Светлячковая поляна

Рисунки Е. Стерлиговой


— От-то корова! — сказал восхищенный Олле.

Корова скосила на него огромный, с футбольный мяч, великолепный глаз и жарко вздохнула. Животному было некогда. Животное ело.

— Наша скороспелка, — Сатон погладил корову по животу.

Возле директора Института Реставрации Природы (ИРП) толпились пахнущие одеколоном отпускные волхвы и цокали языками.

— Что вы видите спереди? — продолжал Сатон. — Вы видите степь, бывшую саванну, прилегающую к лесному массиву ИРП. Видите разнотравье, сеноуборочные автоматы и конвейер, подающий дробленую смесь кукурузы, древовидного пырея и кустарникового клевера. А также коровьи головы… Посмотрите, товарищи, налево.

Волхвы посмотрели. Лента конвейера с дробленой зеленью тянулась вдоль уходящего за горизонт навеса, под которым в прохладе стояли в ряд черно-белые коровы.

— Посмотрите, прошу вас, направо.

Та же бесконечная линия жующих рогатых голов, то же травяное раздолье.

— Что мы видим сзади? — Сатон и волхвы обошли корову. — Мы видим вымя диаметром полтора метра, видим присоски доильного аппарата и навозоуборочный конвейер. Еда и дойка идут непрерывно. От каждой коровы молоко, примерно триста литров в сутки, поступает в молоколровод и подается на завод, — Сатон махнул рукой куда-то в сторону. — Вот и все.

Огромные, от земли до рогов метра два, коровы мерно жевали, слышалось тяжелое хрумканье, дергались присоски, и журчало в трубах молоко. Вокруг шныряли, надеясь на случайную утечку, взволнованные коты.

Необозримая, густо пахнущая шеренга рогатых колоссов — это зрелище потрясало воображение. Сатон был доволен произведенным впечатлением.

— Лесостепь, саванну мы осваиваем всего третий год, — сказал он. — И вот первый результат, а? Скороспелку вывели наши генетики: побочный продукт деятельности института. Мутанты. Два приплода за год… Э, вы еще быка не видели! Танкер.

Он оглядел постепенно мрачнеющих волхвов. Их коричневые лица с белыми пятнами недавно обритых бород и усов были сосредоточены.

— Ну, — Сатон достал темные очки, спрятал за ними глаза. Так он всегда делал перед спором. — Я же знаю, о чем вы думаете!

— То-то и оно, — сказал старший из волхвов, единственный небритый, заросший жутким волосом. — Вытягиваем соки из почвы. Непрерывная косовица… Надолго ли земли хватит?

— Плодородие мы возвращаем. Навоз идет в землю, вводим стимулирующие добавки, нормированное орошение. Экологический баланс сохраняется.

— Не знаю, мастер. И вы не знаете. От этих стимуляторов, от мутагенов в лесу сейчас такое творится, сам черт не разберет. А нас, смотрителей, мало…

— О штатах мы еще поговорим, но в целом за массив я спокоен. В лесу реставрация идет полным ходом. А с годами все уляжется, уравновесится и придет в естественную норму.

— Э, мастер Сатон, — волхв погладил бороду, и Олле не к месту отметил, что уже в третьей партии встречает принципиальных противников бритья. — Эти мясомолочные монстры нужны, не спорю. Но они, пусти их в поле, откинут копыта, ибо к природе отношения не имеют. Господи, жуют-то как!

— Не согласен. Да, эта корова рассчитана на автокормление, и в поле ей делать нечего, она быстрее объедает растительность, чем передвигается. Но так или иначе — она живая и, следовательно, часть природы. У нас даже кибер в природу вписался.

— Я и говорю, к реставрации эта худоба отношения не имеет. Настоящий зверь многофункционален, он сам по себе, а этой без человека не прожить. И потом, как вы определите момент, когда надо поставить точку, сказать: вот теперь все, реставрация закончена? Сейчас в массиве мы сталкиваемся с такими чудесами, что порой оторопь берет. Порой думаешь: может, мы перемудрили, перереставрировали?

Рыжий кот повис на присоске, как гимнаст на перекладине, Олле машинально смахнул его, прислушиваясь к беседе. Диспуты, подобные этому, велись уже несколько лет, с тех пор, как неудержимо стала увеличиваться площадь лесов, затопляя мелкие города и поселки. Человечество уступало землю зеленому хозяину. Пока, но до каких пор?

— Ломать — не строить! — говорил на Совете экологов Сатон. — В свое время мы весьма успешно оголяли землю, и что? Вспомните, во что обошлись человечеству перестройка промышленности на безотходное производство, отказ от тепловой энергетики, наконец, изменение социальной психологии, еще, увы, далеко не завершенное. Я спокоен за новое поколение: миллионы детей проходят дошкольное воспитание при наших центрах реставрации и привыкают уважать живое и сущее. Но меня страшат рецидивы потребительского отношения к природе у нас: взять сейчас! А кто будет отдавать? Наши потомки? Поэтому давайте думать, давайте семь раз отмерять, прежде чем один раз отрезать.


Волхвы усаживались в махолеты и взлетали по одному. В вышине они построились компактным треугольником, и Сатон повел их в сторону океана. Видимо, показывать прибрежный шельф и хвастаться достижениями ихтиологов.

Когда очередная группа волхвов выходила из леса, Сатон всегда устраивал эти ставшие почти ритуальными экскурсии. Он лично знал каждого из волхвов, сильно уважал за подвижничество и всякий раз отчитывался перед ними о работе, сделанной Институтом за время их отсутствия.


Встречный воздух тихо шелестел в оперении крыльев, и только при неожиданных порывах легкого ветерка приходилось выравнивать аппарат. Труднее всего это было делать псу — держать равновесие, — и Гром иногда сопел и взлаивал. Нури подумал, что с земли странно, наверное, слышать этот лай в ночном небе.

Полная луна заливала лес призрачным серебристым светом. Частые поляны смотрелись как белесые озера: туман скрывал траву и низкий кустарник. Опираясь на спинку сиденья махолета, Олле держал руки на крыльях и усиливал взмахи, слившись воедино с аппаратом-птицей. И так при каждом патрулировании, думал Нури. Энергии ему девать некуда… Откажи синтемышцы махолета, Олле, наверное, смог бы лететь своими силами. Пес, в непривычном глазу аппарате, лежал брюхом на мягкой подвеске, лапы его в браслетах биоупраэления свешивались наружу и непроизвольно шевелились. Нури улыбнулся, вспомнив ту радостную суматоху, которую подняли его воспитанники из старшей группы, когда он поставил задачу сделать махолет для пса. И ведь справились; если он и помог, то самую чуточку. Гром отличный пес, но воображение у него нулевое, куда там птицей себя представить. Для Грома мир делится на собак и прочих. К собакам, как установили ребята, сняв рабочую энцефалограмму, относятся Олле, Иван, все ползунки и кое-кто из семилетних. Нури тоже относится к собакам, спасибо, удостоился… Пришлось ребятам перестраивать систему биоуправления, использовать, как они говорили, догоняльный рефлекс. И вот летит. Рядом с хозяином.

Нури сильными взмахами поднялся выше, заложил, снижаясь, крутой вираж. Просто так, от радости, от ощущения полета, от того, что внизу был черный лес, а вверху луна, а рядом друзья — Олле и Гром. Хороший пес, умный пес.

Лесной массив, который они патрулировали, тянулся на сотню километров вдоль побережья океана и в глубь материка. Иногда проплывали внизу опустевшие поселки, мерцавшие синевой фотоэлементов на плоских крышах. Улицы, заметные днем, ночью с высоты почти не различались, скрытые растительностью. А ведь всего несколько лет назад многие поселки лежали далеко за пределами лесного массива.

Постепенно светлело, и очертились ломаные силуэты гор на востоке. Потом Нури и Олле почти одновременно заметили оранжевый мигающий огонек на их фоне и взяли курс на него, оставив справа островной массив запретного Заколдованного Леса.

Сотрудники Института избегали пользоваться открытым огнем, и костер ночью мог означать любую беду— болезнь, выход из строя системы жизнеобеспечения у дровосека или волхва, поломку прибора связи…

Снизу доносились шумы пробуждающегося леса, мало знакомые Нури, но понятные Олле, наверное, последнему на земле охотнику. Тихо двигалась лента на указателе состояния растительности и почвы, и иногда вздрагивал писчик, ломая прямизну линии: здесь очаг поражения грибком, а вот здесь невидимый сверху ручей вынес откуда-то порцию вредной дряни. Завтра ленту изучат биологи и примут меры: ликвидируют грибок, а ручей отсосут или временно перекроют.

Поляна внизу горела изменчивым белым пламенем: призрачно светились цветы на низком кустарнике, сгущались и с тихим звоном таяли клубящиеся облачка, рассыпались тысячами огоньков.

— Светлячковая поляна, — шепотом сказал Нури. — Ты видел подобное?

— Однажды… — Олле не договорил. Что-то просвистело в воздухе, послышался звук мягкого удара. — Извини, но, по-моему, у меня пробита ладонь. Вернее, крыло. Взгляни, что там?

Он выпрямил кренящийся аппарат и перешел на планирующий полет, снижаясь кругами. Пес держался рядом, как привязанный.

Нури в коротком пике зашел снизу и увидел: почти в середине крыла торчала оперенная стрела, и стекала по ней подкрашенная глюкоза — голубая кровь синтмышц махолета.

Они приземлились в середине поляны, и, пока Олле, поминутно потирая саднящую ладонь, — реакция на пробитое крыло, — высвобождал от браслетов пса, Нури огляделся. На поляне было светло от мириадов роящихся светлячков, и белый предутренний туман почти скрывал склоненного Олле. Удерживая за ошейник рычащего пса, он протянул бамбуковую стрелу с обожженным наконечником, взглянул в глаза Нури:

— Что это с тобой?

— Мамочка моя, — сказал Нури. — Питекантроп!


Это уже потом они рассмотрели мосластые руки, кривоватые ноги и патлатые нечесаные головы. Потом. А сейчас повеяло на них неизведанной дремучестью и угрозой от приземистой, без шеи, фигуры. В отведенной назад руке, готовый к броску, питекантроп держал копье.

— Гром, следить! Следить! — неожиданно высоким голосом прокричал Олле, перехватывая на лету копье. Нури успел заметить, как молча метнулся в сторону и исчез пес, и тут же на них с воем и уханьем навалились со всех сторон, словно изверженные туманом, питекантропы, хватая за плечи, за ноги и норовя укусить куда попало.

Сокрушая чьи-то носы и челюсти, Нури увидел, как, неся на себе груду тел, шагнул к нему Олле, и услышал его восторженный вопль:

— Сдавайся, Нури!

Под руками Нури смачно стукнулись лбами и помертвели на миг двое самых настырных нападающих.

— Я вас отучу кусаться!

— Не трогай предков, говорю тебе! Тоже мне, герой нашелся. Делай, как я! — гневно взревел Олле и свалился, увлекая за собой сопящую ораву.

— Дошло, — ответил Нури. — Сдаюсь!

Их связали. Точнее, привязали веревками из прочного лыка к толстым бамбуковым стволам и понесли по каким-то малохоженным тропам. Следом, усадив на закорки, несли питекантропы и своих поврежденных в драке с Нури соплеменников.

— Держите меня, если я хоть что-нибудь понимаю, — сказал Нури и, глядя вверх перед собой, добавил: — Волхвы такого учинить не могли. Нет, не могли, — он напряг мышцы, привязан крепко. — Одичавшие научные сотрудники?

Олле реагировал по-иному. Он растягивал слова, он почти пел, радуясь уникальной возможности изучить дикарей в лесу, породившем эту волосатую прелесть. Обычно молчаливый, Олле не жалел слов.

— Сюрприз Сатону, новость принесем!

— Пока что несут нас…

— Пускай несут, голубчики, пускай, — тут Олле сбился с белого стиха и задумчиво добавил — Понять не могу, откуда у них эти бамбуковые стволы. Они что, заранее знали, что нас привязывать будут, а?

Ощутив пинок босой ногой в зад, Олле скосил глаза, увидел неприветливую физиономию с оскаленными не в улыбке зубами и замолк.


Легко приказать: следи. А Старший будет драться один, какие там зубы у Нури? А этих, незнакомо пахнущих, их много. Почему Старший велит Нури прекратить драку? Почему дает связать себя?

Гром заскулил и тут же смолк: сказано, следи. И пес, покорный долгу, крался рядом с первыми двумя, несущими привязанного к стволу Олле. Оставаться невидимым и неслышимым было легко, враги шумно дышали и перекликались. Гром крался и ждал, когда Старший крикнет желанное: фас! И тогда можно будет дать волю клыкам.

Мутант Гром был догом чистых кровей, хотя ни один кинолог не признал бы этого. В меру лохматый, с блестящей шерстью, ухоженный пес был ростом чуть не по пояс гиганту Олле. Когда-то в помете он был единственным детенышем, и случайно зашедший в лабораторию Олле долго дивился на это глазастое и зубастое чудо. А потом просил хирургов-генетиков отдать ему щенка на воспитание.

— Берите! Мать все равно отказалась кормить его.

— И правильно. Сколько можно? Месяц, ну два, от силы. Зубов-то, как у рояля, в два ряда.

Хирурги вежливо посмеялись:

— Что вы, Олле? Ему неделя от роду.

Щенок, наступая на собственные лапы, приковылял к Олле и гавкнул басом.

— Гром! — воскликнул очарованный Олле. Щенок куснул его за палец.

Они явились за щенком через три дня — Олле и конь. Олле нес огромный рюкзак, а между вьюками на спине коня было прочно привязано деревянное корыто. Щенка вынесли, усадили в корыто на сухую траву и накрыли тряпками, после чего Олле тепло благодарил генетиков.

— И до нескорого свидания, — сказал он. — Я взял себе длительный отпуск.

С этими словами они ушли в лес и на вторые сутки в полдень добрались до гряды холмов, за озером Отшельника, где мало кто бывал. В нагромождении скал Олле отыскал вход в знакомый грот, услышал глухое рычание и, удовлетворенный, снял вьюк с коня. Потом, невдалеке от текущего рядом ручья, он поставил палатку, разложил вещи, вымылся, переложил в мешок сонного щенка, набрал в корыто воды, бросил туда термотаблетку и вошел в грот, узкий и длинный. Не обращая внимания на громкое фырканье, он прилепил к стене светильник и увидел тигрицу. Она лежала в стороне от входа, щуря глаза и грозно ощериваясь. Рядом копошились два полосатых тигренка, месяцев трех от роду.

Волевым усилием Олле смирил ее первый порыв — кинуться на пришельца — и присел на корточки. Глаза в глаза. Он заговорил спокойно, монотонно, чувствуя, как каменеют мышцы лица и рук, воспринимая сопротивление хищника вторжению чужой воли.

— Ты меня должна знать, ты обо мне слышала, да? Я принес тебе еще одного детеныша, черного и зубастого. Ты дашь ему свое молоко, а я буду кормить тебя и беречь твоих тигрят…

Работать с кошачьими всегда было трудно, а детная тигрица, живущая во власти инстинкта материнства, вообще была неподходящим для таких опытов объектом.

Через несколько трудных минут Олле поднял тяжелые руки, накрыл ладонями глаза тигрицы и вздрогнул от ощущения возникшего контакта. Это мгновение пришло само. Олле уловил его по тому, как непроизвольно расслабились мышцы его и зверя. Он вытер пот со лба и встал. Тигрица лежала с закрытыми глазами, уронив голову на мягкие и такие нестрашные лапы.

Олле ухватил тигрят за шиворот, вынес шипящих на свет и посадил в корыто. В теплой воде детеныши успокоились. Олле вымыл их, Выжал в корыто воду с лап и толстых у основания хвостов, обтер вафельным полотенцем, уложил возле матери и в той же воде тщательно искупал щенка. Когда тигрица проснулась, новый детеныш уже присосался к ней, знакомо надавливая на живот то одной, то другой лапой. Тигрица обнюхала его, пахнет по-родному. Ну, а что рубашечка другого цвета, какая в общем разница. Ткнув носом, она перевернула на спину нового ребенка и облизала тугое щенячье брюшко. Олле передохнул и рассмеялся. Гром будет жить.


В этой операции Олле выделил три момента.

— Покажите мне свору в сто голов, и если в ней есть искусственник — я обнаружу его. Мог ли я допустить, чтобы мой пес всю жизнь носил на морде печать искусственника? Не мог. Далее. Десятки раз я читал, как собака выкармливала осиротевших львят, тигрят и даже поросят. Я не против свиней, у меня есть знакомый бородавочник, и его нельзя не уважать. Подложив щенка тигрице, я только восстановил справедливость. И третье — экзотика. Согласитесь, иметь пса, вскормленного тигрицей, — это пикантно. Впрочем… — здесь обычно Олле надолго задумывался. — У Грома о тех днях более приятные воспоминания, чем у меня…

Привезенных с собой газельих потрохов хватило бы надолго, но на четвертые сутки, попив из ручья, тигрица так долго желтым взглядом смотрела на коня, что Олле понял: с газельими потрохами покончено, нормальный хищник консервами жить не будет. Олле отложил в сторону учебник кинологии, поднес к нежному носу тигрицы каменный кулак и молвил:

— Не испытывай судьбу, поняла?

Обнюхав кулак, хищница скрылась в густой траве в распадке, и ее не было целый день. А вскоре из грота, яко наг яко благ, вылез щенок и захныкал, требуя еды. За ним появились тигрячьи дети. Все трое жались к ногам, суетились и лезли в костер, на котором Олле стал спешно готовить приварок — жуткую смесь из крошеных потрохов и сгущенного молока. Поев теплое варево, детеныши тут же у корыта заснули. Олле промокнул им морды, отнес на место и заварил новую порцию, чтобы снова кормить голодных, когда проснутся.

И начались веселые деньки. Олле жил озабоченный, как кот в овощехранилище. Тигрица уходила и приходила, когда хотела. На него внимания не обращала, не позволяла чесать за ухом, угощением пренебрегала. Не то, чтобы дареный кусок ей в горло не лез, ведь ела же в первые дни, но, видимо, предпочитала свежатину, благо дичь вокруг кишмя кишела.

Вообще же хищница избегала появляться на глаза. Логово уже не казалось ей безопасным рядом с чужим становищем, и только детеныши побуждали ее возвращаться. Ночами она часто бродила неподалеку, Олле ощущал ее биополе, и трудно было удерживать ее на расстоянии. Ломку же инстинктов он считал недопустимой и неэтичной. Конь нервничал, плохо понимая действия хозяина, сам Олле спал вполглаза и изрядно отощал.

— Так до того дня, пока Гром, поев из корыта, больше не вернулся в грот. Грудной период кончился. Святые дриады! Я свернул свое барахло, и мы ушли, не попрощавшись. Отшельник принял нас с радостью, но на второй день стал скучным: все пригодное для жевания жевалось, для разрывания — разрывалось. И тогда я построил шалаш на берегу озера под древней акацией…

Олле сразу стало гораздо легче. Щенок рос на приволье. Любил гонять по берегу коня, хватал его за хвост и гриву, а так как еще не умел соразмерять в игре силы, то иногда кусался больно. Тогда конь брал его зубами за шкурку и бросал в воду. Из глубины тут же возникал замшелый Геннадий, жутко щелкал челюстями. Подвывая и захлебываясь, щенок выбирался на берег, бежал к Олле, жаловался на коня и крокодила и бывал утешен котелком молока с ржаными сухарями.


Генетические изменения первые три месяца были слабо выражены, разве что небывалый аппетит да темпы роста. За это время Гром достиг размеров взрослого дога и продолжал расти. А потом как-то сразу живот его впал, и он вроде как в одночасье обволосател, покрывшись черной, в завитках, шерстью. Щенок превратился в пса-подростка. Теперь он больше времени проводил в игре с Олле. Он забирался в чащу, где мягкий мох делал неслышными шаги, а кусты давали укрытие, и ждал, чтобы Олле — Старший — нашел его. Старший находил. По сопению, слышному, когда пес старался затаить дыхание, по блеску глаз, которые следили из черноты, по дрожанию листвы, ибо хвост, хоть откуси, не мог не шевелиться.

Потом прятался Старший, и пес скачками метался по лесу, путаясь в следах. Вот он, был след и нет его. Исчез. Совсем. Гром взлаивал, а из чащи, уже незнакомой и грозной, кто-то тихо крался к нему. А тут еще паутина налипала на ноздри, и хватали за бока колючки. Жутко в лесу без Старшего. Но вот сверху доносится его смех — и над головой пролетает, держась за лиану, Олле. Пес запоминает урок: нюхай не только землю, нюхай воздух. И хотя шарахаются от него, уступают дорогу все встречные, чуя всосанный с молоком тигриный запах, но еще не скоро Гром станет хозяином в саванне и джунглях.

В саванне, куда ушли они вдвоем, оставив коня на попечение Отшельника, было жарко. К тому же Олле бежал, презрев расстояния, и исчезал порой в знойном мареве, и приходилось его догонять, высунув шершавый от жажды язык. Старший не знает усталости, он самый выносливый…

Окольцовывая в саванне страусов, Олле надевал на левую руку десяток звенящих браслетов, велел псу лежать и смотреть. Старший движется малым ходом в открытую, а страусы спокойно поглядывают на него свысока, ковыряясь в песке… Ход кольцевания Олле комментировал так:

— Птица высокомерная. Уверена в своей быстроногости. Полагает, что всегда сбежать успеет. Еще бы, семьдесят километров в час, почти двадцать метров в секунду! Куда там прочим двуногим — это она так обо мне думает. И тут я кидаюсь с места. Маленькая суматоха, заминка, птица от меня, но я уже — за ногу и за вторую. Секунда — кольцо защелкнуто. Рывок в сторону, а то пнет… Вообще, скажу вам, если бы страус умел пинаться с разбегу, весь ход эволюции мог бы стать иным. К счастью — не умеет.

Старший самый быстрый, от него не убежишь, за ним не угонишься…



Однажды Гром, насмотревшись, как это делается, вылез из-за невысокого бархана и фланирующей походкой направился к одинокому страусу. До лихого прыжка оставалась пара мгновений, но тут страус шагнул навстречу. Пес был пнут в бок. Пес был клюнут в лоб. Пес корчился на песке, а страус — налево кругом — ушел, самоуверенно подрагивая толстыми окороками.

На визг прибежал Олле и спас пса. Он сорвал с куста лист, поплевал на него и пришлепнул на лоб. Голове стало легче. Он отнес пса в палатку и дал воды. Еще полегчало. Он положил пса на здоровый бок и долго гладил ушибленный, приговаривая:

— Дите малое, неразумное…

Стало совсем хорошо. Так бы лежать и лежать…

Олле испугался. Он смотрел в замутненные болью щенячьи глаза и винил себя за недосмотр. Удар был страшен. Олле осторожно трогал отек, принимая боль на себя. Он умел это делать. Если очень захочешь, можно уменьшить чужую боль, разделив ее.

Остаток дня и всю ночь просидел Олле рядом со своей собакой. Утром Гром пришел в себя, лизнул руку, напился и заснул спокойно, успев подумать: Старший — он самый добрый, добрее быть не может.

Пес выжил, и это хорошо. Ибо какой может быть охотник без собаки? А заводить другую собаку Олле не стал бы, это уж точно.


У догорающего костра недалеко от овального входа в пещеру одиноко сидел по-турецки бородатый нечесаный вождь. Был он гол по пояс, и только короткое, до колен, кожаное исподнее, мехом внутрь, украшало его массивную фигуру. Он без интереса, скорее с досадой, взглянул на пленников — их бросили рядом — и осмотрел вспухшие лбы и носы.

— Оx! — говорил потерпевший, тыча перстом в синяк.

— Ах! — добавлял другой.

— Эх! — подытожил укоризненно вождь.

— Что-то они сегодня разговорились, — не выдержал Нури. — Что-то разболтались. Ты можешь лежать, если тебе так удобнее, а у меня руки-ноги затекли.

— Ух! — крякнул по-питекантропски Олле, разорвав веревки и вскакивая. Нури уже стоял рядом. Питекантропы мгновенно охватили их кольцом, ощетинились копьями. Сверху, со скалы, донеслось тревожное рычание Грома.

— Дикие люди, — Нури сел на землю, демонстрируя готовность претерпеть. — Сейчас нас съедят. А я уже привык жить.

— Начальство на это не пойдет. — Олле проводил взглядом двух питекантропов, которые подхватили и унесли в пещеру свободные теперь бамбуковые стволы. Вождь, действительно, пробормотал что-то успокаивающее, и копья опустились. На пленников еще поглядывали настороженно, но никто не препятствовал, когда они подошли к костру.

Просторная, ровная, очищенная от камней площадка у входа в пещеру раскинулась, возвышаясь над лесом, окаймленная слоистыми скалами. В стороне небольшой водопад вливался в прозрачное озерцо, и цвели нарциссы, удивительные на этой каменистой почве. Раннее солнце освещало вершины скал, уже светлела зелень леса внизу, и стала видна выложенная цветной галькой дорожка от пещеры к водопаду. В противоположной стороне у покрытого цветами разлапистого дерева высился штабель ломаного сушняка, лежала солидная горка кокосовых орехов, а на нижних сучьях висели длинные гроздья бананов.

Откуда-то возник питекантропий мальчишка с большой раковиной в руке. Он поднес раковину к губам и затрубил, надувая щеки. Из темного входа один за другим побежали питекантропы, с жизнерадостным уханьем кидаясь в озерцо.

— Семнадцать особей в возрасте от трех лет и более, — подытожил Олле. — Да десять человек, которые нас захватили.

— Итого с вождем двадцать восемь.

Вождь встал, протянул снятый с Олле нож в ножнах. Олле с сомнением оглядел кряжистую фигуру, нечесаную бороду, растущую прямо от глаз, повесил на пояс нож и медленно проговорил:

— Нет. Его либо вообще считать не следует, либо сразу за четверых.

— Как это? — удивился Нури.

Глаза вождя спрятались под кустистыми бровями. Он жестом пригласил пленников в пещеру, и Олле, пожав плечами, молча шагнул вперед.

Первое, что поражало в пещере, — свет. Он мерцал белыми пятнами на стенах, ровные участки которых были разрисованы бегущими человечками, оленями, слонами и полосатыми черно-желтыми тиграми. На душе Нури сразу потеплело— эта живопись почти не отличалась от рисунков его воспитанников из младшей группы. Та же непосредственность, тот же размах и гордое пренебрежение деталями,

И второе — запах. Сложный терпкий запах сухих трав. Пучки их висели на веревках, растянутых между редкими сталагмитами, лежали у стен. Наметанным взглядом и по запаху Олле различал дудник лесной, пион уклоняющийся, очиток пурпуровый, зверобой продырявленный, лапчатку прямостоячую, козлобородник луговой, вороний глаз, василистник малый, горец почечуйный, проломник нитевидный, синеголовик плосколистный, череду трехраздельную и даже крапиву двудомную из семейства крапивных. Были там и мало известные людям травы, которыми лечатся кошки, собаки и другие приболевшие животные. Целая лесная аптека разместилась в пещере.

Два питекантропа плоскими острыми камнями соскабливали со стены слабо светящийся налет. Потом долго размазывали по стене принесенную в раковине смолу дикой вишни. Вытащив из бамбукового ствола лыковую затычку, они доставали из него светящихся жуков и быстро приклеивали к смоле. Работа спорилась, и вскоре этот участок стены засветился настолько ярко, что на гладкий глиняный пол легли незаметные ранее тени. Светящееся пятнышко придвинулось к ногам Олле, он наклонился, поднял.

— Жук какуюс! — жук суетился на ладони, то затухая, то снова разгораясь переменчивым огоньком. Олле стряхнул его. — Снимаю шляпу, если они это сами придумали. Но с другой стороны, у них не было иного выхода. При свете коптящего факела не очень-то порисуешь, а рисовать, видимо, хочется… Вот и разгадка, зачем они тащили на светлячковую поляну бамбуковые стволы.

Вождь спокойно ждал, пока Олле и Нури ознакомятся с обстановкой, осмотрят покрытые шкурами ложа из мягкой сухой травы, большие плоские раковины, в порядке сложенные в уголке, висящие на колышках деревянные луки, оперенные стрелы с обожженными концами.

В пещере был свой микроклимат, дышалось легко и приятно, прохладой веяло из соседнего помещения — видимо, пещера продолжалась в глубь хребта.

Вождь повернул к выходу, давая понять, что здесь больше смотреть нечего. А снаружи было в разгаре утренняя трапеза.

Сначала, как и положено, кормили малолеток. Для этого на плоском камне дробились ядра грецкого ореха и полуфундука, потом срубалась обсидиановым довольно острым топориком макушка кокосового ореха, туда засыпалась дробленая масса, все перемешивалось прутиком и елось через край. На закуску каждому малышу, а было их всего три, выдали по банану и дольке папайи. Нури прикинул раскладку и решил, что завтрак достаточен по количеству и калориям, что наши предки питались совсем неплохо. Сытно, и живот не оттопыривается.

Накормив малышей и пригласив жестами пленников, уселись е кружок и ели остальные. Поражало разнообразие и непохожесть лиц: казалось, в эту длинноволосую нечесаную компанию собрались случайно представители разных племен.

— И все же общего много, — сказал задумчиво Нури. — Малый рост, широкие носы, выраженные подбородки, правда, не у всех… Но… Обезьяньи надбровные дуги, низкие лбы, отсутствие рельефной мускулатуры: сплошные сухожилия… Не знаю.

— Главное не это, — Олле поверх ореха уставился с интересом в переносицу вождя. — Главное — это полное отсутствие взрослых. Как по-твоему, сколько будет старшему?

— Я бы дал лет пятнадцать плюс минус один-два года, не более, — Нури неожиданно покраснел. — Ты что ж это, — он вскочил, — сразу понял, да? Сразу?

— Откуда? В такой суматохе? До меня только сейчас дошло.

Воспитатель Нури отошел в сторону, сел на землю и, стыдясь самого себя, погрузился в сумрачное раздумье. Происшествие на светлячковой поляне виделось теперь совсем по-иному, и не было в нем первоначальной лихости — раззудись, плечо, размахнись, рука. А была драка с детьми, и страшно подумать, что могло бы случиться, если бы не Олле с его криком: сдавайся!

— Не казнись… Пятнадцать — еще не известно, много это или мало. А может, это у них самый зрелый возраст? И взгляни на этих деток, крепыши, здоровяки без признаков рахита. Полагаю, никому из них подзатыльник лишним не будет. Что это они себе на лбы налепили? Ага, лепешки из жеваного тимьяна ползучего… Ну и правильно, лбы крепче будут. Подумаешь, обменялись парой оплеух…

— Неравноценный обмен, — пробормотал Нури.

— Ну, если только это — можно помочь. Вставай, я тебя о вождя лбом тюкну. Всю жизнь благодарить будешь, если сможешь, — загорелся Олле.

Тем временем питекантропы собрали отходы, сбросили со скалы и подмели площадку. Потом двое с копьями и двое с луками ушли вниз и словно растворились в лесу.

— Чистюли, — Нури постепенно оправлялся от шока. — Только пылесоса не хватает.

— А ты думал — наши предки в грязи тонули? Кошка — и та по пять раз в день умывается. Воробей ни одной лужи не пропустит, купаться лезет… Первой заботой первого человека была забота о чистоте. Иначе он бы просто не выжил, не сохранился как вид. Да и на охоту надо чистым ходить, чем меньше запаха, тем лучше. Грязь — это уже потом появилась, когда кое-кто получил возможность жить, не работая. И стал грязным от лени. Трудящийся всегда стремился к чистоте, а питекантроп с самого начала был трудящимся…

А на площадку уже притащили мохнатую шкуру, накрыли ею кучу хвороста и устроили состязания в стрельбе из лука. Вождь ни во что не вмешивался. Он лишь протянул Олле корявый лук с толстой тетивой из крученой кишки и полутораметровую бамбуковую стрелу, приглашая принять участие в игре.

Стреляли метров с двадцати. Выходил приземистый стрелок; втянув голову в плечи и сутулясь, работал сразу двумя руками: левой подавал вперед лук, правой натягивал тетиву. Олле заметил, что каждый целился точно в середину шкуры, причем стрела лежала справа от древка лука на оттопыренном большом пальце. Естественно, стрела обычно не долетала, втыкаясь в землю метрах в двух от шкуры. Тогда поднимались горестный визг и уханье, и кто-нибудь из младших бежал поднять стрелу… Олле опробовал лук, подивился силе питекантропов, справляющихся с ним, и отошел на край площадки. До мишени теперь было метров пятьдесят. Вождь коротко сказал что-то, и все столпились вокруг Олле, наблюдая.

Олле вытянул левую руку с луком, положил стрелу слева от вертикально поставленного древка, натянул тетиву, пока не коснулся фалангой большого пальца скулы под глазом. Было безветренно, и он, целясь по центру шкуры, взял метра на четыре выше. Стрела со свистом, описав пологую дугу, вонзилась в середину мишени. Окружающие восторженно взвыли и, гулко хлопая себя по плечам, пустились в пляс, с милой непосредственностью радуясь чужому успеху. Все, кроме вождя и Нури. Вождь плясать не стал, он подал новую стрелу, а Нури сказал:

— Вот! Теперь ты должен научить их своему искусству.

— Поучим.

— Разъяснить, что вдаль стрела летит по баллистической кривой…

— Это уж само собой.

— Что только в одном случае надо бить в середину мишени — когда стреляешь отвесно вверх.

— Не в середину, скорость тела надо учесть. Впрочем, это они и сами знают, иначе мы бы не были здесь.•

Питекантропы все схватывали с ходу, обнаруживая явную склонность к прогрессу, Ноги на ширине плеч, ступни под прямым углом, полуоборот налево, корпус прямо, голова слегка откинута назад, рука с луком неподвижна… Корпус и голова — это не получалось, сколько Олле не бился.

— Пустяки, — утешил Нури. — Какой-нибудь десяток тысяч лет, и они выпрямятся. Не мучай людей зря, оставь что-нибудь для эволюции.

Утомившись от занятий, полезли купаться. И малыши, и старшие подолгу плавали у дна, собирая цветную гальку. Вообще, под водой они двигались более уверенно, чем на поверхности, где господствовал один стиль: по-собачьи. Зато пленники продемонстрировали разные манеры плавания — кроль, брасс, баттерфляй, дельфин, каракатица и угорь. Понравился брасс как самый простой и экономный. Еще не все успели посинеть и покрыться мурашками, а новая манера плавания уже была освоена.

— Отличные ребята, — согреваясь на теплом камке, констатировал Олле. — Только с речью и Мимикой у них неважно. Но жестикуляция просто поразительная!

В этом Олле разбирался: его труды по мимике и жесту древних народов Средиземноморья давно стали классическими. А после того, как на всепланетном празднике сожжения ружей он выступил с этюдом о раненой птице, двое великих мимов стали звать его почтительно — мастер.

— Речь? — Нури задумался. — Порой мне кажется, что язык жестов сложнее. Помнишь, ты давал моим ребятам уроки раскованной мимики… Я пытался подражать им, не получается. Почему?

Олле не ответил: снизу по тропе поднялись четверо охотников, неся на шесте средних размеров антилопу. Они свалили ее у костра и стали разделывать. Глядя, как они орудуют кусками обсидиана — жалкими подобиями ножа, — Олле не выдержал.

— Вот это зря, — он смотрел перед собой и мимо вождя. — Если уж вы смастерили для них луки и сами пользуетесь зажигалкой, разводя костер, то иметь в хозяйстве хороший нож просто необходимо.

— Это верно, — сказал вождь по-русски. — Это наша недоработка. Но кто знает, где и в чем допустимо вмешательство в эволюцию? Кстати, вас я знаю, а меня зовут Евгений Петрович. Волхв я.

— Вы уже вмешались! А где остальные?

— Один в отпуске, двое в массиве. Как вы догадались?

— Значит, четверо. Так и думал, необходимый минимум. А догадался по бороде: ваши отпускники не бреются… Вы полагаете, они не замечают подмены?

— Не знаю. Вообще-то мы похожи.

У костра ободранную антилопу насадили на кол и соорудили нечто вроде вертела. До обеда было еще далеко, но тот, кто думает, что зажарить на вертеле хотя бы барана — пара пустяков, — жестоко ошибается: дело это длительное. Повар из старших прикрыл голову красивым лопухом и занялся готовкой. А двое младших полезли на дерево, которое дополняли птицы, живущие среди синих цветов. И птицы не улетели. Пацаны, пудря носы пыльцой, долго нюхали цветы и сорвали самую красивую кисть. Ее потом разделили надвое и вручили Олле и Нури — видимо, в знак признания. Но это уже было позже, а пока они вели неспешный разговор с вождем о том, о сем. Как заведено между настоящими мужчинами, говорили, в основном, о работе, и вождь произнес длинный монолог.

— Вся деятельность ИРП строится на вмешательстве в природу. Мы полагаем это вмешательство благотворным, да это так и есть, если принять во внимание скудость того, что осталось Нам от предыдущих поколений. Естественные процессы слишком растянуты во времени, а нам хочется скорее, хочется уже сейчас видеть землю зеленой и чистой. В центрах ИРП микробиологи ведут широкое наступление. В условиях же многостороннего внелабораторного воздействия на наследственную клетку генетические трансформации не всегда предсказуемы. У нас в лесном массиве ежечасно рождаются мутанты— собственно, в этом основа реставрации. Ведь утраченный вид можно возродить в результате отбора среди множества мутантов. Так делала эволюция, нам, к сожалению, это удается очень редко. И мы отбора почти не делаем, мы рады всему новому. Если уж возникло нечто жизнеспособное — пусть живет. Вы что-нибудь имеете против зеброзубра? Я — нет. Иногда по единственной уцелевшей ископаемой или найденной в музее живой клетке удается восстановить животное, если удачно подобран реципиент. Вы знаете, конечно, что в одном из филиалов таким способом воссозданы мамонт и белый носорог?.. Рождаются здесь и странные химеры, вроде трагически погибшего козлокапустного гибрида, в слившихся клетках которого генетики обнаружили полный набор хромосом козла и цветной капусты. Прижилась соболиная свинья, никому не мешает вкусный зверь Волчья Сыть — полосатый от носа к хвосту, но не барсук. И все рады черничному арбузу и той корове-скороспелке, которую так любит Сатон. Что до меня, то мне милей моя привычная буренка: я сам ее дою, когда бываю дома, — Евгений Петрович славно так вздохнул и прикрыл глаза. — А ведь это все мутанты. Как и ваш, Олле, пес, который, я заметил, мается вон там на скале в одиночестве и, я знаю, хочет пить, но не решается отойти, боясь, что с вами что-нибудь плохое содеется.

— Я сам об этом все время думаю, — пробормотал Олле.

— Значит, родители этой детворы…

— Вот именно, Мастер Нури, вот именно. Где-то там на хвостах раскачиваются. — Волхв махнул рукой в сторону леса. — Иногда, очень редко, мы, волхвы, в их среде обнаруживаем человеческого детеныша, мутанта в первом поколении. Мы следим за мамашей и после отнятия от груди забираем ребенка сюда, ибо негоже человеку жить среди обезьян, даже если ему всего год от роду.

— Но ведь это еще младенец! И вы сами растите и кормите? Я понимаю, конечно, год — это крайний срок, потом уже будет поздно… — Нури был взволнован до глубины души. — А ведь среди обезьян такое дитя смотрится уродом, да?

— Как всякий мутант в своей среде… Сами, конечно.

— Вы… — Нури не находил слов. — Вы герои, дорогие товарищи!

— Благодарю вас, мастер Нури. Очень верное наблюдение, — Евгений Петрович потупился. — Но это сначала, потом стало легче. Сейчас мы уже все вместе и кормим, и воспитываем. Уже сложился коллектив вентов.

— Вентов?

— Составное от «венец творения». Хорошо, а? Плохо, что за последние два года мы не нашли больше ни одного ребенка. А бывало, приносили сюда двух и даже трех за год. Следим мы сейчас за одной мамашей, у нее обнадеживающий малыш…

— Вас всего четверо?

— Да. Кроме меня еще врач, палеозоолог и лингвист.

— И все же… Почему вы держите это о тайне?

— Ничего мы не держим. Просто работаем, сводя свое вмешательство к возможному минимуму. Это самое трудное — не вмешиваться. И никакой учебы, только показ на собственном примере… Живем среди них, полагая, что лучшего способа познать жизнь перволюдей быть не может. У нас четкая обширная программа, и мы ее выполняем. Или вы сомневаетесь в нашей компетенции?

Олле не сомневался. Он еще не встречал волхва, не имеющего докторской степени.

— Пока мы справляемся сами, понадобятся еще люди — привлечем. И нет ни одного довода в пользу огласки. Изъять вентов отсюда? Но это значит лишить их жизненной среды. Среди нас, в городах, они жить не могут. Так что же, содержать в вольерах? Превратить в подопытные объекты в лабораториях? Ну, предлагайте! Здесь их племя, свое братство, в котором они вырастают до человека…

День уходил незаметно в трудах и заботах. Венты воистину в поте лица добывали хлеб свой насущный, не ища работу, но и не отлынивая от нее. Среди них не было главного, если не считать Евгения Петровича, который трудился на равных и иногда исполнял роль советчика. Олле и Нури как-то сразу вписались в коллектив. Венты с неназойливым любопытством приглядывались к ним, жестом приглашая принять участие в еде или работе. А заняты были все — от мала до велика, и исчезло, растворилось в деле первоначальное ощущение дремучести. Нури видел своеобразную грацию в угловатых движениях жилистых рук, занятых переборкой ягод или нанизыванием грибов на прутья, или плетением корзин, неуклюжих, но вместительных и прочных. В корзины ссыпали подвяленные на солнце ягоды и фрукты и уносили в пещеру во второй зал, где было темно и холодно. Венты были дружелюбны между собой и ласковы с младшими, конфликты в этом коллективе начисто отсутствовали.

— Похоже, они поют?

— Переговариваются, мастер Нури. Язык мы только создаем. И знаете, достаточно пока ста слов для общения. Это не моя сфера, но наш лингвист, теперь уже палеолингвист, утверждает, что особенности строения органов речи у вентов затрудняют произношение согласных. Отсюда вынужденная певучесть языка: а, о, у, ы, э… Очень сложное дело — отбор слов действительно необходимых: наше, работа, на, возьми, хорошо, друг… Мы не спешим, но постепенно расширяем лексикон, ибо замечаем у вентов рост потребности поделиться радостью.

Двое ребят промывали кишки в ручье, вытекающем из озерца, и привязывали их к нижним сучьям дерева. К другому концу крепилась палка, кишка с силой закручивалась и оставлялась для просыхания.

— Заготовка для тетивы.

— А что, нельзя все это доставить из центра в готовом виде?

— То есть взять на иждивение? — Евгений Петрович долго молчал. — И воспитать племя паразитов, отлучив их от труда с самого начала. Мы не рискнули на такой нечеловеческий эксперимент… Лес снабжает нас всем необходимым. Мяса хватает круглый год — живем среди дичи. Фрукты и ягоды запасаем. Добываем и дикий мед, но не вдоволь, и это правильно: лакомство — оно и должно быть лакомством… Слушайте, Олле, ну что вы мучаете животное?

— А можно? А они как?

— Я разъяснил, что у вас есть друг. И они поняли, венты. К некоторым животным они относятся как к членам племени. Иногда сюда приходит в гости почти ручной гепард…

Есть закон: чем меньше собачка, тем больше радости она излучает при встрече с хозяином. Гром опроверг этот закон. Услышав призыв, он чуть погодя выскочил из-за камня по ту сторону озерца, в неимоверном прыжке преодолел преграду и кинулся к Олле. Он облизал ему лицо, и плечи, и руки, окружил его черным рычащим вихрем и сплясал собачий танец радости. Потом вежливый пес потерся о Нури: тебя я тоже помню. И сел, прижавшись к колену Старшего, до ушей полный чистого счастья.

Венты, спрятав младших за спины, стояли с кольями наготове. Видимо, Евгений Петрович разъяснил не все, ибо понятия не имел о неистовом темпераменте этого огромного черного зверя.

Олле обнял пса:

— Это дети, Гром. Дети!

Кто-кто, а уж Гром знал детский запах. Но если Старший говорит — дети, значит, так оно и есть. Гром вильнул хвостом: буду охранять. Впрочем, кажется, немножко детей здесь есть.

Пока венты, видя дружелюбие Грома, успокаивались понемногу, трое младших уже трогали пса за лапы, за усы и норовили залезть на спину.


Южный день перешел в ночь почти без сумерек. благодарно рь\гвя жареной антилопой, венты развалились у костра, щурились на огонь. Угомонились на дереве птицы, и тишина накрыла лес: те, кто спит ночью, уже уснули, а те, кто ночью не спит, еще не вышли на охоту. Никто не расходился, все чего-то ждали, как показалось Нури. И дождались. Двое старших вентов прикатили полую колоду с натянутой на нее шкурой, самодельный барабан. Колоду поставили на попа и вдарили. Протяжный, глуховатый по тембру звук поднял нескольких вентов. Вздрагивая в такт ударам, они начали танец удачливых охотников, подробно воспроизводя отработанные движения. Танец был медленный и, на взгляд Нури, несколько монотонный.

— Цхэ! Как говорят мои предки грузины… Можно вот так? — Нури ударил в барабан. Вент повторил. — Точно, только чуть быстрее!

Нури вышел в круг и вытянулся, подняв руки над головой. Волна прошла по его телу, рукам и спине и кончилась в пальцах ног. И сразу, не ломая ритм, Нури прошел по кругу колесом и после каскада крученых передних сальто пустился вприсядку, импровизируя что-то самобытное, новое для окружающих и его самого.

Завыли, заметались венТы, кидаясь в пляску. Отодвинув в сторону барабанщика, вскочил на гулкую шкуру Олле, отбивая ногами сложный, все убыстряющийся ритм.

Сверкая зубами и глазами, озаренный неверным пламенем костра, плясал доктор математики воспитатель Нури, плясал знаток мимики и жеста вольный охотник Олле, плясали и прыгали через костер венты, черным дьяволом метался среди них Гром, сотрясая рыком окрестности, и гремел в ночи барабан, и дико вскрикивал, ударяя себя кулаками в волосатую грудь, ученый-палеоантрополог и волхв Евгений Петрович.

Каждый имеет право на еду, на работу, на добрый огонь и на такую вот пляску, снимающую усталость дня.


Утром Нури подошел к Евгению Петровичу и, глядя в сторону, сказал:

— Видимо, нам лучше уйти, а? Наше присутствие взбудоражило все племя, а им, полагаю, рано еще входить в цивилизацию, если это вообще понадобится. Как-то стихийно все получилось. Не люблю непредвиденного в вопросах воспитания…

— Я понимаю, — ответил волхв. — Я разделяю вашу точку зрения. И… будет лучше, если экопатруль станет впредь обходить нашу территорию, как обходит Заколдованный Лес. Во избежание случайностей.

— Так и будет, я позабочусь, — Олле отстегнул от пояса нож, протянул Евгению Петровичу. — Мой подарок… Живут себе лесные люди, кормятся сами, детей растят. Пусть живут. Волхвы им помогают — и пусть помогают. И нечего нам без нужды вмешиваться.

— Спасибо, — волхв вертел нож в руках. — Тут вот какое дело, тут у меня мальчик есть больной. По-моему, у него что-то с щитовидкой не в порядке, точно не знаю, а врач наш в отпуске. Надо бы стационарное обследование… Вызывать транспорт, ох, как неохота…

— Пусть идет с нами.


Оум, так звали вента, видимо, и не подозревал о своей болезни, как не подозревал и того, что Олле и Нури резко снизили привычный темп движения. Он бодро шагал вслед за Олле, стараясь при удобном спучае погладить пса, который челноком шнырял по сторонам, охраняя путников от случайностей. Шли молча. Поскольку Оум не знал языка, то и Нури с Олле считали неприличным разговаривать между собой без крайней надобности.



Для Олле лес был привычным, а Нури раньше видел его сверху, знал окраины, но в самой чаще был впервые.

Здесь перемешивались тропики и север, Азия и Африка, Америка и Австралия, переплелись корнями деревьев, ветвями и лианами, образуя порой непроходимую преграду. Тогда Гром находил звериные тропы и вел в обход, обычно к какому-нибудь ручью. Жизнь была наверху, в смыкающихся кронах, откуда доносились вопли обезьян и голоса невидимых снизу птиц. Временами перед путниками почти внезапно открывались холмистые просторы с островками эвкалиптовых или хвойных беспримесных рощ. Тогда дышалось свободнее, и пропадало ощущение парной духоты.

Пересекая такой почти парковый ландшафт, они увидели, как смешанное стадо антилоп и оленей гнали три усомордика. Эти полухищники были прирожденными пастухами. Любое животное они стремились присоединить к своему стаду, иногда нарываясь при этом на неприятности. Вот и теперь: правофланговый усомордик вытянулся, опираясь на задние ноги и низ живота, смотрел, нельзя ли добавить к стаду этих, идущих мимо. Передние лапы его с верблюжьими мозолями свисали вдоль туловища, шевелились редкие толстые волосины на щеках и переносице.

— Надо бы его погладить, — сказал Нури.

Гром не возразил, и усомордик приблизился.

Пока Нури гладил его по шерсти вдоль вздрагивающей спины, с ближнего каштана свесилась Змея Подколодная, обвела всех гипнотическим взглядом и зазывно разинула пасть. Однако никто не окаменел от ужаса, хуже того, Оум швырнул в нее колючую каштановую шишку.

— У, кровожадница, — поморщился Нури.

— А ведь многие путают ее со Змеем Горынычем, — сказал Олле. — Но Змей не такой. Он совсем другой.

Обманутая в ожиданиях, змея выплюнула шишку и убралась восвояси. Усомордик понял, что и из его затон ничего не выйдет, и кинулся догонять стадо.

— Странные ото звери — усомордики, — Олле глядел ему вслед. — Выбирают пастбище и место водопоя, следят за приплодом, охраняют стадо. А сами, между прочим, почти вегетарианцы. Нет, едят и подопечных, но совсем уж больных и старых. Чтоб добро не пропадало…

Не останавливаясь, миновали светлячковую поляну, сею в солнечных бликах, розово-зеленую от созревшей земляники. Оум покосился на махолеты, светлые глаза его под рыжеватыми нависшими бровями засветились любопытством, но он даже не замедлил шага. Вообще, парень отличался выдержанностью — все молчат, и он будет молча шагать, куда ведут, хотя уже пора бы и отдохнуть, хотя уже и пес высунул язык.

— Все, — сказал Нури. — Не надо, чтобы он чувствовал себя слабее нас. Привал.

Оум упал на берегу родничка, напился и смыл пот. Потом перевернулся на спину, прикрыл глаза. Мокрое лицо его блестело непросохшими каплями, с частом дыхании обнажились крупные зубы. Гром посмотрел на Олле, подполз к Оуму и положил голову ему на грудь. Вент обеими руками прижал к себе собаку.

На ночлег расположились в одном из домов оставленного поселка. Оум не проявил к нему особого любопытства. Устав за день почти непрерывной ходьбы, он потрогал босой ногой гладкий пол и сел, привалившись к стене. Нури проверил энергетическое хозяйство коттеджа, включил свет и защиту от насекомых. Мебель хозяева увезли, но это никого не огорчило. Хуже, что встроенный в стену холодильник оказался пустым. Еды с собой не было. Олле и Нури могли обходиться без пищи по нескольку суток и не привыкли таскать с собой запасы; Гром кормился сам, отлавливая мелких зверушек.

— Скотина я, — сказал Олле. — Привык бегать налегке. О парне-то мог бы подумать.

Нури достал из карманов куртки три банана, положил на подоконник возле вента.

— Ладно, мы обойдемся. Бери, Оум.

Проголодавшийся за день вент не спеша очистил и съел банан, скатал в комок и положил на подоконник шкурки. На оставшиеся дза он даже не взглянул.

— Ух, благодетель, — сказал Олле, очищая банан. — Кормилец. Скажи ему спасибо, вент. Он, благородный, от себя оторвал, чтобы накормить тебя, сирого и недоразвитого. Он, видишь ли, полагает, что ты можешь сожрать все три банана в одиночку, забыв о товарищах.

— Господи, — с тоской сказал Нури. — И когда я умнее стану? Еще в воспитатели полез… Гнать меня надо поганой метлой.

Вент улегся на полу, положив обе ладошки под щеку.

— Ладно уж, — Олле выключил свет. — На этот раз мы тебя простим, понимая, что ты действовал из добрых побуждений, мастер Нури…

Пока они спали, всю ночь между домами, как дух оставленного поселка, бродил при свете луны одинокий кот. Он заглядывал в темные окна, долго стоял у закрытой двери, вдыхая запах людей и собаки. Потом кот ушел.


Они долго обходили утром территорию Заколдованного Леса, а потом, уловив запах, Гром двинулся по прямой, продираясь через кусты, переходя ручьи и не обращая внимания на выдрят, играющих в воде среди замшелых камней. Следом за ним, как сомнамбула, шел вент, раздувая ноздри. Постепенно лес разомкнулся, и открылось овальное озеро Отшельника с заводями и излучинами, поросшими лотосом и кувшинками, с темной у берегов водой, светлеющей к середине. Недалеко от пологого берега у подножья известковой скалы виднелся вход в пещеру, — тяжелый, расшитый золотыми звездами полог, обычно закрывающий вход, был откинут в сторону. На песке у воды брюхом кверху спал пещерный, если породу определять по месту жительства, лев Варсонофий. К знакомой этой картине был добавлен новый штрих: дымилась под сосной высокая труба, сложенная из кирпича русской печи, рядом на четырех столбах был сооружен навес, а под ним стол и две длинных скамьи. У печи возился Отшельник в белом переднике на голом теле. Спина его ‘блестела от пота… Первым к нему подбежал Гром. Не обращая внимания на примелькавшегося с детства льва, он этаким щеночком смирно уселся в сторонке, глотая слюни.

— Привет вам, люди и звери! Прошу к столу, — глаза Отшельника вдохновенно блестели, топорщилась припудренная мукой борода. — Знайте: я спек хлеб!

— Здравствуйте, Франсиск Абелярович. Это вент Оум.

— Вент? — отшельник и глазом не моргнул. — Отлично, накормим и вента. Садись, мальчик. — Оум залез на скамью и присел на корточки. Отшельник достал завернутый в холстину каравай, положил его на стол и бережно развернул. — Вы пока смотрите на него, а я схожу за молоком.

Каравай, в обхват, высокий и пышный, источал тот самый удивительный запах, который вывел их из леса. Румянилась чуть присыпанная мукой корочка, круглились ноздреватые бока. Жужжала над ним, не решаясь сесть, удивленная пчела. Каравай притягивал взгляды, на него можно было смотреть бесконечно, открывая все новые достоинства: он был таким, каким и должен быть, — округлым, естественной формы, которая образуется сама по себе…

Отшельник принес из пещеры полный кувшин, четыре глиняных кружки и поставил все на стол.

— Свежий хлеб любит, когда его едят с холодным топленым молоком, — он разрезал каравай, как арбуз, от центра, накрошил хлеба в плошку, залил молоком и отнес собаке. Потом перед каждым была поставлена кружка с молоком и положено по ломтю хлеба.

Вент, не дотрагиваясь, осмотрел свой кусок, указал пальцем на остатки каравая и посмотрел каждому в глаза.

— Хлебушко, — сказал Отшельник.

И все молча стали обедать. Над ними, вынужденный питаться личинками, обреченно колотился башкой о сосну пестрый дятел.

Поев, Нури смел на ладонь крошки от своего куска и бросил их в рот. То же сделали остальные. Оум поднял брови, уши и щеки его задвигались, взбугрились вены на шее, и он хрипло, по слогам произнес свое первое слово:

— Хле-буш-ко…

Потом все вместе вымыли посуду, улеглись на берегу и стали думать.

А что, можно ведь просто полежать и подумать? Просто так?

Нури, например, думал о том, что завтра нужно показать вента Оума Аканиусу — врачу городка ИРП, непотребно растолстевшему от безделья. И о том еще думал Нури, можно ли реконструкцию природы считать законченной? Если полагать, что человек действительно последнее и главное, чего достигла природа, то, пожалуй, можно. В массиве появились перво?* бытные люди. И мы сейчас у самых истоков нового зарождения человека. Факт, свидетельствующий о поразительной мощи природы, предоставленной самой себе…

Если бы эти мысли он высказал вслух, то Отшельник, в миру Франсиск Абелярович Судьба, зоопсихолог, много лет посвятивший изучению характера и быта сытого хищника, сказал бы:

— Не будьте фетишистом, мастер Нури. Природа сильна, не спорю, но венты — результат нашего вмешательства. Я бы сказал, непредсказуемый результат разумного и осторожного вмешательства поумневшего человечества в дела природы. Доказательство того, что мы, люди, действительно сумели тысячекратно ускорить эволюцию. Слава нам, людям!

Но Отшельник этого не говорил. Он лежал на спине и смотрел в синее небо на медленно плывущий дирижабль-катамаран. Соединяющая его серебристые корпуса смотровая площадка была полна народу. Двести экскурсантов глядели вниз и сладко завидовали.

— Собачка возле льва… — донесся сверху женский голос Варсонофий приоткрыл один глаз. На царской морде его было написано:

— А ну вас всех… Только спать мешаете.

Гром тоже дремал, и снилось ему, будто он еще щенок, и Старший несет его на руках, и ему хорошо и сытно.

Олле думал о том, что в условиях поточного производства жизненных благ каждый отход от стандарта желателен и что молодец Франсиск, который придумал себе такое замечательное хобби: печь хлеб. И кормить путников.

— А пластмассовую мебель, — неожиданно сказал он, — мы все равно разрисовываем под дуб.

Вент Оум вспоминал орнитолланы на светлячковой поляне, их распластанные крылья и вздрагивал от предощущения полета. Он тогда прошел мимо, подавив желание коснуться оперения чудных птиц. А подавленное желание, я вам скажу, еще хуже отложенного.

— Зачем спешить? — философски сказал Олле, ни к кому не обращаясь. — Здесь хорошо пахнет хлебом, здесь озеро и песок, лес и трава. Здесь следует провести день, заночевать, а завтра, как солнце взойдет, выйдем и к полудню будем дома, а?

Естественно, так и сделали.


На окраине городка ИРП, возле стадиона, их встретил конь. Золотой, с тонкими ногами, свисающей до земли гривой, с глазами влажными и добрыми. Он уткнулся в плечо Олле, постоял так с минуту. Вент обошел его кругом, дивясь красоте невиданного зверя. Сердце его раздвоилось между прекрасным конем и не менее прекрасной собакой.

А Нури торопил всех в нетерпении. Межсезонье, воспитанники разъехались по домам, но в детском саду оставались ребятишки сотрудников ИРП, и за три дня, что воспитатель Нури их не видел, душа его изболелась, и он казнил себя еще и потому, что почти не думал о них.

И вот они увидели площадку между сосен, увидели, как трехлетние малыши, голенькие и в панамках, сосредоточенно строят замки из желтого песка. А между ними — Нури не поверил глазам своим — сидел, на коленках и тоже в панамке, питекантропий малыш и неумело улыбался.


Загрузка...