Книга 1. В НАЧАЛЕ СЛАВНЫХ ДЕЛ

Глава 1

Алексей Бобринский, сын Екатерины Великой

Пустой щелчок бойка — патроны в обойме закончились. Роман отбросил в сторону разряженный пистолет, повернулся чуть набок и вынул из нагрудного кармана последнее оружие — "лимонку". Немеющими от слабости пальцами выдернул чеку и затаился в своем укрытии за кустарником, выслушивая шаги приближающихся боевиков. Ни страха, ни боли в раненном плече не чувствовал, только желание захватить за свою жизнь как можно больше врага.

В эти последние секунды майор не думал о чем-то другом — о сегодняшнем задании с облетом на штурмовике позиций противника, вспышке взрыва в двигательном отсеке — похоже, попали стингером, — вообще о командировке в эту горячую точку, о семье — жене и дочери. Говорят, что в последние мгновения проносится все прожитое, с самого детства, но даже на них не мог отвлечься — все внимание отдал нужному моменту. И когда стало ясно, что боевики в считанных метрах от него — бросил перед собой гранату и крикнул: — Это вам за пацанов!

Взметнувшаяся вверх земля, удар в голову и грудь, острая боль — последнее, что осталось в памяти Романа, а потом наступило спасительное небытие. Спустя мгновение или годы будто очнулся, но в каком-то странном, нереальном мире. Вокруг серая мгла как в густом тумане и абсолютная тишина — ни шороха, ни малейшего другого звука. Огляделся, чуть в стороне далеко-далеко заметил огонек, едва видимый, но он манил как путеводная звезда и душа потянула к нему. Еще миг и окунулся в волны света, а затем растаял в них.

Пробуждался как после долгого сна — постепенно стал слышать какие-то звуки, почувствовал запахи, дуновение ветерка, — а потом пришла боль. Она билась в висках как будто в них стучали молотком, даже двумя — с каждой стороны, причем в унисон, доставляя больше страдания. Роман не знал, сколько времени прошло, терпел эту боль изо всех сил, сжав зубы и волю. Наконец-то она стихла, стала не такой острой, ее уже можно было терпеть. Подождал еще немного, переводя дух, после медленно открыл глаза и понемногу осмотрелся, не поворачивая голову.

Первое, что увидел — серое небо над ним, почти сплошь затянутое облаками, нисколько не похожее на опаляющую зноем синеву в месте последнего боя. Да и явно ощущаемая прохлада подсказывала майору, что он отнюдь не в жаркой Сирии, а где-то намного севернее. Осторожно, боясь вызвать новую боль, повернул голову в сторону и заметил совсем рядом — в нескольких шагах, — текущую воду неширокой реки. За нею выстроившиеся вдоль берега невысокие, в два-три этажа, дома, но какие-то странные, отличавшиеся от привычных коробок многоэтажек. Что-то подобное Роман видел на старинных картинах — с разукрашенными куполами и башенками, оконными арками, колонами и всевозможной лепниной на них.

Огляделся в другую сторону — там такие же здания, разве что одно из них выделялось особой солидностью и роскошью, а также просторным парком вокруг него, простиравшимся до самого берега. Именно в нем и оказался Роман, совершенно неведомым для него образом, вызвавшим массу вопросов. Осмотрел еще себя и недоумение от того только возросло — вместо летного комбинезона и куртки на нем оказалась какая-то непонятная одежда из старинных времен. Да и руки непохожи были на его — худые и тонкие, они явно не знали физического труда и тренировок. Минуту-другую размышлял над случившимся, строил предположения и ничего вразумительного не мог придумать — слишком мало пока информации. Но ни на секунду не терял хладнокровия, принял как неизвестную данность, с которой обязательно разберется.

Неожиданно где-то рядом услышал чей-то голос, совсем еще детский, произнесенные им слова: — Ой, что со мной! Где же моя головушка, как мне было больно!

Роман в первую секунду растерялся — вроде никого вокруг не заметил, — еще раз огляделся — действительно, никого нет. Подумал: — Показалось, — и тут вновь раздался тот же голос: — Ой, кто это?

Слышал его прямо в своей голове, невольно пришла мысль: — Неужели галлюцинация, но это же бред! — а в ответ: — Кто тут, не надо, мне страшно!

Только сейчас к Роману пришла догадка, что слышит мысли того, кто живет в этом теле. А он сам, получается, вселился своим сознанием и напугал, насколько понял, ребенка. Нужно как-то успокоить его и найти общий язык, коль выпала такая доля — сосуществовать вдвоем. Постарался подобрать слова помягче, как прежде со своей дочерью, когда та капризничала:

— Не бойся, малыш, я тебя не обижу. Буду рядом с тобой и помогу во всем. Ты же веришь в добрых волшебников, вот меня и прислали к тебе. Можешь называть меня дядя Рома, а как тебя зовут?

Минуту длилось молчание — по-видимому, мальчик приходил в себя и осмысливал услышанное. Потом все же ответил с ноткой недоверия: — Я не малыш, мне уже тринадцать лет. И в волшебников не верю — это маленькие верят. Но если обещаешь помогать, то не буду на тебя ябедничать. А зовут меня Лексеем, по роду Бобринский — мне его маменька назвала.

Роман поспешил подтвердить: — Обещаю, Леша, — мальчик же поправил: — Не Леша, а Лексей — я не дворовый мальчик. Вот намедни меня взяли в кадетский корпус — выучусь, стану офицером, может быть и в гвардии. Нам воспитатель сказал — кто хорошо будет учиться, того возьмут в гвардию.

Бывший майор не замедлил заявить: — Конечно, станешь хорошим офицером — уж я тебе помогу, сам тоже офицер. Можно сначала послужить в строевом полку, а потом и в гвардию пойти.

Мальчик переспросил: — Дядя Рома, ты офицер? А в каком чине?

— Да, Лексей, офицер, майор.

— Здорово! Точно сможешь помочь.

Роман воспользовался благодушным настроем кадета, сам стал расспрашивать:

— Знаешь, Лексей, я пришел из далеких краев, о многом здесь мне не ведомо. Ты же расскажешь о том, что знаешь, тогда легче станет тебе помогать. Хорошо?

Так и узнал Роман от мальчика, что сейчас идет 1775 год, правит страной императрица Екатерина Вторая, она же — по большому секрету, никому не рассказывать! — его маменька. А отец — граф Григорий Орлов, но то негласно, на бумагах нигде не написано. Так что он не дворянского рода, хотя есть у него имение — село Бобрики, что в Тульской губернии. Оттуда получает денежное и другое довольствие, кроме того, что положено любому кадету. Учеба у мальчика идет трудно, отстает по многим предметам — он только в этом году попал в кадетский корпус, другие же с пяти лет здесь учатся. Его дразнят, называют неучем, вот он сбежал с урока латыни. Спрятался в парке у берега и нечаянно заснул, а потом вдруг сильно заболела голова. Больше ничего не помнит, очнулся перед встречей с Романом.

Сам майор историей особо не увлекался, но имел некоторое представление о правлении императрицы, прозванной Великой. Читал и о ее внебрачном сыне, его незавидной судьбе. Усердием тот не отличался, рос ленивым и слабовольным. После окончания кадетского корпуса в армии не служил, пустился в загул, проиграл в карты более миллиона рублей. Мать долго терпела выходки сына, после не выдержала — сослала его в Ревель (Таллинн), там он пробыл до кончины Екатерины. Лишь после воцарения Павла I ему разрешили вернуться в Санкт-Петербург, дали графский титул и воинское звание генерал-майора. Вот такой проблемный отрок достался попаданцу, теперь следовало приложить все усилия, чтобы поменять его.

Первое, что надо было решить — как им уживаться в одном теле. Конечно, основное право пользования, если так можно выразиться, за Лексеем и Роман не хотел лишать мальчика свободы, распоряжаться за него. Хотя чувствовал, что при желании мог подавить волю вынужденного сожителя, но то было бы против совести и справедливости — ведь он только гость, волею судьбы получивший вторую жизнь в чужом теле. Пока оставил за собой наблюдение за окружающим и самим мальчиком, возможно, при нужде будет подсказывать тому. Лишь при каких-то экстренных обстоятельствах или прямой угрозе примет на себя управление — так привычно сформулировал бывший летчик. Постарался доходчиво объяснить об этом Лексею, тот вроде понял, но все же переспросил:

— Дядя Рома, вот ты говоришь — я волен делать все, что мне угодно. А если тебе не понравится, то запретишь? И как будешь наказывать меня за провинность, если я что-нибудь натворю?

Похоже, что у мальчика после зачисления в корпус появились комплексы — его доняли всякими запретами и страхом наказания. Поспешил успокоить: — Нет, Лексей, ни запрещать, ни наказывать не буду — ты в своем праве. Могу лишь подсказать или объяснить, а решать тебе самому.

Вот так два существа в одном теле пришли к согласию и направились к учебному корпусу. Он размещался в Меншиковском дворце на Васильевском острове, занимал основную — центральную часть здания. Правое крыло отводилось под спальни, а в левом находились столовая, танцевальный и гимнастический залы. Всего в кадетском корпусе насчитывалось около шестисот учащихся, их разбили на пять отделений по возрасту. Обучение проходило на протяжении пятнадцати лет, изучали общеобразовательные предметы, а также правила хорошего тона, музыку и танцы, в старшем отделении в основном занимались воинскими дисциплинами. Среди кадетов большинство составляли дворянские дети, но и немало таких, как Лексей — из служивого народа, купечества и даже мещан. Их еще называли гимназистами и готовили для гражданской службы.

Меншиковский дворец на Васильевском острове

Мальчик пошел не к центральному входу и парадную, а к неприметной двери сбоку — по-видимому, для хозяйственных нужд. Роман чувствовал его напряжение и без чтения мыслей было понятно — Лексей боялся встречи с кем-нибудь из начальства. Быстренько прошмыгнул через темный холл, тихо стал подниматься по лестнице на второй этаж, но вот незадача, навстречу вышел молодой еще мужчина лет тридцати в какой-то вычурной одежде — по крайней мере, так показалось Роману. Увидев его, мальчик застыл на полушаге, от испуга не мог сказать и слова, а в мыслях было только: — Попался! Самому воспитателю! Ой, что мне теперь будет!

Мужчина подошел ближе и строгим голосом спросил с заметным акцентом: — Бобринский, почему не на уроке, прогуливаешь?

Лексей издал какой-то всхлип, потом все же смог выговорить: — Нет, Осип Михайлович, не прогуливаю. Мне надо было, по нужде.

— Изволь объяснить, Бобринский, что за нужда такая, второй урок уже пропускаешь, — продолжил допрос ментор.

Мальчик потупил взгляд и молчал — по-видимому, запас отговорок у него исчерпался. Пришлось вмешаться Роману, дал ему команду: — Подними голову и смотри прямо в глаза, потом будешь повторять за мной.

Лексей послушался и стал под диктовку говорить:

— Виноват, Осип Михайлович! Готов понести заслуженное наказание. Обещаю, что такое больше не повторится!

И услышал в ответ, не веря своим ушам: — Вот как, признаешь свою вину, даже просишь наказание. Странно, Бобринский, что-то новенькое! Ладно, на этот раз прощаю, но если повторится, то не миновать тебе карцера! Все, иди на урок.

Курсантская заготовка Романа сработала, он не раз пользовался ею во время учебы в училище, да и потом, на службе. Начальство не любит, когда подчиненный юлит, ищет оправдание, но готово простить чистосердечно раскаявшегося! Так что получил заслуженную признательность от своего подопечного и оба довольные направились дальше. Правда, пришлось повторить такой подход с учителем географии в классе, тот милостиво разрешил пройти на свое место. Урок слушали вместе — Роман решил пройти все науки с Лексеем, подаст тем самым пример, да и самому они могут пригодиться. Еще присматривался к сидящим рядом ученикам, учителю — их манерам, речи, одежде, как ведут себя при общении.

На следующем уроке помог ответить на вопрос учителя математики, так что вдвоем заработали честную тройку, вернее, посредственно — оценку цифрами еще не ставили. Перед обеденным перерывом произошел конфликт с одним из одноклассников — тот поистине с барской замашкой потребовал от Лексея взять ему пару кренделей в буфете, причем за свои деньги. Он было промолчал, но Роман велел дать отпор, иначе и дальше будут помыкать им. Так вместе ответили пришедшей к слову поговоркой: — Хлеб за брюхом не ходит, — добавили еще: — Тебе надо, сам и бери, а холопов здесь нет.

Барчук сначала оторопел — наверное, не ожидал подобной отповеди от безродного новичка, — а потом взбеленился: — Да ты знаешь, что я с тобой сделаю? Скажу батюшке — завтра же вылетишь из корпуса с волчьим билетом, будешь мыкаться, как бездомная собака!

Пока дворянский отпрыск распинался в будущих карах, Роман вызнал о нем у подопечного:

— Ты знаешь этого нахала и кто его отец?

— Да, знаю, это Иван, а отец у него граф Апраксин, служит в сенате помощником самого обер-прокурора — о том бахвалялся на днях.

— Не бойся, Лексей, мама тебя в обиду не даст.

— Она может заругать, дядя Рома. Маменька наказала мне вести смирно, ссоры не затевать. Да и не кичиться родством — о том никому не надобно знать.

— Так и надо, Лексей, мама твоя права. Но и давать себя в обиду тоже нельзя. Как думаешь, что скажет государыня, если узнает — ее сын на посылках у какого-то хама, пусть и родовитого? Вот то-то, так что не робей, держи хвост пистолетом!

— Какой хвост, причем пистолет?

— Это военные так говорят, а означает — не тужить, держаться бодро.

Тем временем барчук не унимался, напротив, видя, что оппонент не трусит — похоже, высказанные угрозы того не впечатлили, — распалился и перешел на прямое оскорбление: — Да что говорить остолопу и неучу подлого звания! Драть тебя надо, как сидорову козу, плебей, чтобы знал о вежестве и почитании к высокородному дворянину!

Неизвестно, чем бы закончилась эта стычка, если не вмешательство воспитателя. Когда дело доходило до унижения чести и достоинства, особенно среди причастных из благородного сословия, то смывали позор кровью. Даже в правление Петра Первого нередко происходили дуэли, несмотря на строгий запрет и наказание ослушавшихся. А при Екатерине они стали обыденностью, сама императрица однажды прибегала к такой кардинальной мере. Среди кадетов тоже случались, правда, тех, кто постарше, младшие же устраивали драки, иногда ябедничали своим родителям. Начальство старалось не допускать подобных конфликтов, придерживалось уложения, что в корпусе все равны независимо от сословия и знатности. Зачастую же оно нарушалось, даже малые дети из благородных семей кичились своим происхождением.

— Апраксин, что за речь ты ведешь, постыдись! — гневно произнес Осип Михайлович, входя в класс. Кадеты, сидевшие в нем после урока в ожидании приглашения на обед, замерли, лишь растерянно переводили взгляды между участниками произошедшей на их глазах ссоры и воспитателем. Таким рассерженным прежде его не видели, не знали, что он сейчас предпримет. Всем было ясно, что барчук зарвался и вряд ли добром закончится для него происшедшее — могли и отчислить с позором из корпуса, такое уже случалось.

— Собирай свои вещи, пойдешь со мной к Главному директору, — строго высказался воспитатель, немного отходя от первого гнева и злости. Хосе де Рибас или Осип Михайлович Дерибас, испанец по происхождению, был принят императрицей на службу по представлению графа Орлова. Выполнял разные деликатные поручения, последним стал надзор за их внебрачным сыном в кадетском корпусе. Случившееся в классе происшествие могло серьезно испортить карьеру испанца, в том ведь немалая его вина — не проследил, допустил публичное оскорбление подопечного. Теперь придется доложить как главе корпуса Бецкому — тот знал о происхождении мальчика, — так и самой императрице.

К директору отправились втроем — воспитатель позвал еще Лексея, как пострадавшую сторону. Прошли по длинному коридору, поднялись по дубовой лестнице с резными балястрами на третий этаж и дальше до кабинета Бецкого с просторной приемной. На всем пути Роман приглядывался к отделке и росписи на стенах, правда, при слабом свете масляных светильников их различать было сложно. В приемной Осип Михайлович оставил мальчиков под присмотром секретаря, сам прошел в кабинет. Минут через десять позвал их и они вошли, робея, в апартаменты вершителя кадетских судеб.

В глубине громадного помещения за большим дубовым столом восседал в кресле представительный вельможа довольно солидного, если не преклонного, возраста. В богатом камзоле с орденами на груди, белоснежной сорочке с кружевным жабо, тщательно уложенном парике, он выглядел весьма внушительно, а его большие серые глаза, казалось, пронизывали насквозь представших перед ним юнцов. Внимательным взором осмотрел каждого, после величаво промолвил, ткнув пальцем в сторону провинившегося:

— Объясни-ка, молодец, по какому праву позволил себе сказать дурное о сотоварище? Тебе ведомо, что пока вы в корпусе — все равны и не допустимо чваниться своим родом?

Барчук побледнел — по-видимому, ясно понял намек директора, выделившим тоном слово “пока”, — после произнес с ноткой вызова:

— Ваше сиятельство, прошу простить меня, но этот… — замялся на секунду, как будто подбирал выражение приличней, — … невежа вывел меня. Я попросил его взять кренделя, а он нагрубил, отнесся без всякого почтения.

— И какого почтения ты требуешь к себе? Послушно исполнять твою волю? — еще более посуровел Бецкой, даже его брови встопоршились.

— Ваше сиятельство, но ведь простолюдины должны чтить благородных — то предписано по сословному праву, — упрямо стоял на своем дворянский отпрыск.

— Нет такого права. У дворянства привилегия отдать жизнь за отчизну, служить ей верой и правдой — уж это право ты должен знать сызмальства и не творить бесчинство в стенах казенного заведения, — уже спокойно произнес Бецкой и обратился ко второму мальчику, стоявшему все это время навытяжку:

— А что ты скажешь, Бобринский, как у вас случилась эта распря?

Первые слова Лексей вымолвил с заметной дрожью, потом уже более уверенно:

— Ваше сиятельство, не грубил я Ивану. Он велел мне взять кренделя, я ответил, что пусть сам берет. А потом Иван стал грозить и обзывать, в это время подошел Осип Михайлович.

Бецкой махнул рукой и отпустил их всех со словами: — С вами понятно. Осип Михайлович, ведите класс на обед, после представьте мне рапорт о происшедшем. Будем решать, как поступить с Апраксиным.

Роман с момента появления воспитателя не вмешивался в мысли и поступки Лексея. Ему было интересно — как справится мальчик со сложившейся ситуацией, да и не видел в ней каких-либо сложностей для подопечного. Немного напрягло состояние страха, даже паники Лексея, когда он предстал перед глазами директора. Но управился сам, пусть и с трудом, достойно высказался на вопрос Бецкого. Правда, Роман лишний раз убедился, что с волей мальчика надо скорей заняться.

Одноклассники встретили их молчанием, никто не пытался расспросить, лишь следили глазами за обоими виновниками (или героями?) инцидента. Так в полном молчании дождались воспитателя, позвавшему их в столовую. Насколько понял Роман, ученики обедали по очереди — сначала младшее отделение, заканчивали самые старшие. Сопровождали их воспитатели, у малышей женщины довольно зрелого возраста — наверное, чтобы не искушать старших кадетов. Обслуживали себя сами — двое дежурных из класса накрыли для всех столы, после трапезы убрались. Обед состоял из трех стандартных блюд — Роман не видел серьезного отличия от привычных в прошлой жизни, разве что вместо чая пили горячий сбитень.

После двухчасового перерыва занятия возобновились. Следующий урок был танцевальный, с волнующей для кадетов изюминкой — на этот раз с приглашенными девочками из Смольного института. Попечителем этого заведения являлся Бецкой и он время от времени устраивал совместные занятия кадетов с девицами института и Мещанского училища при нем. Танцевальный зал почти полностью заполнили, с одной его стороны встали мальчики двух классов, с другой девочки, отличавшиеся формой — институтские в платьях голубого цвета, а мещанские розового. Вел занятие учитель кадетского корпуса, ему помогали наставницы девочек. Они разбили детей по парам, показывали движения танца, а потом следили за исполнением учащимися.

В пару к Лексею поставили девочку в голубом платье подстать ему ростом — оба выше среднего. Она подала руку, а мальчик растерялся, не знал, что с ней делать. Роман быстро глянул на стоящую рядом пару и подсказал: — Прими ее руку и встань слева от нее.

Пришлось еще несколько раз выступить подсказчиком, а когда начались пробные туры, Роману стало понятно — у Лексея с танцами плохо. Постоянно сбивался, путал движения, не попадал под ритм музыкального сопровождения. Дважды получил замечание от учителя, да и партнерша не скрывала недовольства, даже отвернулась. Вот тогда Роман впервые принял на себя управление телом, предупредил мальчика: — Лексей, давая я сам попробую. Ты просто смотри, что я делаю, а потом вместе отработаем. Только начнем по мой команде — как скажу, сразу остановись.

У бывшего летчика с координацией не было проблем, да и любил танцевать, еще со школьной скамьи. Показанные учителем движения не представляли ему сложности, единственно, что могло помешать — не было практики именно с этим телом. Воспользовавшись заминкой в уроке, когда все остановились и слушали указания ведущего, дал сигнал Лексею, а потом принялся понемногу, незаметно для других, двигать руками-ногами, поворачиваться, наклоняться. Стоящая рядом девочка все же обратила внимание, поглядела на него с удивлением, но промолчала.

Когда же продолжили урок, вышло у Романа вначале коряво — не получилось сразу рассчитать ширину шага, подъем стопы, повороты, — но уже через минуту в какой-то мере приспособился, после с каждым движением становилось все лучше. К концу занятия более-менее справился с изученными танцами — мазуркой и полонезом, — даже получил похвалу от учителя. А Лексей признался с восхищением: — Как у тебя красиво получается, дядя Рома, я бы так никогда не смог! Ты же научишь меня хоть немного, чтобы стыдно не было в следующий раз, правда?

Последний урок проводился в гимнастическои зале, после короткой разминки и бега по кругу ученики приступили к упражнениям на снарядах. Опять Лексею пришлось краснеть — оказался едва ли не самым слабым. Ни разу не смог подтянуться на перекладине, последним взобрался на шведскую стенку и чуть было не сорвался с нее. О подъеме по канату даже не помышлял — куда ему там! Прыжки через “коня” тоже не дались, в одной из попыток отбил то, что у мальчиков между ног. Чуть не заплакал, но мужественно сдержался, стараясь не обращать внимание на смешки одноклассников. Правда, никто вслух не высказался о неловкости Лексея — по-видимому, происшедший конфликт с Апраксиным еще не стерся в их памяти.

Роман не стал отчитывать мальчика — тот и без того был расстроен, — но взял с него слово, что с завтрашнего дня займется собой под мудрым руководством духовного наставника. За этот насыщенный событиями день Лексей уже свыкся с присутствием незваного пришельца и с детской доверчивостью поверил в его добрые помыслы и сочувствие, признал несомненным кумиром. А когда после ужина выдалось свободное время, поведал о своих переживаниях и чаяниях. Сколько помнил себя, никому особо не был нужен. В приемной семье его не обижали, но и лаской не баловали — мол, сыт и одет, чего же более! Последние пять лет провел в пансионе на чужбине, там тоже не утруждались воспитанием мальца.

О том, кто его родители, Лексей не ведал, лишь недавно, сразу после возвращения на родину, узнал от самой императрицы. По ее указанию мальчика привезли в Зимний дворец, она приняла его в своем кабинете. После недолгих расспросов о пребывании в пансионе, отношениях в приемной семье заявила: — Ты сын мой, но смутные обстоятельства принудили скрыть твое рождение. Они и сейчас не позволяют огласку кому-то ни было. Ты уже достаточно вырос и имеешь право знать правду. Блюди ее достойно, во благо, а не зло.

Разъяснила еще о своих намерениях на будущее, о записанном за ним имении, но предупредила, что распоряжаться им не сможет, только с ведома опекуна. Вела с мальчиком как не любящая мать, а правительница со своим подданным — строго, даже холодно. Не предпринимала попыток приблизить сына, обнять, потому и он держался на почтительном расстоянии, да, собственно, еще не осознал, что грозная императрица — его родная мать. О том, кто отец, лишь обмолвилась: — Граф Орлов, — а у Лексея хватило ума не расспрашивать. После той встречи больше с матерью не виделся, да и не имел такого желания, но подозревал, что ей докладывают о нем. Оттого ему становилось неуютно, боялся вызвать недовольство.

Роман сочувствовал мальчику — тот при живых родителях рос сиротой, лишенный любви и заботы. А тут еще политические интриги на вершине власти — не зря его все эти годы держали подальше от столицы. Сама Екатерина имела на него планы как на возможного наследника вместо старшего сына. Противники ее, те же Панины или Дашковы, также могли в своих целях использовать бастарда императрицы. Как бы то ни было, но до последнего времени он был не на виду, а сейчас что-то изменилось, коль венценосная мать решилась вывести свое чадо в высший свет. Пусть даже без официального представления, но подобные секреты долго не держатся, скоро все узнают — кто же этот мальчик.

Возможную причину Роман видел в уверенности Екатерины, посчитала свою власть непоколебимой. Взять тех же фаворитов, она баловала их изрядными дарами, не боясь ропота недовольных. Что уж тут сравнивать с давним грехом, зато порадеет своей кровинушке. Нельзя сказать, что она питала какие-либо материнские чувства, да и не могло их быть — с самого рождения отдала дитя в чужие руки, после виделась с ним несколько раз и то ненадолго. Но все же опекала немало, как сейчас — снабдила сына доходным имением, устроила в лучшее учебное заведение с превосходной перспективой, поручила приглядывать за ним доверенному человеку.

Между тем настал вечер — время для личных надобностей учащихся. Кто то приводил в порядок свои вещи, другие читали или устраивали игры за столом — лото, гусек или штосс, правда, с оглядкой, за карточную игру наказывали. Часть же вышла на прогулку — места для нее хватало, корпус занимал добрую половину Васильевского острова, от Малой Невы до Большой. К ним присоединился Лексей — последовал совету Романа развеяться перед сном. Прошел по наружному периметру вдоль набережной и уже повернул во внутренний двор, когда услышал сзади глухой всплеск и через пару секунд детский крик: — Помогите!

Повернулся и увидел в воде тонущего мальчика — его голова то появлялась над поверхностью, то вновь погружалась. Он уже не кричал, только суматошно взмахивал руками, чтобы удержаться над водой. Лексей замер, не знал, что нужно предпринять. Услышал окрик Романа: — Прыгай, надо спасти мальчика! — ответил ему в испуге: — Дядя Рома, я не умею плавать!, — и услышал: — Ладно, я сам, — по его воле снял камзол и с разбега нырнул в холодную воду.

В три гребка доплыл до того места, где только что бултыхался мальчик, а потом, вдохнув побольше воздуха, пошел на глубину. Практически искал на ощупь — в мутной воде видел не дальше вытянутой руки. Опустился до самого дна, но не нашел — по-видимому, снесло течением. Проплыл еще несколько метров и заметил темное пятно. Бросился к нему, ухватился одной рукой за ворот и изо всех сил, работая ногами и второй рукой, потянул вверх. Задыхаясь, выпустив весь воздух, поднялся над водой, после пары судорожных вдохов поплыл к берегу. Мокрая одежда и обувь мешали и тянули на дно, силы уходили с каждой секундой, но он не сдавался, буквально по сантиметру продвигался вперед. Перед глазами уже вставали круги, чувствовал, что теряет сознание и лишь волей терпел: — Держись, майор!

Загрузка...