Кристофер Роуи Штат добровольцев[1]

Сома припарковал машину на верхнем подъезде к Губернаторскому пляжу. Безопасное место, обычно здесь работает Дорожный Патруль штата Теннесси, а с трех сторон известняковые скалы спускаются к самому Мексиканскому заливу. Но сегодня, когда Сома с трудом поднялся на подъезд со стороны пляжа, он сразу увидел, что на машину напали. Стекло водительского окна было проломлено.

Сома выронил рюкзак и побежал к машине. Та дернулась в сторону, до предела натянула привязь и, только узнав хозяина, повернулась и издала низкий жалобный стон.

— Ах, машина моя, — промолвил Сома, поглаживая ее по крыше и открывая пассажирскую дверцу. — Ах, милая, как же тебе досталось.

Сома порылся в аптечке, раскидывая бинты и повязки, и вот наконец добрался до лечебной мази. Он аккуратно нанес ее на поврежденное стекло, стряхнул осколки на землю, потом спрыснул всю дверь обезболивающим спреем и только тогда закрыл глаза и опустил щиты. Потом открыл голову и вызвал полицию.

Прошло всего несколько минут, и с той стороны, где ярко сияло солнце, показались бело-голубые велосипеды, прозрачные крылья бешено бились в воздухе. В ожидании полиции Сома смотрел вдоль берега в сторону Нэшвилла.[2] Скоро краны, которые Губернаторша заказала для прочистки гавани, остановят свою работу на зиму; уже сейчас их огромные листья подернулись оранжевым и желтым.

— Сома-С-Красками-Живущий-В-Аллее-Печатников, — раздались голоса сверху. Сома поднял голову, чтобы посмотреть, как приземляются полицейские. Говорили они одновременно, одинаковыми певучими голосами стражей порядка. — Вашей машине будет оказана помощь за счет фонда налогоплательщиков. — И обычные в подобной ситуации слова: — А виновные предстанут перед судом.

* * *

Позже, как и обещали, пошел дождь. Зато восторжествовали закон и порядок. Появился один из ста сорока четырех Сыщиков. У Сомы и полицейских вид был такой, словно они нутром головы ощущали значимость доверенного лица Губернаторши. Сыщик расчистил голову одного из дорожных патрульных и приехал на нем. Надо сказать, что он очень умело управлял человеком. Далее он заснял все показания Сомы.

— Я приехал, чтобы зарисовать детей во время прилива, — пояснил Сома.

Он открыл рюкзак, достал оттуда угольные и простые карандаши, альбом для эскизов с бумагой в металлических рамах, которые он сам нашел на свалке у реки Камберленд.

— Покажите, покажите, — пропел Сыщик.

Сома пролистнул несколько страниц с черно-серыми рисунками. Он зарисовывал плавающие приманки, которых в этом году было так много на мелководье. В основном — крошечные голенькие малыши, но были среди них и маленькие девочки в закрытых купальниках; попался даже один толстый мальчишка-подросток, он отчаянно хватался за проколотый надувной мяч и с ужасом и мольбой смотрел на берег.

— Тсс, тсс, — пропел Сыщик. — Эти рисунки можно продолжить, Сома-Художник. Дорисуйте линии у их ног.

Соме очень хотелось показать Сыщику лицензии художника, нежно-розовые татуировки на запястьях; хотелось напомнить ему, кто за что отвечает в этой жизни, но он прикусил язык, поскольку боялся, что его обвинят в нарушении общественного спокойствия. Словно во всем Теннесси найдется хоть один человек, который не знает, что плещущиеся в водах прилива дети не что иное, как приманки, облекаемые в зримую форму мечты ютящихся на песчаном дне аллигаторов.

Сыщик подвел итог:

— Вы прибыли сюда для работы, законно припарковали машину, заплатив соответствующую сумму, вы ничего и никого не видели, а когда заметили нарушение, вовремя сообщили обо всем властям. Сома-С-Красками-Живущий-В-Аллее-Печатников, Дорожный Патруль Теннесси приветствует вас, вы вели себя, как подобает примерному гражданину.

Полицейские разошлись по стоянке, они пытались найти разгадку и заглядывали в прошлое. Но, услышав слова Сыщика, все разом остановились и громко приветствовали Сому. Он милостиво принял их льстивые знаки внимания.

Затем Сыщик схватил прозрачный фотоаппарат и на лету поймал пленку. Потом заглотнул пленку, задумчиво пожевал ее и слез с полицейского, на котором приехал. Полицейский задрожал и упал рядом с Сомой. Поэтому Сома не сразу услышал, что принялись распевать все остальные. Только увидев, что они делают, он понял значение слов: они нашли что-то на колючках большого чертополоха, который рос у края стоянки.

— Воронье перо, — пели полицейские. — Воронье перо, Воронье перо, Воронье перо.

И даже Сома, имевший лицензию на художественную деятельность, а не на охрану порядка, прекрасно понимал, что означает эта маленькая черная находка. На его машину напали жители Кентукки.

* * *

Сома никогда не рисовал автопортретов, по крайней мере, он ничего подобного не помнил. Им овладела меланхолия, и по пути назад в Нашвилл он мысленно делал кое-какие наброски; он, может, попробовал бы изобразить все и на бумаге, но из-за дождя это было невозможно.

«Сома между морем и городом» — так можно было бы назвать картину. А если бы он выбрал тот короткий миг, когда солнце вырвалось из свинцовых туч, можно было бы назвать ее «Сома в миг короткого затишья».

В любом случае на картине был бы изображен высокий молодой человек в широкополой шляпе, черных брюках до середины икры и желтом трикотажном свитере, открытом на тщедушной груди. Молодой человек, причем явно не привыкший к длительным переходам. И никакой помощи ему ждать не приходилось; машина как минимум на три дня останется на подъезде к пляжу.

Когда полицейские собирались улетать, прибыла механик. Она прискакала по гравийной дороге верхом на белой кобыле с красными крестами. Девушка соскочила на землю и сразу же проворковала что-то успокаивающее машине, а потом уже поздоровалась с Сомой. Ей удалось быстро установить дружеские отношения и с машиной, и с ее владельцем.

Девушка потерла корпус машины у самой антенны (ведь все машины любят, чтобы их гладили по этому месту) и представилась:

— Меня зовут Дженни-Грязные-Ногти, — Ее, казалось, совсем не волновало такое имя.

Она, не смущаясь, провела свободной рукой по коротким светлым волосам. Такие стрижки давно вышли из моды.

Потом свистнула лошади и принялась разгружать седельные сумки.

— Для вашей машины, Сома-Художник, придется построить гараж больше обычного, потому что в нем должно найтись место и для меня, и для моей лошади. Но не волнуйтесь, с лицензией у меня все в порядке. Я работаю и на город, и на штат. Все будет оплачено из фонда налогоплательщиков.

* * *

Для Сомы это явилось большим облегчением, ведь он был беден. А его друзья и подавно, ни у одного из них не было даже машины, так что из Аллеи помощи ждать было нечего. А сейчас ему нужно добраться до города. Путь долгий, да еще и дождь идет.

Нельзя сказать, что Сома с друзьями жили плохо. У всех над студиями были сухие комнаты, в которых они спали; там было тепло или прохладно в зависимости от времени года; иногда даже чисто — это уже зависело от привычек самого художника. Сома, например, любил чистоту. Чистая теплая или прохладная сухая комната. Прекрасное рабочее место и безграничные возможности продавать картины — все провинциалы, приезжая в Нашвилл, обязательно заглядывали в Аллею, иногда до посещения Оперы, иногда после.

Все это, а еще и машина, дающая такую свободу передвижения. Хотя, конечно, абсолютной свободой это не назовешь, ведь машина не совсем его, это подарок родственников, она выращена на их ранчо. Получалось, что они оба: и сам Сома и машина — выращены и воспитаны на ранчо; Сома изо всех сил пытался забыть ту жизнь.

Если бы он был ближе по времени к тому, выросшему на ранчо, парню, ноги у него сейчас так не болели бы. И вряд ли ему с таким трудом давался бы путь к городу по мокрой дороге, покрытой гравием; он мог бы даже сквозь густой туман разглядеть город и наверняка услышал бы тихое уханье и карканье — так перекликались враги перед тем, как напасть на него со всех сторон. Они налетели и сверху, с веток деревьев, и снизу, из канав, — отовсюду.

Настоящий боевой отряд кроу.[3] Сома стоял как вкопанный и думал: «Такое можно увидеть только по телевизору».

Пещеры и холмы, населенные этими жителями Кентукки, лежали в ста милях к северо-востоку, далеко за границей штатов. Кентуккийцы не могли оказаться здесь, вдали от Форт-Кларксвилля и Баррен-Грина.

Но ведь вот же они — прыгают, кричат, скребут гальку когтями на сапогах, смахивают капли дождя, которые затекают под маски.

Один из кроу дважды щелкнул языком, и вокруг Сомы все закрутилось-завертелось. Грязные руки насильно открыли ему рот и обмазали все вокруг рта и носа какой-то липкой пастой, от которой сначала стало больно, как от укуса насекомого, а потом лицо онемело. Руки ему связали спереди грубой конопляной веревкой. Сома был страшно напуган, но все равно не мог сдержать удивления:

— Табачная веревка!

Предводитель отряда презрительно ухмыльнулся, он не верил, что Сома не знает таких элементарных вещей.

— Веревки и табак вырабатывают из абсолютно разных растений,[4] — говорил он почти без акцента. — Какие же глупцы живут в этом Штате Добровольцев!

* * *

Дальше Сому потащили в заросли. Разные братья-кроу то толкали, то несли, то тащили его за собой. Бежали они быстро, а если учесть, что им приходилось практически нести Сому, можно представить, с какой скоростью они бежали бы без него. Наконец отряд остановился. Сома упал на землю.

К нему подошел предводитель отряда. Он снял маску и отер лицо. От висков по скулам к курносому носу пролегли две глубокие красные линии. Если бы Сома встретил его в Аллее в обычной одежде (футболке и шортах), то дал бы ему лет сорок.

Несмотря на страшную усталость, он пожалел сейчас, что не может достать альбом и угольный карандаш (рюкзак все еще был при нем). Ему очень хотелось запечатлеть окружавших его дикарей.

Предводитель молча смотрел на Сому. Молчание прервал сам Сома. Он поднял связанные руки и провел по линиям, пересекающим лицо предводителя.

— Эти шрамы… обрядовые, они что-то значат? Звание? Ранг?

Кентуккийцы, стоявшие рядом и слышавшие вопрос, прыснули от смеха. Предводитель размашистыми жестами выразил свое презрение: сначала раскинул руки в стороны, словно призывал в свидетели всех святых, потом снял с головы маску с клювом, перевернул ее и показал Соме. Изнутри крест-накрест шли кожаные ремни, они поддерживали верхние украшения маски, а с другой стороны, защищали нос того, кто надевал маску. Сома снова перевел взгляд на предводителя и заметил, как тот массирует натертые места. Краснота понемногу проходила.

— Простите, — промолвил художник.

— Да ладно, — ответил кроу. — Никогда неженкам-горожанам не понять благородных дикарей.

Сома какое-то время изучал предводителя, потом сказал:

— Скорее всего, вы смотрите те же телепрограммы, что и я.

Предводитель огляделся, подсчитал своих бойцов, снова надел маску и поднял на ноги Сому.

— Возможно. А теперь снова в путь.

* * *

Звали предводителя Джафет Сапп. По крайней мере, так называли его остальные братья-кроу, бежавшие впереди и позади. Они то рассыпались по лесу, то забирались на ветви деревьев.

Сома погрузился в состояние полузабытья, иногда он пытался петь про себя и вслух, но в последнем случае его резко обрывал Джафет. В один из моментов просветления Сома понял, что паста, которой кентуккийцы обмазали его лицо, видимо, оказывала парализующее действие на волю жертвы. Он знал, что не в состоянии открыть голову и призвать кого-либо на помощь; ему даже не хотелось этого делать. Но Афина всегда твердила: «Я позабочусь о тебе». Он помнил об этом, а сейчас ему очень хотелось верить, что, несмотря ни на что, скоро его спасут полицейские. «Я позабочусь о тебе». Ведь это один из основных девизов Губернаторши, во время Выборной Кампании плакаты с ним заполняли все небо над Нашвиллом.

Мысли об этом успокаивали. Приятно думать о разумных людях и забыть о том, что тебя выкрали враги, индейцы, разбойники, нанятые конкурирующей семьей торговцев из Вероны.

Но тут военный вождь отряда толкнул Сому в овраг, потом громко свистнул и жестами приказал своим собратьям сделать то же самое, а для маскировки укрыться плащами.

— В чем дело? — спросил голубоглазый юноша, которого Сома заметил раньше.

Юноша сидел на корточках в грязи рядом с Сомой и больно упирался ему в бок локтем.

Джафет Сапп ничего не ответил, а один из братьев-кроу прошипел:

— Дорожный Патруль Теннесси поднял в воздух целого медведя!

«Интересно, — подумал Сома, — может ли медведь спасти меня?» Нельзя сказать, что все было так уж плохо; кое-что ему даже нравилось. Он ни капли не беспокоился о своем здоровье, даже когда Джафет сбил его с ног легким ударом под колени. Сделал он это потому, что Сома поднялся и, убрав плащи из перьев, уставился в небо.

Действительно, по небу летел бело-голубой медведь.

— Я хочу посмотреть на медведя, Джафет, — сказал молодой кроу.

Джафет покачал головой и ответил:

— Лоуэлл, когда вернемся домой, я отведу тебя в Уиллоу-Ридж, посмотришь на настоящих черных медведей, что живут в горах над Грин-Ривер. Тот медведь в небе — обыкновенный робот, он состоит из множества надувных камер, а еще он слуга дьявола, и не стоит на него даже смотреть, если, конечно, нет возможности подкрасться ближе и сломать.

Все воины уставились либо на небо, либо на своего предводителя, и Сома уже подумывал, не попытаться ли открыть голову. Но едва эта мысль пронеслась у него в мозгу, как Джафет Сапп повернулся в его сторону и буквально пронзил немигающим взглядом.

Потом, не сводя с него глаз, обратился к воинам:

— Обмажьте-ка его еще разок. Только осторожно. Нам надо переправить этого добровольца через реку Камберленд, хотя для этого еще придется дать взятку мусорным жукам.

Какое-то эндоморфное существо, покрытое совиными перьями, тут же принялось намазывать пасту на нижнюю часть его лица. Сома с трудом выдавил из себя:

— Мусорные жуки обслуживают город, они неподкупны. Если вы рассчитываете на помощь со стороны подданных Губернаторши, ваши планы обречены на провал.

Снова заухала сова, потом послышалось шиканье, а Джафет сказал:

— Если бы у мусорных жуков были родители, они и их продали бы за полфляги кентуккийского бурбона.[5] А у нас с собой достаточно этого добра.

Сома знал, что Джафет лжет, обычная тактика агитатора-неоанархиста. И он сказал это вслух.

— Замолчи, Сома-Художник. Ты — вот такой ты — мне даже нравишься, но все мы читали циркуляры Губернаторши. Мы слишком развиты для привычных вам моделей поведения. — Джафет подал знак, и воины поднялись на ноги. Разведчики побежали вперед, остальные принялись разминать затекшие ноги. — К тому же я не агитатор-неоанархист. Все что угодно, только не это.

— Певец! — выкрикнул пробегавший мимо юноша-кроу.

— Он хочет сказать, что иногда по выходным я даю концерты, но никаких контрактов на записи у меня нет. — И Джафет подтолкнул Сому вперед.

— Сварщик! — выкрикнул другой воин.

— Да, и лицензия от Союза имеется, — подтвердил Джафет. — Я работаю на границе.

Сома прекрасно понимал, что и это тоже ложь.

— Можно подумать, что Окружную стену построили кентуккийцы.

Воины опять крайне развеселились.

— Не одни кентуккийцы, доброволец, но и многие другие. Мы называем это политикой сдерживания.

— Агитатор, певец, сварщик, — повторил Художник.

На сей раз паста подействовала сильнее, он чувствовал, как немеет, даже думать он стал теперь намного медленнее.

— Убийца, — проухал Сова.

До этого момента Сома не слышал, чтобы он что-нибудь говорил.

Джафет лез на крутой берег впереди Сомы. Услышав сказанное Совой, он остановился, обернулся, нога при этом глубоко ушла в землю, покрытую ковром опавших листьев, и вокруг сразу запахло гнилью. Джафет взглянул на Сову, потом пристально на Сому — он читал его мысли.

— Теперь ты хорошо заторможен, Сома-Художник. Сам голову открыть не сможешь, за тебя это сделаем мы. И вот теперь слушай правду. Мы здесь не затем, чтобы воровать то, что принадлежит ей. Мы пришли, чтобы пробраться в ее владения. Мы пришли, чтобы убить Афину Парфенонскую,[6] королеву логики и Губернаторшу Штата Добровольцев Теннесси.

* * *

Дженни-Грязные-Ногти расстелила листья папоротника прямо на стоянке, но прежде чем устроить себе постель, она хорошо их высушила. Лошадь внимательно наблюдала за ней из-за закрывающейся лишь наполовину двери гаража. Большую его часть занимала машина Сомы, она тоже спала после небольшой дозы анестетика.

— Вполне уютная постель, лошадка, — заметила Дженни. — После такого тяжелого дня мы все крепко уснем.

И тут она заметила, как что-то подрагивает на одном из побегов папоротника — кусочек пера попал между листиками, причем перо было черно как вороново крыло, даже отдавало синевой. Сразу повеяло северным ветром. Дженни вздохнула, ведь она была не такой безупречной гражданкой, как Сома, и ее часто доставали полицейские.

С ветки тюльпанного тополя,[7] стоящего у дороги на Нашвилл, вылетел телефон. Он со скрипом упал на землю прямо перед Дженни и уставился на нее глазами-бусинками.

— Звони, — предложил телефон.

— Привет, — сказала Дженни.

Голос у Оператора Дженни был почти такой же, как у самой Дженни. Это ее всегда очень волновало. У операторов других людей голоса были похожи на голоса телезвезд или известных Законодателей, иногда на счастливых персонажей мультфильмов, но Дженни в этом вопросе принадлежала к меньшинству — все ее Операторы и Учителя походили на нее саму. «Мой голос — твой голос».

— Дорожный Патруль Теннесси уже нашел одно перо, Дженни Хилер. — Голос выливался из телефонной трубки, подобно густому холодному сиропу, и медленно втекал ей в уши. — Но и это нам понадобится. Береги его, Дженни, и немного шире раскрой голову.

* * *

А вот секрет этих самых перьев. Того, что передала полиции Дженни, и того, что уже нашли раньше. По всей дороге от самой Окружной стены красовались, словно флаги-отметины, эти перья; из стены торчали совиные перья. Перья казались прямо-таки насквозь пропитанными интригой. Они были обработаны очень мощным математическим составом — автономным программным обеспечением, которое было разработано Совами Голуботравья.[8]

Перья были рассчитаны на удар исподтишка, на то, чтобы запутать и сбить с толку. Отмечали они ложный путь, кентуккийцы же ушли совсем другой дорогой.

Специальный состав проник в голову Дженни и просочился сквозь не очень серьезные блоки защиты телефона, а потом и сквозь более серьезные укрепления из колючей проволоки, охранявшие Оператора Дженни. Состав искал Сыщика, а может, даже Законодателя, но для достижения цели врагам нужно было захватить их в одиночку, а это представлялось маловероятным.

Состав старательно избегал Командоров Великой Соляной Скалы, которая окружала Парфенон. Состав был очень хитро устроен. Задачи перед ним стояли вполне реальные. Он помечал ложный путь.

* * *

Кроу заставляли Сому нести груз. Один из них сказал:

— Ты сильнее, чем думаешь, — и водрузил ему на спину полный бочонок из белого дуба.

Такие же бочонки несли многие воины-кроу, а у других были мокрые, грязные джутовые мешки. Из мешкав местами торчали корешки, а пахло от них так же, как пахнет из погребов бедняков.

Джафет Сапп нес лишь какой-то лист бумаги. Иногда вместе с Совой и голубоглазым юношей он склонялся над этим листом, тогда остальные располагались неподалеку и наслаждались кратковременным отдыхом.

Сома понятия не имел, где именно они находятся, хотя смутно припоминал, что воины говорили об арке у северных предместий. Судя по разговорам, они, как ни странно, направлялись к столице. Голова у Сомы была как в тумане, мозги и мысли размякли — никаких особо неприятных ощущений, но ориентированию на местности такое состояние не способствовало.

Зато он знал точное время. Зеленоватый свет, пробивающийся в овраг, где они остановились на приват, стал розовым. Несмотря на туман в голове, Сома узнал перемену освещения и улыбнулся.

Тучи издали резкий клич, и вдруг все вокруг ожило. Впервые за весь день изумленные происходящим кроу забыли о Соме, и он спокойно мог исполнить гимн, потому что кроу были заняты своими делами и не обращали на него никакого внимания.

Когда с небес послышался звон колокола, Джафет бросил маску на землю, пристально посмотрел на поджарого рыжего воина и заорал:

— Где же наш хранитель времени? Ты обязан был нас предупредить!

Ответить воин не успел, он, как и остальные, рылся в рюкзаке и вскоре достал странные зубчатые наушники для защиты ушей и нацепил их на голову.

Заиграла музыка, и Сома запел:

— Сегодня мы перестроим Теннесси, каждую ночь мы обновляем Теннесси…

Ему казалось крайне странным, что кентуккийцы не подхватывают гимн, не встают в хоровод, ведь теннессийцы обычно поступали именно так.

Хотя если бы они запели, это было бы еще более странно.

— Сегодня мы перестроим Теннесси, каждую ночь мы обновляем Теннесси…

Заиграли цветы-трубы, росшие в тени ив на другом берегу пересохшего ручья. Сома не привык к такому громкому духовому оркестру. Наверное, до города все-таки далеко. Обычно страстные поклонники тех или иных музыкальных инструментов и партий специально находили места, подобные этому, и спешили туда во время исполнения гимна.

— Сегодня мы перестроим Теннесси, каждую ночь мы обновляем Теннесси…

Сома мирно танцевал, но при этом поглядывал на толстого енота,[9] который кивал в такт музыке и переворачивал камни на дне ручья, и вдруг Сома заметил, что молодой кроу, чуть раньше так мечтавший посмотреть на медведя, тоже начал отбивать такт своим украшенным птичьими когтями сапогом. Первым из воинов это заметил Сова.

— Сегодня мы перестроим Теннесси, каждую ночь мы обновляем Теннесси…

При звуках гимна Сома сегодня не чувствовал такой общности с согражданами, как обычно, не ощущал подъема веры и сил, но считал, что во всем виновата паста, которой вымазали его кентуккийцы. Интересно, они и молодому кроу вкатят те же препараты? Юноша слабо сопротивлялся под напором Совы, который прижал его к земле. Остальные воины держали ему руки и ноги, а Джафет достал шприц с молочно-коричневатой смесью, похожей на мед, и ввел юноше полную дозу. Сома подумал, что знает имя танцующего юноши-кроу. Джафет Сапп называл его Лоуэллом.

— Сегодня мы перестроим Теннесси, каждую ночь мы обновляем Теннесси…

Розовый свет погас. Енот исчез в лесу. Цветки-трубы смолкли. Остановился и Сома.

Перед Джафетом с жалким и подавленным видом стоял рыжеволосый мужчина. Он смотрел в сторону, туда, где над юношей-кроу возвышался Сова.

— Джафет, я потерял дорогу, — сообщил мужчина. — Здесь так легко заблудиться.

Лицо Джафета выражало гнев и разочарование, но в то же время и нечто, напоминающее милосердие и прощение.

— Да, верно. Здесь легко заблудиться. Со всяким случается. И нам, кажется, вовремя удалось ввести ему притупляющие препараты.

Тут в разговор вмешался Сова:

— Вторая смена, Джафет. Чтобы поймать нашего жука, надо дождаться второго сбора мусора.

Джафет поморщился, но кивнул.

— Идти вперед мы все равно не можем, по крайней мере, пока не поймем, что будет дальше с Лоуэллом. — Он бросил взгляд на лежащего без сознания юношу. — Уберите виски и еду назад в тайник и прикройте все сеткой. Мы остаемся тут на ночь.

Джафет размеренно подошел к Соме. Кулаки у него были крепко сжаты, аж костяшки побелели.

— Тебе все становится понятным, Сома-Художник, хотя, может, ты так и не думаешь. Наши намерения и мотивы помогут раскрыть кое-что и в тебе самом.

Левой рукой он взял Сому за подбородок и запрокинул ему голову; потом махнул рукой в сторону Лоуэлла.

— Вон лежит мой человек. Это один из мотивов.

Медленно Джафет растопырил пальцы руки.

— Я сражаюсь против нее, Сома, в надежде, что ей больше не удастся захватить ни одно разумное существо. И чтобы те умы, которые оказались в ее власти, вновь стали свободными.

К утру танцующий юноша-кроу умер.

* * *

Дженни проснулась в сумерках. Было холодно и сыро, она свернулась калачиком на гравии автостоянки. Заржала ее лошадь. Дженни уже какое-то время слышала голос лошади, та, видимо, была чем-то обеспокоена. Именно эти звуки и разбудили Дженни.

Она перевернулась на спину и поднялась. Во рту был неприятный металлический привкус Оператора, и ей пришлось несколько раз сплюнуть, чтобы отделаться от него. В ноздрях и над верхней губой засохла кровавая пена; то же самое — она чувствовала — творится и в ушах. Она посмотрела в сторону гаража и увидела, что проснулась не она одна.

— Возвращайся в постель, — сказала она машине.

Машина Сомы приподнялась на задних колесах и выглядывала в открытое окно. Опиралась она о стену гаража, выращенную специальными силовыми методами, да так, что стена еле выдерживала ее вес.

Дженни прищелкнула языком, чтобы хоть как-то успокоить лошадь, и подошла к машине. Ее тронуло, что машина проявляет такую заботу и тревогу.

Дженни дотронулась до антенны и сказала:

— Тебе надо еще поспать, и не волнуйся за меня. Операторы понимают, когда человек отказывается сотрудничать, даже если он сам об этом не догадывается. И тогда им приходится предпринимать серьезные шаги, чтобы найти необходимые ответы.

Дженни уговорила машину отодвинуться от окна и вздрогнула от боли, пронзившей уши и голову.

— Не рассказывай своему хозяину, но меня допрашивают не впервой. А теперь иди спать.

Вид у машины был очень неуверенный, но она послушно улеглась на специальную ремонтную постель, которая росла прямо из пола гаража. Машина устроилась поудобнее, немного поворчала и только тогда выключила передние фары.

Дженни обошла гараж снаружи и вошла в дверь. К ее облегчению, мешки с водой были полными, вода холодной, и она с удовольствием прильнула к одному из них. Вода слегка отдавала солью. Она глотнула еще, потом намочила тряпку, чтобы отереть кровь с лица. После этого она принялась за работу.

* * *

Мусорные жуки выползли из города, перебрались через Мост Достойной Оппозиции. Сверху за ними наблюдали парящие в небе медведи. За мостом жуки повернули направо, вдоль насыпи, в ту сторону, куда всегда вывозили мусор. Сома вместе с кентуккийцами прятался в зарослях вокруг свалки, они ждали жуков.

Сова положил руку на плечо Джафету и показал на заползающих на свалку жуков, потом приподнялся и стал осторожно пробираться среди кустов и обломков каких-то машин и механизмов.

— Сома-Художник, — шепотом сказал Джафет, — сейчас мне придется сломать тебе челюсть и вырезать щупальца, насколько это будет возможно, но когда мы переправимся на тот берег, мы аккуратно тебя зашьем.

Сома был под сильным действием пасты и потому не мог сосредоточиться сразу на двух таких серьезных вещах. Сломанная челюсть. Кроу в столице. Он выбрал вторую.

— Медведи поднимут вас в воздух, а потом сбросят на Соляную Скалу, — предупредил он. — Во время Кампаний туда будут забираться дети, чтобы топтать вас, а Законодатели с ваших плеч будут произносить свои бесконечные речи.

— Медведи нас не увидят, Сома.

— Медведи следят за рекой и мостами и…

— …и никогда не смыкают глаз, — закончил Джафет.

— Да, мы видели рекламу.

Сзади появился огромный мусорный жук — длиной он был метров сорок. Он осторожно подполз ближе, поднялся на задних лапах, а потом опустился прямо на них, как раз когда Сома успел сказать:

— Наша реклама очень хорошая.

* * *

База данных Афины отражала ее физическое окружение. Взаимно-однозначные конструкции имитировали здания и граждан, демонстрировали, кто ведомый, кто ведущий.

И кентуккийский математический состав нашел лазейку именно в этом пространстве цифр. Вверху небо прорезал резкий свет медведей. Любой из них представлял собой статистически достоверную часть самой Губернаторши; с точки зрения самого состава, оба медведя, парящих над Мостом Достойной Оппозиции, были похожи на два миниатюрных солнца — они освещали ползущих мусорных жуков, плывущие по реке Камберленд баржи, даже проникали в толщу самой воды и выхватывали из ее тьмы числовые аналоги тех опасных существ, что жили на илистом дне.

Мусорные жуки выползли из города, животы у них были надуты — столько они собрали мусора. Состав заметил, что проползающий сейчас по мосту жук обслуживал, видимо, рестораны. Лучи медвежьих прожекторов просвечивали его серовато-коричневый панцирь, и выхватывали то остатки недоеденных блюд, то скомканные бумажные чашки, то засаленные салфетки.

С другой стороны уже шли другие жуки, они успели выкинуть собранный мусор и были готовы вновь приняться за работу. Их медведи проверяли с еще большей тщательностью. Лучи прожекторов проникали во все уголки и закоулки под панцирем.

Но состав знал, что точность и скрупулезность не одно и то же.

* * *

— Смерть Лоуэлла сильно помешала нам, — Джафет говорил это четверым кроу, Сове и еще — так показалось Соме — мусорному жуку, внутри которого они сейчас находились.

Джафет отправил остальных воинов с телом погибшего юноши на север, так что свободного места под панцирем жука было предостаточно.

Жук внутри был примерно на два фактора больше квартиры, в которой жил Сома, и пахло тут цветами, а не разбавителем красок. Но зато квартира Сомы не была алкоголичкой.

— Какая прелесть, какая прелесть. — Голос жука звучал со всех сторон. — Теперь можно и отдохнуть. Вы опоздали к предыдущей смене, а теперь можем отдохнуть все вместе и хлебнуть виски. Прелесть, прелесть.

Но никто из кентуккийцев и не думал прикладываться к флягам, они лишь каждые полчаса заливали около галлона виски в борозды, которые испещряли жука изнутри. Мусорные жуки были сконструированы не для пищеварения, а для вывоза мусора, поэтому бурбон приходилось заливать в систему кровообращения, только так он мог попасть в мозг.

Сома окунул палец в одну из фляг и поднес его ко рту.

— Обжигает! — Он тут же вытащил палец изо рта.

— Обжигает-обжигает! — подтвердил жук. — Какая прелесть!

— Мы знали, что не сможем все попасть в город, у нас даже не хватило бы на всех костюмов, но шести человек вполне достаточно. К тому же мы и так задержались, поэтому придется дожидаться вечернего гимна в квартире нашего гостеприимного друга.

— Аллея Печатников находится в двух милях от Парфенона, — кивнул в сторону Сомы Сова.

Джафет хмыкнул.

— Знаю, и еще знаю, что эти две мили могут оказаться самыми длинными на свете. Но мы готовили себя к испытаниям. — Он локтем ударил по изогнутой серой стене, о которую опирался. — Эй! Мусорщик! Когда у тебя начинается следующая смена?

Внутренности жука потряс тяжкий вздох разочарования.

— Осталось два часа, поставщик бурбона.

— Доставай снаряжение, браток, — сказал Джафет Сове, а сам встал, потянулся и призвал других кроу последовать его примеру, потом повернулся к Соме: — Остальные будут держать его.

* * *

Часов в десять, когда с вершин утесов рассеивались последние шапки тумана, Дженни отправилась на поиски органического вещества, которым она кормила гараж. У нее и так почти ничего не осталось про запас, потому что она почти все время работала и больше ни на что времени не хватало.

Как она и подозревала по солоноватому привкусу в воде, фильтры между основанием кранов и разводкой водопроводных коммуникаций гаража были забиты илом. Она продула трубы воздухом под давлением (зачем что-то менять, когда можно обойтись меньшими затратами) и один за другим поставила на прежнее место. Но пока она этим занималась, воздушный компрессор начал издавать какой-то необычный завывающий звук. Дженни пошла посмотреть, в чем дело, и оказалось, что компрессор задыхается от напряжения. При этом он свесил язык на рабочую скамью, на которой примостился сам.

Одно за другим, она принялась чинить все подряд, ведь беда не приходит одна. Когда она чистила щетки мотора компрессора, тот заходился крокодиловыми слезами, и Дженни аккуратно отирала их тряпкой. Потом она заменила в самом гараже плавкую вставку.

— Вставки так легко плавятся, — пошутила она, натирая лошадь сладковато пахнущими листьями папоротника, которые приготовила для собственной постели.

Ну и конечно, все это время она не спускала глаз с маленькой машины, постоянно снимала температурные показатели основных точек, пыталась уговорить разбитые окна восстановиться самым что ни на есть лучшим образом. Однажды машина проснулась посреди ночи и принялась издавать странные звуки. Дженни пришлось поднять капот, и оказалось, что нужно зачистить все контакты. Они были покрыты вязким осадком спрея-анальгетика, которого не пожалел владелец машины.

Дженни вздохнула. На баллончике спрея было четко написано, что его ни в коем случае нельзя направлять в сторону мотора. Но и винить Сому-Художника тоже нельзя, он делал все от души. Работа, в общем, небольшая, она в любом случае собиралась с утра проверить все контакты.

Утром, когда она проснулась под шум волн, гараж тут же начал светиться янтарными огнями и издавал при этом урчащие звуки. Усиленные колонками, эти звуки очень беспокоили лошадь Дженни. Вот поэтому Дженни и отправилась на поиски еды для изголодавшегося гаража.

Вернулась она с вязанкой сухих дров и с наполовину полным ведром старых грецких орехов. Кто-то оставил ведро под уступом и забыл о нем; судя по содержимому, с тех пор прошло года два — не меньше. Машина исчезла.

Дженни поспешила к выезду со стоянки, посмотрела на дорогу. Видимость была плохая. В это время года утренний туман почти сразу сменяется дневной дымкой. Она видела город вдали. Кое — где, между деревьями и береговой линией, проглядывала дорога, но машины и след простыл.

Гараж присвистнул, и она быстро сунула завтрак в ближайшее приемное устройство. Девушка не стала открывать голову, чтобы вызвать полицию, — она еще не отошла от вчерашнего допроса. Она даже сомневалась, стоит ли открывать голову на малую толику, чтобы выйти на службу безопасности собственного гаража. Но она сама построила этот гараж и потому решила рискнуть.

Она встала на рабочую скамью, потерла виски — в дымке показались неясные отражения Дженни и машины. Вот Дженни надевает рюкзак, рассеянно гладит машину по крыше и выходит из гаража. Она не стреножит машину, не запирает дверь.

— Как глупо, — огорчилась Дженни.

Как только Дженни скрылась из виду, маленькая машина подъехала к большим открытым окнам. Она подняла свои смешные передние колесики и оперлась о подоконник, совсем как вчера, когда наблюдала, как выходит из правительственного сна Дженни.

На секунду одна из передних фар задержалась в окне, потом машина опустилась на пол и даже подпрыгнула (ведь первым делом, еще до постройки гаража, Дженни хорошо накачала колеса).

Восторженно взревел мотор. Машина слегка толкнула дверь и выбралась на стоянку. Она приблизилась к ступенькам, ведущим на пляж, наклонилась и посмотрела вниз, потом несколько раз объехала стоянку, время от времени принюхиваясь, но вот наконец нашла то, что искала. Прежде чем умчаться по дороге в сторону Нашвилла, она вернулась назад и остановилась около лошади. Машина открыла пассажирскую дверцу и несколько раз помахала ею. Лошадь заржала и весело задрала морду.

Дженни-Грязные-Ногти подошла к лошади с самым недобрым видом. Та попятилась.

— Смешно, лошадь, — заметила Дженни. — Но ехать за машиной нам все равно нужно.

* * *

Внутри жука-мусорщика Сова придумал какую-то новую штуку — из стекла и олова, то ли стакан, то ли кубок. От него веяло новой бедой. Братья-кроу старались не шевелиться, а Джафет, казалось, с жалостью широко раскрыл Соме рот. Сома никогда раньше и не подумал бы, что такое возможно.

— Тебе надо было выпить больше виски, — заметил Джафет.

Раздался громкий звук, словно вылетела пробка из бутылки.

Сома вздрогнул, напрягся и потерял сознание.

— Что ж, так будет лучше всем нам, — сказал Джафет и посмотрел на Сову.

Тот сквозь линзу, сделанную из отполированного полудрагоценного камня, заглядывал внутрь глотки Художника.

— Доступ есть?

Сова кивнул.

— Свяжись с математическим составом! — приказал кроу.

* * *

Состав держался под мостом. Время от времени забрасывал в воду связки чисел. Обычно числа были некрупными, потому что жившие в воде существа вечно хватались за связки и утаскивали их под воду.

Состав ждал сигнала и дождался. Со стороны свалки тихо заухала сова. Важно было, чтобы состав не знал, из какого именно жука-мусорщика исходит звук. У медведей были особые способы выуживать информацию у непокорных математических составов.

Ладно. Состав знал, что делать. Сигнал подан. И он распустил себя по всей линии следования жуков, прикрыл все, что так тщательно просматривали медведи.

А медведи, продолжая парить в воздухе, честно выполняли свою работу.

Кентуккийцы незамеченными попали в город.

* * *

Сома проснулся и понял, что кентуккийцы делают нечто ужасное. Когда он попытался что-то проговорить, оказалось, что на лицо его надета маска — что-то мягкое, похожее на вуаль, но пахнущее доками, — и он даже рта раскрыть не мог.

Четверо молодых кроу переоделись в трикотажные футболки и шорты самых ярких, немыслимых расцветок. Джафет с трудом натягивал на себя длинное пальто, разукрашенное брякающими друг о друга ракушками и старыми электроконденсаторами. Но больше всего напугал Сому Сова. Широкоплечий воин был лишь в набедренной повязке, вырезанной из старой газеты, зато от ключиц до щиколоток его тело покрывали полудрагоценные опалы. Сома застонал, пытаясь хоть так привлечь к себе внимание.

Голубоглазый юноша окликнул Джафета:

— Зашевелился твой Художник.

Над Сомой склонился Сова. Он положил руку ему на подбородок и на удивление аккуратно повернул голову сначала в одну, потом в другую сторону. Затем Сова кивнул сам себе (так решил Сома, потому что другие кроу, казалось, даже не смотрели в его сторону) и снял с лица Сомы повязку.

Сома глубоко вздохнул и сказал:

— Никто уже давно не носит опалы! А эти шорты! — Он ткнул пальцем в сторону других воинов. — Слишком уж оранжевые! Слишком оранжевые!

Джафет рассмеялся.

— Ну, что ж, раз принцев из Аллеи Печатников из нас не получилось, будем изображать туристов, приехавших из провинции. А как я на твой вкус? — Он повел плечами, и весь его наряд будто ожил — ракушки и конденсаторы ударились друг о друга.

Сома поджал губы и покачал головой.

— Ракушки и конденсаторы никогда не выходят из моды.

Джафет кивнул:

— Именно так и говорили по «ящику». Эй! Жук! Мы доехали до рынка?

— Трудно сказать, поставщик бурбона, — прозвучало в ответ. — В глазах у меня что-то странное творится.

— Уже близко. Открывайся.

Со скрипом отворилась задняя стенка жука. Джафет повернулся к своим подчиненным:

— Ну что, ребята, готовы стать добровольцами?

Молодые кроу принялись собирать джутовые мешки. Сова перекинул через плечо тяжелый рюкзак, воткнул в шляпу несколько цветков и сказал:

— Вперед!

* * *

Всхлипывающую машину Дженни и лошадь нашли в низине, со всех сторон окруженной деревьями. Машина увязла в грязи. Дженни видела, что она сидит тут уже давно и не раз пыталась выбраться сама.

— Ну, что ты такое с собой сделала? — спросила она, спрыгивая на землю.

Машина посмотрела в ее сторону и задрожала. Левое переднее крыло было сильно покорежено, листья и обломки веток завалили капот и ветровое стекло.

— Хотела убежать в лес? Машины созданы для дорог, милая. — И она отерла грязь с поврежденного крыла. — Ну, все не так уж плохо. Небольшой косметический ремонт. Но зачем машине вообще ехать в лес, к деревьям? Видишь, чем это кончается?

Заржала лошадь. Она забрела вглубь леса и сейчас стояла у огромного тополя. Дженни просунула руку в пассажирское окно машины, стараясь не задеть стеклянистое одеяло с другой стороны, и нажала на тормоза.

— Подожди меня здесь.

Потом она побежала к лошади. Та копытом била по маленькому клочку земли. Дженни была механиком, она плохо разбиралась в лесной жизни, но даже она смогла различить след шлепанца. Кто мог отправиться в лес в такой неудобной обуви?

— Скорее всего, Художник. Художник, который пытается самым коротким путем добраться до Аллеи, — предположила Дженни. — Только он может ходить в такой смешной обуви.

Она в раздумьях вернулась к машине. Та изнемогала. Подобное случается крайне редко. Дженни даже стала лучше думать о Соме-Художнике — не зря ведь машина так по нему страдает.

— Послушай, лошадь. Меланхолия только мешает чинить машины. Мне кажется, что эта машина вылечится гораздо быстрее, если будет находиться на своей родной стоянке.

Машина повеселела.

— Но на берегу остался гараж, — тут же сказала Дженни.

Она долго думала, наконец сказала:

— Послушай, лошадь, в этом месяце тебе полагается еще три выходных. Если я отпущу тебя прямо сейчас, ты соберешь за меня гараж и привезешь его мне прямо в город?

Лошадь радостно вскинула морду и заржала.

— Отлично. Я вернусь вместе с машиной в Аллею, а потом… — Но лошадь уже терлась боком о свою хозяйку.

— Ладно, ладно. — Дженни вытащила из-за пояса с инструментами баночку с мазью, окунула в нее пальцы и намазала лошади спину. Красные кресты исчезли. — Чехлы для крестов хранятся у меня. — И тут ее осенило: — Послушай, машина. — Она положила кресты на капот. Те заерзали, пока не заняли установленные правилами места на дверцах и крыше. — Теперь ты — «скорая помощь»! Конечно, не совсем официальная, но зато теперь можно ехать быстро и даже включать сирену.

Машина завертела задними колесами, но Дженни еще не сняла ее с тормоза. Девушка рассмеялась.

— Погоди секунду. Я хочу, чтобы ты и меня подбросила до города.

Потом она повернулась к лошади, хотела ей что-то сказать, но та уже галопом мчалась по дороге вдоль пляжа. Тогда Дженни крикнула ей вслед:

— Не забудь — прежде чем складывать гараж, вылей воду из канистр!

* * *

Сома обнаружил, что мешки, сквозь которые проросли корни, были набиты овощами. Морковкой, репой, разными сортами картофеля, свеклой. Кентуккийцы разошлись по Фермерскому рынку и принялись торговать своим товаром, выменивать его на соки и желе, которые приносили из своих садов горные обезьяны.

— Это наша вторая цель, — сказал Джафет. — Мы все время это делаем — вымениваем картофель, обработанный специальными веществами, на ерунду, которой питаетесь вы.

— Вы нас травите! — Действие пасты понемногу заканчивалось, и мысли Сомы приходили в порядок.

— Он обработан питательными веществами, дружище. За пределами Теннесси сорок лет не считается старостью. Афина, похоже, так же мало знает о правильном питании, как и о человеческой психологии. Понимаешь, мы пытаемся помочь вам.

Вот они оказались в самом центре рынка; шум толпы заглушил все остальное, и ответ Сомы так никто и не расслышал.

Джафет крепко держал Сому за руку и одновременно разговаривал со старой седой обезьяной:

— Десять фунтов, так?

Обезьяна взвешивала на весах пучок моркови.

— О'кей, — проворчала она в ответ. — О'кей. Десять фунтов… я дам четыре голубых желе.

Сома не мог поверить своим ушам. Сам он так и не сумел привыкнуть к моркови, но знал, что она пользуется большим спросом. Дать в обмен четыре голубых желе означало не дать ничего. Но Джафет кивнул:

— Вполне справедливо, — и запихал в карман протянутые обезьяной пластиковые тюбики.

— Какой из тебя торговец, — начал было Сома, но осекся — вместо слов получилось какое-то нечленораздельное мычание. Один весенний семестр, когда он уже целый год ходил в технических помощниках, его уговорили поработать над интерфейсом. Стипендия больше была не нужна.

— Художник! — выкрикнул Джафет.

Сома поднял взгляд. Перед ним стоял кроу в наряде модника из Аллеи. Он попытался открыть голову, чтобы вызвать Дорожный Патруль Теннесси, но так и не смог ее найти.

— Дайте ему одно желтое желе, — посоветовала обезьяна. — Очень помогает.

— Художник! — снова закричал Джафет и, словно тисками, сжал плечо Сомы.

Сома попытался сам встать на ноги.

— Я теряю память.

— Ха! — выкрикнул Джафет. — Ты, наоборот, все вспоминаешь. Хотя, на мой взгляд, слишком быстро. Послушай. Горные обезьяны являются полноправными добровольными гражданами Теннесси?

Сома был потрясен — только чужестранец мог сказать такое! Продавец-обезьяна тоже замер на месте.

— Черт бы тебя побрал, человек! — вскрикнула обезьяна.

— Нет, нет, — тут же ответил Сома. — Теннесси представляет собой полностью реализованное постколониальное государство. Земли горных обезьян являются автономным княжеством-партнером, хоть и расположены в пределах границ нашего государства. Обезьяны наши верные союзники, но присягу они приносят не нашей Губернаторше, а собственному королю.

— Именно так, — поддакнула обезьяна. — У нас все в порядке с лицензиями и с уплатой налогов; да к тому же кто еще умеет делать такие желе, они слушаются только короля обезьян, так ведь?

Сома провел Джафета к следующему лотку. Джафет заметил:

— Как много еще предстоит вымывать из тебя.

— Я моюсь каждый день, — ответил Сома, но споткнулся о контейнер с соками. Первые результаты были ошеломляющими.

К ним подошел коренастый мужчина, весь в черных драгоценных камнях. Тот, что мог обидеть обезьяну, сказал:

— Кажется, вы слишком многое убрали из него; он как-то нетвердо стоит на ногах.

Коренастый мужчина заглянул Соме прямо в глаза и сказал:

— Мы можем легко стабилизировать его состояние. В кафе много телевизоров.

Потом Сома с Джафетом пили горячий ромовый пунш и смотрели новости. Где-то в Заливе кто-то с кем-то сражался, по небу носились Командоры верхом на медведях и пробивали копьями цеппелины кубинцев.

— Кубинцам никогда не достичь превосходства в воздухе, — сказал Сома и почувствовал, что сказал то, что надо.

Джафет устало посмотрел на него.

— Мне нужно, чтобы пока ты думал именно так, Сома-Художник, — спокойно заметил он. — Но надеюсь, что скоро, очень скоро ты узнаешь, что кубинцы не живут в районе Аппалачского архипелага, а вон тот соленый простор — вовсе не Мексиканский залив.

В этот момент по телевизору уже показывали результаты велосипедных гонок. Сома внимательно просмотрел имена спортсменов в надежде увидеть среди победителей своих любимцев.

— Это река Теннесси, черт бы побрал спесь и высокомерие вашей Губернаторши.

Сома заметил, что стакан у него почти пуст, но его друг Джафет все еще продолжал говорить. Он улыбнулся и спросил:

— А?

— Я спросил, готов ли ты идти домой, — повторил Джафет.

— Да, да, — ответил Сома.

* * *

Состав пробирался по маленьким улочкам, скачивал информацию из вторичных и третичных портов, как вдруг почувствовал ее. Он сразу проанализировал десять тысяч путей отступления, но тут же отверг их все, потому что понял, что она победила, она разрушила его, он стал ее частью; материалы примитивные, но какая хитрая, какая продуманная архитектура, временами просто ослепляет, ничего не видно, положить конец, положить конец, проверить, проверить и перепроверить еще тысячу раз, говорили, надо все съесть, маленький математический состав Голуботравья поглощен.

* * *

— Аллея ночью! — воскликнул Сома. — У вас ведь там такого нет, правда?

Мимо промелькнули длинные ноги уличного фонаря. Сома видел, как его товарищи уставились на защитную маску гражданского работника; когда же тот повернул пробку на верхушке дерева и выдул изо рта струю газового пламени, они и вовсе оторопели.

— Пойдемте ко мне! — позвал их Сома. — Когда настанет время петь гимн, мы сможем посмотреть на парад прямо с моего балкона. Я живу на чердаке, что находится над «Тиранией анекдотов».

— Над чем? — переспросил Джафет.

— Это таверна. Я снимаю комнату у хозяев таверны, — пояснил Сома. — Добровольцы просто долбаные идиоты.

Нет, что-то он сказал не так.

Сова, друг Джафета, опустился на колени. Его вырвало прямо на улице. Сома смотрел на покачивающиеся в канаве сферы, а Сова с трудом выдавил несколько слов:

— Она взяла перья. Теперь ищет нас.

«Перебрал ромового пунша», — решил Сома; причем не только Сова, но и он сам, и все остальные сумасшедшие товарищи Джафета.

— Сома, далеко еще? — спросил Джафет.

Сома вспомнил, что нужно быть вежливым, и ответил:

— Не очень.

Сущая правда: до его дома оставалось всего несколько ярдов. Первым шел Сома, товарищи Джафета полунесли-полутащили своего упившегося друга по Аллее. Ничего странного. На Аллее каждую ночь Карнавал.

Вот и вышибала у входа в таверну, вот они поднялись по ступенькам, вот пропели двери «Впусти меня! Впусти меня!», и наконец все втиснулись в его маленькую квартирку.

— Ну вот, — произнес Сова, указав на огромную раковину, которую установил сам Сома, чтобы легче было мыть кисточки. Кисти… где же его кисти, карандаши, где его записи к семинару по комплексности?

— А где полотенца, Сома?

— Что? А, сейчас достану.

Сома засуетился, вытащил полотенца, расставил стулья и табуреты. Все остальные молчали. Он протянул полотенца Джафету и спросил:

— Он что-то не то съел?

Джафет пожал плечами:

— Можно сказать и так, съел и давным-давно. Совы не просто числа, они еще состоят из костей, кожи и мяса. Он сам себя уничтожает. В твою раковину сейчас смываются нули и единицы.

Крупный воин — а разве он был крупным? — тщедушный мужчина, с которого сейчас падали опалы, произнес:

— У нас осталось несколько минут. Весь город заполонили Сыщики. Я оставил в себе только то, что слишком глубоко для их маленьких умишек, но уже задействована вся сфера, а дальше будет еще хуже. Дайте мне… — Он повернул голову, и его снова вырвало, прямо в большую раковину. — До гимна осталось всего несколько минут.

Джафет встал так, чтобы Сома не видел Сову, и кивнул на рисунки, висящие на стене.

— Твои?

Голубоглазый юноша подошел к раковине и помог Сове опуститься на пол. Сома посмотрел на картины.

— Да, в основном мои. Некоторые я выменял.

Джафет внимательно изучал один набросок углем, портрет.

— А это что такое?

На рисунке был изображен высокий худощавый молодой человек, старомодно одетый; он опирался на какую-то машину или что-то вроде того и пристально смотрел на зрителя. Сома не помнил, кто автор портрета, но догадывался, что это такое.

— Это карикатура. Я иногда рисую такие вот, во время Выборных Кампаний. Для провинциалов, которые приезжают в город, чтобы голосовать. Наверное, кто-то заказал свой портрет, а потом так и не пришел за ним.

И он вспомнил, как пытался вспомнить. Вспомнил, как просил руку помнить, когда голова уже забудет.

— Я… что такое вы со мной сделали? — спросил Сома.

Щеки у него были мокрыми, он хотел верить, что это слезы.

Сова с трудом пробовал подняться на ноги. С неба раздался звон колокола, Сова сказал:

— Пора, Джафет. Времени больше нет.

— Еще одну минуту, — бросил кроу. — Что мы с тобой сделали, говоришь? Ты… А раз уж начал вспоминать, попробуй вспомни еще одну вещь. Ты сам все это выбрал! Вы все сами все это выбрали!

Джафет был вне себя. Даже если бы Сома решил ему что-нибудь ответить, он все равно ничего не услышал бы, потому что в этот самый момент все кентуккийцы надели свои потешные наушники. К большому удивлению Сомы они натянули точно такие же наушники и на него.

* * *

Когда они въехали в лабиринт улиц, ведущих к Аллее Печатников, Дженни наконец-то удалось уговорить машину успокоиться и прекратить заунывный плач. Добирались они до города очень долго, потому что машина пыталась свернуть на все попадающиеся им небольшие дороги, которые вели на север, ездила кругами, один раз даже собралась было заехать на свалку, но их прогнали оттуда жуки-мусорщики. Во время гимна Дженни отстукивала такт пальцами и с большим усилием выдавливала из себя слова, а машина продолжала поиски — она даже не делала вид, что танцует.

Дженни все больше и больше поражалась, какая же удивительная ей попалась машина. Ей и раньше доводилось встречать машины, преданные своим хозяевам; встречала она и очень умные машины, почти такие же умные, как жуки-мусорщики, но, как ни странно, два этих качества никогда не уживались вместе. «Машины делятся на собак и кошек», — говаривал ее Учитель, объясняя этот феномен. Это было частью формального процесса обучения, принятого в Штате Добровольцев.

Машина уже второй квартал ползла вслед за жуком-мусорщиком, который вел себя немного странно. Дженни даже не сразу поняла, что они едут за жуком; только когда машина повернула в сторону, противоположную той, куда они направлялись.

Жук казался огромным, он медленно катил по улице Коммерции, раскачиваясь из стороны в сторону и явно не обращая никакого внимания на светофоры, которые возбужденно роились вокруг его головы.

— Послушай, машина, давай лучше свернем в другую сторону. Бродячие жуки это уже слишком, даже для Дорожного Патруля штата. Если он сам не придет в норму, придется вызывать Командора из Парфенона. — Иногда Дженни снились кошмары, в них всегда фигурировали Командоры.

Машина не слушала, хотя обычно была очень внимательной; сейчас она следила лишь за жуком и старалась не отставать от него. Дженни заметила, что жук остановился около одного из ресторанов и задняя стенка у него открылась. Из расщелины между грудной клеткой и головой появились антенны-мусородетекторы, но тут на улицу выскочил владелец ресторана и ударил по антеннам метлой.

— Убирайся! — закричал он, а лицо его побагровело от злости. — Я уже дважды тебе говорил! Ты собираешь здесь мусор по четвергам! Убирайся! Я уже пожаловался твоему начальству!

Вдоль по улице эхом разнесся голос жука:

— Нет мусора? Отлично, отлично. — Жук удовлетворенно вздохнул, но у Дженни не было времени оценить его радость.

Машина прибавила скорость, и девушка закрыла глаза — она Думала, что сейчас произойдет столкновение. Машина остановилась в нескольких дюймах от жука, заглянула в его пустое чрево и тоже вздохнула, но это был совсем иной вздох, вздох разочарования.

— Поехали, машина, — принялась уговаривать ее Дженни. — Он уже, должно быть, дома. Поехали домой, хорошо?

Машина просигналила и аккуратно развернулась. С улицы Коммерции они двинулись на одну из маленьких боковых улочек, поднялись по виадуку, взмывшему ввысь над Фермерским рынком. Дженни заметила в темнеющем небе какое-то движение и сказала:

— Наверняка велосипеды Дорожного Патруля. Выслеживают твоего жука.

На самом верху моста-виадука Дженни выглянула из окна и посмотрела вниз на рыночное столпотворение. В нескольких местах шла оживленная торговля. Догадавшись, в чем дело, Дженни попросила машину остановиться и даже присвистнула от удивления.

— Ой! Обезьяна! — выкрикнула она. — Несколько свеклин сюда наверх!

Дженни обожала свеклу.

* * *

сигналы из центра города… доклады о беспорядках… рекомендации… увеличивают количество людей, которые наблюдают и предсказывают… выслать командора… биологическая конструкция низшего вида… экстрапараметрическая… призвать власти…

* * *

— Странно, что я не знаю, что это такое, правда, друзья? — С тех пор, как они вышли на улицу, Сома уже раз пять повторял одну и ту же фразу. — Церковная улица. Церковь. Вы когда-нибудь слышали это слово раньше?

— Нет, — ответил голубоглазый юноша.

Чем дальше на запад они продвигались по Церковной улице, тем молчаливее становились кентуккийцы. Улица была длинной и широкой, но рассчитанной лишь на пешеходов, машины появлялись здесь только в случае крайней необходимости. Скорее даже не улица, а длинный и узкий парк; по обе стороны стояли низкие серые здания правительства. Сейчас в лучах заходящего солнца они приобрели грифельно-сланцевый оттенок.

Солнце садится. Вот почему на бульваре столько народа, так всегда бывает по вечерам. Солнце садится все ниже и ниже, вот оно исчезло за Парфеноном. В тот самый момент, когда диск светила скрылся за зданием песчаного цвета, сама по себе засияла Великая Соляная Скала и озарила белое пространство вокруг Парфенона.

Скала изобиловала полезными ископаемыми (именно она питала Законодателей и медведей), но исходящий от нее белый свет был стерильным. Сома заметил, что по мере приближения к Скале лица воинов-кроу бледнели все больше и больше. Его работа была потрясающей и становилась все более поразительной по мере того, как одна за другой все дисциплины находили свое место в мета-архитектуре науки. Декан его факультета написал статью совместно с экспертом по, как ни странно, скотоводству.

Сова держал голову Сомы, а Художника тошнило, выворачивало до тех пор, пока в желудке ничего не осталось.

Джафет и остальные воины успокаивали прохожих.

— Перебрал обезьяньего вина! Мы приехали из провинции, он не привык к такой обильной пище! И обезумел от вида Парфенона!

Джафет склонился к Сове.

— Почему ему это дается сложнее, чем остальным?

Сова ответил:

— Ну, их мы уводили на север от границы. А этого несчастного тащим все ближе и ближе к славе его хозяйки. Ни за что не смог бы точно сказать, что именно пытается заполнить те пустоты, которые я в нем оставил, но клянусь, что далеко не все идет от нее.

Джафет поднял одну бровь и уставился на своего лейтенанта:

— Кажется, я впервые слышу, чтобы ты за один раз сказал так много слов.

Сова улыбнулся, и хотя улыбка была скорее вымученной, но и этого за ним прежде не водилось.

— На разговоры времени не осталось. Поднимайся, друг-Художник.

Джафет и Сова подняли Сому на ноги.

— А что значит, — спросил Сома, отирая тыльной стороной ладони рот, — слава хозяйки?

— Губернаторши, — пояснил Джафет. — Он хотел сказать, слава его Губернаторши. — Джафет простер руку, и действительно, впереди возвышалась гордость и слава Губернаторши.

Церковная улица последние несколько сотен ярдов шла немного под гору. С того места, где они стояли, был виден конец улицы — прямо у подножия Великой Соляной Скалы, где размещалось Законодательное Собрание Штата Добровольцев. В центре Скалы возвышался Парфенон. Сейчас на Скале не было никого из обычных граждан, но движения и цвета хватало и без них.

На Скале мордами вниз лежали два медведя, они крутили головами во все стороны. Медленно появились и дюжина или больше Законодателей. Их огромные липкие фигуры оставляли за собой золотистый или серебристый шлейфы — в зависимости от партийной принадлежности. Одна фигура обволокла белую соляную статую, которых было так много на Скале; так Законодатель стал еще выше и с новой высоты распевал свои агитационные песенки. В самом центре всего действа находился прямоугольный Дворец, и по его углам расположились четыре Командора.

Четыре заржавевших гиганта, промасленные батисферы прикрывали то, что осталось от их физических тел, в остальном: же каждый представлял вполне своеобразный силуэт сенсоров и лезвий с различным набором подвижных конечностей, крыльев или колес.

— Можешь определить, кто из них кто? — спросил Джафет у голубоглазого юноши, который что-то нашептывал про себя, не сводя при этом глаз с Командоров.

Рубиновоокий Сатклифф, разрушитель,

Искушающий Нгуен, всегда нашептывающий ложь,

Барроуз, встающий из-под земли…

Юноша колебался и качал головой.

— В северо-восточном углу похоже на Праксис Дейл, но считается, что она на западе сражается с федералами. Внешне Святой Сандал в профиль похож на Дейл, но мы уверены, что его поглотила Афина, после последней операции в рамках политики сдерживания, которая так дорого им обошлась.

— Мне никогда не понять, зачем она играет в политические игры со своими подчиненными, когда все эти подчиненные и есть она сама, — признался Джафет.

Сова ответил:

— С Командорами не совсем так же, как с остальными… По-моему, это Святой Сандал; наверное, она восстановила его, может, лишь частично. А еще, ведь помните, он мнемонический.

— Сандал пристально смотрит, — пропел голубоглазый юноша.

— Внутри и снаружи, — закончил за него Джафет и поглядел прямо в глаза Сове. — Ну что, время?

— Как только мы окажемся на Скале, я сделаю все, что она прикажет, несмотря на то, что совершенно пуст, — сказал Сова. — Свяжите меня.

Голубоглазый юноша взял Сому за руку и стал показывать ему Парфенон, все время делая так, чтобы он не смотрел в сторону, где кроу обвязывали Сову виноградными лозами. Из рюкзака они достали шлем Совы и надели его, затянув затворы на шее, может, даже крепче, чем нужно, с точки зрения Сомы.

Двое кроу встали по обе стороны от Совы так, что он оказался зажат как в тиски; ноги у него немного заплетались. Сома заметил, что даже глазные отверстия в маске были заклеены специальной светоотражающей лентой.

Джафет обратился к остальным:

— Медведей не будет, они не смогут так быстро оторваться от еды. Старайтесь избегать Законодателей, даже на следы их не наступайте. Дорожный Патруль будет на земле, но даже не думайте о них. Вы знаете, зачем пришли сюда.

Двое кроу, поддерживавших Сову, подвели его к Джафету, и предводитель взял своего помощника за руку. Голубоглазый юноша сказал:

— Мы знаем, зачем пришли сюда, Джафет. Мы знаем, зачем родились на свет.

И тут же все четверо молодых кроу исчезли, они устремились в сторону Скалы, никто не пошел назад по Церковной улице.

— Сома-Художник, — повернулся к нему Джафет, — Поможешь мне? Мы тоже должны идти туда.

Сома растерялся. Ему не были известны какие-то специальные запреты по этому поводу, но обычно никто не ходил на Скалу, кроме как во время Выборной Кампании.

— Мы идем на Соляную Скалу? — спросил он.

— Мы идем в Парфенон, — уточнил Джафет.

* * *

Они пересекли Церковную улицу, и машина вдруг остановилась.

— Что такое, машина? — спросила Дженни. Она недолюбливала эту улицу.

Машина принюхалась, а потом неожиданно резко свернула налево и прибавила скорость, даже включила сирену. В стороны разбегались туристы и зеваки, любующиеся заходом солнца, а машина вместе с Дженни с ревом устремилась в сторону светящегося белым горизонта.

* * *

Сова самостоятельно смог пройти всего несколько ярдов. Потом он замедлил шаг, споткнулся, и в результате кроу и Художнику пришлось ухватить его под руки.

— Что с ним такое? — спросил Сома.

Они вступили на Скалу. Самые смелые из туристов остались позади, никто не осмеливался зайти так далеко.

— Он ушел в себя, — ответил Джафет.

— Почему? — поинтересовался Сома.

Джафет рассмеялся:

— Тебе лучше знать, приятель.

И в этот момент ближайший к ним Командор сделал шаг, один-единственный шаг правой ногой, им навстречу, протащил левую ногу несколько дюжин ярдов по земле, потом весь скорчился и с шумом упал на землю.

— У-у-у-ух! — закричал Джафет. — Ну и тяжело же они падают! Давай-ка побежим, Сома!

Поняв, что Джафет не собирается бежать прочь от Скалы, Сома был разочарован, но не удивлен.

До изогнутой тропы сквозь резкий, яркий свет оставалось проскочить мимо всего одного медведя. Без математического состава, Сова был намного легче прежнего, но все же нести его было тяжело; Сома не мог не залюбоваться потрясающей игрой цвета на пластиковой шкуре медведя.

— Не отставай, Сома! — крикнул кроу.

Впереди еще два Командора вдруг развернулись и принялись наносить друг другу сокрушительные удары. Сома заметил на плече одного гиганта малюсенькую фигурку, видел, как фигурка не смогла удержаться, упала и исчезла под огромным страшным железным башмаком.

Потом Сома и сам поскользнулся и упал, а вслед за ним упали и Джафет с Совой. В воздух поднялось облако едкой кристаллической соли. Сома заметил, что его сандалия покрыта золотой жижей. Они пытались обойти одного Законодателя, а сами угодили в след другого.

Джафет поднял Сову, который весь обмяк, словно тряпичная кукла, и с трудом взвалил его себе на плечо.

— Сома, пошли. У нас еще есть шанс.

Не так-то и сложно решиться.

Неужели ты не решишься? Сначала ему нужно было, чтобы его убеждали, но потом и он сам начал убеждать других. Это не просто история; это уже послеистория.

— Сома!

Джафет бежал прямо на стоящего, словно вкопанного, Художника. Он не мог бежать быстро из-за того, что продолжал нести Сову. Кроу со всего разбега ударил Сому, повалил его на землю и только этим спас от столкновения с ничего не подозревающим Законодателем.

— Вставай, вставай! — кричал Джафет. — Оставайся за ним, пока он идет туда, куда нужно нам. Кажется, мои ребята упустили одного Командора. — Голос Джафета был грустный.

Законодатель остановился и, издав оглушительный звук, выпустил изо рта струю зловонного пара. Джафет взял Сому за руку и повел его вперед, сквозь хаос. На земле неподвижно лежал один из Командоров (тот, что первым упал на землю), а несколько Законодателей ступали прямо по нему. Двое сражавшихся друг с другом Командоров так и лежали, сцепившись, на земле; они уже почти не двигались, только все больше раскалялись. На ногах устоял лишь один Командор, глаза его светились, подобно двум красным солнцам.

Он водил глазами из стороны в сторону, и Сома услышал слова Джафета:

— Нам удалось подобраться совсем близко.

И тут прямо перед ними на скале остановилась машина Сомы. Таинственным образом на ней оказались красные кресты «скорой помощи», сирена кричала во всю мощь.

Сома не мешкал ни секунды. Он распахнул заднюю дверцу и втащил за собой и Джафета. Когда все трое — Художник, кроу, Сова — сидели на заднем сиденье, Сома прокричал:

— Наверх по ступеням, машина!

На переднем сиденье машины находилась женщина, глаза у нее, казалось, были величиной с блюдца.

* * *

командоры останавливают безголовых людей по правилам скалы, укрепляют, временно оставляют телеприсутствие, чтобы найти цель с головой, цель с головой должна быть найдена…

* * *

Дженни-Грязные-Ногти изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Главное, не лишиться разума. Что-то в голове стучало, хотя сама она не пыталась открыть голову. Вчера она занималась ремонтом на выезде, где-то далеко на пляже, она чинила разбитое окно. Сегодня вот она несется вверх по Великой Соляной Скале, а Законодатели, медведи и Командоры ведут себя так, как она даже во сне не могла бы представить.

Сама Дженни тоже вела себя крайне странно. Почему просто не остановить машину, почему не выскочить наружу, не подождать Дорожный Патруль? Почему она все крепче и крепче сжимает руль, почему опустила солнцезащитный экран, чтобы взглянуть в зеркало на сидевших сзади?

Трое мужчин. Сначала она еще сомневалась. Один, кажется, без сознания и одет он как-то странно — голова полностью скрыта под каким-то шлемом. Мужчину в пальто с конденсаторами она видела впервые; он выглядывал в окно машины и пытался разглядеть что-то там, наверху. А вот третьего Дженни узнала.

— Сома-Художник, — сказала она. — Твоей машине уже намного лучше, хотя она очень без тебя скучала.

Сома посмотрел на нее стеклянными глазами. Мужчина в пальто убрал голову из окна, лицо его светилось дикой радостью. Он постучал по шлему того, кто был без сознания, и прокричал:

— Ты слышал? Свершилось немыслимое! Как ты и предсказывал!

* * *

Сому волновало, в каком состоянии у его машины мосты и покрышки, но вот машина проскочила мимо ног последнего стоящего на ногах Командора и запрыгала по крутым ступенькам Парфенона. Нельзя сказать, чтобы он сам спроектировал все субсистемы. К тому времени, когда он начал разрабатывать машины, за многими деталями уже наблюдала сама Афина. Правда, не за всеми; он не мог винить ее в тем, что превращал своих подданных-животных в составляющие компоненты системы.

Машина добралась до платформы за наружным рядом колонн и, казалось, ни капли не пострадала. Мужчина, сидящий рядом, — Джафет, звали его Джафет, а родом он из Кентукки, — выпрыгнул из машины и побежал, нет, помчался, как ветер, к закрытым, тяжелым бронзовым дверям.

— Все благодаря красным крестам. По их документам, мы машина «скорой помощи». — Это сказала механик, Дженни, она сидела впереди и прижимала к носу промасленную тряпку — пыталась остановить кровь. Вдруг она объявила: — Я слышу Губернаторшу.

Сома слышал, как ругался и бушевал Джафет. Он уложил Сову на заднем сиденье, а сам тоже вылез из машины. Джафет безрезультатно колотил в закрытые двери, он уже до крови разбил кулаки, плевался и ругался. Потом он заметил Сому.

— Их тут раньше не было! — выкрикнул он и показал на две серебряные колонны, которые поднимались от пола платформы и подпирали дверь. — Двери не заперты, но они блокированы этими дурацкими цилиндрами! — Джафет прямо-таки дрожал от злости, — Карр! Карр!

— Что он хочет сделать? — спросила женщина, сидящая в машине.

Сома потер пальцами виски, он пытался вспомнить.

— По-моему, он пытается перестроить Теннесси, — ответил он.

* * *

Такое ощущение, что на череп давят тысячи машин, изнутри по глазам бьют копытами тысячи лошадей. Дженни была не в состоянии принять какое-либо рациональное решение. Так что оставалось действовать интуитивно, и она вышла из машины. Спотыкаясь, она подошла к основанию одной серебряной колонны, чуть не упала и, чтобы удержаться, схватилась за колонну, но рука ни на чем не задержалась и прошла насквозь.

— Масло, — пояснила она. — Цилиндры гидравлические. — Она оглядела металлический пол платформы, из которого поднимались цилиндры, и увидела панель доступа. Достала из-за пояса отвертку и отвинтила панель.

Сома что-то шептал своей машине, но тот, что кричал и бушевал, подошел к Дженни и спросил:

— Что ты делаешь?

— Не знаю, — ответила она, хотя это было не совсем так.

Она уже просунула руки под панель, подставила под пучок света лицензии и государственные печати, которые были выжжены у нее на запястьях. Одновременно она быстро извинилась перед всеми механизмами и разрезала своим ножом, насколько могла, гидравлический шланг.

Из отверстия полилась жидкость. Дженни вся была перепачкана вязкой зеленоватой грязью, но цилиндры исчезли.

Мужчина, стоящий рядом, посмотрел в упор на Дженни, потом повернулся к Соме-С-Красками-Живущий-В-Аллее-Печатников и к его машине.

— Наверное, план у нас был ужасный.

Он бегом подбежал к машине и вытащил с заднего сиденья человека в шлеме.

* * *

нарушены границы… домой… все командоры домой… отменяйте все неотложные важные дела… никаких поисков известных машин… никаких дальнейших действий… все домой… домой… домой

* * *

Дженни не могла помочь Соме и его другу втащить третьего мужчину внутрь храма, она сама с трудом переступила порог. Никогда раньше она не видела Афину целиком, только частями, в храмах, где выставляли ее статуи, а вместе с ними маленькие кусочки самой Губернаторши.

И вот перед ней настоящая, устрашающая и великая — скульптура высотой в сорок футов, в доспехах и при оружии, а вокруг останки ее застывших мраморных врагов. Дженни с трудом подняла голову, сначала она увидела ноги в сандалиях, потом зеленое одеяние, ярко накрашенные скулы и вот лазурно-голубые глаза.

Афина тоже смотрела на нее. Афина прыгнула.

В голове Дженни, такой маленькой голове, не осталось больше места для Дженни-Грязные-Ногти. Дженни сдалась.

* * *

Сома видел, как механик, женщина, которая проявила такую доброту по отношению к его машине, упала на колени, а из носа и глаз у нее хлынула кровь. Он видел, как Джафет положил Сову перед Губернаторшей — словно жертву. Он был среди инсинуаторов, которые придумали спрятать самую ее суть здесь, в этом священном месте.

Сзади загудела машина, но он еле-еле расслышал ее, потому что все заглушал ужасный металлический скрежет на Скале. Стоявший на ногах Командор раскачивался изо всех сил, он повернул туловище в сторону Парфенона. Соль от перегрева таяла и медленно стекала вниз по ступенькам.

Сома добежал до машины, наклонился и вспомнил, вспомнил заднюю дверцу и Пасхальное яйцо, которое не задокументировал.

Он повернул ключ зажигания. Машина задрожала.

— Беги домой, машина, беги со всех ног. Бега назад к своим собратьям. Быстро, машина, и будь умницей.

Машина проснулась. Она стряхнула с себя ярмо хозяина и закрыла свою маленькую голову. Она издала удивленный гудок и с огромной скоростью устремилась по ступенькам вниз, прямо через растаявшие соляные потоки, сквозь спускающиеся отовсюду крылатые велосипеды. Командор снова попытался медленно развернуться, попробовал уследить за машиной.

Сома вернулся в относительно спокойный Парфенон. Афина мрачно смотрела на все происходящее, но Сома не чувствовал на себе воздействие этого взгляда. Сова вырвал из него то, благодаря чему Афина влияла на людей. Тот самый Сова, который сейчас лежал перед Джафетом, а Джафет уже занес острый нож.

— Зачем? — заорал Сома.

Джафет ничего не ответил, он молнией перепрыгнул через Сову, чудом увернувшись от потерявшей рассудок Дженни. У девушки глаза вылезли из орбит, из них текла кровь. Кровь текла из носа и из ушей, и все же она с яростью бросилась на Джафета.

Джафет приземлился на корточки. Ответ на свой вопрос Сома услышал из уст Дженни. Хотя говорила не сама Дженни. Сома прекрасно знал этот голос, он откуда-то помнил его. Голос точно принадлежал не Дженни.

— там бомба в этом физическом теле… друг сома… нож… угроза… истребитель…

Джафет закричал Соме:

— Ты снова должен решиться! Вырежи из него правду! — И он ножом указал на Сову.

Сома судорожно вдохнул.

— Так просто распоряжаемся жизнями. Это одна из причин нашего легкого подъема.

Тело Дженни метнулось в сторону Джафета, но кроу упал на отполированный пол. Тело Дженни поскользнулось, подошвы ботинок у нее были выпачканы той же слизью, что и костюм.

— Мой брат Сова умер от асфиксии примерно минут десять назад, Сома, — произнес Джафет. — Умер, так и не достигнув идеала, не контролируемый никем.

Джафет пятился, чтобы избежать извивающегося тела Дженни, потом он снизу вверх бросил нож. Нож описал дугу и упал у самых ног Сомы.

Все те же аргументы.

Все те же аргументы.

Сома поднял нож и взглянул на Сову. Перед его глазами продолжалась драка, драка между мертвой женщиной и мужчиной, которому вот-вот суждено умереть. Джафет больше ничего не говорил, только умоляющими глазами смотрел на Сому.

Дженни проследила за взглядом Джафета и увидела нож в руках Сомы.

— тебе пора наверх, сома-приятель… пополни ряды командоров… ты был девяносто шестым… теперь стал девяносто девятым сома-с-красками-живущий-в-аллее-печатников штат добровольцев, теннесси аплодирует своему истинному гражданину…

Никакого неуважения, не отказ войти в круг высших умов. Воспоминания до и после, решения, которые принимал он или принимали за него, награды и повышения, которых оставалось все меньше и меньше, и вот эта, последняя.

Сома вонзил нож в неподвижную грудь Совы и рассек грудь вниз до самого живота, он вложил в этот удар всю свою силу. В обе стороны от разреза разошлись слои кожи и жира. Бомба — нож, истребитель, угроза — была похожа на малюсенький белый шарик. Он проткнул ее страшным острием кентуккийского ножа.

* * *

В центре пространства, в котором живут математический состав и Сыщики, образовалась новая звезда. Наружу волной полетели освобожденные числа, они разнеслись по всему Нашвиллу, по всему Штату Добровольцев и заполнили все поле, созданное политикой сдерживания.

Испарились все сто сорок четыре Сыщика. Король Горных Обезьян, бывший лишь результатом преломления света, исчез в тени. Командоры превратились в неподвижные статуи, биологическое начало, упрятанное внутри, лишилось зрения, слуха, а потом и вовсе умерло.

Поющий Нашвилл умолк. Закрылись тысячи тысяч голов, онемели тысячи тысяч душ. Они остались без поддержки.

К северу от Окружной стены зазвучали сигналы тревоги.

В Парфеноне Джафет Сапп аккуратно накрыл кончиками указательного и безымянного пальцев веки Дженни и закрыл ей глаза.

Потом усталый кроу прошел мимо Сомы и поспешил наружу. Великая Соляная Скала больше не светилась, даже огни города почти потухли, поэтому Сома быстро потерял Джафета из виду. Но вот снова раздался каркающий голос:

— Мы вынуждены были причинить вред машине.

Сома задумался, потом ответил:

— Я тоже.

Кроу исчез. Соме ничего не оставалось, как ждать. Он принял единственное решение, которое сам же себе и оставил. Он безучастно смотрел, как к морю плыли обгоревшие медведи. Впечатляющее зрелище, но он где-то забыл свои краски.

Загрузка...