Вечные земли. Книга 1. Светопад. Пепел бессмертного

1. Прах к праху

Мой сын умирает, и ни я, ни кто-либо другой не в силах ничего с этим поделать. В стройном теле пять пуль, но сами пули давно растворились в крови, что и предрешило его судьбу. На лице, на руках набухли багровые вены. От кожи исходит мягкое свечение; я кладу ладонь ему на лоб, он обжигающе горяч. Скоро яд сделает свое дело – результат будет таким же, как если бы он вышел прямиком на солнце.

Его обнаружили недалеко от города, едва на землю опустились сумерки, вскоре после смены дневного караула ночным. В трепещущих отсветах факелов, окружающих крепостные стены на расстоянии в сотню метров, часовой заметил тело. Дозорный гвардеец вышел произвести осмотр – задача опасная в любое время суток, но они надеялись найти труп одного из серых, из-за которых мы и возвели стены, пали их солнце! Это был бы первый подобный случай. Но нет. Нашли одного из Адзури, медленно умирающего под деревом. Теперь мне остается лишь стоять тут и думать, что я скажу его матери, сестре и старшему брату. И кому из них окажется не все равно.

Внезапно его кожа начинает светиться еще сильнее – яркими порывистыми взблесками. Далее следует беззвучный взрыв, и остается лишь кучка пепельно-серой пыли.

Еще несколько мгновений я стою не шелохнувшись. Затем обращаюсь к Редгрейву, своему первому помощнику:

– Сейчас я буду говорить с семьей. А потом хочу знать, отчего умер мой сын.

– Да, первый лорд, – отвечает он, не глядя мне в глаза.

– И не поднимайте тревогу, пока не узнаем, не было ли это прелюдией к атаке на стену.

Я собираюсь уйти.

– Первый лорд?

Я оборачиваюсь к моему советнику и другу:

– Да, Редгрейв?

– Вы… у вас там… – Не договорив, он указывает на мое плечо.

На мне частичка моего сына. Я отряхиваю пыль и удаляюсь.

Это будет долгая ночь.

Наконец-то он у меня. Я стою перед книжным шкафом и внимательно рассматриваю зажатый между большим и указательным пальцем флакон с кровью. Красная, как и любая другая. Пожалуй, чуточку темнее, чем можно было ожидать. В носу слегка свербит, обоняние притупилось, ведь всю жизнь я пью кровь худшего качества, чем эта. Однако со стороны и не скажешь, в чем ее отличие, например, от коровьей, которой приходится довольствоваться мне и остальным слугам.

Не выпуская флакон из рук, быстро оглядываюсь назад, на дворцовую библиотеку. Я почти уверена, что здесь никого – еще час до наступления сумерек, а вампиры любят поспать, ну, или, во всяком случае, они не в восторге от дневного света, – и все же проверить не помешает, ведь если меня поймают за тем, что я собираюсь сделать, то привяжут к столбу и сожгут дотла на утреннем солнце. Ярус, где я стою, опоясывает библиотеку и залит светом: я все прекрасно вижу перед собой, не помеха даже ущерб моему зрению, нанесенный десятилетиями питья самой дрянной крови. Сияние пустынной цвели в украшающих стены стеклянных бра (покажите мне идиота, который станет использовать в библиотеке факелы или масляные лампы) дает хороший обзор нижних уровней. Книжные стеллажи тянутся по всему периметру до высоченных дубовых дверей, в центре зала – обширное пространство с массой столов для чтения. Нижний и верхние ярусы соединяют неподвижно закрепленные лестницы, предназначенные исключительно для прислуги. Мидвеи и лорды на доступной им крови запросто преодолевают эти расстояния одним прыжком.

Надо всем этим возвышается огромный купольный свод с великолепными фресками, на которых изображены вампиры, занятые строительством Первого Света, моего города. Купол дворцовой библиотеки в Светопаде, старой вампирской столице, павшей столетие назад, был стеклянным; сквозь него открывался идеальный вид на ночное небо. Днем деревянные механические ставни оставались закрытыми. Собственными глазами я никогда этого не видела, потому что родилась тридцать лет назад, или через семьдесят лет после того, как таинственные серые ясно дали почувствовать свое отношение к городам Центроземья. Это единственное известное мне место. Но как и о многом из того, что я читала о Светопаде, рассказ о нем звучит неплохо.

Убедившись, что никто не собирается меня ловить, приступаю к решению своей задачи. Еще один шаг к свободе. Секция стеллажа передо мной по виду не отличается от остальных полок на этом ярусе, на ней вперемешку стоят почти новые и довольно старые книги; тома в твердых переплетах в хорошем состоянии, некоторые инкрустированы драгоценными камнями (свидетельство истинного богатства), и чуть более старые, потрепанные, в обложках из звериных шкур.

И все же отличие есть: напротив, чуть слева от меня, установлена кафедра. Бронзовая, высокая – доходит мне до талии. Сверху округлое углубление, в середине которого небольшое отверстие для жидкости. Я открываю флакон и на миг улавливаю тот самый аромат крови. Мое тело оживает – будто вспышка молнии попала в ноздри и обожгла мозг.

Волчья кровь. Кровь вольфхайнда. Царица среди кровей.

Потребовалось немало времени, чтобы ее найти. Я искала флакон с этой жидкостью в господских покоях, уборкой которых занимаюсь все десять лет своего пребывания тут. Принимать волчью кровь теперь не дозволяется даже лордам. Эта кровь дает крылья, наделяет пятидесятикратной силой. Право употреблять ее оставлено только бойцам Первой гвардии. Говорят, волчья кровь понадобится для битвы с серыми. Ее копят, хранят как сокровище. Разумеется, не всю, ведь я нашла флакон в гостевых залах лорда Берилла. Может, он ее украл. Или лорды время от времени тайно угощаются ею. С них станется.

Так и вдыхала бы этот аромат весь день напролет… В какой-то миг я едва не поддаюсь искушению опустошить флакон. Улететь подальше из дворца. Но куда лететь? Где прятаться? Прислуге не дозволено начинать новую жизнь.

Стало быть, этот книжный стеллаж.

С решимостью существа, десять лет выносившего за лордами ночные горшки, я быстро наклоняю флакон над отверстием в кафедре и осторожно лью туда кровь. Слежу, чтобы она текла тоненькой струйкой.

И жду.

Не слышно ни звука. Понятия не имею, как тут все устроено, но готова поспорить, это какой-то миниатюрный механизм, сконструированный кинетами. Из всех пяти разновидностей колдунов вампиры больше всего любят кинетов. В былые времена они двигали горы – таких умельцев уже не осталось. Ныне они работают инженерами или занимаются тем, что приводят в движение крохотные объекты. Некоторые считают, будто магию можно встроить в предметы. Это заблуждение. Колдуны воздействуют магией на предметы, но встроить ее они не могут. Кинеты просто меняют структуру микроскопических объектов. Незадолго до нашествия серых кто-то из кинетов догадался использовать свой дар управлять мельчайшими частицами для того, чтобы усиливать кровь. Сотворить зачарованную кровь. Наиболее крепкие виды крови обогатились еще сильнее. Это был настоящий переворот. Когда вампиры подались из Центроземья сюда, восхищенный первый лорд прихватил с собой группу кинетов, бросив вместо них на верную смерть множество представителей собственного сословия. С тех пор, если не считать нескольких нейрасов, обеспечивающих первому лорду дальнюю связь с другими королевствами, кинеты – единственные колдуны, которые обитают в Первом Свете.

Внезапно до моих ушей долетает слабый звук. Какое-то движение внутри стены. Одна сторона секции поворачивается на шарнирах, превращая стеллаж в дверь, которая медленно открывается и являет предо мной непроглядную черноту.

В нос тотчас бьет кисловатый запах векового гниения, – так пахнет старый, плесневелый пергамент. Здесь старые книги, докладывает мое обоняние задолго до того, как я получаю шанс убедиться в этом собственными глазами. Ни секунды не колеблясь, я делаю шаг вперед.

Темнота поражает. Привыкнуть нет никакой возможности – полная, беспросветная тьма. Всепоглощающая. Ни единой лампы. Наверняка сюда заходят только те из вампиров, у кого водится волчья кровь и кто пьет благородные сорта крови, гарантирующие безупречное ночное зрение. Разработчик – кто бы он ни был – дворцовую прислугу в расчет не брал. На коровьей крови ничего не выйдет. Может, принять каплю волчьей из флакона? Только это совершенное безрассудство. Она потребуется для будущих визитов сюда. Да и нужно мне сейчас всего лишь ночное зрение, а вовсе не крылья и не суперсила, которую дает волчья кровь.

А потому я достаю из кармана подъюбника припасенный на экстренный случай пузырек, тот самый, который нашла несколько месяцев назад, когда убирала гостевые покои лорда Сапфири. Пузырек лежал под осколками пары других флаконов, разбитых во время кутежа накануне вечером, и я была уверена, что лорд его не хватится. Кровь в нем лисья – та, которую употребляют мидвеи, – но слегка заряженная магией. А значит, она чуть крепче обычной, что обеспечит безупречную зоркость в темноте в течение как минимум одной склянки. Залпом выпиваю содержимое, уверенная, что лорд Сапфири наверняка устроит очередную попойку и мне достанется еще один пузырек. Непроглядную тьму сменяет сияние во мраке.

За несколько десятилетий можно уже и привыкнуть к разнообразным эффектам, вызываемым кровью, но не получается. Особенно если нечасто их на себе испытываешь. Вампиры подразделяются на три типа – в зависимости от того, какую кровь употребляют. Изморы, или городские бедняки, пьют коровью. Старение она не останавливает – отсюда наше название. Пара столетий, и кожа дряхлеет, покрывается морщинами, силы иссякают; очень немногие живут дольше этого времени. Мне всего тридцать, я только-только преодолела порог зрелости, так что у меня в запасе есть еще несколько десятилетий, прежде чем впервые появится намек на морщинку. Эти признаки скажут о статусе больше, чем сама по себе бедность.

Мидвеям полагается кровь получше – лисья, кабанья, воронья. Такая кровь придает сил, наполняет жизнью. Омолаживает. Ее антивозрастное действие активизировалось после того, как колдуны стали усиливать ее магией. Разумеется, она не настолько хороша, чтобы они могли тягаться со знатью, однако достаточно эффективно делает из мидвеев крепких управленцев.

А что же аристократы? Им достается лучшее. Благородная кровь. Кровь кита, щелкохвоста, медведя, ястреба, оленя, пумы… С ее помощью, если понадобится, можно пробить рукою стену. Но только волчья кровь, недосягаемая и запретная, дает крылья.

Во времена Светопада границы были такими расплывчатыми. Многое тогда было лучше, – во всяком случае, так рассказывают. Нет, не рассказывают. Никто мне ничего не рассказывает.

Поэтому я читаю.

Глаза окончательно привыкли к темноте, я обвожу взглядом просторную круглую комнату. По площади она гораздо меньше этажа основной библиотеки, но все же достаточно большая и вмещает примерно пару тысяч книг. В центре – единственный стол для чтения. Видимо, сюда редко кто заглядывает. Я подхожу к ближайшей полке, касаюсь ее, веду пальцем по поверхности. Это краснодуб. Ночным зрением красный оттенок я не различаю, но на ощупь материал твердый, качественный. Лучше, чем усиленные гребневой древесиной стеллажи в основном зале. Такие полки стоят целое состояние. Я беру в руки ближайший том, сдуваю тонкий слой пыли. От книги исходит тонкий аромат – как будто ее изготовили на юге пустыни. Переплет из звериной шкуры мягкий, бархатистый. Я делаю глубокий вдох; ни пыль, ни запах меня не волнуют.

Как же я люблю книги. То, что начиналось как план выживания, кажется, переросло в страсть.

Название вышито по шкуре, в стежки инкрустированы бриллианты. Оно словно подмигивает мне во мраке: «Очерк о воздействии волчьей крови на изморов». У меня перехватывает дыхание. Книге под таким заголовком лорды явно не обрадуются, если случайно обнаружат. Ставлю ее на место и осматриваю полку дальше, пробегая пальцами по шероховатым и гладким веленевым корешкам. В конце стеллажа – том из пергаментных листов в слабом переплете из материала, напоминающего тростник. На обложке ни слова, лишь блеклое изображение какой-то фигуры, протягивающей руку к стоящей рядом горе. Это кинет. Один из тех, кто способен двигать горы. Их больше нет. Снова запретные знания. Рядом книга в переплете из темно-зеленой чешуйчатой кожи щелкохвоста. Смелый выбор. Выцветшая надпись на корешке гласит, что в ней содержатся «Теории великого обретения разума». Это время до возникновения цивилизации, о котором говорить не положено. Время, когда первые бессмертные были просто животными.

Стало быть, я права. В этих книгах описаны запретные знания, спорные периоды древней истории или засекреченные сведения. Такие книги научат, как обмануть нюх вольфхайнда, чтобы меня не выследили, когда я сбегу в изморский поселок. В них рассказывается об истинной силе всех видов крови и фамильных тайнах древнейших из лордов, так что, начав новую жизнь, я смогу стать мидвеем и буду обладать полезными для окружающих знаниями, за которые мне будут платить кровью получше.

Я не должна была стать служанкой. И не собираюсь оставаться ею навсегда.

Щелчок!

Звук весьма отчетливый. Принятая лисья кровь его усилила, а теперь я различаю и звук другого рода – цокот каблуков по мрамору. Меня охватывает паника, но я здесь не для того, чтобы цепенеть в ее липких объятиях, поэтому, стряхнув страх, как дерево пожухшие листья, я бросаюсь прочь из запретной библиотеки в надежде, что дверной механизм закроется сам. Так и есть: полка у меня за спиной поворачивается и захлопывается (механизм срабатывает при нажатии ступней? не сейчас, Сэм!). Но облегчение длится недолго: ведущая сюда лестница слегка дрожит, и до моего слуха доносятся шаги. Кто-то идет! Не лорд и не страж – уже хорошо. Возможно, лакей. А это плохо.

Я вновь замираю. Бежать смысла нет: меня тотчас заметят, и выглядеть это будет скверно. У меня нет причин здесь находиться. А если они в курсе, где я, и явились за мной в библиотеку, значит меня уже разоблачили.

В таком случае придется драться.

Я смотрю на лестницу, слушаю приближающиеся шаги, время течет все медленнее. Возможно, сказывается принятая мидвейская кровь – лисица куда эффективней коровы, – а может, я просто распаляю себя. Мне это проще простого. Я вспоминаю об отце, сожженном на солнце за то, что защитил маму. Думаю о маме, от горя покончившей с жизнью и оставившей нас сиротами, когда нам с сестрой не было и десяти лет. Думаю о сестре: ей едва исполнилось восемнадцать, и она, устав от улиц, отчаянно рвалась работать во дворце. Думаю о несчастном случае на церемонии посвящения в дворцовую прислугу. Сестра тогда сгорела на солнце до черных угольев. Думаю о лордах, взявших меня вместо нее. Замена, которую не пришлось долго искать. Служить во дворце первого лорда – привилегия. Работа, с которой не уходят по собственной воле. Думаю обо всем, что со мной делали, сжимаю кулаки и с помощью того мизерного количества крови, что сейчас есть во мне, с усилием выпускаю клыки. И к своему удовольствию, обнаруживаю, что мне не страшно. Ярость побеждает.

Поехали.

– Добрый вечер, Сэмми! Подумала, что ты здесь.

Кулаки разжимаются, клыки прячутся, я стою с открытым ртом. Это Бет. Всего лишь Бет. Моя соседка по комнате и единственная подруга широко улыбается, словно случайно встретила меня в изморском поселке на танцах. Она затягивает тесемки и плотнее оборачивает вокруг себя дневную сорочку из грубого льна.

– Карабкаться по этой лестнице то еще удовольствие, скажу я тебе, – говорит она, слегка задыхаясь.

Я расплываюсь в улыбке, на смену ярости приходит облегчение, и лишь остаточная нервная дрожь в жилах напоминает о только что пережитом.

– Этим лучше заниматься не на коровьей крови.

– Не сомневаюсь, хитрюга. – Она смотрит на стеллаж у меня за спиной. – Значит, ты все-таки добыла волчью кровь. Внутрь уже заходила?

Я в изумлении таращу на нее глаза.

– Но как…

– Это не магия на крови, Сэмми. Я проснулась, тебя нет. Как всегда, улизнула в библиотеку, подумала я. Но затем вспомнила, какая ты была взбудораженная давешней ночью. О причинах ты не сказала, но я тебя знаю. Что еще взбудоражит тебя в нашей несчастной жизни, кроме находки, о которой ты мечтала? Чудесная маленькая порция доброго напитка, открывающего путь ко всей запретной ерунде. Я не в обиде, что ты утаила это от меня. Я бы сказала тебе не глупить.

За всю жизнь Бет не прочитала ни одной книги. Но гори я дважды в аду, до чего же она порой сообразительна.

– Зачем же ты пришла?

Бет пожимает плечами, на макушке покачивается тугой пучок. В такой пучок она убирает свои длинные струящиеся золотистые волосы. Моим до них далеко – у меня тусклые темные короткие прядки. Она распускает волосы только в своих покоях или в конце недели, в чертогов день. Роскошь, которую никто не видит. Как и многое остальное тут.

– Затем что через полсклянки все проснутся, а ты наверняка потеряешь счет времени. Конечно, хорошо заполучить всю комнату в свое распоряжение, но за десять лет я все-таки сильно к тебе привязалась и совсем не хочу, чтобы ко мне подселили новую соседку. Не понимаю только почему, ведь добрую половину времени ты торчишь в этой плесневелой дыре.

– Ох, кровавые боги, уже столько времени?

– Да. На самом деле, Сэмми, мне иногда кажется, ты просто рвешься на солнце. – Кивком головы она указывает на книжную полку за спиной. – Стоило оно того? Нашла что-нибудь интересное, кроме пыли и пауков?

– Я только начала искать. Но нужные знания там есть. И думаю, в этом флаконе волчьей крови достаточно, чтобы зайти туда еще раз двадцать, а может, и больше. В следующий раз я проведу там целый день.

– Или тебя поймают, отведут на крест и оставят под солнцем.

Я смеюсь, хоть мне и грустно:

– Или так.

Улыбка тает, Бет умоляюще смотрит на меня своими голубыми глазами. С такими розовыми (для вампира) щеками, носиком-пуговкой и пухлыми губками в другом мире Бет разбивала бы сердца.

– А стоит ли оно того, Сэм? Так рисковать?

– Бет, с этими знаниями я пойму, как мне отсюда сбежать. И затем прятаться – от наемных волков, от Первой гвардии, от любого, кто будет за мной следить. Научусь полезным вещам и стану мидвеем. Эти знания я смогу обменивать. Чтобы вступить в новую жизнь, стать частью лучшего сословия. Начать еще раз. Пить более добротную кровь. Ты все это знаешь, Бет. Знаешь, что я хочу этого больше, чем кто-либо.

– Знаю, Сэмми. Но разве недостаточно быть изморкой? Одной из нас?

Я отвожу взгляд, поднимаю глаза к куполу библиотеки. Это старый, давно набивший оскомину разговор. За десять лет жизни в одной комнате даже между подругами такое может случиться.

– Почему я должна стареть и умирать, когда другие живут вечно?

– Разве так уж плохо постареть вместе со мной? – Бет опускает глаза.

Я подхожу ближе и мягко касаюсь ее руки:

– Бет, я ведь не об этом.

– Знаю. Ни за что на свете я не стала бы пытаться тебя изменить. Ты как ураган – один из тех, от которых мурашки по коже. В Светопаде ты бы обязательно чего-то добилась. Здесь тебе не место. Это как запереть в клетке молнию.

Я расплываюсь в улыбке:

– По-моему, прутья клетки молнии не помеха.

– По-моему, я пришла сюда, чтобы спасти тебе жизнь, а не слушать насмешки.

– Но мы все еще тут. Трещим как сороки.

– Иногда ты бываешь чересчур остроумна. – Она поворачивается к лестнице. – Идем.

Мы бежим прочь из библиотеки, спускаемся по лестнице в четыре пролета, ведущей прямо ко входу для прислуги. На угловых балясинах установлены бюсты первых лордов – по одному на каждый пролет, пять веков истории вампиров. Вот интересно, а если первых лордов было бы больше, чем лестниц, то как решить, чей бюст убрать? Примерно такие вещи лезут в голову, когда спасаешься от погибели. На полпути я подаю беззвучный сигнал, и мы прячемся на лестничной площадке за витриной с бокалами и графинами для крови. Через несколько мгновений донесшиеся до моего уха шаги слышит и Бет. Мимо нас проходит дворцовый страж дневного караула, красно-синий табард сидит на нем как мешок. Дневным стражам никогда не достается хорошей форменной одежды. Какая работа, такая и забота. Он явно смирился с тем, что после дежурства с позором продрыхнет весь вечер, потому что почти не смотрит вокруг – голова то и дело падает на грудь. Пожалуй, нам даже не стоило прятаться.

Дождавшись, пока он скроется из виду, мы рысью преодолеваем оставшиеся лестничные пролеты и уже собираемся проскользнуть во флигель для прислуги, когда из-за угла доносится шарканье вставшего спозаранку лакея. Деваться некуда. Я замираю на месте и оборачиваюсь к Бет, которая тоже застыла от ужаса. Зачарованная лисья кровь позволяет мне издали учуять каплю вечернего парфюма. Похоже, старший лакей. Тяжелое дыхание слышно так отчетливо, что даже кажется, я его чувствую.

В самый последний момент он останавливается и вздыхает. Затем разворачивается и уходит тем же путем. Да снизойдет высшая милость на вещь, которую он забыл!

Наша дверь рядом со входом в крыло, где живут горничные, поэтому последний отрезок пути дается легко. Мы прокрадываемся внутрь, и я позволяю себе немного перевести дух. Здесь я провела последние десять лет, треть жизни. Половину этого срока – именно в этой комнате. Две колченогие кровати с основаниями из мольхи и тонюсенькими, как вафля, матрасами. Два темно-бурых комода из чуть лучшей древесины – джильма. Два шифоньера для скудного набора одежды: дневная сорочка, форменные платья для уборки и одно «выходное» платье для чертогова дня – нашей единственной за неделю возможности взглянуть на мир за дворцовыми стенами.

Окна здесь нет, поэтому кажется, будто слугам-изморам пожалованы толстые солнцезащитные ставни. Так что звездный свет сюда не проникает, однако ни масляных ламп, ни светильников на пустынной цвели нам тоже не положено – только свечи. Это не проблема, если вам доступно что-то получше коровьей крови, мы же обречены жить среди теней, во мраке.

Даже хранить книги и рукописи в комнатах нельзя: не ровен час грянет проверка, и главный лакей заподозрит нас в связях с мятежниками. Да и не так много осталось книг после нашествия серых и последующего столетия жизни в условиях неусыпного контроля за стенами Первого Света. Известное дело: книги нужны исключительно тем из изморов, кто замышляет недоброе.

У нас есть всего по одной цветной вещице, только они и служат нам способом проявить свою личность: на ручки своих комодов мы прицепили по подвеске. Подвеска Бет – целый калейдоскоп цветов – плотно сплетенный шнурок из ярких нитей с жемчужинкой на конце. Доставшаяся от матери фамильная реликвия. Единственная вещь, имеющая хоть какую-то ценность. Выходя из комнаты, она прячет ее в кармане подъюбника.

А мою прятать не нужно. Это всего лишь белая нить с небольшим деревянным бруском. Из бруска с грехом пополам вырезано нечто, напоминающее букву «C», которой не повезло попасть в довольно жуткую аварию. Кулон мне сделала сестра. Это все, что у меня осталось от моей семьи. Я никогда его не ношу. Не таскаю с собой свою боль. Она и без того меня не отпускает и уступает только моим амбициям.

Недолгую тишину нарушают тяжелые шаги по коридору. Кто-то идет в нашу сторону. Так ходит лишь одна женщина. Переглянувшись, мы бросаемся по кроватям. Хоть бы пронесло! Но шаги замирают прямо у нас под дверью, следом раздается громкий стук.

Я выпрыгиваю из кровати, стараясь шуметь посильнее и не оставить сомнений, что я спала, открываю дверь и обнаруживаю за ней Филис, первую горничную. Мрачное выражение ее лица наверняка заметно даже со спины. Филис – самая старшая из дворцовой прислуги, работает здесь уже пятнадцать десятилетий, служила у первого лорда в Светопаде. Вокруг глаз и рта у нее проглядывают глубокие морщины, а волосы густо побиты сединой. Еще несколько десятилетий такого старения – и даже боюсь представить, что с ней станет. Лордам не нравится, когда у них перед глазами маячит напоминание о том, что только доступ к более добротной крови дает им защиту от воздействия времени. А по мне, так ее испещренное морщинами лицо гораздо интереснее ничем не примечательных физиономий большинства служанок. Ответной любезности на мое доброе отношение от нее, конечно, не дождешься. Ну и пусть, ей же хуже.

Из-под халата небесно-голубого цвета виднеется дневная сорочка. Очевидно, ее разбудили.

– Мне поручено кое-что тебе передать, девочка, – начинает она. – Лично первым лакеем. Сын первого лорда мертв.

– Что?! – в изумлении восклицаю я, тотчас забыв обо всех переживаниях предыдущей склянки.

– Младший сын, не Руфус. Нашли за крепостной стеной. Погиб от рук серых, насколько я поняла.

Я изо всех сил пытаюсь сложить пазл из только что услышанного. Информации совсем мало, поэтому длятся мои размышления недолго.

– Почему не поднимают тревогу?

– Высохни твоя кровь, Саманта! По-твоему, я похожа на первого лорда? Нас это не касается. Надеюсь только, что это не серые пошли в наступление, а всего лишь несчастный случай.

– При чем же тут я?

Хочется побыстрее добраться до сути. Не сказать, что меня не тронула новость. Мне нравится младший Адзури, хоть я и редко его встречала. В семействе первого лорда он бунтарь, отдалился от родственников и почти не появляется во дворце. Говорят, он водится с мидвеями, а порой и с моими соплеменниками. Кажется, из всех лордов он меньше всех заслуживает путешествия в Бладхаллу в один конец. Но домоправительницы – существа не чувствительные. Их обязательное качество – безжалостность, чтобы прислуга у них в подчинении ходила по струнке. Пусти перед ними слезу – и они используют твои эмоции против тебя же. А это все равно что дать им в руки оружие.

– Пойдешь в его покои. – Филис тычет в меня костлявым морщинистым пальцем. – Приберись там. Это несложно: он десятилетиями туда не заходил. Но на всякий случай наведи идеальный порядок, вынеси все… чему там не место. Что намекает на его жизнь вне дворцовых стен. Пока скорбящая мать не надумала туда заглянуть. Давай поживее. Нужно управиться до первого удара колокола.

– Почему я?

– А почему нет?

Филис ухмыляется. Нам обеим известно: на меня можно положиться. Только она не в курсе почему. Мне приходится быть надежной, чтобы ни у кого не возникло ни малейшего подозрения на мой счет. Чтобы вести двойную жизнь, тайком ходить в библиотеку, как я это делаю последние десять лет. Читать. Учиться. И получать для уборки приличные помещения – покои лордов, в которых иногда мне подворачивается качественная кровь. Филис знает: я не подведу. Но она также знает, что по той же причине у меня над головой постоянно висит меч. Если я не справлюсь и мать покойного лорда найдет что-нибудь непристойное… то следующим же утром меня выведут на солнце. Эта мысль вызывает у Филис ухмылку – вот и все, что вам нужно о ней знать.

– Ладно. – Я медленно закрываю дверь. – Тогда мне пора собираться. Им не понравится, если я опоздаю.

– Вот именно, – откликается Филис, улыбка ящерицы не сходит с ее губ. – Еще как не понравится.

2. Комната с подсказкой

Песочные часы отмерили час с тех пор, как на моих глазах мой младший сын обратился в прах.

Узнав об этом, моя жена, никогда не терявшая веры в его возвращение в лоно семьи, протяжно и скорбно выла, и в этом вое я услышал, к чему ведет такая вера. Сейчас она немного пришла в себя, хотя вид у нее безжизненный. Она удалилась в свои покои, приняв добрую порцию нового успокоительного – зачарованной китовой крови. Что бы там ни сотворили с этой кровью колдуны, действует она отменно.

Руфус отреагировал на смерть родного брата ровно так, как я и ожидал: бурным, необузданным гневом, обещаниями прочесывать город до тех пор, пока не выяснит правду, и планами намного раньше намеченного срока собрать армию против серых. Эти планы я пресек на корню. О причинах его нарочитой ярости я догадываюсь. Из-за смерти брата он явно кручиниться не станет – в его адрес в прошлом он отпускал комментарии порезче моих собственных. Подозреваю, что истинная причина показного неистовства проста: под предлогом этого ничтожного происшествия ему неймется затеять кровавую бойню и устроить облаву на изморов.

Сейчас я у себя в кабинете. Здесь, в тишине, все само собой упорядочивается, и я пытаюсь переключиться на городские проблемы. Да, мой сын мертв, однако дела не ждут. Стол передо мной служит уже четвертому поколению Адзури, его столешница – из потемневшего квацианового дерева, привезенного из восточных лесов Волчьего края. Если нажать на боковую панель, открывается полочка с бокалами и флаконами с кровью. На столе – кипа последних донесений, нацарапанных корявым, зачастую нечитаемым почерком разных мидвеев, отвечающих за учет запасов крови, и еще более неразборчивыми каракулями начальников караулов. Я до сих пор пытаюсь свыкнуться с фактом, что все это написано кровью. Всего лишь коровьей – такая вроде бы не должна отвлекать, но все же. Едва колдуны Первого Света разобрались, как снизить свертываемость крови, один исключительно догадливый счетовод из Крон-банка подсказал: использование огромных и практически бесполезных излишков коровьей крови вместо чернил позволит городу ежегодно экономить кругленькую сумму.

От раздумий меня отвлекает стук в дверь. Вошедший Редгрейв слегка сутулится, будто хлопоты последних двух часов давят ему на плечи.

– Я доложил архимагу и Эшену Ансбаху через нейраса, первый лорд, – докладывает он. – С учетом произошедшего, решил, что лучше будет немедленно сообщить колдунам и волкам. Надеюсь, я… э-э-э… не злоупотребил полномочиями?

– Вовсе нет, Редгрейв, – отзываюсь я. – Какой толк резервировать магов-нейрасов, если время от времени не пользоваться безумно дорогой суперсилой их разума? Так или иначе, я обещал Эшену и Веспассиону, что мы дадим им знать, когда в следующий раз вампир падет от рук серых, если это окажется началом некоего организованного нападения на всех нас. В этих почасовых донесениях от командиров указаний на это пока нет. Однако еще прошло совсем мало времени. – Я откашливаюсь. – Перейдем к делу. Что нам известно, Редгрейв?

Мой первый помощник отвечает не сразу. Он поглаживает усы, нервно дергает их за кончики. Только мидвеи носят усы. Но так, как делает это Редгрейв, их не умеет носить никто. Усы у него навощенные, завитые кверху, один конец гуще другого. По старой, давно ушедшей моде. Это один из старейших вампиров в городе; он родился как минимум шесть столетий назад – определенно до основания Первого Света и возникновения городов. Интересоваться его точным возрастом мне не позволяет воспитание.

– Никто не видел, как ваш сын вышел за пределы города, первый лорд.

– У нас пять сотен гвардейцев на крепостной стене. Не стоит удивляться, Редгрейв, – добавляю я, заметив его чуть заметно вздернувшуюся бровь. – Я действительно читаю эти чертовы донесения… И мне сложно поверить, что он никому не попался на глаза.

– Всегда можно устроить допрос… с пристрастием, первый лорд.

– Нет. – Моя бровь вздергивается куда заметнее. – Вряд ли пытки собственных стражей помогут делу, даже если этого очень хочется моему старшему сыну.

Усталый голос в моей голове напоминает: он больше не старший мой сын, а единственный. Я встаю, подхожу к окну. После вечной суеты у парадного входа вид на западные дворцовые сады действует умиротворяюще. Беззаботно журчит фонтан, в чаше под водой я различаю мозаичное изображение «Первых богов» – самого большого молельного дома в городе. Наверное, сейчас я должен быть там, молиться и жертвовать кровь Бладхалле, чтобы о моем сыне позаботились. Ему там не понравится. Если его вообще допустят в Кровавые Чертоги.

– Чтобы уйти через одни из главных ворот, нужно было заставить кого-то их открыть, – продолжает Редгрейв у меня за спиной, – но никто не пошел бы на это без высочайшего приказа, даже по просьбе особы ваших кровей.

– Тайные выходы?

– Все перекрыты стражами крепостной стены, первый лорд.

– В таком случае, дружище, как мой сын оказался с наружной ее стороны?

– У меня… есть предположение.

– Я так и думал.

Голова у Редгрейва работает быстрее, чем впрыснутая в глаз волчья кровь, как любит выражаться мой камердинер.

– Из аварийного запаса пропал флакон с волчьей кровью, первый лорд. Крови в нем было достаточно, чтобы он обрел крылья, хоть и совсем ненадолго. Однако на то, чтобы быстро пролететь к месту, где город граничит с Клыкастыми горами, вполне хватит. А там можно затеряться в горной тени и остаться незамеченным для стражей, если взлететь достаточно высоко. В конце концов, за небом же мы не ведем наблюдение.

– Да, – киваю я. – Серые не летают. Пока, во всяком случае.

Отрываю взгляд от фонтана и поворачиваюсь к своему первому помощнику, борясь с желанием достать из тайника в столе бокал с кровью и осушить его залпом.

– Итак, Редгрейв, вы утверждаете, что мой сын, один из тех, кто знает, где и как украсть волчью кровь, сделал это, чтобы незамеченным перелететь через крепостную стену, и погиб.

– На мой взгляд, сейчас это наиболее правдоподобная версия, первый лорд, да.

– Ладно, с вопросом «как» разобрались. Что скажете насчет «почему»?

Редгрейв задумывается, на лице мелькает досада – он не располагает информацией.

– К сожалению, нам понадобится больше времени. Там, где его нашли, следов нет – ни к этому месту, ни от него. Значит, можно предположить, что это дело рук серых. Впрочем, никаких дополнительных доказательств и не требуется.

– Несомненно. Застрявшие глубоко в теле пять пуль – достаточное доказательство, я бы сказал.

– Что же до того, почему он вообще там оказался и планировали ли серые нападение или совершили его спонтанно, – боюсь, ответов на эти вопросы придется немного подождать. Мы все еще ищем его… сообщников…

«Выродков», он хочет сказать.

– И надеемся, что они дадут пояснения.

Я киваю и тру лоб там, где пульсирует вена. Чувствую ее размеренный ритм; слушаю ее песню.

– Единственные убитые серыми вампиры, по крайней мере со времени нашествия, – говорю я, – это те, кто решил покинуть город или был изгнан из него, те, кто безуспешно пытался в него попасть, и еще дозорные, которые слишком далеко отошли от городских ворот. При этом ни к одному отряду дозорных при нападении они не подбирались так близко, как к моему сыну. Эти расстояния даже сравнить нельзя.

Редгрейв не отвечает. Он знает, когда слушать, а когда говорить. На поиски такого мудрого первого помощника у лордов порой уходят столетия.

– Я прожил много лет, – продолжаю я. – Не так много, как вы, мой старый друг, но достаточно. Спустя четыре столетия начинаешь учиться выдержке. Но, Редгрейв, – добавляю я, надеясь, что лицо мое спокойно, потому что мне не хочется никому показывать эту свою сторону, будь то старый друг или нет, – мое терпение того и гляди лопнет.

Мой первый помощник кивает:

– Понимаю, первый лорд. – Он откашливается. – Вообще-то, есть еще кое-что.

– Правда?

Редгрейв волнуется. Мало кто это заметил бы: выдает его волнение всего лишь едва подрагивающий ус.

– У вашего сына… э-э-э… была связь с клерком из Банка Крови.

Я обдумываю эти слова.

– Полагаю, под «связью» подразумевается не платоническая дружба?

– Я бы так не сказал, первый лорд.

– Или невинная дружеская болтовня…

– Нет, не совсем.

– Это действительно важно? Поручая вам следить за… тем, чем занимается мой сын, я ясно дал понять: меня не волнует, с кем он и почему, если речь не идет о его безопасности или нашей репутации.

– Потому я до сих пор и не затрагивал эту тему, первый лорд. Тем не менее это пересекается с другой задачей, которую вы мне поручили.

– Поясните, – приказываю я, чувствуя, что от ужаса начинаю терять самообладание.

– Банковское хранилище. То самое, за которое отвечает Сакс. Вы еще поручили мне разузнать, что в нем. Клерк, с которым у вашего сына была… связь, – это один из служащих, ответственных за управление им.

– То есть, по-вашему, постигшее моего сына несчастье… да к черту эвфемизмы… убийство моего сына связано с планами Сакса?

– Возможно, это совпадение, первый лорд.

– За те два столетия, что вы мне служите, случилось хоть одно совпадение?

– Насколько я помню, нет, первый лорд.

– То-то же. Не таков мир, в котором мы живем.

Все-таки я наливаю себе бокал крови из тайника в столе и, немного посмаковав, выпиваю залпом.

– Отлично, Редгрейв, вот как мы поступим. С виду будет казаться, что я выворачиваю наизнанку город и гвардию, лишь бы выяснить правду о сыне. Сакс пусть спокойно занимается своими делами. А тем временем мы с вами проведем собственное расследование. Предположим, что между тем, в чем мы подозреваем Сакса, и смертью моего сына есть связь, – потянем за ниточки, распутаем их и посмотрим, куда они выведут. Пока что никому из Первого совета всецело доверять я не могу. Все будет только между нами.

– Как в старые добрые времена, первый лорд.

– Вот именно. – У меня не так много приятных воспоминаний о старых временах, как у Редгрейва, но я сознательно не цепляюсь к словам. – Если придется совершать поездки по городу, пусть это выглядит так, будто в память о сыне мы посещаем места, где он жил. Возможно, кто-то и раскроет нашу игру, но меня это уже не беспокоит.

– Ничего, первый лорд. Я вполне способен побеспокоиться за нас обоих.

– Редгрейв, у нас секретная миссия. – Я сердито зыркаю на него. – Не время блистать остроумием.

Он благоразумно пропускает это мимо ушей.

– Могу я доверить вам подготовку? Приступаем к делу немедленно.

– Разумеется, первый лорд. Будут еще какие-нибудь распоряжения?

– Да. Прикажите командиру дозорных гвардейцев дождаться меня. Хочу осмотреть место, где совершено нападение.

Впервые с начала этой встречи, если не впервые в этом месяце, Редгрейв в замешательстве:

– Простите, первый лорд?

Я вскидываю бровь:

– По-моему, я ясно выразился. Я желаю видеть, где застрелили моего мальчика.

Редгрейв тянется рукой к усам и слегка их поглаживает. Этот жест у него – признак стресса, равносильного обмороку у любого другого.

– Но, первый лорд…

– Да-да. Я не покидал пределов крепостных стен с самого нашествия серых. На нас могут напасть. Однако со мной будут лучшие бойцы Первого Света, не считая Первой гвардии. К тому же в этих донесениях пишут, что сына нашли на утесе над долиной, а это последняя точка, за которой официально начинается территория серых. Всего в полумиле от стены – отряды дозорных регулярно ходят туда обследовать дно долины. Место не опасное.

– Для вашего сына оно оказалось опасным, первый лорд, – возражает Редгрейв, предусмотрительно опуская глаза, дабы не встретиться со мной взглядом.

– Это не обсуждается, Редгрейв, если, конечно, последние события не лишили меня не только семьи, но и титула. Никто не запретит мне выяснить обстоятельства прямого нападения на одного из Адзури. Все должны понимать, что главный – я.

– Такой поступок могут назвать безрассудным, первый лорд.

– Прекрасно. Мое безрассудство отвлечет внимание тех, кто наблюдает за нашей попыткой найти ответы. Итак, мы закончили или мне опрокинуть еще бокал крови, чтобы пережить этот разговор?

Редгрейв кивает и удаляется, унося с собой все наши прошлые и будущие тайны.

Первое, что я отмечаю в комнатах покойного Адзури-младшего, – их невероятно большие размеры. Я привыкла убирать в восточном крыле, где живут дальние родственники и те лорды ближнего круга, которые часто посещают дворец, и уже наизусть помню все их замашки, кто оставляет какие пятна и от кого как смердит. Однако за все десять лет, пока я работаю здесь горничной, еще ни разу нога моя не ступала в покои западного крыла, где обитает семья первого лорда.

Трапезная такая просторная, что вместила бы разом всех дворцовых служанок, постельного белья на гигантской кровати с балдахином хватит на добрую половину их матрасов, а из широченных солнцезащитных портьер, думаю, можно сшить по платью каждой из горничных.

Кроме размеров, бросается в глаза вот еще что: здесь нет никаких признаков жизни. Точнее, признаков живых. На стенах не висят портреты, в баре не припасена кровь. Перед камином нет роскошного ковра с вышитым фамильным гербом. Такое чувство, что скончавшийся сын первого лорда не считал это место своим домом. Если верить слухам, он не живал здесь подолгу. Во всем строгость, порядок, полное отсутствие любви. Мне здесь немного грустно.

Начинаю думать, что и он чувствовал то же самое.

Принимаюсь за дело. Учитывая, что в этих покоях почти не жили, моя основная задача – смахнуть пыль и навести лоск – гораздо проще, чем обычная уборка в комнате какого-нибудь лорда. Там обязательно будут разбитые вдребезги флаконы, пятна от пролившейся из графинов крови и всевозможных жидкостей, о происхождении которых я стараюсь не думать.

Уже почти закончив, замечаю на неказистом столике из гребневого дерева, рядом с комодом, небольшой ларец. Только это необычный ларец. Совсем необычный. Изготовлен он из древесины кастарая, произрастающего за Южным морем, на другом континенте, в Пепландии, куда на протяжении полутора столетий не ступала нога ни одного эверландского бессмертного. Подойдя поближе, провожу по нему ладонью. Поверхность коричневого цвета – настолько темная, что кажется почти черной, – и гладкая на ощупь. Древесина кастарая удивительная. Не портится от атмосферных воздействий, и поцарапать ее невозможно.

Меня охватывает волнение. За чтением о городе, из которого доставлен этот ларец, я провела много счастливых часов – даже больше, чем за чтением о Светопаде. Последний Свет, дивный вампирский город на северном побережье Пепландии, толком не изученного южного континента, веками противостоял опасностям, пока в прошлом столетии не пал. Любая вещь оттуда так или иначе удивительна. И почти у любого предмета есть свой секрет.

Открываю ларец. Он пуст. Меня это не удивляет. В памяти всплывает инкрустированный изумрудами веленевый фолиант, посвященный Последнему Свету. Большинство книг о потерянном городе основаны на догадках и слухах: немногочисленные выжившие, которым удалось вернуться, не спешат открывать секреты. Тем не менее вместе с несколькими его жителями на наш континент все же попали кое-какие артефакты, и среди них такие ларцы. Уверена, я видела их изображение и читала, как обманчива их пустота.

Погрузившись в эти воспоминания, я машинально обшариваю дно изнутри, хотя не вполне понимаю, что ищу. Может, секретную защелку? Часовой механизм?

И тут я слышу шаги – кто-то идет сюда по коридору. Сейчас я опять на коровьей крови, поэтому не получается разобрать, кто это или хотя бы из какого класса; скорее всего, будут проверять меня и качество уборки. В моем распоряжении считаные секунды. Я ощупываю ларец еще усерднее и подумываю, не бросить ли его о пол – а вдруг откроется тайник? Однако даже в этом городе было бы глупо из-за приступа неуемного любопытства взойти на эшафот.

Я уже собираюсь сдаться, когда палец цепляется за микроскопический шип, торчащий из основания; из пальца течет кровь. От неожиданности я охаю, а затем в изумлении разеваю рот: кровь всасывается в дерево, далее следуют едва слышные щелчки внутреннего механизма. Магия на крови. Точь-в-точь как в запретной библиотеке.

Шаги уже почти у самой двери, и через несколько мгновений меня поймают за руку в самом что ни на есть прямом смысле, однако во власти этого тихого стрекота я с нетерпением жду, какой секрет выдаст мне ларец.

Двойные двери распахиваются настежь, и одновременно дно ларца раздвигается, обнажая потайное отделение. В нем лежит тоненький листок пергамента. С проворством человека, не уверенного, истекло ли отведенное ему время, я протягиваю руку, хватаю пергамент, захлопываю крышку и прячу листок в многослойном подъюбнике.

Едва я успеваю покончить с этими манипуляциями, как посетитель покоев уже стоит передо мной. Нацеленный на выживание разум переключается на инстинкты, и я приседаю в глубоком реверансе:

– Лорд Адзури. – Старательно отвожу от него взгляд, пока реверанс не завершен.

Руфус, старший и теперь единственный сын первого лорда Адзури, оценивающе смотрит на меня. Его длинные золотистые волосы волнами ниспадают на плечи, обрамляя юношеское лицо с идеальными контурами и безупречной кожей, что неудивительно для человека, всю жизнь потребляющего (почти) лучшую кровь. Круглые глаза придают лицу слегка детское выражение. Впрочем, мне известно, что скрывается под этим, казалось бы, ангельским личиком. Руфус не чета своему покойному брату. Младший Адзури с добротой относился к изморам. Руфус же принадлежит к тому, что лежит по ту сторону доброты, в самых темных дебрях.

– Служанка… – Он окидывает меня взглядом.

Голос у него высокий и пронзительный, каждый слог он выговаривает с наигранным жеманством.

– Не ожидал, что потребуется уборка. Он здесь даже не появлялся. Черт-те что…

Он пристально смотрит на меня, а я обращаю внимание на его наряд. Поверх красной шелковой сорочки надет синий приталенный жилет, тоже шелковый, отделанный золотой бейкой, с которой мне подмигивают мелкие красные рубины. Куртки нет. Чересчур просто для лорда. На секунду мне становится страшно: а если негодование от того, что он предстал передо мной в таком виде, выльется для меня в нечто очень плохое? Но он вдруг отворачивается от меня, осматривает комнату. И улыбается:

– Проверю-ка я твою работу, раз уж зашел.

Он шагает по комнате и проводит пальцем по всей мебели, что попадается на пути. Я мысленно благодарю богов крови и прочих причастных, что успела закончить уборку. Немного погодя он с досадой разглядывает палец. Даже не представляю, что он сделал бы, обнаружив грязь, но тюрьма в дворцовом подземелье – наглядное свидетельство тому, какие ничтожные проступки привлекают к себе его внимание.

– Хм. Полагаю, уборка – это все, на что ты способна, – молвит он, моментально обесценивая мою победу. – Ну ладно. А теперь проваливай. Хочу в последний раз побыть в покоях брата.

Он стоит ко мне спиной.

– Слушаюсь, лорд Адзури.

Сломя голову бросаюсь прочь, чтобы наконец спокойно выдохнуть.

Уже у самого выхода до моих ушей вновь доносится манерная медлительная речь благородного господина:

– Постой-ка, девица.

Оборачиваюсь. Интересно, что за оплошность помешала мне выпорхнуть на свободу?

Он смотрит на меня, потирая ладонью чисто выбритый подбородок:

– А я тебя знаю.

На это я ничего не отвечаю – жду, что скажет дальше.

– Как долго ты служишь?

– Десять лет, милорд.

Он не спрашивает, как меня зовут. Разумеется, это ничего не изменило бы. Сама мысль о том, что он станет запоминать наши имена, за гранью разумного.

– Десять лет…

Секунду он о чем-то размышляет, при этом лицо его скукоживается, и это могло бы показаться забавным, если бы его потенциальные умозаключения не были способны загубить мне ближайшее будущее.

– Ага, вспомнил! Ты та, что не испугалась солнца. Бешеная стерва, которая пыталась спасти сестру на церемонии посвящения в дворцовую прислугу. Никогда не забуду. Эти обряды всегда такие скучные, но только не в тот раз.

– Да, милорд.

Руки я держу за спиной – он не видит, как сжимаются и разжимаются кулаки.

– Стало быть, ты работаешь во дворце вместо нее. Осталась в выигрыше. Держу пари, ты воздаешь хвалу тому прогнившему куску крыши, что насмерть ее припечатал.

Опускаю глаза. Если я сейчас поддамся гневу, то пойду на поводу у негодяя. Его слова как волны, они захлестывают меня и гасят пожар внутри.

– Каково это, когда твоя сестра обращается в пепел прямо у тебя на глазах?

На лице появляется еле заметная улыбка, но взгляда он не отводит, а значит, желает услышать ответ и заодно причинить боль.

– Это был второй наихудший момент в моей жизни, милорд.

Легкая улыбка превращается в усмешку.

– Да что ты. Ну-ка, ну-ка. А какой же был первый?

– Когда моя мать наложила на себя руки после того, как отца сожгли на солнце.

– А за что сожгли твоего отца? Что за преступление он совершил?

– Не дал лорду, которому приглянулась моя мать, войти к нам в дом и увести ее, – произношу я, пытаясь найти способ покончить с этим абсурдным разговором. – Мать не справилась с чувством вины и горем и позволила солнцу забрать себя прямо у порога нашего дома.

Руфус разражается писклявым смехом:

– И впрямь жуткая история. Какое невезение, все родственники сгинули один за другим. Но ведь ты жива и у нас под опекой. Неужели не чувствуешь благодарности?

– Разумеется, чувствую, милорд. Каждый день. Когда выношу ночные горшки.

На мгновение в голову приходит мысль, что я хватила через край. Время замедляется; по коже бегут мурашки.

– Ха! – вдруг весело фыркает он, наклоняется вперед и хлопает себя по ляжке. – Хм. Вот бы все изморы были такими забавными. А ты за словом в карман не полезешь, девица. Пожалуй, стоит взять тебя к себе в горничные.

Он внимательно смотрит на меня, и ужас медленно сдавливает мне грудь. Потом я замечаю, как он теряет интерес, на лице вновь отражается аристократическая тоска.

– А теперь – вон. Посмеялись – и будет. Поди займись… Чем ты там занимаешься?

Он отворачивается, и я бегу из покоев так, будто у меня за спиной встает солнце.

3. Я лгу

Отворяются огромные каменные врата Первого Света, передо мной предстает мир, скрываемый городской стеной. Все напоминает о Сангре Кабальти, основателе Первого Света, первом представителе красно-синей аристократии, явившемся сюда истреблять волков, когда те положили глаз на эту долину. Разница в том, что я никогда не командовал батальоном и видел мало военных действий, если не считать великого исхода из Светопада, бегства от серых и их смертельного оружия. Действий тогда было много, только к войне они почти не имели отношения.

Воздух здесь прохладнее городского – все из-за резкого ветра, мечущегося меж горных вершин, среди которых лежит Первый Свет. Хребет, с которого мой город смотрит на долину внизу, подобно орлу на краю гнезда, свитого в кроне высокого дерева, будто притягивает к себе все ветра. Впрочем, на зачарованной крови благородного оленя – двух полных бокалах – я этого почти не ощущаю; дозорные гвардейцы, будучи элитой городского ополчения, во время патрулирования всегда получают такую же крепкую кровь. Кое-кто полагает, что всех дозорных следует поить волчьей кровью, учитывая опасности, с которыми они могут столкнуться. Однако в этом нет необходимости: двукрылые стражи в небе над нами, сжигающие бесценные запасы, предупредят о приближении серых гораздо раньше, чем те до нас доберутся.

Несмотря на принятую оленью кровь, я вижу лишь длинную вереницу пылающих факелов, уходящую вглубь долины. Их зажигают в начале каждой смены караула, чтобы дозорным на стене, потребляющим не лучшую кровь, было достаточно света. Благодаря сере, извести и палисандровому дереву, факелы горят всю ночь. Когда огромные врата закрываются, я еще раз оборачиваюсь и вижу двоих из своей личной стражи. Я запретил им сопровождать меня – из уважения к дозорным гвардейцам. Здесь они главные, и мне не нужна защита, когда они на боевом посту.

– Прибыл по вашему распоряжению, – докладывает капитан Тенфолд, командующий дозорными гвардейцами, впервые за долгое время уступающий верховную власть за пределами стены.

Он высок, гораздо выше меня, копна рыжих волос – среди вампиров явление весьма редкое и удивительное – будто пылает в темноте. Четыре капли крови, вышитые на черном плаще, указывают на его статус. Будучи мидвеем, внешне он не стареет; тем не менее в этом суровом, словно высеченном из гранита лице есть нечто вселяющее в стороннего наблюдателя приятное чувство уверенности. А может, я слишком хорошо отношусь к своим подданным. Порой бывает трудно сказать.

– Благодарю, капитан, – отзываюсь я. – Приступим. Отныне я подчиняюсь вашим указаниям.

Кивнув, он окликает отряд из пятнадцати дюжих гвардейцев в черно-зеленых табардах. Красного цвета стражей крови нет ни на ком. Поверх табардов надеты доспехи – о таких до нашествия серых вампиры не слыхивали, а сейчас за пределами города без них не обойтись. От прямого попадания пули серого они не спасут – тут нужна броня, в которой не пошевелиться даже на лучшей крови (во всяком случае, так утверждает мой главнокомандующий, и это наверняка проверено им лично), – однако в случае атаки, как минимум, дадут шанс уберечься от смерти.

У мужчин мрачные лица: они все видели и ко всему привыкли. Каким бесстрастным нужно быть, чтобы регулярно рисковать жизнью, выбираясь во внешний мир, вспоминать, каким он был, видеть, что он все тот же, но все же другой и во многих отношениях не будет прежним.

– Кольцом вокруг первого лорда! – зычно командует Тенфолд. – Начать движение к первой точке. Вперед, марш!

Мы отправляемся в путь. Меня окружают телохранители – отважные разведчики, которых я низвел до обычной охраны. Впрочем, если вы чувствуете вину за такого рода вещи, то знайте: ваше время в роли первого лорда, несомненно, закончилось.

Половину пути мы преодолеваем без каких-либо событий. С усиленным оленьей кровью, почти идеальным ночным зрением на расстоянии в четверть мили я вижу приближающуюся цель – покрытую деревьями скалу, выступающую над долиной. В этом месте, где серые обычно не появляются, и был убит мой сын. Внизу, среди невысоких холмов, раскинулись леса и луга, они пока что скрыты от глаз. Вообще, долина относится к Центроземью, а там обитают серые, но именно здесь начинаются северные горы.

Я вдыхаю полной грудью. Еще немного, и впервые за сотню лет я увижу долину. Меня будто отпускает. Чувство заточения проходит, появляется легкость, понимание необъятности мира и ощущение, что он снова может стать моим. Меня одолевает секундный порыв – бежать. И кричать.

Но не успеваем мы увидеть долину, как Тенфолд рявкает:

– Стой!

Меня охватывает легкая паника, но я понимаю: он ждет сигнала крылатых стражей, парящих в вышине, за бегущими перед луной облаками. Затем я вижу, как они резко устремляются вниз и на фоне ночного неба на мгновение возникает изогнутый силуэт кожаных крыльев. Один взмах – это значит, проход свободен.

Мы продолжаем путь и вскоре почти добираемся до зарослей на скале. Я готовлюсь к тому, что сейчас собственными глазами увижу место гибели сына и долину внизу.

Дынц.

В телохранителя слева летит первая пуля. Я это знаю, потому что в просвет фаланги замечаю, как она рикошетит от его нагрудника. Мгновение спустя я вновь слышу клацанье металла о металл, на этот раз справа, затем доносится возглас:

– Серые!

– Отступаем! Защиту первому лорду! Фалангу не нарушать.

Резко звучит в ночи стальной, пронзительный голос, любой намек на страх Тенфолд умело скрывает.

Сквозь узкие бреши в защите я почти ничего не вижу, лишь деревья над головой и темень вокруг. Никаких фигур во мраке. Благодаря зачарованной оленьей крови слух мой остер, и я слышу, как свистят в воздухе пули.

– Внимание, атака! – гаркает страж передо мной, и тут же слышен град пуль.

Должно быть, серые еще далеко, поскольку ни одна из них не пробивает доспехов и даже каким-то чудом не попадает в незащищенные конечности. Гвардейцы ускоряют шаг, и я вместе с ними. Все мы идем в одном ритме – торопливого отступления. Мне горько, но мы пришли сюда на разведку, а не воевать.

Неожиданно гвардеец справа от меня вкидывает руку:

– Серый!

Фаланга сжимается вокруг меня еще плотнее, я ничего не вижу – просветов больше нет.

На этот раз пуля пролетает ближе, слышно, как она мягко врезается в плоть. Страж по правую руку от меня рычит от боли и падает как подкошенный.

– Сомкнуть фалангу! – приказывает командир.

Я бросаю взгляд на рухнувшего на землю гвардейца. В его незащищенном предплечье застряла пуля, предсмертные багровые вены уже поползли по телу. Лицо исказила гримаса боли, настолько сильной, что сил хватает лишь на беззвучный крик. Опустевшее место занимают, и больше я его не вижу.

Осталось преодолеть около трети мили, – кажется, крепостная стена совсем близко. Если прищуриться, видно лучников: они готовятся стрелять, если подберется кто-то из серых. Где же крылатые стражи, задумываюсь я, а затем вижу, как оба летят камнем с небес, прицелясь куда-то футах в сорока от моего защитного кольца из плоти и стали. Сильный, глухой удар о землю – так падают вампиры, живущие на волчьей крови. Жду, что они поднимутся, прикончив парочку серых. Однако вновь слышен шквал пуль, удивленный вскрик… и тишина. Вот вам и крылья!

– Шире шаг! – кричит Тенфолд.

Мы ускоряем отступление, моя фаланга и я, презрев мечущуюся рядом погибель. Вновь слышен характерный звук впившейся в плоть пули, падает гвардеец справа от меня. На этот раз пуля угодила в глаз. Я успеваю заметить, как тлеет и горит глазница, как из развороченного пулей кратера извергается жидкость, – это вытекает глаз. Слева оседает на землю очередной боец: поражены обе берцовые кости. Он остается позади, багровые вены – признаки кончины, – подобно быстро растущему плющу, моментально вздуваются и обвивают ноги.

Пули так и рикошетят от нагрудников, впиваются в конечности. Фаланга уменьшилась, в защите возникли бреши. Меня охватывает ярость. Как посмели серые атаковать со столь близкого расстояния! Как смеют они обращать меня в бегство! Пуля рассекает воздух совсем рядом и поражает идущего прямо передо мной гвардейца, угодив в затылок, чуть выше брони. Плоть вокруг раны наполовину взрывается, остальная ее часть в мгновение ока багровеет, гвардеец падает. Еще одна потеря этого похода, живой труп, который меньше чем за четверть склянки превратится в пепел.

Брешей теперь куда больше, и я слышу последние возгласы раненых сквозь свист рассекающих воздух пуль. Морально готовлюсь принять боль, сильную боль.

И все же я добираюсь до открытых ворот. Сверху, с огромной стены, доносятся крики двух сотен солдат и вопль: «Закрывай!»

Наконец я останавливаюсь с безопасной стороны стены. Усталости нет, учитывая, какая во мне кровь, но дышу я глубоко и часто. Оборачиваюсь взглянуть на остатки стражи. Было двадцать, теперь двенадцать. Сокрушительное поражение. Лица бойцов, тренированных воинов, окаменели, лишь едва заметно шевелятся губы. Неистовая сила оленьей крови, перекачиваемой по их жилам, не позволяет выдать новость о разыгравшейся драме.

На лице прибывшего Редгрейва паника.

– Первый лорд…

– Все нормально, Редгрейв. – Я машу ему рукой. – Во время Войны двойников мы каждый день и не такое испытывали.

Он открывает рот – хочет что-то ответить.

– Если вы вознамерились напомнить, как отговаривали меня, я без колебаний предам забвению столетия нашего с вами знакомства.

Редгрейв тотчас передумывает.

Следует момент неопределенности – дозорные на стене несут вахту. Некоторые факелы погасли, зажигать их пока не будут. Я остаюсь в городских казармах неподалеку от стены, караульные сопровождают меня и моих охранников, держась на почтительном расстоянии. Какой-то капитан предлагает бокал зачарованной медвежьей крови и уговаривает посидеть в офицерской гостинице. Я отказываюсь от напитка и продолжаю стоять на территории основных казарм, откуда могу наблюдать за происходящим. Наконец нам сообщают, что серые скрылись из виду. Они не бросают вековой привычки атаковать стену. Исчезли в ночи так же внезапно, как и появились.

Подходит капитан Тенфолд. Лицо его бледнее, чем полсклянки назад, однако он хранит спокойствие, голос его все так же невозмутим:

– Вы ранены, первый лорд?

Я быстро осматриваю себя. Пулевых ранений нет.

– Нет, у меня все хорошо.

Тенфолд кивает, выражение лица не меняется, однако говорит он чуть тише:

– Я потерял восьмерых, первый лорд. Впервые с нашествия серых.

Я киваю:

– Они исполнили свой долг. Дневные дозорные заберут то, что останется от их праха. Им воздадут почести, их семьи ждет почет и уважение. Каждый из них станет легендой Кровавых Чертогов, капитан.

– Эти слова я скажу их родным, да, – медленно произносит Тенфолд.

– Командир, мне не нравится ваш тон… – начинает Редгрейв, однако взмахом руки я заставляю его умолкнуть:

– Командир Тенфолд, вам известно, чем я занимаюсь изо дня в день?

Тенфолд не торопится с ответом.

– Я предотвращаю погружение в хаос. Вы ведь помните, что такое хаос, да? При нашествии серых вы организовывали переселение изгнанников. Помогали нам выжить под пулями серых, отправлявшими любого, в кого попадут – будь то измор, мидвей или лорд, – в Бладхаллу раньше, чем они того заслуживали. Вы участвовали в Войне двойников. Служили безупречно – всего лишь старшиной, но я вас запомнил. Поэтому вы знаете, что такое хаос. Знаете, что он начинается сразу за этими стенами и будет внутри, если мы не удержим город. Вот почему я не собираюсь оправдываться за гибель тех, кто добровольно возложил на себя обязанности по спасению этого города. Я буду делать все от меня зависящее, чтобы город выстоял. Мы поняли друг друга, капитан?

– Да, первый лорд.

Однако в его глазах нет благодарности. Нет в них и прямого упрека. Мне уже доводилось видеть это выражение на лицах тех, кто был вынужден бросить своих подчиненных на произвол судьбы.

По правде говоря, мне хочется все ему объяснить. Объяснить, зачем мне нужно было туда. Почему было необходимо побывать на месте, где все закончилось для моего мальчика. Объяснить гнев на сына за его поступок; объяснить, что под этим гневом кроется нечто иное, – нечто, что гонит меня вперед, хотя я и сам не понимаю что. На миг возникает желание спросить, есть ли у него дети. Спросить, знакомо ли ему это чувство бессилия, а потом – боль, ослепляющая, если дать ей волю.

Но я никогда не оправдывался и не буду оправдываться перед теми, кто ниже меня.

Лгать – моя прямая обязанность, и я беззастенчиво лгу.

После обеденной порции крови у меня есть немного времени перед уборкой других помещений, и я мчусь к себе в комнату. Клочок пергамента из ларца покойного лорда Адзури того и гляди прожжет дыру в моем подъюбнике. Бет дома, переодевается в чистое платье: на прежнем – кровавые пятна, оставшиеся после особо сложной уборки.

– Сэмми! – восклицает она, увидев меня. – Уже слышала новость?

Ее глаза распахнуты сильнее обычного.

– Нет, – в недоумении отвечаю я, на секунду решив, что она каким-то образом узнала о моей находке.

– Серые пошли в атаку. Пали тебя солнце, Сэмми, чем ты занималась последние несколько склянок?

– Уборкой, Бет, как и ты. – Показываю язык.

Я не добавляю, что предпочитаю держаться подальше от других горничных и лакеев. Мне достаточно одной хорошей подруги. Больше мне никто не нужен. Это не мой мир. Или по крайней мере, он скоро перестанет быть моим. Необходимые сведения я добываю из книг. Обо всем остальном мне докладывает Бет.

– А если б ты держала ухо востро, то знала бы, что первый лорд выходил за пределы города. Хотел посетить место, где погиб его младший. Но серые начали атаку. Несколько дозорных гвардейцев погибли.

– Первый лорд убит? – Я пытаюсь осмыслить услышанное.

В отличие от его старшего отпрыска-садиста, я не желаю неприятностей первому лорду, но поскольку он номинальный глава этого мерзкого города, в котором я сейчас в положении рабыни, то не зарыдаю, если он обратится в прах.

– Нет. Не убит. Но говорят, он в ярости. Полегли первые дозорные гвардейцы со времен нашествия серых. С тех пор серые еще никогда не подбирались так близко к городским стенам.

Я пожимаю плечами:

– Может, Центроземья им недостаточно, нужен Первый Свет.

– Сэмми! – Раскрыв рот, Бет изумленно смотрит на меня. – Что ты говоришь?

– А почему нет? Хуже все равно не станет.

Я опускаюсь на кровать и похлопываю себя по икрам. От этой работы останешься без ног. Немного мидвейского напитка, хотя бы зачарованной коровьей крови, – и мы бы не испытывали этих убийственных ощущений. Но кого волнует самочувствие слуг – подумаешь, поболеют немножко!

Бет плюхается на кровать и смотрит на меня во все глаза:

– Еще как станет! Мы можем умереть. Погибнет много невинного народа, и этой кровожадной знати тоже.

Я придумываю ответ, но спорить не хочется. Она права. Все могло осложниться. О нашествии серых я читала достаточно много. У атмоса Регардиса, колдуна-историка, этому событию посвящены целые тома. Когда серые внезапно появились в городах Центроземья со своими беспощадными пулями, одинаково смертельными для волков, вампиров и колдунов, в один день были убиты тысячи семей. Словом «расправа» не исчерпывается весь ужас произошедшего.

– Ты права, Бет. Прости. Ты ведь знаешь, иногда я бываю злюкой. Сегодня я столкнулась с Руфусом. С глазу на глаз. Вероятно, еще и это на меня подействовало.

– Постой… что? С этим чертом с протухшими мозгами? Как ты после этого, Сэм?

– Все нормально, не беспокойся. Он зашел в покои младшего Адзури, когда я там убирала. Сказал, что помнит, как я попала во дворец. И мою сестру помнит тоже. Стал смаковать подробности.

Бет берет мою ладонь и крепко сжимает:

– Что бы он там ни наговорил, помни, ты – лучше. – Она невольно передергивает плечами. – Черт, ну и мерзавец!

– Но это еще не все, Бет.

Я достаю клочок бумаги и протягиваю ей. Она его разглядывает, пока я объясняю, откуда он взялся.

– Давай теперь ты, – говорю я, закончив рассказ. – Рассказывай, что там.

Она смотрит на меня в замешательстве.

– Хочешь сказать, ты даже не глянула?

– Нет, Бет. Я убирала комнаты. А когда неожиданно входит Руфус, поневоле занервничаешь.

– Ладно. В общем, тут… – Она стыдливо морщится. – Список имен, я полагаю?

Я забираю у нее листок. В детстве Бет почти не училась, поэтому читает с трудом. Больше ждать у меня не хватает терпения, и я сама проверяю, что там.

– В первой строке написано: «капитан Тенфолд». Во второй: «Банковский клерк Кипсейк».

Бет во все глаза смотрит на меня:

– Первое имя мы знаем, Сэмми.

– Его все знают.

Читаю вслух последнюю строку в самом низу:

– «Кажется, я знаю, кто такие серые. Сегодня я это выясню наверняка».

– Сэмми, это…

– Это ключ к разгадке его смерти, Бет, – вот что это такое. Взгляни на чернила, которыми начертана последняя строка.

– Ты сейчас говоришь, как страж крови. Даже как следователь.

– Я ведь прочла достаточно много их книг. Но эти чернила, Бет… Они выцвели гораздо меньше. Они свежее. Совсем свежие. Думаю, он написал это в последнюю ночь своей жизни. А значит, говорит о причине, по которой отправился за городскую стену. Так что погиб он, возможно, в тот момент, когда пытался проверить свою гипотезу о том, кто такие серые. И за это его убили.

Не успев договорить, я понимаю, что пропустила множество цепочек рассуждений и пытаюсь что-то нагородить. Но вот уже десять лет я жду хоть какой-то ниточки и не собираюсь корить себя за то, что сейчас наплела.

– Сэм, – чуть слышно говорит Бет. – Если узнают, что ты это взяла, они же… схватят тебя. Привяжут к столбу и сожгут на утреннем солнце, не успеешь и глазом моргнуть. И меня тоже – просто за то, что прочитала это.

– Но этого же не случится, да? Они ничего не знают.

– Сэмми…

– Я собираюсь выяснить подробности. – Я хватаю Бет за обе руки. – У меня есть этот клочок, к тому же я добралась до запретной части библиотеки. Ничто меня не остановит. Я убегу, и они меня не найдут, а мои находки помогут мне начать новую жизнь с помощью знаний или шантажа – мне все равно.

Бет собирается протестовать, но я ее утихомириваю:

– Все хорошо. Все хорошо. Тебя я не оставлю. Заберу с собой. Мы убежим из этой жизни и больше не будем о ней вспоминать.

– Ты сошла с ума, Сэм. – Такой серьезной я Бет давно не видела. – Они тебя убьют.

– Тогда я умру. И отправлюсь пить в Кровавые Чертоги. Или подавать выпивку, если учесть, сколько всего я знаю.

Бет отворачивается, и я понимаю, что зашла слишком далеко – даже для нее, – но меня уже понесло. Со мной всегда так, я умею предположить худшее развитие событий.

– Ты не устала, Бет? Не устала от такой жизни? Тебе не надоело бояться? Не надоело, что на нас смотрят как на пустое место? Мы лучше тех, кому служим, и я знаю, тебя это бесит не меньше моего.

Бет молчит. Может, я ее уже достала? Со мной и моим стремлением к большему жить тяжеловато. Спустя какое-то время энергия, которую тратишь на то, чтобы выносить меня, просто заканчивается, как топливо в факеле.

В конце концов Бет тихо произносит:

– Сэм, ты помнишь, как мы познакомились?

Помню. А еще я помню наши разговоры о том, как мы познакомились. Когда вы знаете друг друга десять лет, эта тема возникает регулярно. Не представляю, как некоторые вампиры мирятся с этим веками.

– Помню. Как вчера.

– Помнишь, что ты мне сказала? И что я ответила?

Я невольно улыбаюсь этим воспоминаниям:

– Конечно. Сказала, что не могу больше без своей сестры. Одна в этом мире. Говорила, что мой огонь погас. А ты крепко меня обняла и сказала, что мы тобой едва знакомы, но ты уже знаешь: во мне есть нечто большее, и оно никогда не погаснет.

– Точно. Пожалуй, это самые задушевные слова из всех, что я когда-либо произносила. – Бет тихо усмехается. – Я не в силах тебя остановить, Сэм. Наверное, и не должна останавливать.

Она вновь поворачивается ко мне лицом. Мне казалось, она успела немного всплакнуть, но глаза у нее сухие. Похоже, моя подруга сильнее, чем я ожидала.

– Пиявицы! – внезапно говорит она. – Пусть они тебе помогут.

– Что?

– Ты прекрасно слышала, что я сказала, Сэмми. Они занимаются именно тем, что тебе нужно, так ведь? Допытываются до сути вещей.

– Это все слухи, Бет. Нечто, дающее надежду таким мятежникам, как мы.

Услышав это, Бет заливисто смеется, и я понимаю, что она снова со мной. Неугасимый, лучезарный свет.

– Все эти знания – из книг, но от реальной жизни ты далека. Вот для чего тебе нужна старушка Бет.

– Даже не знаю, нужна ли, если она будет говорить о себе в третьем лице.

Бет пропускает это мимо ушей.

– Не так давно один лорд – не помню, как его, – жестоко наказывал своих горничных, если после уборки оставались пятна крови. Между тем пирушки он закатывал такие, что пятна и не выведешь. Одна из этих горничных дружила с Мисабель, которая работает на конюшне. Эта горничная связалась с пиявицами и шепнула им, что этот лорд посещает другого, женатого, чтобы поздно ночью заниматься такими вещами, в которые их жены вряд ли поверят, а уж о том, чтобы простить… В общем, пиявицы обработали его так, что внезапно он забыл, как поднимать руку на служанок.

– Откуда ты все это знаешь? – спрашиваю я.

Бет улыбается:

– Ты читаешь, я слушаю. Слушаю, о чем разговаривают горничные. У каждой есть кто-то знакомый, кому они помогли. Хотя неизвестно, кто у них главный. Вроде как королева Пиявица. Кем бы она ни была, а прятаться умеет хорошо.

– Но я все равно не знаю, как с ними связаться, – говорю я, решив пока не спорить с Бет.

В сплетнях, событиях последних лет она разбирается лучше меня. Об этом в библиотечных книгах не прочтешь. Пожалуй, придется усмирить свою гордость и признать, что здесь она даст мне фору. Досадное чувство.

– Поспрашивай, Сэмми. Кто-нибудь из дворцовых горничных наверняка в курсе, где их искать. Готова поспорить, у пиявиц во дворце есть связной.

Бет торжествующе улыбается. Думает, что впечатлила меня. Так и есть.

– Значит, ничего не поделаешь, – отвечаю я, и внезапно оставшаяся часть ночной уборки кажется куда более соблазнительной, чем минуту назад. – Отправляюсь на охоту за пиявицами.

4. Вот такая магия

Я пристально смотрю на явившегося убить меня. Особенно на бочонок с огненным порошком, парящий в воздухе рядом с ним.

По виду бочонок самый что ни на есть обычный: сработан из южного белодуба, выкрашен в приглушенно-красный цвет – недвусмысленный намек на содержимое – и схвачен для прочности толстыми металлическими обручами.

– Сотня фунтов огненного порошка? – спрашиваю я, протирая заспанные глаза.

– Примерно, – отвечает ассасин.

– Ясно. Да, этого хватит, чтобы убить меня с такого расстояния. Но не хватит, чтобы разрушить храм, хотя, боюсь, для точности расчета не хватает параметров.

Ассасин жмет плечами и небрежно смахивает песчинки с одежды – коричнево-красной мантии со светлыми оранжевыми полосами по переду и рукавам. Стандартные цвета кинетов.

– Никого не волнует, что останется от храма. Достаточно убить тебя.

– Позволь полюбопытствовать, а почему меня хотят убить?

– Ты – лидер сектантской общины «Гуманис». От нее хотят избавиться. А если не будет тебя, не будет и ее. – Ассасин улыбается. – К слову, защита в храме не ахти. Редко мне доводилось так запросто проникнуть в помещение.

– У нас есть стражи.

– Их совсем мало. Я швырнул их о стену, не дав опомниться. Вот интересно, что могут сделать колдуны, не владеющие магией?

– У нас есть свои приемы, – вздыхаю я. – Кто-нибудь из них погиб?

– Колдуна не убьешь, просто швырнув о стену.

– Зависит от того, как швырнуть. Для кинета ты не особо осведомлен о своих способностях, да?

– Я ассасин.

– Да, – киваю я. – Ты уже говорил. Но я до сих пор жив, и мы с тобой все еще ведем беседу.

Ассасин ухмыляется:

– Путь был долгий. Занесло же вас к самой северной границе, почти в Центроземье. Чуть не помер со скуки. Ничего страшного, если мы немного поболтаем.

Вздыхаю и поднимаю взгляд на стены из песчаника, устремившиеся ввысь на сотню футов. Опорой им служат мощные серые колонны в стиле дисторик с узорчатыми капителями. Сквозь небольшие бреши в стенах, оставшиеся после боев, видны звезды в безоблачном ночном небе.

– Мне известно, кто тебя послал, – начинаю я. – И известно зачем. В моих силах обезоружить тебя всего одним словом.

– Обезоружить одним словом? – выговаривает он, когда его живот перестает ходить ходуном от смеха. – Ой, сомневаюсь. Напомни-ка девиз вашей секты? Что-то насчет мечтаний? Выдающимися боевыми навыками вы точно не славитесь.

– «Есть миры за пределами моего мира, и есть вещи, к которым я лишь мечтал прикоснуться». – Я немного отступаю, ассасин же подвигается на шаг ближе. – Едва ли ты способен постичь смысл этого изречения. А я привык держать слово.

– Ну-ну, продолжай, квантас. Блесни умом, чудик.

Пренебрежение к моему классу колдунов меня не задевает. Я уже привык к таким, как он, – классический хам, пресытившийся магией. Сталкивался с ними не раз за свою жизнь. В его представлении колдун, не обладающий способностями к магии, не представляет угрозы. Что ж, урок ему предстоит усвоить суровый.

– Для начала разберемся, кто тебя послал. Увы и ах, к ассасинам высокого ранга ты отношения не имеешь. В противном случае мы с тобой не вели бы сейчас эту приятную беседу. Полагаю, если бы послали нейраса, плаща или атмоса, я уже был бы мертв. Но кинеты, как правило, не обходятся без открытого хамства.