Роберт Хью Бенсон Странник

Я дивлюсь не тому, что странник возвращается из той неведомой страны, а тому, что он возвращается так редко.

Путь паломников[1]

Однажды вечером после ужина мы сидели в гостиной у камина, и разговор, как это часто бывало, зашел об извечном споре науки и религии.

— Неудивительно, — заметил священник, — что люди ограниченные, приверженные лишь одному из данных способов познания мира, не могут сойтись во мнениях, ибо они исходят из абсолютно различных предпосылок. С точки зрения науки любое явление должно непременно иметь рациональное объяснение; с точки зрения религии, напротив, открытия порождаются в первую очередь именно верой, предвосхищающей факты. Господь говорит нам: верь в то, что делаешь, и истина откроется тебе. Наука же утверждает, что нельзя ни в чем быть уверенным, покуда не будут предъявлены неоспоримые доказательства. Различие данных подходов в том, что с точки зрения религии человек познает окружающий мир сердцем и всем своим существом; наука же, отрицая порой даже роль пяти чувств, считает, что в этом процессе участвует один лишь разум. Тем не менее история доказывает, что правда находится на стороне религии. Все выдающиеся открытия человечества были совершены именно благодаря душевному порыву, а не рассудку, страстям, а не расчетам и теориям. Тайны мироздания открываются лишь тем, кто не останавливается ни перед чем в стремлении покорить их. «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его».[2]

— Вот, к примеру, — продолжил он после короткой паузы, — дома с привидениями наука весьма убедительно объясняет применением телепатии, особой способности читать и передавать мысли на расстоянии. Однако, несмотря на это, большинство людей по-прежнему продолжает верить в их сверхъестественную природу. Никого из нас до конца не удовлетворяет рациональное объяснение таких явлений.

— А самому вам не доводилось сталкиваться с чем-либо подобным? — спросил я.

Священник улыбнулся.

— Боюсь, вы поднимете меня на смех. Почему-то многим кажется, будто подобные вещи — непременный повод для шуток. Я же придерживаюсь иного мнения. Каждый рассказчик с большим трепетом относится к своим историям, и, полагаю, он вправе рассчитывать на то, чтобы и остальные воспринимали их всерьез.

Я заверил его, что отнесусь к услышанному со всем почтением.

— Что ж, — ответил он, — я вам верю. История эта случилась несколько лет тому назад, и вот как это было.

Один мой друг служил настоятелем небольшой церквушки в Кенте. Не буду уточнять, какой именно, поскольку он и по сей день возглавляет этот приход. Скажу лишь, что это в двадцати милях от Кентербери, а края те, как известно, давно отошли к католикам. Так вот, за пару дней до Рождества я получил от своего друга телеграмму, в которой тот писал, что подхватил серьезную простуду, свалившую с ног половину графства, и просил по возможности поскорее приехать и подменить его в церкви на Рождество. Я к тому времени уже отошел от дел — годы начали брать свое, — но не смог отказать старинному приятелю. Паркер уложил мои вещи, и мы вместе уехали первым же поездом.

Прибыв на место, я обнаружил, что друг мой действительно расхворался не на шутку и едва мог вставать с постели. Я заверил его, что прекрасно со всем справлюсь и что ему не о чем беспокоиться.

На следующий день, в среду, в самый сочельник, я отправился принимать исповедь. Надо сказать, что во внутреннем убранстве старинной церквушки меня поразило буквально все: и бережно отреставрированный древний алтарь; и хранилище для Святых Даров,[3] которым служила ниша в стене слева от алтаря, заменяя традиционную подвесную дароносицу;[4] и хоры, на которые вела деревянная лестница. Особое внимание мое привлекла обустроенная на старинный манер исповедальня. В нижней части алтарной преграды имелось квадратное отверстие, некогда заделанное дубовой вставкой. Антиквар из «Клуба Алкуина»,[5] которого однажды пригласили осмотреть церковь, уверял, что именно здесь в дореформенные времена принимали исповедь.[6] Узнав об этом, мой друг решил вернуть алтарной преграде ее изначальный вид и предназначение. И вот в канун Рождества я сидел за ней в благоуханном полумраке, а исповедующиеся, преклоняя колени на приступке по другую сторону, шептали слова раскаяния в окошечко.

Знаю, что могу показаться банальным, но всякий раз, глядя на старинные вещи и думая о том, сколько человеческих эмоций они успели впитать в себя, я испытываю благоговейный трепет. Однако ж ничто виденное мною прежде не взволновало меня так, как эта исповедальня. Сквозь ее маленькое окошечко прошли тысячи грехов, больших и малых, обремененных людской скорбью, и все они были отпущены, ибо кровь Спасителя нашего искупила их. «И вот, дверь отверста на небе»,[7] и вершится чудесный торг — благодать Господня в изобилии дается в обмен на грехи. О bonum commercium![8]

На минуту священник замолчал, глаза его блестели. Немного погодя он продолжил рассказ.

— Рождество и три последующих праздничных дня прошли великолепно. В воскресенье, после службы, я заметил, что у дверей ризницы меня поджидает девочка. Она сказала, что отец ее и вся семья хотели бы исповедаться следующим вечером, часов около шести. Всю неделю они проболели и потому не смогли прийти раньше. Но теперь отцу стало лучше, и он уже собирался выходить на работу, так что, если меня не затруднит, он с детьми хотел бы исповедаться и на следующее утро принять причастие.

В понедельник я, как обычно, причастил прихожан, а затем все утро провел в компании своего друга, который к тому времени уже мог сидеть и без труда разговаривать, хотя вставать с постели ему еще не дозволялось. После обеда я вышел прогуляться. Все утро на душе у меня было как-то неспокойно, отчего я пребывал в несвойственном мне подавленном настроении. Каждому, кто в меру своих скромных возможностей служит Господу, знакома эта сердечная тяжесть, которая есть не что иное, как испытание, ниспосланное нам Всевышним для укрепления веры. Но на сей раз беспокойство мое было иного свойства. К нему примешивался страх, предчувствие беды.

По мере того как я удалялся от дома, тревога моя нарастала, а я не мог найти ей никакого достоверного объяснения. Я пребывал в полном здравии, да и погода стояла чудесная. Но ни свежий воздух, ни приятная разминка не смогли вернуть мне душевное равновесие. Около половины четвертого я подошел к дорожному столбу, указывавшему, что до Кентербери оставалось шестнадцать миль.

Там я решил немного передохнуть и, вглядываясь в даль, заметил, что на юго-востоке, как раз со стороны Кентербери, над горизонтом собираются темные тучи. Я отправился в обратный путь. Позади слышались отдаленные раскаты, будто бы залпы пушечных орудий, и я решил сперва, что где-то проходят артиллерийские ученья. Но, прислушавшись, обратил внимание, что раскаты эти раздавались с неравными интервалами и были куда более продолжительны, нежели обычные оружейные выстрелы. Тогда-то я с облегчением подумал, что, должно быть, просто надвигается гроза и угнетенное мое состояние вызвано неспокойным состоянием атмосферы. Гром приближался и три или четыре раза ударил особенно сильно. Потом все затихло.

Однако слабость моя так и не прошла. Вернувшись домой в начале пятого и выпив поданного Паркером чаю, я задремал в кресле у камина. Тяжелый и тревожный сон мой прервал Паркер — он принес пальто и сообщил, что пора идти в церковь. Я не помню точно, что мне снилось, но сон был так мрачен и зловещ, что первые несколько секунд после пробуждения я полными от ужаса глазами смотрел на Паркера, не понимая, что происходит.

Церковь находилась в двух шагах от дома, и, чтобы попасть в нее, мне нужно было лишь пройти через сад. Пробираясь по тропинке и освещая себе путь фонарем, я, помнится, обратил внимание на отдаленный конский топот, доносившийся с юга от деревни. Похоже, лошадь неслась во весь опор, но вскоре звуки эти стихли.

По моей просьбе ризничий оставил гореть несколько свечей, и, войдя в церковь, я различил три или четыре коленопреклоненные фигуры в левом притворе.

Я, по обыкновению, занял свое место за алтарной перегородкой. Один за другим отец семейства и дети подходили к окошечку и исповедовались. Помню, что, как и в канун Рождества, я ощутил неповторимое очарование этого уголка, где столь явственно чувствовалось присутствие Господа нашего Спасителя, отпускавшего грехи раскаявшимся детям своим. Свеча, горевшая передо мной в полной темноте, подобно распустившемуся красному цветку, казалось, напоминала о том, что Бог воистину обитает с человеками, и Сам Бог с ними — Бог их.[9]

Не знаю, сколько времени я просидел там, когда вновь услышал стук копыт. На сей раз совсем близко, будто всадник въезжал на церковный двор. Затем наступила полная тишина. Минуту спустя порыв ветра распахнул дверь, пламя свечей затрепетало. Одна из девочек пошла закрыть дверь.

Вскоре мальчик, стоявший все это время на коленях у окошечка по ту сторону перегородки, закончил свою исповедь и, получив отпущение грехов, направился к выходу. Я ждал следующего, не зная точно, сколько человек пришло ко мне в тот вечер.

Посидев еще с минуту, я собирался было встать и уйти, полагая, что в церкви больше никого нет, но вдруг в окошечке раздался шепот. Я не разобрал слов, но подумал, что это обычное «Благословите меня, святой отец». Я дал свое благословение и стал ждать, однако же, к своему немалому изумлению, так и не услышал слов раскаяния.

Затем голос раздался вновь.

Священник запнулся и огляделся по сторонам. Мне показалось, что его бил легкий озноб.

— Может быть, не стоит продолжать? — предложил я. — Вижу, воспоминания сильно вас взволновали.

— Нет, вовсе нет, — поспешно заверил он. — Все в порядке, но вот тогда… Тогда меня охватил поистине нестерпимый ужас.

Итак, голос принялся что-то быстро шептать, но, к своему удивлению, я почти ничего не мог разобрать в этом потоке слов, разве что имена Господа и Пресвятой Девы, да временами проскальзывали знакомые старофранцузские слова. Особенно часто повторялось «ле руа», что означает «король». Вначале я подумал, что исповедующийся говорит на каком-то редком диалекте. Потом мне пришла мысль о том, что это, должно быть, глухой старик, потому как он не обращал ни малейшего внимания на все мои попытки объяснить, что я его не понимаю, и продолжал исступленно шептать. Наконец я догадался, что говоривший крайне взволнован. Голос его дрожал, бормотание то и дело прерывалось негромкими всхлипами, а затем вновь следовал все тот же торопливый приглушенный шепот. Вдруг по ту сторону перегородки я услышал странный звук, будто кто-то неловкими пальцами пытался открыть запертую дверь. На мгновение наступила тишина, и наконец последовали, судя по интонации, заключительные слова исповеди. Я поднялся, намереваясь выйти и объяснить, что, к сожалению, почти ничего не разобрал, и в этот миг кающийся громко застонал. Я вскочил с места и, перевесившись через перегородку, посмотрел вниз. Там никого не было.

Вряд ли можно передать словами испытанное мной потрясение. Несколько секунд я стоял неподвижно, уставившись на пустые ступени, и, возможно, даже бормотал что-то вслух, потому как с противоположного конца церкви раздался голос: «Вы звали меня, сэр?»

У дверей стоял ризничий с фонарем и связкой ключей, он собирался запирать церковь.

Я все молчал в оцепенении, а когда заговорил, то не узнал собственного голоса. «Уильямс, здесь кто-нибудь есть, кроме нас?» — вымолвил я. Уильямс поднял фонарь, вглядываясь в темноту. «Нет, сэр, все давно ушли».

Я вышел из алтаря и направился к ризнице, но, не сделав и двух шагов, услышал во дворе топот копыт уносившейся прочь лошади. «Вот, вот, вы слышите?» — вскричал я. Уильямс поспешил ко мне, пробираясь между скамьями. «Вам плохо, сэр? — спросил он, — Хотите, я позову вашего слугу?»

Взяв себя в руки, я заверил его, что все в порядке, но Уильямс настаивал, чтобы я немедленно отправлялся домой. Я не стал уточнять, слышал ли он топот лошадиных копыт во дворе — в конце концов, это могло быть никак не связано с тем жутким шепотом.

Я был чрезвычайно взволнован. Вернувшись домой, я в одиночестве поужинал и поднялся наверх, с тем чтобы немедленно лечь в постель. Но перед сном заглянул на минутку к другу. Он чувствовал себя превосходно и был не прочь поболтать, так что я задержался у него дольше, чем рассчитывал. Я ни словом не обмолвился о том, что произошло в церкви, лишь слушал его рассказы о местных жителях и их нравах. Наконец, когда я уже собирался пожелать ему спокойной ночи, он произнес следующее: «Не хочу вас больше задерживать, но, пока вы были в церкви, я тут думал об одной старинной истории, связанной со здешними местами. Поговаривают, будто один из убийц святого Томаса Бекета являлся сюда в ночь после преступления.[10] Сегодня как раз годовщина события, вот мне, верно, и вспомнилось».

Едва он произнес эти слова, сердце мое бешено забилось. С трудом сохраняя внешнее спокойствие, я попросил рассказать мне всю историю до конца.

«Собственно, я мало что могу добавить, — признался он. — В точности не известно, кто именно это был. Возможно, один из четверки рыцарей, а возможно, кто-то из их свиты». — «Но как он здесь оказался? И зачем?» — спросил я. «Полагают, что ему не давали покоя муки совести и он примчался сюда, дабы получить отпущение грехов, что, разумеется, было невозможно». — «Как же он добрался до вашей деревни?» — поинтересовался я. «Как известно, после убийства архиепископа его дом и конюшни были разграблены. Так вот, человек этот выбрал себе самую быструю лошадь и поскакал что есть мочи, не разбирая дороги. Он пронесся по деревне и влетел в церковь, где в тот момент находился священник, а некоторое время спустя выбежал обратно, вскочил на лошадь и умчался прочь. Священник этот, кстати, похоронен где-то в алтарной части нашей церкви. Как видите, история темная и маловероятная. В Моллинге, соседней деревушке, тоже есть своя легенда, будто один из тех четырех рыцарей останавливался у них на ночлег после убийства».

Я больше не задавал вопросов, но вид у меня, смею полагать, был странный, ибо приятель мой, обеспокоившись моим самочувствием, отправил меня немедля спать. Я взял свечу и пошел к себе.

— Вот, собственно, и весь рассказ, — закончил священник. — С тех пор я часто вспоминаю о том случае, и на ум мне приходят лишь два правдоподобных объяснения. Есть, правда, еще пара предположений, но они могут показаться уж вовсе сверхъестественными.

Для начала, можно все списать на мое плохое самочувствие. Я уже говорил, что в тот день видел дурной сон и испытывал непривычный упадок сил, так что, вполне вероятно, все это мне пригрезилось. Если вас устраивает такое объяснение, что ж, вы можете придерживаться его.

Кроме того, можно предположить — и с вами согласятся члены Парапсихологического общества, — что мне передались на расстоянии мысли моего друга, что его мозг был источником, а мой — приемником, если можно так выразиться.

Я сейчас привел вам так называемые научные объяснения, целиком основанные на имеющихся в нашем распоряжении фактах, с которыми привык иметь дело столь несовершенный инструмент, как человеческий разум. Но эти научные теории, на мой взгляд, лишь порождают все новые и новые вопросы.

Можно попытаться найти иные, иррациональные объяснения, полагаясь на «шестое чувство», которым Господь наделил каждого из нас, дабы помочь постичь вещи, неподвластные разуму. Осмелюсь привести вам некоторые из них.

Итак, теория первая. Как известно, человеческие эмоции имеют свойство проникать в неодушевленные предметы, насыщая их своей энергией. Не это ли явление лежит в основе любого творения? К примеру, выражение лица, которое представляет собой всего лишь совокупность органических частиц, меняется в зависимости от настроения. Таким образом, можно предположить, что сильнейшие чувства ненависти, гнева, ужаса и раскаяния, испытанные убийцей на том самом месте более семисот лет назад, слились воедино, образовав мощный энергетический заряд, который настолько глубоко проник в окружающее пространство, что живет там и по сей день, материализуясь при определенных обстоятельствах. Грубым аналогом здесь может послужить принцип работы фонографа: звуковые вибрации сначала записываются на восковые валики, а затем могут воспроизводиться вновь и вновь при соблюдении необходимых условий.

Впрочем, если вы более старомодны, то скорее будете склонны поверить в то, что каким-то непостижимым образом душа давно умершего убийцы оказалась навеки прикована к тому месту и из года в год снова и снова вынуждена замаливать свой тяжкий грех, скорбя, ища прощения и не получая его. И не важно, кем был этот человек: одним из четырех рыцарей, впоследствии получивших отпущение грехов от Церкви, но не от Господа, или же простым ратником из тех, что находились рядом в момент убийства и которые, как гласит одна анонимная хроника,[11] «sine confessione et viatico subito rapti sunt».[12]

Появление призраков лишь в строго определенное время и в определенном месте, а также использование ими в качестве проводников неодушевленных предметов и людей не имеет под собой никакого научного обоснования. И тем не менее христианин не возьмется оспорить их существование, ибо один из основных постулатов нашей веры, выраженный в идее вочеловечения Бога и семи Таинствах,[13] заключается в том, что Предвечный Творец со дня основания мира продолжает повсюду являться нам в нем.

Да, кстати, уж не знаю, стоит ли напоминать вам, что в тот самый день и час, когда был убит архиепископ, над Кентербери разразилась сильнейшая гроза.

перевод Д. Соколовой[14]

Загрузка...