Трансурановый

Эдмонд Гамильтон. Трансурановый

© Edmond Hamilton. Transuranic, "Thrilling Wonder Stories", February 1948

Глава I. Неожиданное открытие

Для нас всё началось с тех странных речей Андерсена. Хотя, конечно, это не было настоящим началом.

Пожалуй, можно сказать, что по-настоящему всё началось, когда Беккерель впервые ломал голову над своими засвеченными фотопластинками. Но для нас точкой отсчёта стали предчувствия Андерсена.

Мы прозвали его «Меланхоличным Датчанином» – просто в шутку, хотя его высокий, измождённый вид вполне этому соответствовал. На самом деле он не был мрачным типом и к тому же являлся первоклассным ядерным химиком. Именно поэтому нас так удивило то, что он сказал в тот вечер за ужином.

Разговор, разумеется, шёл о работе – на Трансурановой Станции почти всегда говорили только о ней. Зариас торжествовал по поводу того, как Элемент номер Сто Сорок Четыре проходит сквозь «каньоны».

– Пятьдесят новых трансурановых элементов – и это не считая пробелов! – возбужденно восклицал он. – И я уверен, что Сто Сорок Четвертый окажется по меньшей мере полустабильным.

И тут заговорил Андерсен:

– У меня такое чувство, что то, чем мы здесь занимаемся, идет вразрез со вселенским порядком, – произнёс он на своём неторопливом английском.

Зариас вытаращил глаза. Это был толстый, лысый и в высшей степени трезвомыслящий грек – блестящий физик, в котором мистицизма было не больше, чем в дверной ручке.

– Со вселенским порядком? – переспросил он. – Ты вообще о чем.

Землистое лицо Андерсена слегка порозовело, когда он заметил, что мы все смотрим на него с любопытством.

– Я хочу сказать, – неуверенно начал он, – что все эти трансурановые элементы, создаваемые нами здесь, – полностью искусственны. Ничего подобного никогда не существовало в природе космоса. Это искусственное вторжение, совершенно новый порядок материи, которому, по сути, вообще нет места в нашей Вселенной.

Зариас фыркнул:

– Мой дорогой датчанин, я бы посоветовал тебе проконсультироваться с нашим другом Варезом насчет состояния твоей психики.

Я заметил, что Андерсен слегка обиделся.

– Он просто шутит, Нильс, – вмешался я.

Зариас чертыхнулся:

– Ничего я не шучу, Драммонд. Когда серьезный ученый начинает ударяться в мистику – у него что-то неладно с головой.

– Ну полно вам, господа, – осадил их Беррис со своей неизменной насмешливой миной. – Не стоит портить друг другу нервы.

Мы все рассмеялись – Беррис точь-в-точь скопировал напыщенные манеры директора, напомнив нам о главной местной шутке. Шутка, конечно, была уже заезженной, но в условиях нашей изоляции и монотонных будней всё равно встречалась на ура.

Только не поймите меня неправильно. Я вовсе не собираюсь вставать в позу в духе: «Ах, до чего же мы здесь одиноки!». Первые физики-ядерщики, служившие на Трансурановой Станции, явно переиграли с подобной драмой на потеху восхищенной публике. Меня лично от этого всегда тошнило.

Но там действительно было одиноко, от этого никуда не деться. Тридцать ученых и техников – двадцать один мужчина и девять женщин – отбывали шестимесячную вахту в этом высокотехнологичном склепе из бетона и металла, вмурованном в поверхность Луны.

Когда мы впервые прибыли, чтобы заступить на дежурство на Трансурановой Станции, наш директор Каббисон разразился торжественным напутствием:

– Самое главное, – вещал он, – это не портить друг другу нервы.

Ирония заключалась в том, что сам Каббисон был единственным человеком, действовавшим на нервы абсолютно всем. Доктор Уолтер Каббисон – он всегда настаивал, чтобы его называли именно «доктором» – был эталонным образцом научного бюрократа, краше не придумаешь. В пятидесятых годах он провел неплохие исследования, но вовсе не это помогло ему умаслить Комиссию по атомной энергии и выбить себе должность начальника Трансурановой Станции. Все мы прекрасно знали, что дело тут исключительно в его хватке политикана.

– В нашей работе не должно быть места эмоциональным барьерам, – внушал он нам. – Со всеми подобными проблемами следует обращаться к нашему квалифицированному психологу, доктору Варезу.

Что ж, несмотря на все переживания Каббисона о нашем душевном покое, Вареза мы до сих пор не беспокоили. Для этого мы были слишком уравновешенной и дружной компанией. Но теперь Нильс Андерсен, похоже, и правда слегка тронулся умом.

И все же Андерсен заставил меня задуматься. Мне никогда прежде не приходило в голову, что Трансурановая Станция – это форпост беспрецедентного вызова, бросаемого самой природе вещей. А ведь в каком-то смысле так оно и было.

Объяснить это непосвященным непросто. Одно дело написать какую-нибудь «Азбуку атома», но сделать ядерную физику столь же понятной, как игра в мяч, просто невозможно. И все же я попробую объяснить, что Андерсен имел в виду.

Вплоть до начала 1940-х годов в природе существовало девяносто два элемента. Они шли от водорода до урана, от атомного номера один до номера девяносто два. Из этих элементов состояло всё в природе. Менделеев аккуратно расположил их в своей периодической таблице, и больше просто не было.

Затем ученые принялись бомбардировать уран нейтронами, чтобы вызвать расщепление ядра – процесс, на котором и основана вся атомная энергия. И выяснилось, что один из изотопов урана поглощает нейтрон, а затем испускает электрон. Это повышало его атомный номер – то есть число зарядов в ядре – с девяносто двух до девяносто трёх. А это значило, что перед нами уже не уран, а совершенно новый, искусственный элемент – нептуний.

В ходе того же процесса нептуний сам собой переходил на следующую ступень, к девяносто четвертому номеру, – так мы получили плутоний. А затем, в 1946 году, ученые из Калифорнийского университета взялись за задачу посложнее: попытались прибавить к урану углерод (номер шесть), чтобы создать еще один новый элемент – под номером девяносто восемь.

Понимаете, что произошло? Впервые в истории «нормальный» ряд из девяноста двух элементов был расширен. Были созданы новые, трансурановые элементы, в естественной природе вообще никогда не рождавшиеся. Это была полностью рукотворная, принципиально новая разновидность материи.

Само собой, физики-ядерщики на этом не остановились. Они продолжили процесс обогащения урана, создавая все новые и новые трансурановые элементы. К 1960 году они довели список трансурановых элементов до номера сто двадцать восемь. Конечно, многие из них были нестабильны и могли существовать лишь в особых условиях. А после Кембриджской катастрофы Комиссия слегка занервничала по поводу всего этого предприятия.

Вот почему они создали Трансурановую Станцию здесь, на Луне, где взрыв никому не причинил бы вреда – кроме самих учёных. Ракетчики добрались до Луны накануне 1951 года и обнаружили, и выяснили, что ни на что другое она, по сути, не годится. Так что Станцию построили прямо здесь, на плоской равнине Моря Дождей.

«Куполом» мы называли центральный жилой отсек. На случай аварии его защищали стены сорокафутовой толщины, способные сдержать любое известное человечеству излучение. Лаборатории располагались вокруг него, словно планеты вокруг Солнца, и соединялись герметичными подземными туннелями. Огромные атомные реакторы и разделительные «каньоны» уходили глубоко под землю и управлялись исключительно дистанционно.

Здесь были воссозданы земные условия, а магнитные полы в сочетании со специальной обувью на стальной подошве обеспечивали подобие нормальной гравитации. И все же люди не выдерживали здесь больше шести месяцев – начинались серьезные сбои в организме. Мы были уже второй сменой ученых, работавших на Станции.

Мы начали там, где остановилась первая смена, – на трансурановом элементе номер 136. И благодаря Зариасу, буквально горевшего работой, мы довели линейку новых элементов до сто сорок четвертого, выделением которого как раз занимались прямо сейчас. И, судя по всему, мы наконец-то нащупали более стабильный ряд.

Вот почему рассуждения Андерсена о том, что эти новые элементы бросают вызов самой природе космоса, немного раздражали меня.

– Любое достижение человечества – такой же вызов, – сказал я ему на следующий день в его лаборатории. – Когда люди впервые выплавили железо или отправили радиосигнал, это было то же самое.

Андерсен покачал головой.

– Не совсем так, Драммонд. Железо и электромагнитные волны всегда существовали в природе. Мы лишь научились их использовать. А эти трансурановые элементы… их прежде просто не было.

Не успел я возразить, как динамик интерфона в углу лаборатории протрещал голосом Зариаса:

– Драммонд! Андерсен! Идите-ка сюда, я вам кое-что покажу!

Мы поспешили по туннелям в Главную Физическую Лабораторию. Там уже было с полдюжины человек: Мари Лоран, Беррис, Варез и другие.

– Взгляните на панель Камеры «Н»! – крикнул нам Зариас.

Все дистанционные системы управления механизмами «каньонов» и подземных камер за пределами лабораторий были сосредоточены у одной стены Главной Физической. Над пультом каждой удаленной камеры находились экран телевизора и панель контрольных приборов.

Первым делом мы уставились на экран. В Камере «Н» лежал почти овальный слиток рыжевато-бурого металла около фута в поперечнике.

– Элемент Сто Сорок Четыре, да? – повернулся я к Зариасу. – Ну и ну, сколько же вы его выделили.

– Да вы на датчики радиации посмотрите! – завопил он. – На датчики, а не на экран!

Мы взглянули – и обомлели. Приборы показывали, что радиация буквально хлещет сквозь стены Камеры «Н».

– Святые угодники! – воскликнул Беррис. – Камера «Н» пропускает излучение, как решето!

– Невозможно! – воскликнула Мари Лоран, ее голубые глаза округлились от удивления. – Эти стены должны защищать от всего, от альфа-частиц до нейтронов! Дайте я проверю!

Когда она и Беррис – два наших главных эксперта по радиации – закончили проверку, вид у них стал еще более ошарашенным. Мари растерянно убрала со лба непослушный локон своих густых темно-русых волос.

– Излучение Элемента Сто Сорок Четыре – это нечто абсолютно невиданное! – недоверчиво сказала она. – Оно находится глубоко в диапазоне минус сорок четвёртой октавы, и проходит сквозь защищающие от радиации стены, как сквозь бумагу!

Зариас разразился ругательствами. Он крыл на чем свет стоит по-гречески, а это с ним случалось крайне редко. Тут-то я и понял, насколько сильно он выбит из колеи.

– Мы наткнулись на что-то совершенно новое. Может, это к худу, а может, к добру, но это точно что-то новое! – закончил он. – Новый тип излучения!

Всё это время Андерсен стоял позади меня, как-то заторможенно и отрешенно уставившись в визор Камеры «Н». В нашей суматохе мы не обращали на него никакого внимания. Но теперь, когда мы замерли в ошеломленном, тягостном молчании, он заговорил. Голос его звучал странно, с запинками, а взгляд оставался намертво прикован к экрану телевизора.

– Мы должны забрать этот слиток Сто Сорок Четвертого и побольше других трансурановых элементов из камер и перенести сюда, в лабораторию, – произнес он.

Беррис вскрикнул:

– Ты сбрендил? Этот новый луч может вызвать такую непредсказуемую реакцию в других элементах, что мы тут спровоцируем цепное деление!

Андерсен рассеянно посмотрел на него.

– Мы должны это сделать, – пробормотал он. – Оно родилось, но Оно еще слабо. Мы должны помочь Ему развиться, иначе Оно погибнет.

После этих слов наступила болезненная тишина. И в этой тишине весь восторг от нашего неожиданного открытия мгновенно испарился.