Надя Яр Стражи на башнях

Благодарности:

— Ричарду Адамсу, за всё.

— Вере Камше, за имя континента.

— Нику Перумову, за КТ.

— Дэну Симмонсу, за вампиров.

— Джону Толкиену, который так ничего и не…

А также гитам — за себя, любимых.

Torrent Universe

Все кошки, которых мы знали как дети —

давно уж их, граждане, нету на свете,

и всех нам знакомых по детству собак

давненько прибрал посеребренный мрак.

Неужто же в свете сих знаний о свете

придет нам охота жалеть о бессмертье?

Да здравствуют, в общем, и этот, и тот —

один нас качает, другой раздает.

(с) Александр Немировский

Доктор Тэллу — изолятор три. Доктор Тэллу — изолятор три…

В изоляторе было светло и сухо. Ребёнок уже умирал. Он прожил в моём Замке три недели и за это время прошёл весь путь от средней степени истощения до несомненного угасания.

— …Сначала плазма помогла, но… Майа, у него фактически нет иммунитета. Уже нет. Ему становится всё хуже. Смотри сама…

Я протянула руку за историей болезни.

Сверху лежала фотография: наш малыш три недели назад, аккуратно укутанный в тёплое синее одеяло. Несовершеннолетнего пациента 598-XY2504 самым классическим образом подбросили в нашу «детскую корзинку» в Западной стене, существующую специально для этой цели. Сероглазое худенькое дитя на четвёртом месяце жизни, как все подкидыши, безымянное — то есть для документов Джей Ди. К истории болезни прилагалась записка, засунутая подбросившими его людьми в детскую рубашонку. Записка была зачем-то сфотографирована, и эта фотография тоже прилагалась. На снимке и в записке красовалось одно-единственное слово — угловатый почерк, жирный красный маркер. «Кровь».

И всё. Что это значит? Младенцу необходима кровь? У него болезнь крови? Интересно, какая дура это писала? Если бы я взялась за сопроводительное письмо для больного младенца, которого собираюсь подбросить врачам, я бы по крайней мере сделала это письмо понятным. Люди…

Чужая кровь ему, впрочем, ничем не поможет. Мы просто не можем её ему перелить, потому что… Потому что она его тут же убьёт.

Вот, симптомы. Потеря веса, расстройство пищеварения, температура, рвота, приступы поноса, отказ от пищи… стойкий стоматит, хронические бактериальные инфекции в сочетании с отитозной средой. Поэтому и изолятор… Раздражительность повышена… значит, плачет он часто, вот что. Бедняга. Чует, наверное, смерть. Иммунитета у мальчишки нет. Т-лимфоциты гораздо ниже нормы; дефицит аденозиндезаминазы в данный момент критический. Последнее поправимо ферментом ПЕГ-АДА, а вот что касается остального… Лимфоциты, бета-клетки и гамма-глобулин почти не регистрируются. Сывороточный альфа-глобулин и иммуноглобулин М заметно понижены… содержание лейкоцитов меньше трехсот на единицу. Похоже, дело непоправимо. Анемии у него нет, гепатита и СПИДа нет, болезней крови и печени вообще нет… Окончательный диагноз…

— Гипоглобулинемия, — прочла я.

— Причём несколько разновидностей, — отозвалась Сара Бергонн. — Во-первых, самая распространённая, швейцарского типа, во-вторых, гипогаммаглобулинемия с лимфоцитами В, в-третьих, ретикулярная дисгенезия… Ты хоть понимаешь, Майа, насколько это невероятно? Во всём мире меньше тридцати детей с одной только гипогаммаглобулинемией! В мировой практике нет на данный момент ни одного пациента с более чем двумя…

— Си, всё когда-нибудь случается впервые, — сказала я. — И нередко, так уж идут дела, это случается в моём Замке.

— Ми, но это ещё не всё. Три недели назад показатели были гораздо лучше. Лейкоциты были тогда почти в норме…

— Да, вижу. Симптомы ГГА обычно проявляются между третьим и шестым месяцами. Должно быть, мама Джей Ди заметила что-то, запаниковала…

Мы стояли над его кроваткой, два беспомощных ангела в белом. Сара — очень хороший врач, она сделала, что могла: инъекции АДА для частичного восстановления иммунных функций, уколы фактора переноса и экстракта зобной железы, даже генную терапию… Я чуть ли не глазами видела, как меркнет под воспалённой кожей ребёнка юная, слабенькая искра жизни.

— Если бы только найти семью, — сказала я. — Гаплоидентичный трансплантат костного мозга мог бы…

— Мы пытались, — ответила Сара. — Я посылала запрос в Хэйо. Там даже родителей не могут найти, не то что близнеца. Никто не знает, в каком городе их искать. Ребёнок может быть откуда угодно, хоть из Ниневе…

— Ну, это вряд ли.

Это вряд ли, потому что в Ниневе такое дело — преступление. Ли Дэйнс что-то такое мне рассказал, жаль, не помню деталей. Бросить больного ребёнка, не предоставив врачам всей требуемой информации… Я не уверена на все сто, но, кажется, в Ниневе это преступление. Серьёзное.

— Он долго не протянет, правда?

Сара покачала головой.

— Даже если генная терапия увеличит сопротивляемость, шансов почти нет. Достаточно одной инфекции — аденовируса, кори, ветряной оспы, гриппа — и всё, Джей Ди конец.

Я протянула руки и подняла умирающее дитя. Медсестра было дёрнулась, и я сказала:

— Тсс…

Я пошла к окну, и она молча покатила вслед капельницу. Джей Ди спокойно лежал у меня в обьятиях, как будто там и было его место. Как будто бы он — моя кошка или мой сын. Крошечный красный носик чуть-чуть подрагивал. Стеклянная стена Северной башни открывала безумный вид на внутренние дворы, на сады, нежные облака розовых, жёлтых, белых цветов.

А в нашем городе цветы необычайной красоты…

Настал ещё один апрель, а у меня нет времени выйти в сад, посидеть, почитать, надышаться и нагуляться среди цветов. Моя больница — настоящий город, самостоятельная административная единица, лишь номинально принадлежащая к Хэйо. Я — повелительница Замка. Я королева.

Когда умерла моя первая пациентка, мне было четырнадцать лет. Я проходила практику в Замке под началом моего отца, тогдашнего главврача. Стоял январь. Земля и сад покрылись серебристой ломкой наледью. У миловидной пожилой дамы обнаружили раннюю стадию рака, и она отказалась от лечения. Я попыталась её переубедить.

— У Вас же есть наверняка есть семья — дети, внуки. Они Вас любят. Жизнь — хорошее дело, зачем выбрасывать её зря?

Я уже не помню, что она отвечала. Когда-то я могла повторить этот разговор наизусть, как выученные в школе стихи. Потом, годы спустя, вдруг попыталась всё вспомнить и не смогла. Теперь из омута лет всплывает лишь выражение её лица, её печальная, смиренная улыбка. Она соглашалась с моими доводами — да, у неё есть любящая семья, да, жизнь, конечно же, хороша — но решение не меняла. Я стала перед ней на колени.

— Бог любит Вас, — сказала я. — Пожалуйста, не умирайте. Вы можете жить.

Это был мой последний аргумент и первый раз, когда я призвала Творца как союзника в бесконечном бою за жизнь против смерти. С тех пор я ещё не раз совершала эту такую понятную глупость. Она ни разу не помогла. Та женщина так и ушла со своим раком домой, в смерть.

Я чуть покачивала Джей Ди в руках. Он не плакал, лежал смирно, как спящий, посапывая. Может быть, он был уже слишком слаб, чтобы протестовать. Я присмотрелась к нему и отметила, что он наблюдает за мной из-под полуопущенных век. Всё это поразительно напомнило мне моих кошек — они так же посапывают и ненавязчиво присматриваются к людям. Мои любимые живые твари…

Я провела пальцами по лбу и носику ребёнка. Он вдруг раскрыл рот и попытался ухватить мою руку бледными дёснами. Необычное такое движение, слабое, незаметное… и знакомое. Я испугалась было, что это судорога, но Джей Ди спокойно сопел дальше, приоткрыв глаза. У него был серьёзный взгляд, печальный и мрачный. Обиженный. На меня? Я поднесла указательный палец к его губам, и он опять цапнул, но не дотянулся. Как будто рефлекс…

Внезапно я вспомнила, где уже видела это движение. Мой персидский кот, дымчато-чёрный, пушистый Паша точно так же хватал куски сырого мяса у меня из рук. Паша умер более десяти лет назад, его убил инсульт, и многие его ужимки успели выветриться из моей памяти — но не эта. Ребёнок был беззуб и очень слаб, в отличие от кота, он не мог бы меня укусить — но это было одно и то же движение.

Всё вдруг сложилось, всё встало в стройный понятный ряд. Его болезнь, этот рефлекс, записка, кровь… Я осторожно вложила палец в ротик малыша, иррационально боясь, что откусит, зная, что этого не случится. Джей Ди прилежно сжал дёсны, пытаясь укусить меня — беспомощно, безнадёжно, беззубо. Он инстинктивно повернул голову так, чтобы мой палец пришёлся на его левый клык, но у него на этом месте не было клыка. Я осторожно вынула палец у него изо рта. Ребёнок сморщился и заплакал. Я нажала на коммуникатор.

— Джошуа? Майа. Ты мне нужен. Изолятор три.

* * *

— Забудь про этот диагноз, Си, — сказала я. — Всё ерунда. Ребёнок-то — полувампир.

Она отлично владеет собой. Только бровь подняла.

— Полувампир? Разве они бывают?

— Бывают, конечно. — О них рассказал мне Ли, и очень правильно сделал; но Саре необязательно это знать. — Они рождаются редко, но не потому, что это биологическая проблема. Все подвиды по Уложению о Декларированных видах беспрепятственно скрещиваются с человеком. Их удерживает от этого не биология, а дисциплина внутри сообществ.

Сара заколебалась. Я отметила, что её практикант, некто Габриль Стецко, навострил уши, стоя в дверях.

— Ми, твой источник… Он надёжен?

— Он абсолютно надёжен, Сара.

Я многозначительно смотрела ей в глаза, рассчитывая на то, что она примет этот источник за Карела, хэйанского уполномоченного по делам подвидов. Так и случилось.

— Хорошо, — сказала она. — Я верю твоему источнику. Он нас ещё не подводил. Но почему ты думаешь, что именно этот ребёнок — полувампир?

Вместо ответа я протянула Саре свежий рентгеновский снимок. На её лице отразилось недоумение.

— …Череп?

Её практикант сориентировался быстрее.

— Клыки… — выдохнул он с каким-то священным ужасом, и мне вдруг пришло в голову, что я напрасно не приказала ему ждать снаружи. — У него же клыки!

— У него зачатки клыков, — сказала я, указывая на крохотные острые иголки в дёснах. — Неизвестно, вырастут ли они вообще. Но это именно что зачатки клыков, настоящих клыков вампира, а не того, что растёт на этом месте у гомо сапиенс… Си, малышу просто-напросто нужна кровь!

— Мы переливали ему облучённую плазму…

— Не плазму, Си, просто кровь. Ему нужна настоящая кровь, без очисток и прочих нововведений. Готовь переливание.

— Но в его состоянии необлученная кровь его погубит! Трансплантационное отторжение — и конец! Ты же сама прекрасно знаешь…

— Ему так или иначе скоро конец. Если мы думали слишком долго и его иммунная система теперь безнадёжно повреждена, малыш умрёт. С таким диагнозом и Супермен не жилец. Вопрос лишь в том, сколько он ещё протянет. Будет ли умирать ещё пару недель без переливания — пару часов после него, если я неправа — или немедленно выздоровеет и проживёт ещё… сколько там могут жить полувампиры.

— Ну, знаешь… Под твою ответственность, — сказала Сара.

— Здесь все решения принимаются под мою ответственность. Любые. Стецко, не стойте столбом, нас ждёт работа!

* * *

Приклеенный полосами пластыря к столу малыш выглядел жалко. Он горько, обиженно плакал, пока мы подкладывали подушки и приклеивали к нему сенсоры. С началом переливания крови его температура, и так повышенная от хронической простуды, зашкалила за 39 °C. Он перестал плакать, и я отвлечённо подумала, что он, наверное, умирает, что я давным-давно администратор, а не врач, что моё дело — выбивать деньги у окружающих городов, и мне сегодня надо было это и делать, а не идти в изолятор. Мне вообще не стоило покидать офис. Пусть бы умер чуть позже, бедняга. Хотя бы на пару недель… Переливание продолжалось, малыш молчал. Экраны показывали что-то дикое: кровяное давление прыгало, кривая сопротивляемости кожных покровов плясала, как на дискотеке, пульс участился почти в два раза по сравнению с нормой… Малыш молчал, страдал, пытался дёргаться… и жил. Кляня себя за несусветную наглость, я всё-таки не позволила колоть ему медикаменты — а он упорно продолжал жить.

Через полчаса его данные начали приходить в норму. Даже температура упала до 37 °C.

Через час мы взяли у него, всё ещё разобиженно молчащего, анализ крови.

За этот час его белые кровяные тельца вернулись к норме. Как и уровень гамма-глобулина и АДА. Уровень лимфоцитов и бета-клеток даже превысил норму. Простуда, как по мановению волшебной палочки, куда-то исчезла. Переливание крови, которое должно было убить Джей Ди, менее чем за час восстановило его иммунную систему.

Я всё-таки не зря покинула офис.

* * *

— Самое потрясающее — это АДА, — сказала Сара совсем буднично, как будто бы говорила о кофе. — Её нехватка — генетический дефект. Ген или есть, или его нет. Если нет, эритроциты не вырабатывают АДА, и всё. Нужен искусственный фермент, и мы его ему давали… ну, или пересадка костного мозга от близнеца, которого у пациента нет… но теперь всё это больше не требуется. После переливания крови его иммунная система начала сама производить АДА. Как это может быть? Никак. Но это есть. Майа, ты понимаешь, что это полный переворот в медицине?

— Ещё бы не понимать, — сказала я, отклеивая малыша от стола. — Но я бы на твоём месте сейчас подавила энтузиазм.

— Подавила? Да этот мальчик — ключ к исцелению чёрт знает скольких болезней! Он…

— Он полувампир, — сказала я. — Он не такой, как мы, Сара. Даже если бы я позволила держать его у нас и ставить над ним эксперименты — чего я, конечно же, не позволю — их результаты могли бы оказаться бесполезными для людей. Этот мальчик просто… другой.

— Тем не менее, он несёт в себе способ покончить… со СПИДом, с раком…

— Конечно, несёт. Есть один смертельно надёжный способ покончить со СПИДом, раком и человеческими болезнями вообще, и Джей Ди действительно обладает ключом к этой панацее. — Я резко повернулась к Саре и поймала её взгляд. — У него есть зачатки клыков, а значит, может быть и специфический вампирский яд, фермент, вирус или как там они заражают людей. Нам это пока не известно. Но мы точно знаем одно: если человек заражается этим, болезни и правда перестают его беспокоить. Он превращается в вампира, и всё. Конец напастям.

Сара потрясённо молчала. Ей, видно, даже не пришло в голову, что с прорезанием зубов Джей Ди может стать опасен. Сара — учёный, я — администратор. Кому же, как не мне, и думать о таких вещах?

— Но слушай, — начала она. — Если вампиры могут в чём-то нам помочь…

— Не могут, — вдруг подал голос Габриль Стецко.

Он стоял у двери палаты и смотрел на малыша и на нас с таким видом, как будто собирался вот-вот броситься в бегство и остановиться далеко за воротами моей больницы. На полпути к Хэйо, не раньше.

— Вампиры нам не помощники. Они нас едят. Вот этот мальчик, — Габриль коротко ткнул пальцем в сторону Джей Ди и сразу же боязливо опустил руку, — будет нас есть, когда подрастёт. Когда у него прорежутся зубы. Он будет нас кусать, а не благодарить.

На Джошуа Габриль не смотрел, а зря. Мой Цербер статуей застыл в углу, позади практиканта, и неотрывно за ним наблюдал. Чёрный визор шлема скрывал верхнюю часть лица Джошуа, но я давно научилась определять, на что направлено его внимание, по положению головы. В данный момент он сосредоточился на Стецко. Кажется, я таки совершила сегодня ошибку.

— Стецко? — сказала я. — Это Ваше имя, молодой человек? Габриль Стецко?

Откуда они только сюда понаехали с этими их фамилиями, а? С этим их содержимым голов? На самом деле я вовсе не хотела это знать. Меня беспокоил более важный вопрос: чего они наслушались и начитались там, откуда сюда понаехали? Начитаться, впрочем, можно и здесь. Хэйо почти не практикует цензуры информационных сетей, как и цензуры печати. Какая угодно дрянь открыто лежит в ларьках и висит в интернете. Не то что в Ниневе. Там свободы как-то поменьше…

Он кивнул.

— Мистер Стецко, как врач, Вы должны будете исполнять Ваш целительский долг по отношению к любому пациенту. Любому. Будь то полувампир, вампир, человек, каррак, демон из Хэль или даже сам Враг. Я не преувеличиваю ни на йоту. Если Вы всё-таки станете врачом и к Вам в приёмную привезут Инлэ, Вам придётся немедленно проглотить то, что сейчас застряло у Вас в глотке, и сделать всё, что будет в Ваших силах, чтобы помочь ему. Вашему пациенту. Если это для Вас неприятная новость, то Вы, возможно, неправильно выбрали свою будущую профессию. Ещё не поздно перейти на другой факультет, мистер Стецко.

Страх, стоящий в его глазах, сгустился и превратился в абстрактный ужас. Это принесло мне некоторое удовлетворение, но беспокойная нота в глубине души зазвучала ещё отчётливей, ещё громче. У практиканта были прозрачные голубые глаза. Они как будто остекленели. Его губы едва заметно дрожали. Джошуа наблюдал за ним, как кошка за воробьём. Даже его руки, казалось бы, спокойно сложенные на груди, едва заметно двинулись так же, как лапы кошки, когда она сидит в засаде на террасе. Ситуацию надо было немедленно обезвредить.

— Сара, господа? Пока Джей Ди не обрёл новую семью, он остаётся со мной. Никто не знает о его вампирском происхождении, кроме нас четверых. И не должен узнать. С этого момента всё это тайна в соответствии с Уложением о личной информации пациентов, часть вторая, параграф первый. В особенности Вы, мистер Стецко, учтите это. Стряхните оцепенение, выпейте успокаивающего и приступайте к оборудованию детской комнаты рядом с моими апартаментами. Джошуа, покажи Стецко соответствующую комнату. Ту, знаешь — с дверью напротив.

Я перевела дух. Стецко встряхнулся и посмотрел на меня почти осмысленно. Как на врага. На врага, только что выигравшего раунд.

— Сара? — сказала я. — Позаботься, пожалуйста, о секретности документов. Он твой пациент.

— Был. Теперь он здоров.

Она положила руку мне на плечо.

— Он умирал, Ми — а теперь здоров… благодаря тебе. — Сара улыбалась. — Ты вышла из офиса и спасла обречённого ребёнка.

Это Ли его спас, подумала я, краснея от незаслуженной — или всё же заслуженной? — похвалы. Ли Дэйнс, мой драгоценный, тайный друг. Всемогущий эксперт по этике, ниневийский регулятор. Он приоткрыл мне тайны мира, намекнул на секреты городов, рассказал о вампирах, полувампирах и других удивительных существах. Даже о людях. Но Саре и Стецко необязательно всё это знать.

Они нас едят, надо же. Этому ребёнку только и нужно, что переливание крови раз в неделю. Ему никого не придётся есть. Даже вампирам никого не надо есть с тех пор, как существуют банки крови. Как, интересно, можно этого не понимать?

Все эти аргументы пришли мне в голову позже, когда Стецко уже ушёл в сопровождении Джошуа, не понимая, что он теперь под конвоем. А ведь его нельзя подпускать к Джей Ди. Теперь нельзя. Мне придётся всё делать самой — кормить малыша, играть с ним, менять пелёнки, вставать, когда он ночью заплачет. У Сары куча других пациентов, Джошуа — шеф охраны Замка, а Стецко для ребёнка просто опасен. И вообще придётся от него избавиться, от Стецко… после того, как я надёжно пристрою Джей Ди и информация, которой обладает практикант, утратит актуальность. Психам такого рода не место в Замке.

— Пойдём ко мне, — прошептала я, успокаивая хныкающего малыша. — Посидим на террасе, Джей Ди. Отдохнём.

* * *

В офисе меня ждали три звонка, и один пришлось принять. Это был сенатор из Хэйо, через которого я пыталась вытребовать у города деньги. Во время разговора Джей Ди заплакал.

— О, доктор Тэллу! У Вас там ребёнок?

— Это мой пациент. — Я не уточнила, что мальчик уже здоров. — Подкидыш. Его засунули нам в корзину, смертельно больного. Мы его подлечили, но… У малыша даже имени нет.

Эффектная пауза.

— Понимаете, Йенс, вот такие дети…

Я, кажется, всё-таки выбила эти деньги. Джей Ди своим плачем очень помог. Может быть, оставить его в больнице? Буду возить в колясочке на встречи, конференции, приёмы. «Здравствуйте, я Майа Тэллу — а это мой воспитанник, полувампир…» Нет, это, наверное, лишнее. Жаль. Интереснее было б жить.

— Если он здесь задержится, я назову его в Вашу честь, Йенс, — пообещала я сенатору.

Определённо, деньги мы получим.

Я сообщила секретарю, что в ближашие полчаса не принимаю звонков, и ушла с малышом на террасу. Спящая в кресле-качалке кошка Кэннон лениво приоткрыла глаза, потянулась белыми лапами и опять уткнула нос в свой рыжий бок. Воздух был напоен благоуханием сада. Через восточную стену Замка дул ветер, ветер с пустыни, из Ниневе, с океана, и верхние ветки цветущих вишен качались как раз на уровне моих глаз. Я села за стол, поудобнее пристроила Джей Ди на коленях и принялась звонить.

— Карел? Майа Тэллу.

— О. Привет, Ми.

У него сухой, отстранённый, приятный голос. Он весь таков, Карел. Мой первый необыкновенный друг. Сара Бергонн считает, что мой неназванный источник — это он. Правда гораздо страннее.

— Карел, тут такое дело… Мне нужно связаться с вампирами. Срочно.

Он не подал виду, что удивлён. Может быть, Карел не умеет удивляться.

— Ты знаешь, они не позволят себя исследовать. Мы же об этом уже говорили. Тут обещать, угрожать, умолять бесполезно. Они хранят свои тайны и ничего не дадут просто так.

— Мне ничего и не надо. Наоборот, я хочу им кое-что дать. Вернуть, можно сказать, обратно.

Я обрисовала ему ситуацию, оглядываясь по сторонам. Терраса была пустынна, внизу отсюда ничего не слышно, но я всё же шептала. Ничего, Карел слышит. Поселившееся во мне беспокойство заглохло, но не ушло. В душе свербило чувство опасности. Как будто кто-то неправильный, нехороший, отвратный обратил на меня внимание и теперь смотрит, смотрит, смотрит вдаль… Вот-вот он меня увидит.

— Я посмотрю, что можно сделать, — сказал Карел. — Вечером жди звонка. И, Майа…

Он тоже говорил тихо, зеркаля, усиливая моё состояние. Мне показалось, что я в воде или во сне, и где-то там звенит звонок, это тревога — смерть, ураган, пожар — а я сплю, я не в силах проснуться…

— … будь осторожна. Лишнего никому не говори.

Прощание прошелестело, как ветер над восточной стеной. Я ещё некоторое время держала мобильник у уха, прислушиваясь к многозначительной тишине. Потом наваждение отступило. Я вспомнила, что вышла сюда всё обдумать, и принялась за дело.

Что, если Карел не сумеет помочь? Если Джей Ди отсюда не заберут? Станет ли он опасен, когда прорежутся клыки? Когда у него прорежутся клыки? Насколько быстро он будет двигаться и кусаться, когда немного подрастёт? Убить кого-нибудь он ещё долго не сумеет, но если он вырабатывает этот вирус, или фермент, или яд… То малыш сможет кого-нибудь заразить. Свою заботливую няню, например. Меня.

Если Карел не сумеет помочь, то… Мне придётся позвонить Ли. Сдать малыша на его милость. Целиком. Эксперт по этике — не сенатор, это даже не Карел. Ему не ставят условий. Что сделает Ли Дэйнс, мой второй необыкновенный друг? Он рассказывал о вампирах понимающе, нейтральным тоном, но это ничего не значит. Он так говорит обо всём, что в данный момент не проявляет враждебности и не является опасным. Это не мешает ему в случае чего… делать свою работу. В чём она заключается, когда речь идёт о потенциальной угрозе? О такой угрозе? И представляет ли Джей Ди хотя бы в принципе угрозу с точки зрения Ли Д.?

Я вдруг поняла, что не могу просчитать реакцию Ли хотя бы с приемлемой степенью вероятности. После девяти лет знакомства ниневийский регулятор оставался такой же загадкой, как в первый день. Даже его младший брат, мой воспитанник и соратник Джошуа не помог мне выковать ключ к этой тайне.

— Майа? — Джошуа стоял в двери, надёжный, верный, как всегда. — Комната готова. Я проводил этого практиканта вон.

Я рассеянно кивнула.

— Я пойду в рубку, хорошо?

— Иди, конечно, — ответила я.

Когда он ушёл, я поднялась и подошла к двери. На косяке были горизонтальные штрихи, сделанные карандашом. Я регулярно отмечала рост Джошуа с тех пор, как Ли мне его подарил. Первый штрих, самый низкий — три года назад.

* * *

— …Ли, так это твой сын?!

Мальчику было не больше десяти лет, лицо Ли Дэйнса скрывала глухая маска, но ни маска, ни годы не могли полностью скрасть их схожесть. Она была в каждом движении, осанке, слове, в каждом повороте головы.

— Брат. Он мой близнец. Мы с ним клоны одного и того же человека.

— Как тебя зовут? — спросила я, глядя в голубые детские глаза, обмирая.

— Джошуа, мэм, — сказал мальчик.

— Майа, — поправила я. — Просто Майа.

— Майа, — послушно повторил он. Я ободряюще улыбнулась. Он с любопытством уставился на мои губы. Что бы это означало? — вопрос читался на его лице, открытом, искреннем, как весна. Неужто Ли Дэйнс в детстве тоже был так ясен?

— Он ещё не умеет улыбаться, Майа. Надеюсь, ты его научишь. Ему только семь лет, и он был в нехороших мирах.

Я так и не спросила, почему Джошуа не нашлось места в Ниневе. Не нашлось там — значит, найдётся здесь.

Второй штрих — с тех пор прошло два с половиной года. Мы с Джошуа на прогулке: свинцовое небо, красный песок, из-за Замка высовывает щупальца восточная пустыня. Из окон Западной башни тысячекостов остов похож на скелет начатой и заброшенной стройки, далёкий и ненастоящий. Вблизи он поражает разум. Огромные, полые, тонкие кости врезаются в воздух, сухие от ветра, белые от столетий. Покоящийся на земле хребет покрылся слоем песка. Летом песок аккуратно сметут чиновники из Хэйо.

Джошуа уже знает историю битвы с драконом, но я всё-таки рассказываю её ещё раз, чтобы он отметил мои невольные подвижки и акценты и понял, что в ней важно и значимо для меня. Я хочу познакомиться с этим существом, хочу узнать его и хочу, чтобы он так же хорошо знал меня. Я описываю начало войны: капитан Холли Хэйо стоит на башне Сот и смотрит на армию Ниневе. Каменный город протянул руку, чтобы разрушить и поглотить западного собрата. Капитан видит во главе вражеского авангарда Ти Дэйнса, своего страшного противника в кованых чёрных латах, на вороном коне, со знаменем и орлом, знаком рода. Герой встречается с чудовищем.

— Нет, — говорит Джошуа. — Это неправильно. Герой в этой истории не Холли, а Ти Дэйнс. Ведь это он потом убил чудовище — вот этого дракона.

Я останавливаюсь, поражённая этой банальной и совершенно новой для меня мыслью. Мальчик с любопытством щёлкает пальцем по звонким громадным костям. Мёртвый ящер отзывается, словно невиданный инструмент, тоскливым, тихим, уместным в этой пустыне звуком.

— А разве Холли не герой? Он победил Ти в поединке, помнишь?

— Нет, Холли просто человек. Правильный человек.

— Но он сильнее, чем твой герой, Ти Дэйнс. Холли его победил. Ти прикончил дракона уже потом. Значит, Холли мог бы сделать то же самое.

— Но не сделал. Он был как бы на стороне дракона. Хэйанцы натравили эту тварь на осаждающих. Это как раз понятно, их дело было правое, и Холли молодец. Просто не он здесь Герой. Не он сразил тысячекоста, и всё. Это не в обиду кому-нибудь, просто история вышла такая.

Я долго обдумываю слова Джошуа. Он совсем ещё мальчик, но уже начал меня учить. Я начала у него учиться. Может в действительности быть так, что Герой — это отнюдь не самый правый, не самый хороший, правильный человек? Может ли кто-то быть страшен, жесток и в самом главном неправ — и всё-таки быть Героем? По-настоящему правым в каком-то совсем ином смысле? И в чём тогда заключается пресловутое самое главное? Есть ли оно вообще?

— Конечно, может, — сказал Карел, когда мы с ним обсуждали эти вопросы.

Мы ужинали на террасе. Стоял вечер.

— Можно быть неправым в том, что вы, люди, считаете главным — и всё равно правда будет на твоей стороне. История не только Нового, но и Старого Света полна тому примеров. Подумай о последней мировой войне, о человеке, который эту войну начал. С Анри Таннхойзером всё было именно так. Ты можешь сколько угодно считать, что он был демонопоклонником, злодеем и орудием Врага, и, может быть, даже будешь права, но вряд ли кто-то в наши дни скажет, что Таннхойзеру не следовало разрушать Сен-Домэ и всё, что оно собой воплощало. Разве Сен-Домэ не было ужасно? Разве там было хоть что-нибудь не ужасное, Майа? Хоть одна чисто по-человечески стоящая и важная мысль, одна тенденция, одна идея? Что более важно — формальная этическая, метафизическая, идейная правота или решение земных проблем? По-моему, второе. Но я, конечно, предвзят.

Третий штрих. Осень. Времени у меня нет, как всегда, но я беру себе, вырезаю, выкраиваю время для Джошуа в тот первый год. Мы сидим перед стеной в саду. Мраморная скамья холодна. Перед нами барельеф в увядших рыжих и красных листьях плюща. Это невероятно красиво.

— Джошуа, кем из них ты хотел бы быть? На барельефе. Кем ты себя представляешь — Ти Дэйнсом или капитаном Холли?

— Никем, Майа. Мне и так хорошо, в своей шкуре.

— А всё-таки, если бы тебе пришлось выбирать?

— Тогда Холли. Он защищает свой город. Он прав.

Кроме того, он победил, думаю я — и вспоминаю наш разговор о героях.

— Но Ти Дэйнс — твой родственник. Может быть, даже твой дальний предок, я точно не знаю. Говорят, Ли на него очень похож… а значит, и ты — …

Джошуа качает головой.

— С ним было что-то не так, с Ти. Он не защищал свой город, а пришёл, чтобы разрушить чужой. А Хэйо Ниневе ничем не угрожал. Наверное, со всей Ниневе что-то было тогда не в порядке, иначе они бы так себя не вели. Хорошо, что Ти проиграл Холли. Из-за этого неправильное выпрямилось.

Да, пропала гордыня, подумала я. Поражение на Хэйанских холмах выбило из Ниневе гордыню и научило её смирению, а вместе со смирением — и умению мирно сосуществовать с миром.

Ещё штрих, штрих, штрих…

За полтора года Джошуа вырос на три. Он стал в больнице своим, как хорошо прижившаяся в новом озере рыба, фактически переселился в штаб-квартиру службы безопасности, которую прозвал рубкой, и вскоре с моего благословения перестроил, усовершенствовал и упростил систему внутреннего слежения и реагирования. Охранники, немолодые опытные люди, приняли новшества без возражений. Они, по-видимому, прознали по своим каналам, кто такой Джошуа и на что он способен. Однажды Ли привёз ему в подарок шлем, похожий на свой собственный. Джошуа несколько раз ездил в город и часами пропадал в магазинах электроники, отыскивая какие-то необходимые для чего-то детали. Закончив работу, он почти перестал снимать шлем.

— Я могу вызвать любую камеру в Замке прямо на визор, — объяснил он, когда я потребовала объяснений. — Телевидение, интернет, электронные библиотеки.

— Ты читаешь книги? — обрадовалась я.

— Да, но не так много, как надо бы. В основном я наблюдаю за людьми. Это нужно и интересно. Вот, смотри!

Он снял шлем и осторожно надел его мне на голову. Визор ловил первый хэйанский канал. Корреспондент стоял на Бульваре Теней в Ниневе и захлёбывался щенячьей радостью: в городе шла демонстрация. Я автоматически отфильтровала обязательный полудружелюбный агитпроп, в котором плавали комментарии репортёра. Суть происходящего меня поразила. Это была демонстрация за право сидеть в тюрьме.

— Это что ещё такое? — я стащила шлем. — Джошуа, а ну давай первый канал на экран!

— Видала, да? — Он вывел изображение на большой экран. — Ли там принял закон, по которому за некоторые преступления полагается штраф на столько денег, сколько стоило бы содержать человека в тюрьме по старой статье. И всё. Так нашлись, которые против! Во — протестуют.

Всё так и было, и у меня по коже пошёл мороз. До какой степени должны были оглупеть эти люди, чтобы вообразить себе, будто с Ли Дэйнсом и его системой можно так… играть? Они что, думают, что политика — курорт, а тюрьма — отель? Что это вообще за люди? Неужели их там много?

Я присмотрелась к мелькающей на экране толпе. Неряшливо одетые длинно- и странноволосые люди, кажется, сплошь молодые. Ниневийский клуб шизофреников, то есть, простите, движение демократов и анархистов. Неформалы… Но это ещё не всё. Опрятно одетые юппи обоего пола — будто прямо из офисов прикатили. Их, кажется, не меньше. Ни одного зрелого лица… что и неудивительно. Когда девятнадцатилетний Ли Дэйнс сослал своего брата-террориста в лагерь смерти, эти ребята ходили под стол пешком. По сей день движутся на том же уровне. Когда-нибудь допрыгаются, идиоты.

Все мы допрыгаемся когда-нибудь.

* * *

Впоследствии я полностью восстановила ход демонстрации по статьям во «Времени» и видеозаписям в интернете. Большинство таких записей низкого качества. Они сделаны мобильниками или дешёвыми камерами, но есть и очень хорошие.

Шум толпы на Бульваре Теней перекрывал всё.

Мы — есть!.. Мы — будем!.. Мы — можем!..

Мы — выбираем!.. Мы — решаем!.. Один человек — один голос!.. Право выбора — наше право!.. Народ — суверен!.. Мы — суверены!..

Чудовище-толпа качалась в призрачно-ярком свете фонарей, многотелая, многорукая, многоглавая, с ярко-зелёными, жёлтыми, фиолетовыми волосами, аккуратно постриженная, лохматая, в рваных джинсах, коротких платьях и деловых костюмах. Нетерпеливая, молодая. Опасная, как любой юный, сильный, неразумный зверь. Днём демонстрация начиналась как шутка, но вечер принёс с собой наркотики и алкоголь, и в подсознании Ниневе запахло кровью.

Толпа вдруг ахнула и подалась назад, как перепуганная тварь. Из врат Твердыни Правосудия вышел Ли Дэйнс. Он остановился под Траурной Аркой. В его руках не было оружия, а на голове — шлема. Толпа поражённо затихла, а потом опять зароптала по мере того, как он спускался по широким чёрным гранитным ступеням, подсвеченным неоновыми полосами. Ли Дэйнс нисходил, безоружный, ко взвинченным молодым людям, жаждущим вырвать у него власть. Может быть, вместе с жизнью. Светлые глаза регулятора ясно выделялись в прорезях песчаной маски, сверкали в лучах искусственных солнц. Его униформа была под стать граниту, лишь на груди светился неоном золотой орёл города и его рода. Чёрные волосы Ли блестели проседью. Он был гораздо старше их, вдвое старше среднего человека в толпе.

Из-под своей мёртвой маски Ли смотрел на зверя-толпу живыми глазами. В этот момент она могла бы с лёгкостью убить его — затоптать, разорвать, забросать вырванными из мостовой камнями. Но она лишь переминалась с ноги на ногу, не решаясь шагнуть вперёд, стыдясь отступить. Лицо Ли вдруг появилось на всех телеэкранах вдоль Бульвара Теней. Он начал говорить, и голос разнёсся над многотелой тварью, над улицами, камнями, над светом, над городом.

— Евразия живёт по принципу «от каждого по возможностям, каждому по потребностям». Это не наш путь, он никогда не станет нашим. Мы в Новом Свете живём по принципу «каждому по труду». Каждому по труду его. По вкладу. По мере жертвы, которую он принёс.

Десять тысяч человек стихают и замирают. Они стоят под звуком этих слов, как мыши под веником. В нагом нахальном свете ночных солнц анархисты Ниневе смиряются и молчат.

— Вы — граждане. Город и его закон даруют вам гражданские права, неотъемлемые права. Двадцать пять лет назад мой брат Тони решил считать девять десятых из вас животными. Он решил обращаться с абсолютным большинством людей, как с опасным вредным скотом. Только за избранными, за людьми высокого духа, он признавал человеческие права. Ради закона, дарующего всем людям равные гражданские права, я принёс в жертву моего брата.

Молчание завладело Бульваром Теней, и толпа едва дышала, чтобы не нарушить звук молчания.

— Есть ли среди вас хоть один, кто трудится во имя города и закона больше меня? Кто внёс в Ниневе больший вклад? Принёс ли кто-то из вас ради вас подобную жертву? Если здесь есть такой человек, пусть он поднимется ко мне и скажет о своей жертве, и если он скажет правду, его голос будет весить в решениях о городе и о законе не меньше моего.

Слова Ли падали, как свинцовые капли, и разбивали зверя-толпу на отдельные совести, лица, тела и души.

— Что же? Это не ты, не ты и не ты. Никто из вас не поднимается ко мне, никто не порывается подойти ко ступеням. Я вижу, что здесь нет такого человека! И поэтому я — тот один, чей голос весит для города и закона больше всего. Согласно изначальным и неизменным традициям Нового Света моя жертва даёт мне это право. Традиция и жертва делают меня сувереном. Вы граждане, но вы не суверены! Суверенными являются лишь город и закон. Я и есть город и закон. Всё, что я делаю, я делаю ради города и закона, то есть ради вас, потому что вы — народ и только для вас и в вас стоит и закон, и город. Все мои права — одно право: право служить вам. Я — служение. Я есть, я выбираю, я решаю только для этого, и ни для чего иного.

Ли Дэйнс спускается ещё на ступеньку, ещё и ещё. Остановившись за три метра от толпы, он раскидывает безоружные руки в стороны и застывает в позе распятого, глядя из прорезей песчаной маски в глаза зверя.

Он стоит так и стоит. Толпа отступает и умаляется, редеет и расходится. На Бульваре Теней, перед Твердыней Правосудия, рядом с неподвижным человеком на ступенях остаётся только молчание.

* * *

Идея эксперимента пришла мне в голову в приёмной Северной башни. Потолок там расписан концентрическими кругами — традиционное построение мироздания. Минералы, растения, звери, люди… Внешние круги были безыскусны, просты и красивы. В центре был изображён Вечный Суд. Создатель восседал на небесном престоле, и масса живых существ перед Ним разделялась на два потока. Одни, Его верные, шли направо, в сияние вечной жизни. Художник оказался слабее выбранного им сюжета — все люди были там белесы, скучны и невзрачны, а животные и волшебные существа пресны и неинтересны. Другие, покидающие Суд налево, угрюмо тянулись в вечную гибель, в тень. Среди них были тысячекосты, вампиры, ящеры, хищные звери и другие красивые, сильные и таинственные создания. По замыслу дурака, составлявшего эту невозможную композицию, это были твари Врага. Сам Инлэ выглядывал из-за мрачно клубящегося горизонта, куда устремлялся поток несчастных проклятых — ужасный кровавый лик, лицо, с которого содрали кожу… Наместники Творца, архонты, указывали оправданным и осуждённым путь — в блаженство или во смерть — и восседали у ног Творца рядком, словно плохие русские матрёшки — такие же напыщенные, беспощадные и пустые. Проходя эту приёмную, я старалась не смотреть вверх, на картину. Анри Таннхойзера бы туда, ехидно думала я, вместе со всем его весёлым войском. Их присутствие внесло бы необходимое оживление в этот поганый процесс.

— Джошуа, у меня к тебе просьба, — я протянула ему лист бумаги. — Возьми, пожалуйста, ручку.

На листе был напечатанный на компьютере чёрный круг. Внутри него и снаружи бумага была бела. Джошуа взял ручку, положил лист перед собой так, как всегда клал бумагу, чтобы писать или рисовать, и вопросительно поднял голову. Солнце скользнуло по визору, словно масло по чисто выдраенной сковородке.

— Нарисуй мир. Не для меня, а вообще. Мир, как ты его видишь.

— Какой мир?

Я не сразу нашлась с ответом, и он сам решил:

— Этот мир, хорошо? Я нарисую тебе этот мир.

— Ну… давай этот.

Мальчик поставил ручку на лист, в центр круга, и повёл непрерывную чёткую линию. В круге возник геометрический узор, гармоничный, упорядоченный, почти красивый. Во многих местах он нарушался искажениями, изгибами, взрывами хаоса, ручка несколько раз всё-таки отрывалась от листа — и каждый раз опускалась обратно на то же самое место. Порядок подавлял хаос, окружал, торжествовал, и линия ни разу не вышла за пределы изначальной грани, идеального круга мира. Заданного мной круга. Глядя на этот узор, я поняла, какую ответственность взвалил мне на плечи Ли Дэйнс, и ужаснулась бы, если бы Джошуа не улыбнулся, протягивая мне рисунок, азартной весёлой улыбкой подростка.

Отныне Джошуа всегда был на посту, где бы ни бродил — как капитан на мостике огромного песчаного корабля, Замка. Мой страж на башне. Я открыла на его имя счёт и начала платить ему зарплату. К тому времени ошибочность моего первого впечатления стала очевидной: это не Джошуа нуждался в Замке, а Замок в нём.

Я осмелела и повторила тот же эксперимент с Ли во время его следующего визита. Он понимающе кивнул, вынул чёрный маркер и взялся за дело. Его узор был на уровни более сложен, чем творение мальчика, а чёткая линия почти не отличалась по решимости от той, которую провёл принтер, но по сути это был очень похожий узор, не покидающий пределы заданного круга.

Джошуа так и не рассказал мне о своих нехороших мирах.

* * *

— Майа Тэллу? Карел сказал, Вы хотите встречи.

Тихий сухой женский голос. Очень элегантный. Он обещал красоту дивы прежних, возвышенных, чистых лет, изысканность, подавленную страсть и много чего ещё. Мужчин он, должно быть, очень манил. Я встретила обладательницу голоса у ворот и поневоле залюбовалась ею. Стройная женщина в длинном сиреневом платье скользила сквозь толпу моих сотрудников, гостей, пациентов и прочих смертных, как ручеёк сквозь палую листву в каком-то древнем, сумрачном лесу. Лицо под вуалью мелькало то тут, то там, ближе и ближе. При всём внимании я не могла бы локализовать её в толпе. Джошуа наверняка мог, причём без труда, и я в очередной раз оценила дар Ли.

Я ничего не чувствовала, стоя рядом с ней в лифте. Ни запаха, ни еле слышного дыхания, ни тепла, ни того неуловимого напряжения, которое создаёт присутствие человека. Биополе или что-нибудь в этом роде. Гостьи как будто не было. Я бы не поручилась, что её сердце действительно не бьётся — всё это мог быть просто маскировочный эффект, необходимый для таких хищников, как вампиры — но она была в огромной мере невидима иначе, чем в упор. Когда лифт остановился, я о ней уже почти забыла. Быть может, Карел производит на других людей похожее впечатление. Я не могу судить, ведь мы познакомились с ним по сети и долго переписывались перед первой встречей. Для меня он ещё до этой встречи был значим, индивидуален, важен, жив — слишком конкретный, нужный и дорогой человек. Я не заметила его хищнической маскировки, даже если она была, а теперь, наверное, уже поздно. Мне не нужно ощущать присутствие Карела физически, чтобы знать, что он есть.

Из этой встречи ничего не вышло. Осмотрев Джей Ди, спокойно спящего в его кроватке, женщина покачала головой, красиво, необратимо.

— Почему?

— Это никакой не вампир, мисс Тэллу. Это человеческое дитя, которому время от времени нужно переливание крови. И всё. Вы уже, думаю, сами заметили разницу между мною и им.

— Однако у него растут клыки. Что, если у него есть и ваш… яд?

— Ну так объясните ему, что кусаться не стоит. Люди умны, они обычно понимают такие вещи. Или удалите клыки — это проще и для него, и для вас.

Она повернулась и пошла прочь на своих узких, плоских туфлях-лодочках. С человеком я бы поспорила, но это…

Я хорошо понимала хищницу, которая не хочет воспитывать настолько напоминающее её добычу дитя. А всё-таки жаль. Очень жаль. Если бы она взяла ребёнка с собой, между подвидами протянулась бы ещё одна тонкая нить понимания, уважения и любви, нить связи — не между хищником и добычей, а между одушевлёнными разумными существами, способными сострадать друг другу, друг друга ценить. Существами, узнающими в другом своё собственное драгоценное «я». Нить, похожая на мою дружбу с Карелом.

* * *

Перед человеческой злобой все тонкие нити — ничто. Следующие ночи терзали меня заботами о младенце и снами о слабых маленьких существах, которые терялись, страдали, гибли. Я пыталась спасти их, прятала в ящики и сумки, металась по пустым улицам, шатким лестницам, подземельям, звала на помощь, искала какой-то выход, но тщетно. Ночь, когда смерть наконец высмотрела нас и шагнула изо сна в явь, была третьей после визита вампирши. Я спала и снова переживала случившуюся много лет назад смерть моего кота Паши.

Во сне всё было почти так же, как в действительности. Стояла глубокая ночь. Я работала за письменным столом, а кот тихо лежал в открытом шкафу. Вечером ему было плохо, но я не обратила на это особого внимания, ведь кошки часто глотают шерсть или травинки, а потом их рвёт. Это нормально. Полночи спустя Паша перебрался на диван и громко замяукал. Я обернулась и увидела, что он лежит на правом боку, вытянув лапы — нехарактерная для него поза. Я села рядом, погладила его, он успокоился и замурлыкал. Я ощупала его живот — может, что болит — но живот у него не болел, он не протестовал против ощупывания. Он вообще не протестовал, не царапался, ни разу не попытался куснуть. Я подняла его, чтобы перенести на кухню, и только там увидела наконец, что его разбил паралич. У него отказала правая сторона тела. Паша не мог подняться на ноги, жалобно, громко мяукал и крутился на полу вокруг своей оси, безуспешно пытаясь подняться, не понимая, что с ним происходит. В действительности я немедленно позвонила дежурному ветеринару и отвезла к нему Пашу. Это его не спасло, но я сделала, что могла. Во сне я почему-то не могла ничего сделать, хотя и помнила, что это пришла смерть. Я вяло думала, что надо звонить, надо вызывать такси, но время бесплодно шло, как часто бывает во сне, минута за минутой, час за часом. Я не могла наполнить это время осмысленными действиями и металась в отчаянии, а кот всё кричал и кричал…

Я проснулась от писка аларма и некоторое время не могла понять, где кончился сон и началась явь. Потом в ногах зашевелилась восхитительно живая кошка. Я стряхнула с себя навеянное кошмаром оцепенение и протянула руку к мобильнику. Жёлтая тревога. Мне почему-то показалось, что это ошибка, что она должна была быть красной, Джошуа просто нажал не на ту кнопку. Я подхватилась с постели, спугнув сонную кошку, и бросилась к кроватке Джей Ди. Ребёнок мирно спал, и я испытала неимоверное облегчение. Оказывается, я испугалась не просто так, а именно за него… Я вслушалась в ночь. Никаких неуместных звуков. Набросив на ночную сорочку халат, я сунула ноги в домашние тапки и выскочила в коридор. В глаза ударил свет, и я изумлённо моргнула.

Джошуа стоял у моей двери и целился из служебного пистолета в троих мужчин с поднятыми над головой руками, подпирающих противоположную стену. На полу лежало оружие: сверкающий серебром клинок, ещё какие-то ножи, миниатюрный шлагшток, пистолеты… В то мгновение я решила, что убийцы пришли за мной. Сначала это меня не удивило, однако я тут же сообразила, что в последнее время никому не переходила дорогу. По крайней мере, не настолько, чтобы по мою душу прислали такую бригаду. Какой же это, интересно, псих учудил?..

Я осмотрела задержанных. У них были не хэйанские лица со схожими чертами. Представители одного народа. Какого? Из Восточной Европы, кажется… Эк их занесло.

— Кто вас нанял? — спросила я, отыскав глазами того, кто больше всех тянул на главаря.

— Тот, с кем Вы явно не знакомы, — ответил киллер.

Он смотрел не на меня, а на Джошуа — пристально, неотрывно, со странным огнём в глазах.

— Они пришли за ребёнком, — сказал Джошуа.

У него был холодный, чужой голос. Я глянула на моего воспитанника и сама похолодела. Даже шлем не мог скрыть, какое страшное в тот миг было у Джошуа лицо. Как будто бы в него вселился хищник. Зубастый жуткий древний зверь.

— Вы что, работаете на вампиров? — заговорила я, главным образом для того, чтобы разрядить обстановку. — Этот ребёнок… он важен?

— На вампиров? Ну нет, — киллер цыкнул зубами, не отводя глаз от Джошуа. Он говорил правильно, но с заметным славянским акцентом. — Мы на них не работаем, мэм. Мы работаем против них. Чего бы Вам не отозвать своего пса и не пойти прогуляться в ваш чудный сад? К чему Вам маленький кровосос, а? Ни к чему. Мы Вас от него избавим.

Я растерянно смотрела на их оружие на полу. Довольно много оружия. Как будто на вампира вышли. На взрослого. Или на нескольких вампиров? Я медленно присела, так, чтобы не заслонить Джошуа линию огня, дотянулась до посеребренного ножа и взяла его в руки. Холодное, тяжёлое, острое лезвие. Хорошая работа, это видно даже неспециалисту. И, в общем, всё логично. Если отрубить Джей Ди голову или проткнуть сердце этим лезвием, он, конечно, умрёт. Как и любой другой человек.

— Даже Вы должны понимать, мэм, насколько этот ребёнок опасен, — рассудительно продолжал главарь убийц. — Во-первых, он может заразить людей. Например, этого Вашего Цербера… или Вас. Превратить в варколаков. Вряд ли Вы к этому стремитесь, иначе уже стали бы вампиром. Во-вторых, за ним в любой момент могут явиться родственники… или враждебный им клан. Представляете, что стая вампиров натворит в Вашей больнице? Я понимаю, что Вам плевать на волю Творца, но вряд ли Вам плевать на собственную безопасность. Или Вы думаете, Ваш Цербер устоит против нескольких взрослых вампиров?

— Почему нет? — сказала я. — Справился же он с тремя охотниками на вампиров.

— Да? Вы так думаете?

Ещё не закончив фразу, киллер прыгнул на Джошуа, ныряя под дуло. Джошуа не стал стрелять. Он чуть-чуть отвёл назад правую руку с пистолетом, ударил киллера в висок левым локтем и вернулся в исходную позицию прежде, чем я успела открыть рот, чтобы вскрикнуть. Я не увидела, а угадала его движения, и то только потому, что не раз наблюдала за его тренировками в компании других охранников. Хищник показал зубы. Тело ещё не успело упасть на пол, а я уже знала, что опасность прошла и что атаковавший Джошуа человек мёртв.

Двое у стены дёрнулись было — и застыли. Я посмотрела на труп главаря, потом на его подчинённых, и мне стало дурно. Вот мы и допрыгались. Вот вам и свобода печати, слова, убеждений и политическая деятельность масс. Вооружённые убийцы приходят в больницы, чтобы убивать младенцев серебряными клинками. Они рассуждают о воле Творца. Раньше мы это видели по телевизору, в передачах о терроризме в Вест-Унии и на Юге, а теперь вот они и у нас завелись. Какие у них глаза, лица… Я искала определение этому выражению. Звериные? Роботные? Безумные? Нет, всё это неадекватно, слишком слабо. Может быть, полные гордыни? Я ещё никогда не видела у живых людях таких лиц. Ли, Ли, мой добрый регулятор, страшный друг! Где ты? Ты мне сейчас так нужен!

Мертвец уткнулся лицом в пол. Под его головой медленно расплывалась вишнёвая лужица. Я вспомнила про свои домашние тапки и невольно сделала шаг назад, хотя кровь была достаточно далеко. Я просто боялась в неё вступить. Сообразив, что до сих пор держу в руке клинок, я отбросила его, словно это была какая-то часть трупа. Я не хотела иметь ничего общего ни с этими людьми, ни с их оружием, ни даже с частями их мёртвых тел. Я не имела с ними ничего общего. Их человеческий вид вдруг показался мне просто маской, хитрой уловкой чего-то жуткого, ползучего, антипатичного и мне, и Замку, и всей жизни на земле. Незримая слепая смерть, которая уже три дня искала меня и Джей Ди, проросла этих людей насквозь. Я отчаянно не хотела как-либо с ними соприкасаться. Инстинкт врача — или, может быть, просто шок — шептал мне, что оно заразно. Как хорошо, что Джошуа убил этого типа, а не ранил, подумала я. Если бы киллер был ещё жив, я не смогла бы заставить себя оказать ему помощь. Я нарушила бы свою клятву.

Всё это наваждение длилось несколько мгновений. Я уже почти овладела собой, но тут один из убийц повернулся ко мне и собрался что-то сказать. Я отшатнулась.

— Молчать! — сказал Джошуа. — Ещё одно движение, одно слово, и вы покойники.

Какой красивый, подумала я, глядя на него. И как он похож на Ли… На вид Джошуа было примерно семнадцать лет, и он был грозен. Приёмыш вырос в моём Замке, превратился в рыцаря. Стал мужчиной. Как же я этого не замечала?

— Джошуа, отведи их в донжон, свяжи… и заклей им рты.

Он достал из кармана моток изоленты.

— Ловите! — и бросил его арестованным.

Один из убийц поймал моток.

— Оторви кусок и заклей твоему другу рот, — сказал Джошуа. — Потом себе. Потом склей ему руки за спиной, да как следует. И без резких движений.

Убийца послушался. Ожившая сцена из ТВ-триллера: двое мужчин вяжут друг друга изолентой по приказу мальчишки, потому что у него в руках оружие.

— Погоди, — сказала я. — Не надо их в донжон, это далеко, кто-то может увидеть. Запри их здесь, в детской комнате. Она пустая.

Джошуа кивнул и обратился к арестованным.

— Ленту на пол, спокойно. Хорошо. На колени, лицом к стене. Оба. Ты — руки за спину.

Они повиновались. Не глядя, он подал мне пистолет.

— Майа, держи. Чуть дёрнутся — стреляй.

Джошуа подхватил изоленту, оторвал длинный кусок и быстро связал второму киллеру руки за спиной, а потом обмотал изолентой их щиколотки. Он связал киллеров по рукам и ногам. Я сжимала оружие, гордясь его доверием, не сомневаясь ни секунды, что смогу выстрелить — и одновременно чувствуя свою наготу под ночной сорочкой, свою обыкновенность, мягкость и слабость. Джошуа продолжал обматывать киллеров изолентой, пока они не были запакованы надёжно, как пакеты с медицинским оборудованием.

— Теперь они никуда не пойдут, — сказала я. — Придётся тащить их в комнату.

— Ничего, дотащу.

— Подожди меня. Я сейчас.

Я отдала ему пистолет, вернулась к себе в спальню и взяла из кроватки Джей Ди.

— Уээ… — сказал мой вампирчик, сонно потянулся, стих и опять засопел у меня на руках, как будто это не его только что чуть не прирезали длинным острым клинком.

Кошка Кэннон бесшумно подошла и ткнулась мне в ногу влажным прохладным носом. Я села в кресло, и она стала осторожно трогать мои ноги лапой. От кровати до детской кроватки было четыре шага. Интересно, я тоже должна была умереть от удара серебряного ножа? Исходя из позиции киллеров, было бы логично не оставлять меня в живых. Ребёнок мог уже укусить меня, я могла быть заражена. То есть в реальности не могла, конечно, у Джей Ди ещё нет зубов, но эти люди, очевидно, живут в какой-то альтернативной реальности, где всё не так, как на самом деле. К тому же убить ребёнка, которого я держу в своей спальне, значит навлечь на себя мою неугасимую ненависть и вражду до гроба. Да, было бы лучше сразу меня прикончить. Это, впрочем, навлекло бы на убийц вражду Ли, Карела, части хэйанского сената и много кого ещё, но так далеко эти убийцы, кажется, не думают. Или просто не знают. Или им всё равно.

Оставив попытки привлечь моё внимание лапой, Кэннон легла на ковёр и попыталась свернуться вокруг моих ног. Ещё одно маленькое живое существо… Интересно, а кошку они бы тоже убили?

Мне вдруг пришла в голову страшная мысль. Я вскочила, чуть было не наступив на Кэннон, положила ребёнка назад в его колыбель и бросилась наружу. Коридор был пуст, труп и оружие исчезли, и даже лужа крови испарилась. Осталось только мокрое пятно и запах хлорки. Джошуа появился из детской комнаты, отряхивая руки. Обычно я слышала его шаги, но сейчас он двигался абсолютно беззвучно, как тигр на охоте.

— Они не одни, — сказала я. — У них должна быть машина, а в ней по крайней мере один сообщник.

— Да. Я её уже обнаружил.

— Как? Где?

— Да прямо на нашей стоянке и ждёт, чего тут мудрить. — Он снова протянул мне пистолет. — Я об этом позабочусь.

— Позови помощь, — предложила я. — Разбуди коллег.

— Я справлюсь.

— …Да. Джошуа, ты что, знал, что они придут?

— Подозревал.

— Почему ты не предупредил меня сразу?

— Зачем? У тебя хватает забот. Майа, я справлюсь с такими вещами сам.

Он ласково дотронулся до моей руки.

— Помни, кто я.

Киллеры лежали вдоль стены детской, голова к голове. Их оружие поблескивало на столе, а труп был упакован в синий мусорный мешок. Я закрыла за собой дверь, приставила к ней стул и села, не выпуская из рук пистолет. Даже в связанном виде эти люди как будто излучали что-то жуткое — ненависть? Зло? Смерть? Интересно, подумала я, это у меня просто шок, или с ними действительно что-то не так, и другие люди это увидят? Джошуа тоже смотрел на киллеров волком — драконом — но можно ли в полной мере назвать его человеком?

Эти мысли повлекли за собой новые, ещё менее приятные. Какие именно люди увидят этих моих пленных? Что мне с ними делать? Вызвать полицию из Хэйо? Если я сдам их нашей полиции, то далеко не факт, что они будут осуждены. Эти двое, как ни крути, не сказали — и на моих глазах не сделали — ничего такого, что может быть использовано против них в суде. Адвокаты смогут заявить, что их клиенты ничего не знали о готовящихся убийствах. Хуже того, против свидетельств этих двоих — и, возможно, их сообщника, если Джошуа оставит его в живых — будет только моё слово. И слово Джошуа, конечно, но кто знает, как хэйанский суд посмотрит на его происхождение и к каким выводам прийдёт. Мне придётся выступать в суде в качестве главного и как бы не единственного свидетеля обвинения. Дело получит широчайшую огласку. Как среагирует организация, к которой принадлежат эти люди? Внесёт меня в чёрный список и попытается устранить? Последняя мысль тут же показалась мне неактуальной — меня в этот список уже внесли — но остальные нравились мне всё меньше и меньше по мере того, как я продумывала их до конца. Нет уж, решила я. Надоедать с этим делом хэйанским чиновникам мы не будем.

Джошуа осторожно постучал в дверь. За плечами у него был мешок, в котором угадывались очертания большого грузного тела.

— Это всё?

Он кивнул, опустил мешок на пол и вытащил оттуда третьего пленника, по рукам и ногам связанного изолентой. Террорист был по меньшей мере в два раза тяжелее самого Джошуа, но мальчик передвигал его, будто бы это был тюк сахарной ваты. Уложив добычу вдоль стены, он выпрямился, потянулся, как юный тигр, и повернулся ко мне.

— Майа, кого будем вызывать?

— Разумеется, твоего брата, — сказала я.

* * *

Полтысячи лет назад ниневийский регулятор Ти Дэйнс пришёл с войском на запад. Ниневе вышла из своих нерушимых границ, чтобы стереть с лица материка Хэйо, поглотить и переварить его основателей, среди которых были мои предки. В те времена Новый Свет был ещё свеж, дремуч и нетронут, и подвиды считались — и были! — смертельными врагами человека. Нелюди хоронились в неприступных горах, лесах, подземельях, скитались по опасным тропам, скаля в ночи клыкастые пасти, и горе тому, кто попадался им на пути. Как так вышло, что теперь это их, как и крупных красивых зверей, приходится защищать от нас? Что за рука перетасовала колоду мироздания — и вот я призываю Ли, потомка и наследника первого регулятора Ниневе, чтобы он защитил меня от опасности, желающей поглотить и переварить всех нас? Каким образом, в какой прошедший незамеченным момент истории Вселенная вывернулась наизнанку и тот, кто был нам хищником и врагом, стал защитником и другом?..

Моя больница, Замок, никогда не спит. Она лишь дремлет, прикрыв глаза, в самые кромешные часы ночи. Как раз в это время пришли убийцы, и оно всё ещё не истекло, когда Ли Дэйнс появился в проёме моей двери.

— Полчаса. Я-то думала, ждать придётся весь день, — я попыталась улыбнуться.

Он подошёл ко мне, высокий, страшный и удивительно человечный в своей чёрной форме и маске, и тронул за локоть.

— Здравствуй, Майа. Я был в Хэйо по делам. Удачно сложилось.

Он склонил голову и почти коснулся моих волос визором шлема. Поцеловал бы он меня, если бы не маска? Ли отступил и внимательно осмотрел Джошуа. Изучает, насколько тот вырос с последней встречи? Ли снял с брата шлем, взял за подбородок и чуть-чуть повернул его голову туда и сюда. Движения были точны и бережны, как будто он держал в руках художественное стекло. И всё-таки, насколько легче ему даётся контакт с братом, чем со мной… Неужто он касается своей жены, Марие, так же робко?

Ли отдал Джошуа его шлем и вытащил из кроватки Джей Ди.

— Это и есть твой полувампир?

— Ага, — сказала я.

— Вэээ… — пожаловался малыш. — Уээ?..

Это до боли напоминало полузабытое уже мяуканье разбуженного нежеланными ласками кота Паши. Кэннон лежала на подушке, наблюдая за нами широко открытыми глазами. Я затаила дыхание. Если бы в этот момент Ли просто убил младенца, я бы даже не вскрикнула. Я была к этому готова, я приняла бы приговор, сдалась. Весь мир, казалось, был настроен против этого ребёнка — и природа, и люди. Помочь ему отказались даже вампиры. Если бы эксперт по этике тоже оказался против этой хрупкой жизни… кто я, чтобы спорить со всем белым светом? Я устала, в конце концов. Я просто смертельно устала.

— Он человек, — сказал Ли, закончив осмотр. — Человечек. Даже зубов ещё нет. Чем ты его кормишь?

Он осторожно положил Джей Ди туда, откуда взял. Младенец хотел было опять уснуть, но вовремя вспомнил, что надо поесть.

— Сейчас увидишь, — ответила я и пошла на кухню за бутылочкой с детской молочной смесью.

* * *

Ли с Джошуа упаковали киллеров в мешки и унесли. Через полчаса Джошуа вернулся один.

— Ли что, уехал? — сказать, что я была разочарована, значило ничего не сказать.

— Он вернётся, — ответил Джошуа. — Через пару часов. Он собирается немедленно допросить пленных.

Так, так. Мы, кажется, на войне. Убийства, пленные, кровь, допросы, бессонные ночи…

— Джошуа, — вдруг сказала я. — Сколько времени ты не спал?

— Третью ночь. Я разбудил охрану и, пожалуй, сейчас посплю, хорошо?

— Я настаиваю на этом! — Я указала на свою кровать. — Сгони кошку и ложись здесь, только обувь сними.

— А можно её не сгонять? Она не мешает.

И он действительно не стал сгонять Кэннон. Снял шлем, куртку, ботинки, юркнул под одеяло и тут же уснул, как отключился.

Я небрежно оделась и пошла в офис. Было полпятого утра, и мир казался мне заключённым в лимбо. Несколько часов подряд я пыталась работать, потом сказалась больной и распрощалась с секретаршей до вечера. Проходя мимо зеркала, я отметила, что почти не соврала — вид у меня был самый что ни на есть мигреневый.

Джошуа спал, как сурок. Кэннон тоже дрыхла, свернувшись вокруг его головы, похожая на пышную рыжую шапку. При виде хозяйки она даже не соизволила встать. Я опять покормила окончательно проснувшегося Джей Ди, уложила его в детское кресло на кухне, закрыла дверь в спальню, начинила чесноком большой кусок мяса и нарезала салат. Ли никогда не остаётся погостить, его зовёт прочь долг, но кто знает… Вдруг сегодня случится чудо? Пока мясо жарилось, благоухая, в одной духовке, я разогрела в другой замороженные лепёшки и сварила кускус на троих. Потом я накрыла на стол, взяла Джей Ди на руки и села ждать Ли. Пусть эксперт по этике обьяснит мне людей, идущих с посеребренным ножом на младенца, а ниневийский регулятор скажет, каким образом эти люди попали на территорию Нового Света.

Ли вернулся к полудню. Он прошёл прямо к умывальнику, в котором я недавно мыла посуду, подставил под кран руки в чёрных перчатках, и я увидела, что уносящаяся в сток вода окрашена красным. От Ли шёл знакомый запах, как от хирурга после операции. Оказывается, руки целителя и палача пахнут очень похоже.

— За это время ты не мог успеть в Ниневе, — сказала я. — Куда ты их дел?

— Никуда. Они у меня в фургоне — технически — а вообще-то уже нигде. Гораздо интереснее вопрос, откуда они были, когда были.

— Из Польши?

— Изначально да. Ничего удивительного, если бы не тот факт, что вылетели они сюда из Евразии. Прямиком из Москвы.

— Старый анекдот, — сонным голосом сказал Джошуа, входя в кухню. — Почему террористы никогда не захватывают евразийские самолёты?

— Потому что евразийцы не пускают террористов в свои самолёты, — машинально ответила я. — С каких пор это изменилось?

— С тех пор, как в Кремле сидит этот газоторговец, — сказал Ли. — Вот что, пойдёмте есть. Политика, в отличие от мяса, подождёт.

В гостиной он снял шлем, маску и куртку. На шее у него был простой медальон с невзрачным чёрным камнем. Я не придала этому значения. После случившегося ночью у меня совершенно не было аппетита, и то, что рассказал Ли, ничуть не помогло. Я через силу съела пол-лепёшки и надгрызла одну из бизоньих колбасок, которые поставила на стол специально для Джошуа. Мальчик предпочитал их даже свежему жаркому. Я сложила руки на коленях и просто смотрела, как они едят. Любовалась их лицами, правильными, как лица древних статуй, их светлыми, как ртуть, глазами. Мой друг и его брат, который мог бы быть и в каком-то смысле был нашим сыном… Но к чему грезить, что мечтать? К чаю я подала свежее молоко, белый хлеб, масло и мёд — самую старую и святую пищу в Хэйо. К этому моменту я уже немного расслабилась и смогла съесть кусок хлеба с мёдом.

— Теперь ты будешь звонить в Москву? — сказала я.

— Буду, — Ли допил чай с молоком. — Но это совершенно бесполезно. В Москве сейчас за это дело отвечает такой человек… специфический.

— В смысле? Это же твой коллега?

— Увы. Поразительный индивидуум. Я его второй год уговариваю делать его работу. Безуспешно. Говоришь с ним, говоришь, пишешь, пишешь, и всё время кажется, что вы вот-вот до чего-то договоритесь — ан нет. Воз и ныне там.

— Ты уговариваешь московского регулятора делать его работу? — Я ничего не понимала. — С каких пор у КГБ проблемы с кадрами? Чем он занимается, этот чудак?

— Мой русский коллега, похоже, рассматривает свою работу как довесок к своему хобби. Он, видишь ли, поэт, искатель сокровищ, ценитель знаний. Сейчас вот заинтересовался Янтарной комнатой. Наверное, искать поедет. Это интеллигенция, — Ли сплюнул русское слово сквозь зубы. — Надо узнать, где они там её выращивают, в какой яме, и случайно уронить туда сотню-другую килотонн т. э.

— То есть он по халатности позволил этим людям сесть в самолёты?

— Если бы по халатности, если бы в самолёты, — Ли выделил окончание. — Это был один самолёт. Все четверо летели одним рейсом. Профессиональные террористы, известные КГБ по лицам, по именам.

— Но он же должен был их поймать, — беспомощно сказала я. — Арестовать, задержать… Это же его задача, так почему?..

— Потому же, почему он их не убил. На этой работе нужен киллер, а не поэт.

Я вспомнила собственную небольшую подборку стихов и обиделась.

— Под рукой Доброй Королевы Бесс служила целая плеяда пиратов, киллеров — и поэтов, — сказала я. — Поэты тоже умеют работать. И убивать.

— Они убивают недостаточно буднично и не так много, как надо. — Ли был мрачен, и мне вдруг захотелось, чтобы он опять надел маску. — Этот человек отдаёт драгоценные камни верности и чести в обмен на… дрянь. Надеется золото в ней найти. А там только то, что было всегда — дрянь дрянь и есть. Чиновнику это было бы ясно, но не поэту.

— Ты хочешь сказать, этих психов там уже столько, что речь пошла о количестве трупов? Ли, их главарь богохульствовал. Он поминал Творца. Кто были эти люди, кто они твоему поэту?

— Его… особый проект. Майа, здесь никакой тайны нет, как нет её в… экскрементах и прочей дряни. Религиозные фанатики, которых не добил ещё Таннхойзер. Сен-Домэ. Эта мерзость ползёт в Евразию через западную границу. Самое лучшее, что могли бы сделать евразийцы — это захватить восток Вест-Унии и как следует его зачистить. Но нет же, они туда газ продают.

Я не могла, не хотела всё это так проглотить. Слишком невероятно. Религиозные фанатики-убийцы — это на Юге, у мусульман, правда? Там могут казнить за внебрачную связь, за недозволенный родителями брак, за однополую любовь. Там постоянно убивают детей. Но не в Евразии же! И не у нас!

— Слушай, Ли, — я покачала головой. — Какая-такая религия? Разве это наша вера? Эти люди богохульствовали. Они пришли сюда убить младенца и утверждали, что Бог на их стороне!

— А это очень даже может быть, — равнодушно ответил он.

Я взвилась.

— Ли! Мои предки построили Замок во Имя Божие! Эта больница — дар Творцу. Мне видней, что в этом смысле может и чего не может быть.

Ли кивнул с таким видом, как будто всё это уже слышал.

— Я понимаю, Майа. Старый спор между тварями Сен-Домэ и либеральными теологами из Хэйо. Если ты права, то почему Бог не сообщит нам об этом — и им? Убийцам? Если Он не хочет, чтобы во Имя Его убивали детей, почему Он не явится террористам и не запретит им это делать? Почему не разразит всех их молнией, проказой, раком? Почему Его обязанности должен исполнять я?

— Ли… это же детские вопросы!

Я не верила своим ушам. Он никогда раньше не заговаривал о религии. Ни разу за девять лет! А Ли продолжал:

— Ты права. Самые важные вопросы задают дети. Если Он действительно против какого-то зла, почему Он не скажет об этом людям? Может быть, оттого, что Он на самом деле совсем не против этих ужасных вещей? Если вспомнить священное писание Запада Старых земель, «Лестницу в Небо», то выяснится, что образ Творца там сильно отличается от того, что создали после эмиграции в Новый Свет либеральные богословы. Бог может, например, санкционировать уничтожение бесчисленных живых тварей просто потому, что их существование не вписывается в Его представление о должном. Его слуги, архонты, могут устроить потоп и уничтожить континент, а Он и пальцем не шевельнёт, чтобы их покарать. Майа, тебе стоит смириться с мыслью, что всё это Его вполне устраивает и что Его верные слуги и правда могут быть отморозками, которые ходят с ножом на младенцев. Почему бы им и не быть такими, если Его архонты могут утопить миллионы безвинных живых созданий и заживо содрать кожу с собственного брата?

— Который скормил несколько человеческих народов своим чудовищам. Каррак. Это и были те безвинные создания, о которых ты говоришь, да? Ли, что ты такое прочёл?..

— Палеонтологические журналы, — ответил он. — И археологические тоже. Во-первых, не народы, а народ. Инлэ скормил своим каррак один народ, причём не самый лучший.

Я фыркнула. Он поднял руку — «не перебивай».

— Во-вторых, Майа, на Седых землях, которые затопили архонты, не было никаких чудовищ. Там жили разные животные, похожие на наших, современных. Ящеры, к примеру, или древние млекопитающие, креодонты. Хищники, похожие на диких собак и кошек с приземистыми телами, на коротких лапах. Они были, кажется, некрасивы, но разве это — причина их уничтожать? А то, что мы по старинке зовём «каррак», были на самом деле просто рапторы.

— Рапторы? — Я уже слышала это слово. Raptor, разбойник, хищник… — Но это же ящеры?

— Ящеры, — согласился Ли. — Полуразумные хищные ящеры, небольшие. Около полутора метров в холке. — Он показал рукой высоту рапторов. — И вооот с такой пастью. — Он показал размеры пасти. — Представь себе крупный зубастый арбуз. Примерно так выглядели мифические каррак.

— Зубастый арбуз? Небольшие? Разумные? Сьели один народ? — Я была просто вне себя. — Ли, это же сущий кошмар! Откуда ты всё это знаешь?

— Из первоисточника.

— С тобой что, побеседовал Творец?!

— Нет, — сказал Ли. — Его противник.

Это заткнуло мне рот, как заткнул бы внезапный удар. Я знала, что Ли не лукавит. Он не лукавит никогда. Неужто регулятор Ниневе сошёл с ума? Самый могущественный человек Западного полушария верит, что с ним беседует Враг?

Джошуа сидел молча, глядя то на брата, то на меня, и я вдруг осознала, что он внимательно слушает наш разговор. Что будет с ним — со всеми нами — если Ли действительно свихнулся? А кстати, он свихнулся? Это вообще возможно?

Я нагнулась и беззастенчиво впилась глазами в его лицо. Он спокойно встретил мой взгляд. Очень понимающе. И тут я наконец разглядела, что у него на шее. Это был знак Врага. Светлый круг с чёрным ободком, в центре которого сидел угольно-чёрный камень. Серебро и обсидиан на чёрном шёлковом шнурке на шее Ли Дэйнса, моего друга… Для театральных представлений и эпатажных украшений камень в центре круга делают красным — считается, что это обезвреживает знак, сохраняя его смысл — но Ли, конечно, даже в этом не пошёл на компромисс.

— Ли, — сказала я, — почему у тебя на шее символ Инлэ?

У меня был отвратительно слабый голос.

— Это моя религия, Майа, — Ли стоически смотрел мне в глаза. — Медальон — знак моей веры.

— Ага. Понятно. И с каких пор?

Я чувствовала себя так, как будто закон всемирного тяготения внезапно отменили, и всё зависло в состоянии ноль, весь мир.

— Примерно с начала зимы. Я хотел поговорить с тобой об этом, Майа. Ведь мы никогда не обсуждали с тобой религиозные темы, а зря. Всё довольно удачно сошлось.

Мы никогда не обсуждали религиозные темы, подумала я, и совершенно зря заговорили о них сейчас. Ниневийский эксперт по этике — демонопоклонник. Мой друг.

— Джошуа, оставь нас одних, — сказала я, понимая, что обязана защитить мальчика. Джошуа посмотрел на Ли, и тот утвердительно прикрыл глаза. Всё это от меня не укрылось. Как тактично… Значит, он слушается не меня, а брата. А чего ж я, интересно, ждала?

Джошуа поднялся и ушёл, и мы остались с Ли одни. Как он изменился, я сразу и не заметила. Причём это не только тема разговора. Раньше он никогда не говорил так много, никогда не вёл себя настолько… по-человечески.

— Хорошо, Ли. Сейчас мы это обсудим. Ты говоришь, ты верен Инлэ. Как это получилось? Когда ты начал с ним говорить?

— Это он заговорил со мной, — сказал Ли. — Это случилось во время моих медитаций. Я тебе о них рассказывал.

— То есть ты слышал какой-то голос… в астрале? И он представился как Инлэ?!

Быть этого не может, и всё. Ли — и чтобы такая чушь…

— Не совсем. Это был не просто голос, а встреча. У меня был ряд вопросов, которые люди обычно хотят задать высшим силам: кто мы, откуда, зачем живём, почему существует зло, смерть и боль… все эти детские вопросы, Майа. В моих духовных путешествиях они были со мной. Я как будто стучал, стучал в дверь, о которой сам не знал — и вдруг мне открыли. Открыл Инлэ.

— И он дал тебе ответ?

— Да.

— Хороший ответ?

— О, да.

Мне совсем не хотелось знать, что это был за ответ. Я и так могла его себе представить. Если бы мне вздумалось выдумать апологию Инлэ, я, врач, сделала бы это без особого труда. Тем меньше труда пришлось затратить самому Инлэ.

— Ли, ты ему веришь?

— Да, Майа. Да.

— Но он ведь мог тебя и обмануть.

— Нет, не мог. Ты же знаешь, люди не могут меня обмануть. За всю мою жизнь ещё никому это не удалось.

— Инлэ — не человек.

— Ошибаешься. Он человек. Его последнее тело было человеческим — то самое, с которого содрали кожу. И он страдает, как страдал бы человек.

— Да? Только это тело, Ли. Не дух.

— Ты же антрополог. Ты знаешь, в какой мере тело формирует дух. В полной мере, Майа. На все сто процентов. Знаешь, на что он похож? Ментально? — Ли подался ко мне, в его лице была боль. — Помнишь тех африканцев, что я тебе сюда привозил? Руандийцев? Майа, Инлэ похож на беженца из зоны геноцида. Он искалечен непоправимо, до глубины своего существа. С таких людей как будто сорвали крышку, вытряхнули и растоптали всё, что составляло их достоинство, личность, их сокровенную тайну. Осталось одно лишь израненное, нагое «я», болезненно обострённое самосознание перед лицом абсолютного разрушения. Он говорит о своём суде и казни так же, как беженки рассказывают о групповых изнасилованиях, которым они подверглись. Он рассказывает, как уничтожили его людей и зверей, так же, как беженцы говорят об убийстве своих родных и соседей.

Я содрогнулась. Я очень хорошо помнила этих беженцев.

— Он как ребёнок, у которого на глазах подожгли его дом, зарубили родителей, братьев, сестёр и домашних животных, а самого его ударили по голове и бросили среди трупов, приняв за мертвеца. Таков наш ужасный Враг, Майа. Таков тот, кого нам предписывали бояться и ненавидеть.

Боже, Боже, Ли… Какое в твоих глазах горе, какая горечь! Эти эмоции не свойственны тебе, эти слова не свойственны тебе. Оставаться у меня на завтрак, снимать маску, говорить о вере — всё это не ты! Или всё-таки ты? Неужели я тебя так неправильно оценила? Я просто ничего не видела, была слепа… Или же ты действительно изменился? Если некая встреча сорвала с твоей души крышку и обнажила всё это, спрятанное, словно Янтарная комната, до роковой поры — то что это должна была быть за встреча? Что могло тебя так глубоко достать?

— Ли, — сказала я, страшась и желая ответа, — скажи, пожалуйста… какого рода твои отношения с Инлэ?

Что, если он сейчас скажет мне правду?

— Сейчас увидишь, — Ли встал и начал расстёгивать рубашку. Пуговица, вторая… На груди у него был медицинский пластырь. Он расстегнул последнюю пуговицу и распахнул рубашку.

— Смотри.

Ли сорвал пластырь.

На его обнажённой груди была рана. Три алых пятнышка, три кровавых колодца, три пробоины прямо над сердцем, чуть слева. Я сразу поняла, что это след пальцев — указательный, средний и безымянный. Я подняла руку, примериваясь — и точно, мои пальцы почти касались набухающих красных капель. Как след тёплой руки на запотевшем зимнем окне — отнимешь руку, и там соберётся вода, стечёт вниз… Капли крови сорвались и потекли по его груди. Тонкие алые потоки сползали по коже и исчезали под ремнем брюк. Инлэ поставил на нём отметину. Инлэ. На сердце Ли. Как когда-то на сердце Анри Таннхойзера.

— Я так или иначе хотел это тебе показать, — сказал он. — Они не заживут, понятно; это и не нужно. Надо остановить кровотечение.

— Нет, — произнесла я. — Нет, нет, нет…

Я схватила его за руку и потащила в кабинет. Хватая с полки ящик скорой помощи, я уже знала, что всё бесполезно, поздно, но не попытаться просто не могла. Антисептик, йод, биоклей… Ли сносил всё это без звука. Я была так на него зла, что даже не хотела спрашивать, больно ли ему — связался с Инлэ, пусть потерпит — но это было важно, и я всё-таки спросила.

— Нет, Майа. Не строй такое лицо. Они немного саднят, и всё.

— И как долго это уже..?

Нанося клей, я увидела, что пятнышки опять набухают кровью. Не поможет, ничто не поможет…

— С третьей недели зимы.

А на дворе апрель. Что стало с Ли за эти четыре месяца? Впрочем, излишняя забота. Если с ним что-то и случилось, то сразу, на третьей неделе зимы. Когда он позволил Инлэ коснуться себя. Прошедшее с того дня время уже ничего не ухудшит. И не поможет… А кстати, Ли правда это позволил?

— Ли, это следы пальцев, верно? Ты позволил ему коснуться тебя? Коснуться так?

— Я попросил его об этом.

— …

— Не бойся. Я хотел узнать, что он чувствует. Разделить его боль. Никто не делал этого в последние века.

Да — со времён Анри Таннхойзера. Вот это произошло с Таннхойзером. Тут всё не ново, не ново… Интересно, на кого Инлэ был похож в его глазах? На беженца из Вест-Унии, жертву чудовищ из Сен-Домэ? На замученного ребёнка? Прекрасную даму?.. И — мировая война…

— Ну и как?

— Как чувствует себя существо, с которого заживо содрали кожу? Тебе нужны подробности, Майа?

— Нет, — сказала я. Ничтожная часть той ужасающей боли отозвалась в его голосе, в моём сердце. Ранки на его груди как будто поглотили йод и клей и опять грозили послать вниз красные ручейки. — Они не заживают, верно, Ли? Даже не затягиваются. Они не затянутся никогда. Ты можешь запросто истечь кровью из-за своего любопытства. И это ещё ничего, это ещё безобидно…

— Нет, что ты. Из них никогда не вытекает много крови. Так, чуть-чуть.

Я это и сама уже увидела. Все три капли были готовы сорваться вниз, но больше не росли и не срывались. Метка уже не кровоточила, и красные потёки на его коже начали подсыхать. Значит, кровь Ли в порядке. Слава Богу.

Стоп. Это вообще-то его кровь? Ли? Или это кровь Инлэ? Кровь с кончиков пальцев, с которых содрали кожу…

Я стояла перед Ли, и мои глаза были как раз на уровне метки. Я вдыхала запах его тела — пота и крови. Крови Ли? Крови Инлэ? Запах — не что иное, как молекулы пахнущего вещества. Эта кровь уже в моём носу, в дыхательных путях, в лёгких. Чья бы кровь это ни была, она во мне. Уже поздно. Не только для Ли — для меня. Из-за Ли для меня с самого начала было поздно.

Я подняла левую руку и приложила кончики пальцев к ранкам. Кровь потекла по его груди и моей руке. Я поднесла окровавленные пальцы к лицу. Во влажно-алом на мгновение вспыхнул отблеск полуденного солнца или, может быть, первозданного Света. Я открыла рот и положила окровавленные пальцы на язык.

Всё, что я пережила за последние десять часов — напряжение, шок, стресс, страх — достигло порога. Голова закружилась, и мир ушёл у меня из-под ног. Пол метнулся навстречу, и я подумала, что разобью себе скулу. Удара я не почувствовала.

* * *

В лаборатории было темно, лампы на потолке почти не горели.

— Доктор Тэллу? — сказал из-за спины Габриль Стецко.

Мне не понравилось, что он стоит у меня за спиной. Маска Ли ожила, на ней читалось понимание и угроза. Из-за его спины казали головы хищные тени. Они клубились, щёлкали когтями, пытались ворваться в мир. Дуло его пистолета смотрело в пол.

— Ли, — сказала я, — у тебя за спиной рапторы.

Маска не шевельнулась. Чудовища вырвались из-за чёрного силуэта и бросились ко мне, на ходу обретая плоть. Меня сьедят, подумала я, не успевая даже закрыть лицо руками. Рапторы промчались мимо, задев и оцарапав мои голые ноги чешуйчатыми боками, и бросились на Стецко. Он не закричал. Я не посмела обернуться и в оцепенении слушала звук раздираемой плоти.

Всё помутилось, и я вышла на балкон. Кругом был унылый растрескавшийся бетон. Я подняла с пола младенца. Он был окутан бесцветной сеткой вроде той, в которую заворачивают мясной рулон, но гораздо тоньше и крепче. Ребёнок слабо шевелился. Я попыталась снять сетку с тёплого маленького тела, но она вдруг стала сжиматься, врезаясь в дитя. Скользкие твёрдые волокна порезали его кожу и мясо на кубики, как колбасу, прямо у меня на руках. Оно даже пискнуть не успело, только дёрнулось в судороге, а я с упорством отчаяния пыталась зацепить эту сетку пальцами, стянуть её или разорвать. Теперь я держала в руках окровавленный кусок мяса, похожий на абортированный зародыш или на существо, с которого сняли кожу. Мои руки стали липкими от крови и лимфы, а я всё искала, искала волокна сетки.


— Осторожно, порежетесь, — сказал русский. Это был молодой чиновник, московский коллега Ли. У него было угловатое лицо с налётом невинной дикости и дорогая, шитая на заказ одежда, вся белая, словно в раю. Вокруг переливалось живым пламенем янтарное убранство комнаты. Из раскрытой шкатулки на столе просыпались драгоценные камни, кольца, серьги, браслеты, броши. Они были перемешаны, перерыты, кое-что сброшено на пол. Озираясь вокруг с некоторой досадой, русский небрежно толкнул носком сандалии ожерелье. Он что-то искал в Янтарной комнате, среди этих красивых тёплых камней, и мне стало горько, стало смешно. Вот же они, бесценные сокровища истории, богатства верности и долга — а он разбрасывает их, как хворост. Нас предали, поняла я — но не ощутила обиды и гнева, хотя у меня в руках только что умер ребёнок. Я отвернулась от этого печального искажения человеческого облика и вышла на балкон.

Неумолимые волны затапливали Седые земли. До самого горизонта море заливало леса, долины и горы. Прогнувшаяся земля скрывалась под водой навеки. На моих глазах потоп убивал всё живое. Изумлённые деревья-великаны ещё не поняли, что их предали и что им предстоит умереть. Они тихо покачивали ветвями, торчащими из мутно-зелёных пенных валов. По мокрой коре и листьям струился свет. Под слоями воды, на земле, которая стала дном, как ни в чём не бывало сновали рапторы. Потоп им был нипочём, ведь они обладали даром уходить в тень. Убийцы знали это и всё равно устроили потоп. Я почувствовала всеобъемлющую, беспомощную и оттого ещё более страшную ненависть, но она была бесполезна, и я погасила её и спрятала в душу до лучших времён. На толстой ветви древесного исполина металось большое животное, похожее на леопарда, с короткими сильными лапами, длинным хвостом. Оно видело, как прибывает и поднимается вверх по стволу вода, и в панике искало путь к спасению. Я перегнулась через перила, протягивая зверю левую руку. В правой я всё ещё держала тело младенца. Предатель за моей спиной что-то говорил, хотел как лучше, предостерегал, но с его уст не срывалось ни звука. Это было отсутствие связи с чем бы то ни было, мискоммуникация в абсолютной форме. Я только сильнее тянулась к ветке, тянулась изо всех сил. Я знала, что животное вцепится зубами мне в руку и боль будет ужасной, но это не играло роли. Я знала, что вытащу его оттуда. Только бы дотянуться, только бы оно сжало зубы на моей руке!

Солнечный луч падал мне на грудь под углом, характерным для раннего вечера в апреле. Стоял ранний вечер в апреле. Я лежала на кровати, тепло укрытая старым пледом. Ли сидел рядом, в кресле, придвинутом к изголовью, и читал книгу. Он снова надел песчаную маску, и это странно успокаивало, ведь всё, что он рассказал мне, он рассказал с открытым лицом.

Я ощутила огромную благодарность и поняла, что не ожидала его увидеть. В любой другой день он бы уже уехал к своей работе, своему неисчерпаемому долгу. В любой другой день он не остался бы со мной на завтрак, не заговорил бы о вере, не открыл душу… Неужто для того, чтобы мой друг остался со мною в минуту слабости, сел за мой стол, заговорил по-человечески, ему нужна была отметина Инлэ?

Я провела рукой по лицу. Ушиба не было.

— Ли, ты не дал мне упасть, — и я коснулась его руки.

— Не дал.

Он отложил книгу. Светлые глаза в прорезях маски источали заботу, ласку.

— Как тебе нравятся стихи?

— Тсс. Ты упала в обморок и до сих пор спала. Может, отложим разговор?

— Нет. Всё уже в порядке. А ты здесь. Ты остался здесь.

— Да.

Он пересел на кровать, и я взяла его руку в чёрной перчатке обеими руками и прижала к сердцу.

— Неужели тебе для этого надо было сначала встретиться с Инлэ?

— Похоже, да. — Глаза Ли по-хорошему сузились. Я знала, что он улыбается под маской. — Каждому из нас чего-то не хватает до полноценной человечности, Майа. Мне не хватало слишком многого. Теперь…

Он коснулся своей пробитой груди, и я радостно улыбнулась, почти против воли. В его устах всё звучало правильно и не вредно, и я верила, верила, потому что хотела. У меня оставался ещё ряд вопросов, но на большинство из них ответил сон. Оставался один.

— Ли, я вот что хотела тебя спросить… Ты говоришь об Инлэ «он»…

— Говорю. Ты права, у него нет определённого пола. Но я так привык.

— Анри Таннхойзер тоже носил отметину на груди, Ли. Прямо на сердце. Это был отпечаток ладони в крови. Анри любил Инлэ. Любил его — её? — и ты прекрасно знаешь, что он сделал.

— Ну, нам пока что не с кем воевать. Вест-Уния не противник, и вообще это проблема евразийцев.

— Хорошо, — сказала я, сжимая его ладонь. — А архонты?

— Если они опять сунутся в Средний мир, нам так или иначе придётся обороняться — всем, что у нас есть. Ты читала «Лестницу в Небо» и знаешь, для чего они сюда приходят, Майа. Они каждый раз здесь всё убивают.

— Я предпочла бы, чтобы ты привык к кому-нибудь другому, Ли. К кому-то, кто не скормил целый народ рапторам. К тому, кто ценит человеческую жизнь выше, чем Инлэ.

— Какова справедливая цена жизни, Майа? Человеческой или иной? Когда, за что, ради чего можно её отнять? Те четверо пришли сюда убить ребёнка, потому что его мать зачала его с вампиром. Ты их поймала, вызвала меня, и я убил этих людей ужасным образом за их поступки и планы. Четыре человеческие жизни за жизнь одного маленького полувампира. И ты, и я отдали бы и больше таких жизней — бесконечно больше — за эту, детскую, одну. Инлэ приговорил повстанцев к лютой смерти не за восстание, а за одну драгоценную жизнь. Они предали и убили офицера, которому принесли клятву верности. Этот человек был ему дорог. Архонты отняли несчётное число жизней — человеческих, животных, всяких — без рациональных причин. Они сдирают кожу с брата — из принципа — и истребляют жизнь в мире искусства ради.

А ты, ты, Ли, послал своего брата в лагерь смерти. Чего ради? Во имя города? Закона? Им это было нужно? Позарез? Ли, мой бедный, страшный, любимый…

— Всё-таки я была бы спокойней, если бы у тебя не было обязательств перед… человеком, который имеет отношение к рапторам. Мне, знаешь, только что снились рапторы… — и я умолкла. Рапторы. Предательство. Габриль Стецко…

— Обязательства перед убийцами, топящими континенты, нравятся мне ещё меньше, — твёрдо ответил Ли. — Меня не греет мысль, что мы можем быть им хоть чем-то обязаны. Я собираюсь с ними развязаться.

— Интересно, как? Они — строители мира, Ли. Каждый наш вдох…

— У меня есть идея.

Идея у него, это ж надо. Он что, считает, что может перестроить мироздание? Но это были второстепенные мысли. Главной в этот момент стал Габриль. Я отпустила руку Ли и нащупала в кармане мобильник.

— Джошуа? Ну-ка иди сюда.

Он появился тут же, как будто ждал за дверью. Так оно наверняка и было.

— Майа, ты как? Всё в порядке?

— А? Да. Джошуа, сейчас же найди практиканта Сары Бергонн, Габриля Стецко, и посади его в донжон. Нас предали, и это, кажется, был он.

— Я знаю. Он уже в донжоне.

Джошуа подал мне свой лэптоп.

— Я прошерстил его письма, пока ты спала. Тут всё по-польски.

— Он, кажется, поляк. Я не читаю по-польски.

— Я это перевёл. Он переписывается с радикалами из Вест-Унии. Он рассказал им про Джей Ди. Он знал, что эти люди связаны с террористами, и намекнул, что мальчик — очень лёгкая добыча. Майа, Стецко террорист и враг. Пусть Ли его заберёт.

— Нет, — возразила я. Габриль не внушал мне сочувствия, но на сегодня умерло более чем достаточно живых существ — в моей больнице и в моих снах. — Не надо его забирать. Я сама справлюсь с Габрилем Стецко.

— Как хочешь, — сказал Ли. — Но если он опять решит что-нибудь отмочить, мне просто придётся его забрать. Он опасен для всего Замка — для больных, коллег, для — всех.

Для меня, подумала я. Габриль Стецко вызвал по мою душу убийц. Он очень опасен.

— Хорошо. Если он ещё раз рыпнется, я сама сдам его тебе с рук в руки.

В этот момент в гостиной запищал младенец. Я подхватилась, но Ли удержал меня.

— Зачем вы его туда вынесли?

— Тебе был нужен покой. Осторожно, Майа. Там всё хорошо. Может, полежишь?

— Я его только что кормил, — сказал Джошуа. — И пелёнки менял. Он капризничает.

Джошуа не одобрял капризов. Я вздохнула и всё-таки поднялась с постели. В ситуации — я в постели, Ли рядом — не чувствовалось никакой двусмысленности. Может быть, оттого, что теперь я без тени сомнения знала: он никогда не будет моим. Марие может и не возражать против второй жены, но Инлэ точно ни с кем не поделится. Ли бережно поддержал меня. Я стряхнула его руки и вышла в гостиную.

В кроватке лежали рядом Джей Ди и Кэннон. Он на спинке, она, как водится, на животе. Кошка была ничуть не меньше ребёнка, а если считать с хвостом, то намного длиннее. Его кулачок вцепился в рыжую шерсть, но Кэннон не возражала. На меня смотрели две пары глаз: серые, детские, и зелёные лучистые очи кошки. Мои любимые, мои живые… Я почесала кошачий нос, взяла на руки ребёнка и села за стол, где ещё стояли остатки еды. Джошуа тоже уселся, взял бизонью колбаску и порезал её на кружочки. Я вдруг почувствовала голод и оценила приятный колбасный запах.

Ли снял свою куртку со спинки стола, и я поняла, что настал час расставания.

— Погоди, — сказала я, пригладила волосы, поднялась и пересела в кресло. — Ли, иди сюда. Джошуа, настрой мой фотоаппарат, поставь вон туда, — я указала на каминную полку, — и присоединяйся к нам.

На фотографии я сижу в кресле с Джей Ди на руках. У меня вызывающе домашний вид — домохозяйка и домохозяйка. Ли стоит справа, в маске, без шлема, куртка расстёгнута, и знак Инлэ отчётливо виден, — а Джошуа сидит у моих ног. Мы выглядим, как семья — отец, мать, сын-подросток и дитя. Семья, которой я пожертвовала во имя Замка. Большой больницы, посвящённой Богу. В тот момент я решила, что помещу фотографию в рамку и повешу на стену офиса — пусть все видят — но тут же поняла, что этого сделать нельзя. Никто не должен увидеть медальон Ли, пока Ли сам не решит расстегнуть куртку перед объективами камер. Я надеялась, что он не примет это решение никогда. К обойме страхов, угнездившихся в моей душе, прибавился ещё один, вполне рациональный страх — страх за Ли. Страх того, что случится, если жители городов Нового Света узнают об убеждениях регулятора Ниневе.

— Майа, что ты хочешь делать с ребёнком? — спросил он. — Держать его здесь, как видишь, опасно.

— Не знаю. — Ну и жалобный у меня голос. — Вампиры не хотят брать его себе, а впутывать в это дело хэйанскую службу по делам несовершеннолетних я не хочу. — И я рассказала ему о визите вампирши. — Хэйо не сможет его защитить. Вампирская семья — его единственный шанс выжить, Ли. Найти такую семью, в отличие от моей больницы, даже для террористов совсем не просто. Но он получеловек, и вампиры его не хотят!

— Ну, это решаемая проблема. Я поговорю с Карелом, и всё утрясётся.

Ли достал свой мобильник и ушёл в спальню.

— Майа, что ты собираешься делать? — спросил Джошуа, всё ещё сидя на полу и глядя на меня снизу вверх. — На нас обратили внимание очень опасные люди. Нашей охране такие не по зубам. Больница великовата для того, чтобы я охранял её один.

Это было очень здравое рассуждение, и я обрадовалась, что самомнение Джошуа не мешает ему объективно оценивать свои возможности.

— Теперь Ли пришлёт нам охрану из Ниневе, — ответила я, — на время, пока я не найду постоянную, понадёжней.

За этим тоже придётся обратиться к Ли, потому что теперь мне нужны настоящие профи. Новая, неминуемая, большая статья расходов… Я чувствовала себя капитаном корабля в затишье между бурь. Капитаном «Мэйфлауэр», например. Предки пересекли океан в надежде, что оставили зло в Старых землях, развязались с кровавой длинной историей — но как можно было на это уповать? Ведь Старые земли — наши старые родины. Мы растём из них, как дерево из земли, и питаемся соком их языков.

— Меня больше волнует ситуация вообще, — сказала я. — Такие гости из-за моря…

Действительно страшно было не то, что по такому ничтожному поводу к нам прилетели убийцы, а то, что московский регулятор дал им сесть в самолёт. Вот это было явление новое и очень, очень опасное. Кремлёвский чиновник такого ранга, который сознательно не выполняет своего долга — гораздо более серьёзная проблема, чем все террористы планеты.

— Так что там с вампирами, Ли? — позвала я.

— Я всё уладил, — сказал он, появляясь из спальни. — Вечером жди гостей.

Ну вот, теперь точно прощаться. И тут мне кое-что пришло в голову.

— Ли, погоди. — Я передала ребёнка Джошуа, встала и принесла из кабинета большой лист бумаги. На нём был нарисован идеальный круг. — Ты это уже делал, но пожалуйста — ещё раз. Нарисуй мне мир.

— Давай.

Он сел за стол, взял у меня лист и маркер и начал чертить. Узор рождался в круге, и мне показалось, что рисунок будет тот же, старый — геометрический, чёткий, сложный орнамент, поединок порядка с хаосом, подавляемым, побеждённым, рождающимся опять и опять. Мир в строго заданных рамках. Но тут Ли, чертя очередную линию, решительно вывел её за пределы круга. Я зачарованно смотрела, как лист покрывается новой, живой, свободной вселенной — миры и новые миры в новых кругах, закрытых, открытых, далёких, близких, больших и малых, и отражения миров, узоров, линий, взрывов и образов в белой, прекрасной, множащейся бесконечности бытия…

— Что это? — обеспокоенно сказал Джошуа. Он смотрел через плечо Ли с напряжённым выражением на лице.

— Это Вселенная, — сказала я.

— Это Вечность, — сказал Ли. — Все миры, вся полнота времён.

В центре первого, изначально заданного круга — в центре всего узора — чернела точка. Как на медальоне — Око. Знак Инлэ. Узор Вечности расстилался вокруг неё, организовывался, плясал свой танец, но я не могла сказать, какую эта точка играла роль. Порождала ли точка весь этот узор, или, напротив, он в неё падал, как в гравитационный колодец? Я не смогла это определить. Это зависело от перспективы.

— Это и есть твоя идея? — спросила я. — Развернуть бытие в вечность, открыть мир — с Инлэ как точкой отсчёта?

— Бытие, мир, время. Там, тогда, здесь, — он указал на рисунок, — живы все мёртвые, все живые. Они там есть, были и будут. Всё живое живо в нашей Вечности, Майа. Живо навек.

* * *

Мы прощались у скрытой калитки в саду.

— Ли, ты убьёшь искателя Янтарной комнаты?

— Нет. Не сейчас. Если его сейчас устранить, он прослывёт мучеником за дело мира на западе континента, и его подельники в КБГ удержат свои должности. Я устраню его — если он будет ещё жив — в тот момент, когда он со своим проектом сядет в лужу, и всей Евразии станет ясно, что он дурак, предатель и подстилка террористического психопата.

— Подстилка? — я поперхнулась. — Ничего себе подробности… А эти трое… то есть четверо? Пленные? Мне ещё что-то надо делать?

— Нет. Я их отправлю назад к тому, кто их сюда послал. В шестнадцати посылках. Я так уже поступал, но тогда террорист был один, а посылки две. Это не помогло. Может быть, шестнадцать произведут большее впечатление, хотя вряд ли. Он парень упорный и считает это своим великим достоинством, за неимением прочих.

— Надо же, — сказал Джошуа, — ещё вчера я не знал о существовании этого типа и его людей, а теперь я его горячий поклонник и мечтаю о личной встрече.

Эти ребяческие слова прозвучали взросло.

— Как бы он и правда сюда не пожаловал, — сказал Ли. — Престижа ради. Джошуа, распакуй мой подарок и иди тренироваться на крышу.

Они коротко обнялись, и мальчик ушёл. Мы с Ли стояли напротив того самого увитого плющом барельефа. Текли секунды, минуты, солнце садилось, сад благоухал. Мы просто жили и дышали.

— Кто ты в этой сцене, Ли? Твой предок или капитан Холли?

— О. Я люблю твои вопросы.

— Детские?

— Детские. Я и тот, и другой. В той же мере, в какой я — ты. Все мы теперь стражи на башнях.

— Ты всё-таки отвечай на письма, хорошо? А если у тебя есть вопросы — пиши, я отвечу.

— Ты будешь задавать свои вопросы мне, а я — тебе? Мы будем отвечать друг другу? Два человека?

— Ли, на твои вопросы мог бы ответить и Бог. Всё ещё может, только попроси.

— Так почему Он не ответил, а предоставил это дело — и мою душу — Своему якобы Врагу, а?

— Наверное, ты Его не просил.

— Я и Инлэ ни о чём не просил. Я к нему не стремился, это он открылся мне. Что мешало Творцу открыть Свою дверь и дать мне ответ? Или, ещё лучше, призвать к ответу меня? Ты знаешь, что я сделал, Майа, что я сделал с братом. Думаешь, я этим горжусь?

Он взял меня за плечи, не так осторожно, как всегда, и я вдруг ощутила ужасающую силу его рук.

— Я скажу тебе, чем действительно горжусь. Когда Инлэ рассказал мне историю своей жизни, я понял, что на его месте восстал бы тоже. Я — стабилизирующий элемент системы, Майа, антропоморфное антитело, я иногда сомневаюсь в том, человек ли я вообще. Но если бы единственным способом сохранить достоинство был безнадёжный мятеж против всесильного Абсолюта — заранее обречённый бунт, ведущий в ужасную гибель — я бы пошёл на бунт. На это моей человечности ещё хватит, моей независимости, свободы воли. И я тем более восстал бы против владычества конечных и не всесильных наместников Абсолюта, против власти своры демонов, истребляющих на смертных землях всё живое. Вот этим в себе, Майа, я горжусь.

Мы стояли на дорожке, я запрокинула лицо к нему и беспомощно улыбалась. Мне оставалось или это, или слёзы. Глаза Ли горели в прорезях маски яростной человеческой болью, скорбью.

— Бог любит тебя, — по-детски сказала я.

— Нет. — Ли коснулся пальцем моего лба. — Это не Он меня любит.

— Любит, — настаивала я. — Бог и есть любовь. Он не виноват в преступлениях архонтов, в смерти твоего брата.

Ли горько, коротко рассмеялся и встряхнул меня, как пушинку.

— Не виноват? Какое же ты дитя, Майа! Он их над нами поставил! Он назначил этих чудовищ на должность, как я назначаю начальников секторов в Ниневе. Он всемогущ и всеведущ и властвует надо всем, так как Он может быть ни в чём не виноват? Когда я приехал в Мехико и увидел, что вся полиция занимается вымогательством, а граждане чуть ли не поедают друг друга, я не стал сваливать вину на подчинённых Вальехо, его чиновников, горожан и служебных собак. Я её свалил туда, где ей самое место: на регулятора Вальехо, моего коллегу. Это в его голову я всадил пулю, хотя он был не всеведущ и не всемогущ. Это была его ответственность, его город, он был хозяин там, царь и бог. Коррупция в Мехико была целиком и полностью его виной. Насколько же выше ответственность и тяжелее вина того, кто не просто всем правит, а сотворил всё с нуля, кто нас создал со всеми нашими ТТХ! Право же, Майа — кто отвечает за дела в твоей больнице?

— Я отвечаю, я.

Я с некоторым усилием освободилась от его рук и, вздохнув, села на мраморную скамью. Это ж надо, какая силища. Эпическая. Хватит её, чтоб переделать мироздание?

Ли вынул из-за пояса толстую чёрную палочку, приподнял мой подбородок и посветил мне в глаз.

— Что это, Ли?

— Мультифункциональный диагностический прибор. МДП. Меня беспокоит твой обморок.

Ли посветил мне в другой глаз и, кажется, удовлетворился увиденным. Как каждый профессиональный палач, он был хорошим врачом.

— А ну дай сюда.

Он протянул мне МДП. Краткий осмотр привёл меня в восторг.

— Я тоже хочу!

Ли осторожно сжал мои пальцы на приборе.

— Я их много хочу. Для всей больницы. Почему этой штуки нет в каталогах?

— Она наша, совсем новая. Я оформлю дарственную от города, и тебе пришлют партию. Всё равно меня тут часто видят, и все уже знают, что мы друзья.

Эта божественная Ниневе с её технологиями, ноу-хау, с её людьми… Как-то среагируют ниневийцы, когда увидят серебряный медальон регулятора в репортаже очередного шустрого журналиста?

— Ты теперь, главное, береги медальон. Береги себя, — сказала я.

Он погладил меня по голове, надел свой шлем и ушёл. Я поднялась к себе и проводила взглядом его машину, уходящую по шоссе в безбрежье красной восточной пустыни. На столике у кровати всё ещё лежала книга, которую он читал — сборник стихов Розы Ауслендер. Я подняла его и прочла стихотворение, на котором он был открыт.

Верность-2

На Хрустальной Горе

клялись в верности

мы век назад

Он прошёл

клятва

снесена ветром

Я в могиле живу

ты травинкой

растёшь надо мной.

Я легла на кровать, крепко сжимая книгу, и стала молиться. Господи, спаси Ли. Если он совершает ошибку, прости его. Покарай меня, ведь я не нахожу, что ему возразить и поддерживаю его — только прости и спаси Ли. Он того стоит. А ещё лучше спаси нас обоих, и Джошуа, и вампиров, и даже русского дурака в белом. А ещё лучше, закралась мольба, чтобы всё это было правильно. Боже, пусть будет так, что Ли не ошибается в Инлэ! Ведь Ты одобрил действия Анри Таннхойзера и даровал ему великую победу надо злом. Так, может быть, Ты одобришь и выбор Ли или по крайней мере любовь, которая за ним стоит?! И это новое восстание против жестокого миропорядка тоже? И даруешь нам победу? Боже, прошу Тебя! Пусть Ли тоже окажется прав!..

Тут на живот мне влезла кошка, размурчалась и принялась меня когтить.

* * *

Ночная дива пришла не одна. Мужчина, который вёл её под руку, был человеком. Он делал её видимой, осязаемой, более заметной среди людей. Когда она, поднявшись ко мне, подняла вуаль, я поняла, что он делал её счастливой.

Всё было так же, как во время её первого визита — сумерки, манящий голос и тайна — только на этот раз она взяла Джей Ди на руки, умело предотвратила начинающийся плач погремушкой и поцеловала ребёнка в лоб. Она робко посмотрела на своего спутника. Тот улыбнулся.

— Простите, доктор Тэллу, — сказала вампирша. — Мой муж, как видите, человек и в ближайшие годы останется человеком. Мне и так достаточно тяжело, я не хотела ещё проблем… но Том будет очень хорошим отцом. Он это заслужил.

Она нежно прижала Джей Ди к груди, где у человека должно было биться сердце. Почему Ли не предложил мне оставить ребёнка себе?! Да потому, что это навлекло бы на меня ещё большую угрозу, сказало моё сердце мне — на меня, на Замок, на Джошуа. Разве любящий захочет угрозы жизни любимых? Нет, он примет меры, чтобы её убрать. Даже если это значит переложить её на кого-то ещё… И нанести рану любимому человеку.

Я протянула Тому документы и пропуск.

— Через три дня я вас жду на переливание крови. Сначала будем делать его раз в неделю, потом посмотрим.

— В принципе, — сказала женщина, — можно без этого обойтись.

— Да. Но если он будет просто пить кровь, он станет вампиром. Я думаю, он должен сделать этот выбор сам, когда достаточно подрастёт.

Она склонила голову и опустила вуаль, подчиняясь.

* * *

Я поместила новый рисунок Ли в рамку и повесила на стену офиса. Это был в самом деле изумительный узор. Портрет вечности. За окном догорал закат. Пустыня отсвечивала пурпуром.

— Заходите, Габриль, — сказала я. — И садитесь.

У практиканта был почти шокированный вид. Он был как будто чем-то неприятно поражён и сел на край кресла, готовый подхватиться на ноги в любой момент.

— Это был эксперт по этике, правда? Ниневиец, Ли Дэйнс…

— Он самый, — признала я.

— Доктор Тэллу, он носит амулет Врага.

— Не амулет, а медальон. Это просто знак веры.

— Он ученик Инлэ. Он демонопоклонник.

— Да, так и есть. Габриль, сколько Вам лет?

— Девятнадцать. Какое отношение…

— Габриль, Вам родители в детстве не объяснили, что предательство и убийство — зло, смертный грех?

— Грех? — глаза у него стали круглые, как плошки. — Зло и грех? Да они нас едят!

— Нет, Габриль. Они нас ели — в прошедшем времени, до перемирия, законодательства и Уложения о подвидах. Теперь они нас не едят, а вот Вы, юноша, чуть было не сьели младенца.

Он дёрнулся, как от удара.

— Младенца, крохотного человечка. У него даже нет зубов. Он ни для кого не опасен. Всё, что ему нужно — это переливания крови. Грядущий врач! Вы не подумали о том, что у нас более чем достаточно донорской крови, чтобы прокормить хоть всех вампиров планеты? Этот ребёнок — не чудовище, он не преступник, у него беда, но мы не в средневековье, это для нас не проблема. Это дефект, причём легко поправимый. Чем Вы думали, Стецко, что не дошли до этого элементарного факта? Что за туман у Вас в голове? Как Вам это нравится — быть людоедом?

— Я не хотел, — соврал Габриль. — Я не говорил им его убивать.

— Да уж прямо не говорил, я читала. Ты просто рассказал им, что он здесь, и намекнул на что хотел. Этого им хватило. Смотри сюда.

Я повернула к нему лэптоп с фотографиями, которые сбросил мне на почту Ли.

— Это, если не ошибаюсь, твои сородичи, Габриль. Вот эти четверо прилетели сюда по твоей наводке. Это они сегодня ночью. — Я переключила кадр. — А вот это они же сегодня в полдень. Вот что от них осталось.

Мне показалось, что его сейчас вырвет, и я пододвинула ему урну для мусора. Он сдержался.

— Ты доволен, Габриль?

Он опустил глаза и уставился на свои руки, бледный, как жертва автокатастрофы.

— Так будет с каждым террористом, чужаком, врагом, который явится в мою больницу убивать, — очень мягко сказала я.

— Это он. — Габриль выдохнул, втянул воздух сквозь зубы. — Он их так разделал, да? Человек Инлэ. Этот… каррак.

— Ли Дэйнс скорее дракон, чем такой мелкий ящер, — ответила я. — Он и тебя хотел попробовать на зуб, но я не дала. Послушай, Габриль — там, откуда ты родом… Кстати, где это?

— Галиция, — пробормотал практикант. — Западная Украина.

— Ага, понятно. На Западной Украине, в Галиции и так далее — понимаешь, я там никогда не была, не знаю, что это за страна, и знать не хочу — так вот, у вас там, может быть, принято предавать своих товарищей и коллег и сдавать отмороженным убийцам грудных детей. Может быть, вы там даже ухитряетесь как-то жить, несмотря на такой обычай. Хотя, конечно, тот факт, что ты находишься здесь, говорит, что жизнь в этой вашей благословенной стране не очень. Если ты хочешь жить здесь и дальше, Габриль, в Новом Свете, в Хэйо, то ты это брось. Выбрось всё это из головы. Полностью, прямо сейчас. У нас за такие вещи могут и покарать — и в следующий раз покарают. Отдадут дракону.

— Почему Вы его защищаете, доктор Тэллу? Он слуга Инлэ! Он Вам не друг! Инлэ скормил целый народ каррак, людоедам. Там тоже были грудные дети…

— Да, да…

Интересная выстроилась цепочка. Слева направо: Инлэ, Ли, я, Стецко, террористы, архонты. С какой же лёгкостью я вписала в себя в эту цепь слева и думаю об этом так спокойно… Есть ли в цепи ещё одно звено? И на каком конце оно находится, если да? Или в цепи ещё два звена? Можно ли считать звеном смерть и небытие? На каком же они конце? И на каком — жизнь? И вечность?

Я сняла с полки тяжёлую толстую книгу.

— Держи. Я запрещаю тебе выходить в интернет иначе, чем по служебной необходимости. Забрось свои контакты на родине, все эти регистрации на форумах и в блогах. Они тебя чуть-чуть до этого не довели. — Я ткнула пальцем в фотографию на экране лэптопа. — Зато прочти вот эту книгу целиком. Это работа Элисон Де Форж, исследование руандийского геноцида. Я хочу, чтобы ты узнал, какова наша современная, а не мифическая древняя реальность, и на какие вещи способны люди. Каррак хотя бы ели трупы своих жертв, а мы просто-напросто складываем тела штабелями… Или сжигаем дотла, как в Сен-Домэ… И я бы на твоём месте не выходила за ворота Замка. Наш дракон точит на тебя зубы. Здесь моя территория, ты под моей защитой, но за воротами земля ничья. Своим предательством ты нажил себе препоганого врага, Габриль. Врага гораздо страшней, чем Инлэ. Завтра ты свободен, отдыхай. Читай и любуйся, чем ты чуть было не стал.

Не «чуть было не», а стал, думала я, глядя, как за ним закрывается дверь. Этот скользящий взгляд, шизоидная болтовня, враньё, нежелание понимать, даже слушать… Он даже для проформы не попросил прощения за то, что меня по его наводке чуть не убили. Не только Джей Ди — меня. Что я ему сделала? Ничего. Полувампирчика приютила. Ужасный грех. Взяв этого ребёнка под защиту, я лишилась в глазах Стецко права на жизнь. Такое не лечится. Вот и всё. Я сколько угодно могу уговаривать себя и Ли, что парень не виноват, что его этим заразили, его так воспитали, его голову набили ядовитым дерьмом задолго до того, как он начал мыслить самостоятельно. Всё это будет правдой, но не поможет. Не поможет ничто. Между Габрилем Стецко и мной лежит пропасть гораздо глубже и шире, чем между мной и, допустим, раптором. Я не смогу его спасти, мне придётся отдать его Ли. Габриль не воспользуется этим шансом, но я не могла его ему не дать.

Загрузка...