Елизавета Авдеенко Степени свободы


Последнее воспоминание во мне медленно растворяется, как шипучая таблетка в стакане с водой. Медленно разваливается на все более маленькие кусочки, пока не исчезает совсем. Оставляет только несколько крупинок ощущений и намеков, которые так и будут крутиться в голове, будто я вот-вот все вспомню. Легкое касание и привкус настоящих событий – тех самых настоящих событий, в правдивости которых я совсем не уверен.

Еще раз смотрю на переливающийся сине-зеленым крошечный прямоугольник чипа.

В самом углу еле-заметная капелька крови. Кожу на виске неприятно жжет.

Я протягиваю руку и осторожно пытаюсь схватить чип, он все выскальзывает из моих рук, пока я наконец не цепляю его указательным пальцем и не зажимаю большим сверху.

А потом подхожу к окну и отпускаю его. Чип настолько легкий, что поначалу мне кажется, что гравитация может не сработать и он так и будет летать между небоскребами и цифровыми баннерами. Но нет ничего, что могло бы противиться физике и крошечный кусочек металла с выгравированными микросхемами и проводами для нейростимуляции летит вниз. А вместе с ним все то, что я когда-то так сильно пытался удержать.

***

Каждый день я задерживаюсь в лаборатории ровно на двадцать восемь минут, до погасания последней умной лампочки и первого слова, произнесенного размеренным голосом из стереодинамиков.

Я закрываю файл со статьей или программой для обработки данных эксперимента, выключаю экран, погружая процессор в десяти с половиной часовой сон и надеясь, что ему приснится что-то получше электроовец на киберферме.

У меня жутко скучная работа. Все считают меня романтиком или сумасшедшим, который променял карьеру в корпорации на фундаментальную лабораторию в потрепанном здании с древними экранами и не менее древними профессорами, пережившей цифровую эру научной системы. Доживающей теперь свой последний век.

Поначалу я действительно мечтал о чем-то масштабном и просиживал ночи напролет, составляя уравнение за уравнением. Мне все казалось, что тут-то она и живет – настоящая, искренняя наука. Познание ради познания, а не глянцевых обложек или блестящих корпусов новых моделей в погоне за местом на рынке.

А потом я будто проснулся. И понял, что здесь наука задыхается точно также. Она не только оставила след на этих морщинистых лицах и потертых приборах, но и сама также одряхлела и запуталась в матмоделях собственной вселенной. И все же вдруг я понял, что мне здесь просто комфортно, вдалеке от постоянной погони за технологиями, стеклянных небоскребов, бешеной конкуренции и постоянных вызовов. Без вечного подстраивания под систему, техзаданий и стартапов, вылупляющихся из инкубаторов будто цыплята из скорлупы.

Выключив экран, я выпиваю банку колы без сахара, достав ее из холодильника с реактивами Станислава. И только потом, услышав третье предупреждение о закрытии выхожу из здания лаборатории – приземистого пятиэтажного дома с красивым лимонным фасадом, частично разрушенным и частично реконструированным. Белые завитки лепнины от неудачной реставрации будто стекают с крыши над двумя такими же белыми колоннами каплями.

Все это – мой ежедневный ритуал, помогающий ставить в моей жизни некие контрольные точки, от которых и по которым так просто вести отсчет. Пять банок колы до воскресенья, двадцать пять до конференции, сто пятьдесят до дня рождения. Всего лишь пятнадцать или целых сто вечеров.

Обычно я прихожу домой и пару часов зависаю в VRе, по пятницам провожу весь остаток вечера и первую четверть ночи в квартире Станислава или Анджея. Там собирается наша небольшая компания за бутылкой виски или несколькими банками пива в зависимости от ситуации, и постоянными историями, выуженными из универского прошлого или потрепанного институтского настоящего. А иногда все вчетвером – высокий и неуклюжий Станислав, ругающийся по-польски и по-русски, а еще чаще вперемешку Анджей, вежливый и до умопомрачения красивый, но при этом постоянно закрытый и одинокий Олег, и я – идем в бар в паре кварталов от Института. Там наши истории становятся слегка громче, выпивка дороже, шутки смешнее, а глаза грустнее. Потому что все мы давно поняли в насколько странном положении находимся.

Мы не были знакомы до того, как судьба свела нас в институте изучения элементарных частиц и межъядерных взаимодействий, название которого было также далеко от того, чем занимались его сотрудники как содержание злакового батончика в моем кармане от этикетки, обещающей кристально чистые зерна пшеницы и ни грамма искусственных добавок. Большинство лабораторий занималось чем придется, полагаясь на подачки в виде грантов и возможность отделиться от науки и упорхнуть в Квантум.

После окончания университета каждый из нас пришёл в фундаментальную науку по той или иной причине, не понимая в какой ловушке оказался. Мы мечтали стать новыми Эйнштейнами, Резерфордами, Максвеллами или на худой конец Борами. А получили выброшенную Квантумом на берег за непригодностью старую клячу. Никакого финансирования, постоянная погоня за публикациями, чтобы урвать хотя бы что-то и воздушные замки, которым не хватает свободы и воздуха, чтобы взлететь – все это прилагалось к стандартной должности научного сотрудника вмесите с до смешного небольшой зарплатой, медицинским страхованием и невкусной резиновой кашей на завтрак.

Часто по связям Анджея мне удавалось брать несколько халтур по кодам и получать неплохие деньги, разменивая талант на средства к существованию. Это помогало сводить концы с концами и отвлекаться, причем в науке никогда не знаешь, что важнее.

Так проходили мои будни, и я в общем-то был вполне доволен. Это не то, о чем я мечтал, но к тридцати годам понимаешь, что мечты понятие слишком эфемерное для реального мира. Мне нравится моя тихая жизнь и я все еще надеюсь, что тот крошечный массив данных, который мне удастся собрать когда-нибудь пригодится кому-то действительно великому.

А пока у нас осталось то, чего сейчас не найдешь в бесконечных коридорах виртуальной реальности – прошлое. Живущее в плохо заштукатуренных стенах и дрожащих волнах на экранах осциллографах. О нем так часто забывают, думая, что путешествия по мировой истории в VRе может заменить его дыхание в реальности.

Ученые всегда жили словно бы на пару столетий вперед от своего времени, а теперь рядовой научный сотрудник, наверстывая эту разницу существует будто бы на полвека раньше.

Смартфон вибрирует в кармане брюк, и я вижу на экране фото Олега. Слегка отстраненным голосом, как и обычно, он просит отправить ему результаты расчетов по последнему моделированию. И я впервые говорю, что смогу сделать это только завтра.

Ведь сегодня – необычный день. Сегодня я встречусь с ней.

Бета-тестинг – отличная вещь, особенно если у вас есть знакомые из отделов разработки приложений для подбора идеальной пары. Моего зовут Митя и по первому взгляду на его растрепанные волосы, красные глаза и майки с принтами мультфильмов десятилетней давности можно сразу же сказать: программист.

Он сам нашел меня вчера в Аллее и запросив доступ, предложил мне найти любовь всей моей жизни и заодно помочь ему потестить код. Странно? У нас бывает и не такое.

Я не слишком мечтаю о любви – какой-бы то ни было в принципе, но поддерживаю эксперименты – в конце концов ученый я или нет?

Мне вдруг резко захотелось поверить в технологии или разочароваться в них окончательно, чтобы с совершенно довольным видом, сидя в своей маленькой лаборатории, попивать чай с лимоном и тихо повторять "я же знал". К тому же в прошлом месяце я задолжал Мите, попросив достать из базы пару статей на препринте.

Наверное, я лишь оправдывал себя за желание хоть раз почувствовать то, во что практически невозможно поверить, если вам тридцать, и вы посвятили свою жизнь чему-то очень важному для вас и совсем неважному для мира.

Любовь – само звучание этого слова ассоциировалось у меня с чем-то избитым и замусоленным, так долго служившего в качестве объекта поклонения и как медные статуи в центре какого-нибудь городского сквера совсем затертого и потерявшего первоначальный вид.

Нити молекул, тянущихся в мозг и обвивающие его до конвульсий, даря безумные мысли и эмоции, наполняющие жизнь смысл лишь потому, что бурные всплески дофамина и эндорфинов не дают задуматься о реальном положении вещей.

Дурацкая в общем-то штука.

Но я, разумеется, согласился. Как в любом почти ушедшем в прагматизм романтике во мне осталось по-детски наивное ожидание настоящего чуда. Где-то далеко между мыслью о том, что эту функцию можно покрутить рядом Фурье, а во вторник никоим образом не забыть купить новую вешалку в коридор.

Митя заметил, что я являюсь для них идеальным тестером, ведь подобрать пару для такого как я. – задача, граничащая с объединением квантовой физике и теории относительности. К тому же и на то, и на другое всем по большому счету наплевать.

Теперь.

И вот я как полный идиот иду домой, срезая путь перебежками и оценивающе оглядываясь в отражение витрин. Я просто хочу что-то изменить.

Нет, не так. Изменить хоть что-то.

***

Потрепанная девятиэтажка неподалеку от центра, винтовая старинная лестница, облупленная краска на двери. И все это совсем рядом с глянцевыми офисами и до неприличия тонкими полотнами экранов корпораций.

Смешно? Не очень.

Быстро пролетаю пролеты, и слегка задыхаясь проворачиваю ключ три раза до щелчка. Дверь нехотя открывается, будто зевающее чудовище впуская меня в пасть моей же квартиры, и тут же, скрипя челюстями, захлопывается снова.

Прохожу к спальне, которая на самом деле является кабинетом и иногда становится местом для сна, если глаза окончательно слипаются, а процессор начинает недовольно гудеть и изредка шипеть как перегревшийся чайник.

Моя маска – черная и не слишком новая, всегда покрыта тонким слоем пыли, то ли по свойствам материала, то ли из-за не слишком частого использования. Ведь большую часть недели она просто валяется на полке шкафа, позади Азимова, Лема и Хайнлайна. Рядом с Достоевским и Набоковым.

Книги достались мне от бабушки. Мать хотела продать их, но я не позволил. А ведь тогда мне было только тринадцать. "Будто бы у тебя последнее отнимают, лучше бы сестру так защищал". Вот только книги мне были и правда дороже.

С сестрой я совсем не общаюсь, она никогда не понимала меня, а я ее. И мы вполне спокойно жили параллельными прямыми в параллельных мирах. Она в Германии, забрав к себе родителей и дежурно звоня по праздникам, а я в России, не столько из-за патриотизма, сколько из-за привычки и упрямства. Ведь все-таки представить себя где-то вне этого еще не уступившего технологиям до конца мира я не мог. Если бы я не был прагматиком, сказал бы, что здесь прочно обосновалась моя душа. Так и не понял хорошо это или плохо.


Маска холодная и липкая. Прочный силикон и множество гибких датчиков с электродами. Достаю таблетку-капсулу из большой упаковки, хранящейся у меня уже несколько лет и так и не израсходованной хотя бы на половину.

Вставляю в выемку, плотно прижимаю и она исчезает в корпусе.

Почему-то мне вдруг становится не по себе, и я вспоминаю как купил свою первую маску лет девять назад, когда Европа была уже охвачена эпидемией VRa и экспоненциально приближалась к "Матрице". Сестра только собиралась переезжать, я заканчивал аспирантуру, а первые маски все еще пылились на витринах бутиков, служа малопонятным развлечением для богачей и не менее малопонятной мечтой подростков. Маску я привез с конференции в Женеве, стоила она там в полтора раза дешевле. И вот когда в самолете, уже настроив на дисплее смартфона часовое погружение, я подносил к лицу маску – моя рука дернулась.

Стало вдруг страшно уходить из совсем привычной реальности куда-то, где я буду только проекцией самого себя. Тонкая сложенная игла показалась мне жуткой, а сама маска напомнила смешившие в детстве хорроры про пришельцев-паразитов, присасывающихся к лицу. Мной овладел вполне закономерный страх потерять личность, будто сам я не знал, что все мои решения обусловлены много больше подсознанием и работой нейромедиаторов нежели моим непосредственным участием. И все же это было слишком пугающе – потерять контроль.

Маску я тогда не надел. Только выпив несколько наполовину наполненных граненых стаканов с анджеевским ромом и только после его же громких заявлений (в буквальном смысле) о "нереальности" новой реальности.

Мне было так странно думать о том, что почти никто об этом не задумывался и с радостью прыгал в объятия пустоты. Так как их было большинство, отклонением от нормы был я.

И вот теперь, спустя столько времени и давно забыв о глупом страхе, почему-то об этом вспомнил. Это показалось мне дурным знаком, но как любой уважающий себя ученый я рывком надел маску, только чтобы удостовериться в отсутствии того, что вполне возможно благодаря квантовым флуктуациям и совершенно немыслимо с точки зрения горстки прикрывающихся толстыми монографиями людей.

В полной темноте всего один укол тонкой-тонкой иглой. Прямо в переносицу, предварительно сбрызнутую гелем-анестетиком. Неприятно, но вполне привычно.

Все погасает ровно на секунду.

***

Открываю глаза я совсем в другом месте. Маска уже была настроена на комнату – это отсек Сада. Лабиринт с постоянно обновляющейся природой. Одна из пяти основных и наиболее проработанных нейтральных локаций. Можно прийти в общий канал или вообще создать свой полностью закрытый и в одиночестве ходить по искусственной траве, смотря на искусственное небо и слушая искусственных птиц.

Где-то минуту я привыкаю к новым ощущениям. Тело будто становится легче и при этом в ощущениях появляется какая-то пелена, словно ты чувствуешь все наполовину.

Касаешься всего через тонкие кожаные перчатки. Невидимый скафандр.

Здесь должна состояться моя встреча с идеальной девушкой – подобранной мне нейросетью Митиной команды. Идея и вправду отличная – вот только в подобных уравнениях слишком много неизвестных. Даже с нашими чипами и буквально прогулками в чужих головах полностью узнать чужой мир совершенно не получится. Всего лишь аппроксимация. Иначе слепки(или как принято говорить, модели) давно бы уже заменили нам реальных людей.

У Олега есть именно такая девушка. Девушка – слепок. Печальный и утонченно-красивый Олег, будто вышедший из готического романа вместе со всем набором душевных метаний и страшных тайн – Олег, по которому безнадежно когда-либо вздыхала каждая из девушек в Институте, которому вслед оборачиваются также часто, как безразлично проходят мимо меня. Он променял реального человека со свойственными ему флуктуациями непредсказуемости и постоянному отклонению от модели поведения, неожиданному и прекрасному в бесконечных ошибках на бездушную математику в эфемерной оболочке, которую сам придумал и когда-то нарисовал на салфетке в столовой.

Я видел этот рисунок и видел эту девушку. Даже внешность у нее какая-то нечеловеческая, чистая симметрия и золотые сечения в каждом миллиметре. И говорит она так, что мне становится не по себе, хотя видел я ее только два раза и те совершенно случайно.

Будто бы ожившая статуя, она медленно растягивает слова и говорит формулами, сплетая их так изящно, будто это не константы и переменные, а нежный венок из ветвей вишни в летнем саду. Она не как девушка, она как богиня – будто бы живущая всегда вечно и знающая все на свете. Она – воплощение математики. Ее ожившая версия.

Мы никогда это обсуждали, но говорят, что Олег никогда с ней не спал.

Он скрывает от всех ее существование, но мне и Анджею со Станиславом давно уже все известно. Иногда, выпив, Анджей грозится, что расскажет об этом всему Институту – ведь это единственный способ отвадить от него бесконечные потоки внимания. Я не хочу его разочаровывать – это совершенно не поможет, ведь тогда к восхищению добавится еще и жалость. А это совсем уж гремучая смесь.

Может мне стоит придумать себе физику? Почему бы не полюбить то, в чем уже давно и безвозвратно утонул?

Правда таких девушек, как модель Олега в природе не существует, а приложение Мити ищет реальных пользователей VRа. Отправляет запрос, принимает ответ и все это в считанные минуты. Остается ждать согласия или отказа.

Я прохаживаюсь по аллее и задумчиво вожу руками по коре деревьев. Рука на миллиметр всегда застревает в текстурах. Это кажется мне забавным.

Какая девушка может быть идеальной? Я никогда не задумывался об этом.

Умная? Образованная? Впрочем, первое важнее.

Красивая? Задумчивая? Мечтательная?

Несчастная? В таких влюбиться намного легче, но сложнее любить.

Все это показалось мне каким-то пошлым. Совсем простым и потому неинтересным.

Я не хочу любить определенный набор характеристик. Неужели именно это и есть человек? Если хотите –душа.

Я никогда не видел этот образ, я никогда его не встречал. С теми несколькими девушками, с которыми мне удавалось построить не слишком длительные отношения все было иначе. С одной было комфортно, с другой интересно. Но почувствовать любовь мне никогда не удавалось. Или я совсем не придавал этому значение – может быть рост любви продолжался бы монотонно, но отношения всегда заканчивались раньше, чем я мог заставить себя отыскать это чувство в глубине моего проржавевшего железного рассудка.

Просто очень хочу влюбиться. Еще хочу, чтобы этот образ был случайным – именно тот ключ, который подойдет к моим рецепторам дофамина. И, наконец, просто хочу попробовать.

Я ощутил азарт и подумал, что игра совершенно точно стоит свеч. Хотя, вообще говоря, благодаря Мите мне это игра не стоит совершенно ничего.

Тогда я действительно так думал.

***

Солнце склонялось над горизонтом, а ярко-зелёная листва плавно меняла цвет на закатный, чтобы через пару часов покрыться снежным налетом.

Загрузка...