Сквозь дыру в нашем городе / There's a Hole in the City

Ричард Боуз / Richard Bowes


Перевёл тритритри (Н. Абдуллин)


Вечером, через день после того, как башни рухнули, я стоял у дорожных заграждений на углу Хаустон-стрит и ЛаГуардия Плейс, дожидаясь, пока сюда из Сохо1 доберётся моя подруга Мэгз. Мы собирались вместе поужинать. Где-то в двух милях к югу, в небо, слегка извиваясь, поднимались столбы дыма. Задувал северо-восточный ветер, и по-прежнему держалась, словно призрак, та чудесная погода, что была одиннадцатого числа. А Гриннич-Виллидж2 трагедия будто и не коснулась, там не чувствовалось этой гари.

Полтора дня я созерцал кадры горящих башен. И осознание того, что мы мало, чем могли помочь пострадавшим, угнетало ещё сильнее.

Пустые улицы в центре города принадлежали теперь исключительно транспорту службы спасения. Четырнадцатая – до Хаустон-стрит, превратилась в границу между Уэст- и Ист-Виллидж3. Людям, чтобы пересечь её и добраться до работы и дома, требовались специальные пропуска. Синие баррикадные «ежи» и фургоны без опознавательных знаков образовали этакую плотину, за которой стояло несколько полицейских, вспомогательный отряд, и ещё – гражданские с бэйджами на рубашках. Все они выглядели уставшими и подавленными.

У заграждений собралась небольшая толпа: кто-то, как и я, ждал друзей из южных районов; кто-то, у кого документы оказались не в порядке, – разрешения двигаться дальше в Сохо; кто-то просто вышел на улицу, чтобы не быть одному в эти дни солнца и шока. Время от времени кто-нибудь поглядывал вверх – на столбы дыма в небе над центром – и тут же отворачивался.

К полицейскому средних лет подошла супружеская пара. Женщина вела за руку маленькую дочь, а мужчина нёс на руках сына. Светловолосые, в шортах и спортивных майках.

Лица родителей были приветливы и в то же время серьёзны, какие бывают у молодых и состоявшихся. Сначала я принял их за туристов, но в тот день туристов в городе не было.

Мужчина что-то сказал, и я услышал, как полицейский громко ответил: «Пройти куда?!»

- Вон туда, - мужчина указал в сторону столбов дыма, затем – на детей и сказал: - Хотим, чтобы они посмотрели.

Сказано это было так, будто этот аргумент офицер не принять не мог.

Все уставились на них.

- Нет удостоверения – нет прохода, - и полицейский повернулся к семье спиной.

Приветливое выражение исчезло с их лиц. Будто люди пришли в ресторан, а метрдотель вдруг заявил, что заказ их утерян, и свободных мест нет. И они двинулись дальше на запад, возможно, к следующему блокпосту. Женщина всё также вела девочку за руку, а мужчина нёс мальчика.

- Хотели показать детям «Граунд Зиро»4! – сказал женщина, знакомая полицейского. – С ума они, что ли, сошли?

- Мародёры, я так думаю, - сказал полицейский, поднося к губам уоки-токи – предупредить следующий блокпост.

***

Мэгз, слегка потрепанная, объявилась почти сразу же после этого. Я знаю Мэгз очень давно, а когда знаешь человека так долго, совершенно не замечаешь, как он меняется. Для тебя он всегда остаётся таким же, как в детстве.

Но у детей нет седых волос, и тела у них не такие тучные, какими они становятся в пятьдесят с небольшим. В поцелуях нет холода, а в беседах – коротких, сдержанных кивков в знак понимания.

Сейчас можно было спокойно идти посередине улицы. И мы шли.

- Всю ночь не спал, - сказал я.

- Это из-за тишины. Я тоже не спала. Всё ждала других самолётов. А сегодня должна была явиться в жилищный суд. Но суды закрыты, пока хоть что-то не прояснится.

Я сказал:

- В Соут-Виллидж5 теперь пропускают только местных; оказывается, это сплошь итальянцы и хиппи.

- Всё как тогда, в шестьдесят пятом.

В последние несколько месяцев мы общались чаще обычного. Вспоминая о тридцати с лишним годах любви и безразличия, мы будто бы играли с ней в «приди-уйди».

Как-то в две тысячи первом, после одной интрижки, я съехал с квартиры и переселился на кооперативное жильё в Соут-Виллидже. А Мэгз по-прежнему жила в обветшалом домишке на окраине Сохо.

И вот мы встретились снова. Мэгз точно знает, что я пишу, но не читает ничего из того, что я публикую. Это обидно. Но ведь и мне совершенно нет дела до активистских левых движений, в которых она время от времени принимает участие.

Мэгз – классический житель Нью-Йорка, в том смысле, что пребывает в эпицентре всех его бытовых неурядиц. Она была безработной; домовладелец спал и видел, как бы переселить её, а дом сдать в аренду. Деньги за это предложили немалые, но Мэгз хотела, чтобы всё оставалось по-прежнему. А мне пришло на ум, что она ведь так и не устроилась в жизни, всё ходила по краю, как в молодости.

Многие рестораны были закрыты. Владельцы просто не могли или не хотели появляться в городе. Но вот ресторан Анжелины на Томпсон-стрит работал, её дом находился совсем неподалёку. Официанты не могли добраться сюда, так что ей самой приходилось обслуживать гостей.

Позднее мне приходилось вспоминать: посетителей тогда пришло много, но было тихо. Люди бормотали, беседуя, точно так же, как и мы с Мэгз. Никого из знакомых я не заметил. Играли «Древние мелодии и танцы» Ресфиджи.

- Как в Англии во время бомбёжки, - произнёс кто-то.

- Всё изменилось, - сказал мужчина за другим столиком.

- И не поймёшь, куда обращаться волонтёрам, - послышалось из-за третьего.

Я больше не пью. Но в тот день Мэгз, я помню, заказала бутыль вина. Телефоны работали неважно, но мы успели обменяться впечатлениями об увиденном.

- Миссис Пирелли, - сказал я. – Итальянка, что живёт этажом выше. У неё ещё случился сердечный приступ, когда она увидела по телевизору этот пожар. Её сын работал в Торговом Центре, и она думала, он там сгорел.

«Скорую» вчера утром мы вызвать не смогли, но за углом было маленькое пожарное депо, и команда оказалась на месте. Ждали вызова, наверное. Они отвезли её в госпиталь Св. Винсента на машине шефа. И тут же объявился её сын. Костюм в полосочку прожжён на плече, лицо – в саже, глаза дикие. Но живой. Говорят, сегодня его матери лучше.

Я ждал, ковыряя вилкой спагетти с моллюсками. История Мэгз оказалась мрачнее, она шла из самых глубин подсознания. Ещё до знакомства со мной, да и после, у неё были серьёзные проблемы с головой. Тогда, в колледже, когда мы познакомились, я завидовал ей – хотел, чтобы и в моей жизни было нечто столь же трагичное, о чём можно поведать.

- Я думала о том, что произошло прошлой ночью, - она уже кое-что рассказала мне. – В дверь позвонили, и я перепугалась. Потом решила, что с нашей-то грохнутой телефонной линией это могли быть друзья, что, может, они пришли поговорить. Я выглянула в окно, а улица – словно бы вымерла, никогда такого не видела.

Только ветер гонит бумажные клочья. Знаешь, каково это, каждый раз видеть клочок бумаги и думать, что он – из Торгового Центра? Мне ещё показалось, что я заметила движение, но когда присмотрелась, поняла, что ошиблась.

Я не выходила к домофону, но, кажется, дверь открыл кто-то сверху, потому что я слышала шорох в холле.

Я подошла к двери и в глазок увидела её. Она стояла на лестничной площадке и озиралась по сторонам, будто бы потерялась. На ней было платье, длинное и поношенное. И блузка, кажется, английская, начала прошлого века. Тут она повернулась, и я увидела, что вместо лица у неё – кровавое месиво. Будто она упала с большой высоты. Я только ахнуть успела, и она исчезла.

- И тут ты проснулась?

- Да не спала я. Хотела позвонить тебе, но телефоны-то навернулись. Эта девушка упала не с сотого этажа. Разбилась – но где-то в другом месте и в другом времени.

Бутыль опустела. Я помню, что Мэгз заказала салат, но так к нему и не притронулась. Анжелина принесла ещё вина. Я рассказал Мэгз о той семье у баррикады.

- Там же дыра, посреди города, - сказала Мэгз.

Распростившись с Мэгз, я вернулся домой. Включил телевизор. Улёгся в постель и стал смотреть какой-то старый фильм, невидящим взглядом уставившись в экран, просто затем, чтобы не включать новости. Раздался звонок. Я вскочил с кровати и направился к домофону. Внизу, на пустынной улице, прямо в камеру дикими глазами смотрел взъерошенный мужчина.

На телефоны надеяться было глупо. Полицейских в тот момент поблизости не было. Я застыл, не решаясь нажать кнопку и впустить того мужчину. Но, как и в доме Мэгз, нашёлся кто-то, кто открыл дверь. Я закрылся на цепочку и стал смотреть в глазок, прислушиваясь к звуку шагов – медленных и неуверенных. Когда человек оказался на виду, на площадке третьего этажа, он сказал хриплым голосом: «Извините, пожалуйста, я… Я потерял мамины ключи от дома».

Только тогда я отпер дверь, открыл и спросил измотанного мистера Пирелли, как его мать.

- Прекрасно, - сказал он. – Лечат там замечательно. Госпиталь Св. Винсента, понятно, не к такому готовился. Ждали тысячи пострадавших. – Он пожал плечами. – Конечно, мама благодарит всех вас. И я тоже.

Правду сказать, я и сделал-то немного. Мы пожелали друг другу доброй ночи, и он, шаркая, отправился наверх, выламывать дверь в квартиру матери.

13 СЕНТЯБРЯ, ЧЕТВЕРГ

К сентябрю две тысячи первого года я проработал в справочном столе университетской библиотеки уже почти тридцать лет. Я живу прямо за углом от Вашингтон Сквер, так что в четверг около 10 утра я вышел на работу. Арабская шашлычная через дорогу по-прежнему была закрыта, владелец и работники ушли ещё во вторник утром. Лавки, торгующие фалафелью6, в Соут-Виллидж хранили мрачное молчание.

По пути на работу я увидел трёхлапую крысу, медленно бежавшую вниз по Макдагл-стрит. Страшно не хотелось видеть в этом какой-либо символ.

На экранах больших телевизоров, установленных в холле библиотеки, день за днём показывали, как рушатся башни. А сегодня – ещё и рабочих, разбирающих раскалённые завалы.

Как и вчера, я оказался единственным, кто явился на рабочее место. Библиотекари жили слишком далеко. Пропал даже Марко, студент, подрабатывавший моим ассистентом. Он жил в общежитии, совсем рядом с Всемирным Торговым Центром. Студентов эвакуировали, позволив прихватить с собой не более чем пару книг и то, что было на них в тот момент. Во вторник Марко выглядел очень подавленным. Я дал ему салфетку, заставил глубоко дышать и потащил его звонить матери в Калифорнию. Я даже отвёл его в спортзал, где размещались студенты, оставшиеся без жилья.

В четверг утром все компьютеры справочного стола были заняты. Студенты сидели, исступлённо печатая письма и лихорадочно скачивая входящие сообщения. Но с одиннадцатого числа напряжённость спала. Девушки больше не всхлипывали, читая письма и промокая платочками слёзы. Юноши не выбегали в туалет и не прятали покрасневших глаз, оправдываясь, будто у них аллергия.

Я поздоровался и занял своё место. Ребята в последние дни ко мне особенно не обращались, спрашивать было не о чем. Но все они, время от времени, поглядывали на меня, просто чтобы убедиться, что я никуда не делся. А стоило мне выйти, спрашивали, когда я вернусь.

Некоторые задние окна выходили на улицы центра. Столбы дыма колыхались. Ветер менялся.

Зазвонил телефон. Связь наладилась. Большинство звонков доходили. Когда я снял трубку, напряжённый голос произнёс: «Дженни Левин, это она приходила. Ей было девятнадцать, когда в тысяча девятьсот одиннадцатом сгорела «Швейная фабрика «Трайангл». Девяносто лет назад она с семьёй жила в моём доме. Вернулся её дух. Только дом изнутри так изменился, что она его не узнала».

- Привет, Мэгз, - сказал я. – Может, придёшь ко мне, пообедаем?

Через пару часов мы сидели в маленькой столовой, которой обычно пользовались студенты из западного крыла. Здесь оставались горы продуктов, есть которые было некому, и университет приветствовал каждого, кто имел студенческий или пропуск. Некоторые студенты даже приводили с собой друзей.

Я смотрел на Мэгз. Под глазами у неё обозначились круги, а волосам не помешал бы уход. Впрочем, все мы были потрёпаны в эти дни солнца и ужаса. Люди всё оглядывались в сторону центра – даже те, кто сидел далеко от окон.

Индианка, заправлявшая здесь, поздоровалась и поблагодарила нас за то, что пришли. Я взял чудесный суп из стручков бамии, салат из авокадо и нежный пудинг. Помещение было наполовину пусто, и голоса вновь звучали приглушённо. Я рассказал Мэгз о происшествии с сыном миссис Пирелли прошлой ночью.

Она посмотрела на меня поверх своей тарелки.

- Дженни Левин мне не привиделась, - произнесла она без тени улыбки, закрывая тему.

Позже мы стояли на Вашингтон Плейс, перед зданием университета, в котором некогда располагалось предприятие эксплуататорского типа под названием «Швейная фабрика «Трайангл». На другом конце квартала вниз по Бродвею медленно двигалась оливково-зелёная колонна армейских грузовиков.

Мэгз сказала:

- Двадцать пятого марта тысяча девятьсот одиннадцатого здесь погибли сто сорок шесть молодых женщин. Огонь возник в куче ветоши. Выход на крышу оказался перекрыт. А лестницы пожарных не доставали до восьмого этажа. Девушки сгорели заживо.

С возросшим напряжением в голосе она продолжила:

- Они выпрыгивали и разбивались о тротуар. Многие, большинство из них, жили поблизости. В восстановленных квартирных блоках, где живём сейчас мы. Похоже, те самолёты пробили в городе дыру, сквозь которую Дженни Левин и вернулась.

- Тише, милая. В университете у нас есть психолог. Хочешь, я посмотрю, что можно сделать? – Я сказал это мягко, но всё равно почувствовал себе идиотом.

Мы вернулись к библиотеке.

- Есть и другие, - сказала она. – Дети – чёрные от копоти и распухшие, в старинной одежде. Рано утром я проснулась и больше уже не заснула. Потом встала и отправилась гулять по Ист-Виллидж.

- Боже, – я понял.

- Джеффри тоже вернулся. Я чувствую.

- Мэгз, не надо!

Это было нечто, о чём мы долгое время не разговаривали. Когда-то нас было трое. Я, Мэгз… и Джеффри. Он был младше нас обоих на пару лет, но в ту пору разница эта казалась гигантской.

Он говорил, что мы чуточку лучше всех окружающих, и за это получил от нас прозвище Лорд Джефф. В шутку мы называли его нашим ребёнком. Маленькая семья, скреплённая страстью и наркотой.

Мы трое были так молоды, вчерашние школьники – и в городе. Затем ревность и тяжёлая правда наркотической зависимости посеяли между нами раздор. Каждому приходилось выживать в одиночку. Мэгз и мне это удалось. А вот Джефф – не выдержал марафона. Ему был двадцать один год. Мы были всего лишь детьми, неопытными и беззаботными.

Пока я собирался с мыслями, Мэгз схватила меня за руку.

- Он захочет найти нас, - сказала она.

Поражённый, я смотрел, как она уходит; гадая, как давно это у неё началось, и почему я не заметил.

На работе меня дожидался Марко. Он имел филиппинские корни и производил впечатление этакого проныры, одетого в модные чёрные цвета. Но так было неделю назад. Сегодня это был мрачный погорелец в шлёпанцах на размер больше, красной толстовке и спортивных шортах. Одежда, впрочем, шилась на кого-то, кто был явно крупнее.

- Ну, и как оно?

- А хреново! Все вещи в городе, поди достань теперь. Там в спортзале: кабинки, зубные щётки, лифчики, бритвы одноразовые – спрашивается, зачем мне всё это, когда я даже белья на свой размер не найду?! Я сдал одежду в стирку, и – с концами. Теперь вот, как придурок, хожу в этом.

Спать нас устроили на раскладушках. Ночь не спал, пялился в потолок: рядом сотня парней, а некоторые, между прочим, храпят. Один так вообще во сне кричал. А в душ пойти – с мужиками!

Он говорил, не глядя мне в глаза, но я его понимал. Я знал, что с ним будет нелегко. Что ж, Мэгз я помочь не мог, так может, помогая кому-то другому, смогу развеяться.

- Так может, пойдёшь и примешь душ у меня, да поспишь на моей койке?

- А можно?

Я взял перерыв, отвёл парня к себе. Он всё ещё был в душе, когда я, постелив ему на кушетке, засобирался обратно.

Вечером, когда я вернулся с работы, Марко проснулся. Стоило мне отправиться на прогулку, как он увязался следом. Мы стояли у баррикад на углу Хаустон стрит и Шестой авеню и наблюдали за движением вверх от Всемирного Торгового Центра. Огромный транспортировщик вёз помятую «скорую» и патрульную полицейскую машину. Следом – фургоны департамента полиции Нью-Йорка, забитые парнями, возвращавшимися из «Граунд Зиро». На грязных лицах – пустые глаза.

Толпы жителей Гриннич-Виллиджа собрались на тротуарах и аплодировали, скандируя: «Мы любим наших пожарных! Мы любим наших полицейских!»

Когда башни рухнули, много пожарных погибло из депо на Шестой авеню. Сейчас оно было закрыто. У дверей лежали цветы и венки, фотографии тех, кто не вернулся, подписанные: «Отдавшим свои жизни за нас».

Клочья дыма метались в сумерках над центром города, подгоняемые порывами ветра. В самом начале бриз доносил до нас едкий дым, который останется здесь на много недель.

Власти заявили, что так несло от горящего бетона. Как и многие, я верил, что часть того, что мы вдыхали, – пепел сгоревших в тот день.

Начало моросить. На обратном пути Марко прижимался ко мне. Обычно, двадцатитрёхлетние мальчики не ходят с мужиками почти втрое старше их самих. Парень был здорово напуган.

Бликер-стрит выглядела полузаброшенной, целые ряды магазинов всё ещё были закрыты. Те, что работали, в девять вечера большей частью пустовали.

- Я куплю «шестёрку» 7. Если обещаешь всё выпить.

Он кивнул, соглашаясь.

Дома Марко спросил, можно ли от меня позвонить. Он спрашивал у знакомых из кампуса, нет ли свободных комнат, шёпотом разговаривал с девушкой по имени Элоиза. Между звонками работал на компьютере.

Я наигрывал «Благовещение», потом что-то из Рэя Чарльза, чуточку Гайдна. Затем включил телевизор. Там президент собирался на следующий день в Нью-Йорк. Решил, похоже, развеяться.

В соседней комнате зазвонил телефон. Я слышал, как Марко ответил: «Нет, это Марко… Он пригласил меня». Ещё до того, как он вошёл в комнату и прошептал: «Там – какого-то Лорда Джеффа», - я уже знал, кто звонит.

- Привет, Мэгз, - сказал я. Её голос звучал на фоне шипения рации и завываний сирен.

- Помнишь, я видела детей на Астор Плейс, - сказала она голосом чистым и полным безумия. – Утопленники и сгоревшие. Они плыли на «Генерале Слокаме», когда там начался пожар.

- Дети на Астор Плейс? Утопленники и сгоревшие? – переспросил я. И вспомнил нашу беседу.

- В сорок пятом, пятнадцатого июня. Крупнейшая катастрофа в Нью-Йорк Сити, до сегодняшнего дня. Ист-Виллидж когда-то называли Маленькой Германией. Десятки тысяч немцев обосновались там; построили собственные залы для встреч, церкви и пивные сады.

По воскресеньям они устраивали экскурсии, обычно, для детей, на пароходе «Генерал Слокам». Плавучая огненная ловушка. Когда он загорелся, на борту не оказалось спасательных шлюпок. Команда и капитан запаниковали. К тому времени, когда они прибыли в доки, погибло больше тысячи человек. Сгорели или утонули. Сейчас они вернулись сквозь дыру в нашем городе, ищут дорогу домой.

На линии зашипела статика.

- Мэгз, где ты?

- В «Граунд Зиро», здесь повсюду запах серы. Ты уже видел Джеффри? – прокричала она в трубку.

- Мэгз, Джеффри умер. Ты просто напугана, это всё стресс. Нет никакой дыры…

- Полицейские, пожарные, брокеры – они все вернулись. Разбившиеся, обугленные…

На том конце взвыли сирены, закричали люди, и связь прервалась.

- Мэгз, скажи свой номер, перезвони! – кричал я. Но в ответ – лишь статика и слабый гудок. Я положил трубку и стал ждать.

Через какое-то время я осознал, что Марко стоит и смотрит на меня, лениво посасывая пиво.

- Она видела детей? Я тоже их видел. Ночью во вторник я был как на иголках, да ещё эта грёбаная раскладушка. Мы с другом, Терри, выбрались наружу – прогуляться. Дети были там. В старомодной одежде. Все в грязи и тине, а вместо лиц – чёрные пятна. Я поэтому и не спал прошлой ночью.

- У психолога был? – спросил я.

Он допил пиво.

- Ага, только он слушать не стал.

- Ну, а я-то чем могу…

- Так вы же сами двинулись. Значит, поймёте.

Рёв самолётного двигателя разорвал вечернюю тишину. Мы оба вздрогнули. Ведь после крушения башен, пространство над Манхеттеном перекрыли.

Потом я сообразил, что случилось:

- ВВС. Готовятся к визиту господина Буша.

- А кто такая Мэгз? И этот Лорд Джефф?

И я рассказал ему кое-что о той странной потерянной стране, шестидесятых, о наивности, что привела к кайфу и оставила на игле. О чуде той неизвестной страны – нашем союзе троих.

- Беда в том, что каждый из нас любил кого-то одного, не как в настоящем треугольнике.

- О’кей, - сказал он. – Вы живы. Мэгз жива. А что же Джефф?

- Всё шло кувырком, и Джеффа как-то замели с наркотой на кармане. А по дороге в участок, в полицейском фургоне, он взял и вскрыл себе вены, истёк кровью в темноте, никто и не заметил.

Я ощущал, наверное, то же, что и Марко, рассказав мне о погибших детях. Мы смогли выговориться, не особо задумываясь о том, что говорил другой.

14 СЕНТЯБРЯ, ПЯТНИЦА

Утром, выходя из дома, мы с Марко повстречали двух пассивных «голубков», выгуливающих собачонок. Один сказал: «Во всём районе не сыскать свежего круассана. Прямо как при осаде Парижа. Скоро все станем питаться тем же, чем крысы».

- Он слегка загнул, - пробормотал я. – Есть ведь ещё английская сдоба.

- Или его Моська, - сказал Марко.

Тем временем, власти открыли Ист- и Уэст-Виллидж, чтобы освободить движение между Четырнадцатой и Хаустон стрит. Все, кто оставил машины по соседству, возвращались и забирали свой транспорт. На узких улочках появились грузовики службы доставки.

В библиотеке по телевизору показывали, как в «Граунд Зиро» готовятся к визиту президента. Двери лифта открылись, впуская парочку студентов-погорельцев, вцепившихся друг в друга в порыве страсти.

В справочном столе компьютеры были по-прежнему заняты, но напряжение спало. Меня даже спросили насчёт книг и базы данных. Я периодически пробовал дозвониться до Мэгз. Леденящее душу сообщение на автоответчике – всё, чего я добился.

- Это Мэгз МакКоннелл, - говорилось в нём металлическим голосом. – В нашем городе образовалась дыра, и я собираю информацию о Дженни Левин и Джеффри Холбруне. Все, кто знает что-либо об этих молодых людях, оставьте сообщение после гудка.

Я оставил сообщение с просьбой перезвонить. Затем я пробовал дозвониться каждые полчаса в надежде, что она снимет трубку. Я звонил нашим общим друзьям. Кого-то не было, кто-то был недоступен. Кто-то переживал собственное горе. Но её в последнее время не видел никто.

***

Вечер в сгущающейся темноте, мерцающие огни на Вашингтон Сквер. Нам выдали свечи; мы зажигали их от спичек, от разовых зажигалок, от фитилька к фитильку. Всевозможные жрецы, ксендзы, раввины и шаманы вели украшенные цветами и свечами процессии по улицам в парк, где собирался народ.

Марко привёл друга Терри, миниатюрной комплекции паренька, который тоже был вынужден оставаться в спортзале. Вместе мы вышли к этому сборищу, посвящённому одиннадцатому сентября. Обращаясь к толпе, люди прочли импровизированные элегии. Прозвучали молитвы, несколько песен. Затем, ведомые каким-то инстинктом или неизвестным мне планом, люди стали группками покидать парк, словно призраки, выплывая на улицы.

Мы остановились у фонаря, под которым стояла фотография семьи – в пижамах рождественским утром. Лицо, обведённое красным, и подпись: «Джеймс Болтон, муж Сюзан, отец Джимми, Анны и Сью; в последний раз его видели уходящим из дома на Фар Рокуэй, в 7.00 11-го сентября». Затем шло название фирмы и номер этажа Торгового Центра, где он работал, номер телефона, факс, электронная почта и слова: «Если вы что-нибудь о нём знаете, пожалуйста, сообщите».

Таких портретов было много, и у каждого кто-то оставлял зажжённую свечу на оловянном блюдце. Кто-то – цветы.

Дверь небольшого пожарного депо по соседству была открыта; грузовика и штабной машины не было. В помещении собрались отставные пожарные. Они напоминали актёров кино, обычно играющих пожилых ирландцев и итальянцев. На двери висела большая фотография погибшего пожарного. Молодого, около тридцати. Он то ли с женой, то ли с подружкой стоял, улыбаясь, на фоне лыжного домика. Портрет был заключён в рамку из детских рисунков с изображением пожарных, машин, пламени, вперемежку с карточками с выражениями соболезнования.

Мы шли, ночь приближалась, а толпа всё редела. Впереди на мостовой появлялись россыпи огоньков. На пересечении Грейт Джоунз-стрит и Бауэри8 мы поняли, что остались втроём, и что движение рассосалось. Когда я повернулся, чтобы сказать, не пора ли домой, то на мгновение увидел высокого парня, который, шатаясь, шёл вниз по улице. Лицо его было пурпурное, а глаза выпучены.

Когда он исчез, Марко или Терри прошептал:

- Чёртов самоубийца.

И больше никто из нас не сказал ничего.

Я разрешил Терри заночевать у меня. Он всё не сводил глаз с Марко, а тот делал вид, что не замечает. По пути домой, на запад по Бликер-стрит, у бара, состарившегося ещё в годы моей бурной молодости, я увидел плакат.

Он ничем не отличался от десятков таких же, виденных мною в ту ночь. Только он был старый и черно-белый. И на нём – трое длинноволосых нахальных подростков. Мэгз, Джеффри и я.

Лицо Джеффри было обведено, а под ним стояла подпись: «Джеффри Холбрун, если вы его видели, пожалуйста, сообщите». Мэгз оставила своё имя и номера телефонов.

Даже на фото я смотрел на Джеффри, он смотрел на Мэгз, а она – на меня. Проходя мимо, я взглянул на плакат лишь мельком, но Марко, я знал, заметил.

15 СЕНТЯБРЯ, СУББОТА

Утром моя маленькая квартира напоминала помойку. Не осталось ни одного сухого полотенца, ни одной чистой чашки или стакана. Воняло, как в зоопарке. Мойка была забита корками от пиццы, а у дверей развалился полный мешок баночек из-под пива. О призраках прошлой ночью никто не вспоминал. Марко и Терри всерьёз обсуждали, записаться ли им добровольцами в армию или ждать, пока их призовут. От мысли, что они подадутся в солдаты, легче не стало.

В субботу я работаю. Собираясь, я повторял себе, что это скоро закончится. Университет уже подыскал комнаты для всех погорельцев.

Потом позвонили в дверь, и появилась девушка с кольцом в носу и выкрашенными в красный цвет завитыми локонами. Элоиза, ещё один погорелец, оказалась куда как более организованной. Она принесла багели9, заодно забрала из прачечной вещи моих постояльцев. Увидев Элоизу, Марко просиял.

В то утро открывались все рестораны и бары, татуировочные и массажные салоны. Даже арабы, продавцы фалафели, на свой страх и риск, вернулись из Куинз10 к своим лавочкам.

Большие экраны в холле библиотеки демонтировались. Несколько студентов брали книги. Один или два даже спросили кое о чём посущественнее. Когда я, наконец, набрался мужества, чтобы позвонить Мэгз, всё, что я услышал, было то же самое сообщение.

Появился Марко, одетый в своё и заметно повеселевший..

- Вы – супер. – Он обнял меня. – Приютили.

- Да нет, ребята, это я вам обязан, - сказал я.

Выдержав паузу, Марко спросил:

- Вчера ночью там, на плакате… Это ведь были вы, да? Вы, Мэгз и Джеффри?

Эта его прозорливость пугала.

Я кивнул.

- Спасибо, что рассказали об этом, - сказал он.

***

Вечером, закончив работу, я торопился. Один друг пригласил меня на импровизированную «Вечеринку выживших». Так во времена Французской Революции, в дни террора, люди называли званые вечера, на которых они кутили ночь напролёт, а затем выходили в рассвет, чтобы узнать имена тех из них, кто отправится на гильотину.

Вновь открылась кондитерская на Шестой авеню, в которой подавали совершенно особые кексы – покрытые убийственным слоем глазури. Авеню запрудил медленный гудящий поток транспорта. После обеда открыли большую часть территории Нижнего Манхеттена, и люди забирали свои брошенные машины.

Через дорогу от кондитерской располагалась католическая церковь. В то утро там играли свадьбу. Когда я вышел с кексами, жених и невеста – не слишком молодые и не слишком эффектные, но явно счастливые – стояли на ступеньках, позируя перед камерами.

Движение встало, и люди давили на клаксоны и кричали: «Жених и невеста!», - высовывались из окон машин и аплодировали. Как же они радовались такому простому событию.

Потом я увидел её, на другой стороне Шестой авеню. Мэгз брела по улице, глядя прямо перед собой, повесив на груди плакат с черно-белым изображением. Толпа у церкви расступилась перед ней чуть не в священном трепете, как перед плакальщицей.

Я начал переходить улицу, выкрикивая на ходу её имя. Но тут движение возобновилось, а я, стараясь не выпускать её из виду, подстраивался под её шаг со своей стороны улицы. Надо было позвать её с собой на вечеринку. Хозяева давно знали её. Но толпа заполонила тротуары по обе стороны, и когда я, наконец, пересёк Шестую, Мэгз пропала.

ЭПИЛОГ

Вернувшись домой с вечеринки, я обнаружил, что ребята привели квартиру в порядок и оставили на холодильнике благодарственную записку. Я почувствовал облегчение, но вместе с тем – одиночество.

«Вечеринку выживших» устроили на Нижней Ист-Сайд. По дороге домой я прошёл по Ист-Виллидж, вверх к десятой улице, между авеню В и С11. Люди выходили на улицы. Работали бары. Но движение по-прежнему не нарушало тишины квартала.

Я стоял через улицу от дома, в котором тридцать пять лет назад жили мы втроём, опускаясь в грязь и нищету. Дом отремонтировали, приукрасили. Или же – мне только хотелось видеть его таким?

Самым краешком глаза я увидел Джеффа. Мертвенно-бледный, не мигая, он смотрел вверх, туда, где когда-то было наше окно. Я повернулся, и он исчез. Стоило мне отвернуться, и он появился вновь, такой одинокий и потерянный, в курточке с пропитанными кровью рукавами.

И я вспомнил, как мы втроём, сжимая в руках шприцы, на крови клялись оставаться верными друг другу до самой смерти. А Джефф говорил: «И даже после». Вспомнил, как я смотрел на него, а он смотрел на Мэгз, зная, что та глядит на меня. Наш треугольник.

На следующий день, в воскресенье, я отправился к дому Мэгз, с твёрдым намерением поговорить. Я нажимал кнопку звонка снова и снова. Ответа не было. Набрал номер квартиры домовладелицы.

Она была соседкой Мэгз, лесбиянка, примерно моего возраста. Я спросил её о Мэгз.

- Пропала. Девятого её видели в последний раз. Одиннадцатого проверяли, все ли целы, так вот её не было. В среду я оставила ей на двери записку – до сих пор висит.

- Мы же только вчера виделись.

- Да? – спросила домовладелица с сомнением. – Вообще-то она значится в списке без вести пропавших, при Торговом Центре. Обратитесь туда.

Мне показалось, что это было частью плана – выселить Мэгз. На следующей неделе я звонил Мэгз по несколько раз в день. Наконец, перестал отвечать даже автоответчик. Я регулярно бывал у её дома. Никаких следов. Я спросил Анжелину, не помнит ли она вечер среды, двенадцатого сентября.

- Куда там! Я от усталости еле ноги передвигала. Тебя вот видела. Может, и был с тобой кто-то. Да только не помню я, милый.

Тогда я спросил Марко, не помнит ли он телефонный звонок. Марко помнил, но смутно: ведь он был так занят Терри и Элоизой.

Через некоторое время я повстречал ту самую пару, что пыталась провести детей в «Граунд Зиро». Они шли вверх по Шестой авеню, усталые дети капризничали, родители выглядели разочарованно. Как будто поход в Диснейленд оказался сплошным надувательством.

Мир вокруг сжимался. Как-то не вовремя вышел мой сборник рассказов – теперь предстояло заниматься рекламой. Я стал встречаться с давним любовником, когда тот вернулся в Нью-Йорк в качестве консультанта компании, потерявшей во время обрушения северной башни офисы и большую часть персонала.

Миссис Пирелли из больницы не вернулась – она переехала к сыну в Коннектикут. Я взял за правило проходить мимо арабских лавочек и выслушивать жалобы владельцев и то, как им ужасно жаль, что всё так получилось, и улыбаться, когда они показывали фотографии своих детишек – в форме «Янки»12.

Мэгз я встретил в следующие выходные. Университет дал добро студентам на вывоз вещей из общежития. Марко, Терри и Элоиза пришли ко мне в библиотеку и позвали с собой. Так я вступил в добровольные помощники студенческого переезда.

Около полудня, двадцать третьего сентября, в воскресенье я и пара десятков ребят погрузились в автобус. Водитель, ямаец Роджер, начинал работать в университете в одно время со мной.

- Изменились ребятки, - сказал мне Роджер. – Потянулись к старпёрам вроде нас с тобой. Всем захотелось к папочке после одиннадцатого.

Он повёл колонну микроавтобусов и фургонов вниз по Франклин Д. Рузвельт Драйв, затем – по тихим воскресным улочкам, мимо строительной техники.

Мы остановились у блокпоста. Полицейский заглянул внутрь и сделал знак, чтобы мы проезжали.

В общежитии другой полицейский дал ребятам час, чтобы забрать всё необходимое.

- Будьте готовы покинуть помещение по первому же сигналу, - сказал он.

Мы с Роджером, как старшие группы, остались у транспорта. Воздух ел глаза. В нескольких сотнях футах вверх по улице облако дыма всё ещё клубилось над руинами Всемирного Торгового Центра. Тлели груды камней. Между ямой и нами выстроились в линию пожарные и полицейские машины, перемигивающиеся вишнёвыми огоньками. Позади суетились ребята, нагруженные коробками. Я заставил их подписать свои коробки и записал, в какой фургон что погрузили. Я был удивлён, даже тронут, тем, как много они забирали мягких игрушек.

- Странные порой вещи мы совершаем, чтобы заслужить свои пенсии, - сказал я Роджеру. – Символичные.

- Угу, суёмся, например, добровольно к вратам преисподней.

И только он это сказал, как над руинами вспыхнуло пламя. Полицейские и пожарные закричали, отступая. Подкатила пожарная машина с цистерной, команда бросилась разворачивать брандспойты.

Среди людей в униформе я заприметил гражданского – в свитере и джинсах, с плакатом. Мэгз шла в огонь. Я было кинулся к ней, хотел закричать: «Остановите её!» Но тут понял, что ни полицейские, ни пожарные её не видят.

А рядом с Мэгз – худой, бледный, в замшевой курточке и расклешённых брюках вышагивал он. Джеффри вытянул окровавленные руки, и вместе они пошли сквозь дым и пламя, сквозь дыру в нашем городе.

- Это они? – Марко стоял рядом.

Я обернулся. Терри стоял возле автобуса и ловил взглядом каждое движение Марко. А с Терри не сводила глаз Элоиза.

- Не повторяйте наших ошибок, - сказал я.

И Марко ответил:

- Ну конечно, - с поистине вселенской уверенностью.

КОНЕЦ


1 Район на юге Нью-Йорка.

2 Богемный район в г. Нью-Йорке. Известен с XIX в. как колония художников. В 1960-70-е гг. - один из центров контркультуры.

3 Западный (Уэст-Виллидж) и восточный (Ист-Виллидж) районы Нью-Йорка.

4 Территория катастрофы 11-го сентября 2001 года.

5 Южный район Нью-Йорка.

6 Блюдо израильской кухни, т.н. «Израильский гамбургер».

7 Упаковка из шести баночек или бутылок пива.

8 «Пивной» квартал района Ист-Виллидж.

9 Булочки в форме кольца, блюдо из набора кухни восточно-европейских евреев.

10 Район Нью-Йорк Сити – в западной части Лонг Айленда, трущобы известные своим высоким уровнем преступности.

11 Часть Ист-Виллиджа, где находятся авеню А, B, C и D , иногда называют "Алфавитным городом" (Alphabet City).

12 Популярная американская бейсбольная команда.

Загрузка...