Ростки безумия

Проснувшись вечером на протертом диване, я откинул плед к подлокотнику и медленно потянулся. Вставать особо не хотелось, а отсутствовавший от безделья жизненный тонус и плачевный режим, в котором я существовал целыми неделями, часто подвергали меня воздействию легких недугов. Организм становился все более хрупким, тело – неуклюжим, да и мозг в таком печальном положении отказывался принимать информацию более сложную, чем желтые газеты и политические заметки, которые и читать-то было стыдно.

На подоконнике: засохшие, сгрудившиеся тела мух и мотыльков. Как попадают они с той стороны стекла, ведь все окно перетянуто москитной сеткой? – загадка. Полумертвые насекомые двигались неестественно и не по собственной воле сонно. «Безработные – вот чем мы с ними похожи…» – сотни пустых мыслей, возможно, и помогали рассудку не обмякнуть; задумаешься над ерундой, подметишь мелочи, и эти мелочи начнут приобретать наполненность смыслом.

Поужинав, я уселся на диван. Каждый вечер какое-то количество литературы, если ее можно было так назвать я отбирал. По всему дому возникают или исчезают кучки из книг, газет и журналов. Все они находятся в полнейшем хаосе, и перемещаются – как мне иногда кажется – вообще без моего участия. Хотя все было перечитано ни по одному разу, я старался вытягивать удовольствие из каждой повторенной строки, пытаясь обмануть себя, что не помню тот или иной фрагмент новеллы. Порой удавалось.

Нехотя, лишь от безвариативности разгребая очередную кучу, появившуюся у ног – в этот раз будто совсем незнакомую, – я то и дело отвлекался на тюль, сильно вздымавшийся от ветра, и, обратив в очередной раз взгляд в сторону окна, за которым непогода готовилась к своему торжеству, увидел приближающегося почтальона. Это целое событие! Торопясь и ощущая волнение, с которым я не встречался уже очень много лет, я накинул халат на плечи и вышел на крыльцо.

«Доброго вам вечера!» – приветствовал я затянутого в мундир почтальона. В ответ писемщик лишь тяжело наклонил голову со здоровенным потным лбом, шмыгнул носом и отдал мне плотный бумажный пакет. Поскольку я давно уже не получал столь серьезных посылок, я оказался в растерянности. Почтальон, вероятно, заметил это и, еще раз наклонив голову, вышел за калитку; и, хотя он был полноват, он понесся по тропинке такими быстрыми, широкими шагами, словно вообразил, что я запираю в подвале всякого, кто приблизится к моему дому.

Чтобы не томить себя пустым ожиданием, я вернулся в дом и, не медля, вскрыл пакет с незнакомыми марками, на которых были изображены странные животные. Внутри были плотно скреплены резинкой письмо и толстая тетрадь в коричневой обложке с надписью «Ежедневник». Придя к выводу, что правильнее будет сперва прочесть письмо, а до книжки пока не дотрагиваться, я развернул исписанный прыгающим почерком лист бумаги, аккуратно сложенный в несколько сгибов, и приступил.

«Дорогой, пишет тебе твой брат Федор. Прости, что пришлось тревожить в нелегкие времена, но события, которые происходят со мной, требуют немедленного разбирательства и помощи! Пишу в спешке. Боюсь рассказывать об этом полиции, и это не просто слова! С людьми не общаюсь уже очень долгое время. Тем более кругом все суют нос не в свои дела. Думаю, у тебя могут возникнуть предположения о помешательстве, ведь эти события и вправду кажутся надуманными, но прошу тебя – отнесись осторожно ко всему изложенному».

На этом моменте всякая растерянность прекратилась и лишь некая тяжесть легла на меня. Я продолжал читать.

«То, что ты прочтешь далее, нельзя привлекать к этому делу никаких, повторяю – НИКАКИХ посторонних. Однажды это чуть не стоило мне жизни. Может, ты подумаешь, что я сошел с ума, но это не так, поверь. Хотя я и сам уже не знаю, чему верить. Что есть реальность, а что – больное воображение запуганного человека. Запомни, ни при каких обстоятельствах не предавай огласке записанное мной, но прошу тебя как можно скорее изучить все и приехать. Живу я сейчас там же, из дома почти не выхожу. Вся информация, наблюдения, которые я собираю, не знаю точно, сколько дней и месяцев, находятся в моем ежедневнике. Высылаю тебе все. Прошу, не беспокойся! Твоему состоянию это не повредит! Я надеюсь на тебя, ведь мы всегда были очень близки. Приезжай быстрее! Со страхом осознаю, что в той тревоге, в том нелепом ужасе, в котором я сейчас пребываю, и безумии, которое держит меня каждую секунду, я долго находиться не смогу. Когда приедешь, прошу тебя постучать в дверь три раза, а потом еще два спустя пять секунд. Так я пойму… А, впрочем, ты узнаешь… До встречи!»

Закончив чтение, я еще минут десять сидел неподвижно, в глазах моих являлись различные образы. Неожиданность такой новости погрузила меня в состояние безэмоционального рассуждения. Я отрицал, что такое могло произойти с моим братом, но в то же время понимал – врать он не будет. Федор был журналистом по профессии и повидал в разные годы своей жизни немало. Поэтому такое отчаяние – не характерное для него состояние. Конечно, как и многие другие члены семьи, мы с ним нечасто общались в последнее время: по телефону, переписке – три-четыре раза в год: узнать о здоровье и положении. Но редкость разговоров ни на крупицу не делала нас чужими.

В минуты прочтения письма, я, сопоставив время, осознал, что более полугода назад наше общение как раз и прекратилось. После нескольких попыток наладить связь, я не захотел больше беспокоить брата звонками, а паниковать и ехать к нему не было смысла – соседи в случае чего давно бы связались со мной. Отправленные же письма, должно быть, не дошли, утонув в почтовых разносках.

Застучал дождь. Капли быстро превратили паутину, раскинутую меж створкой окна и ветвью яблони, в украшение из биконусов и бисера.

Заметив, что изъел уже всю кожу вокруг одного ногтя, я со всей силы сжал кулак. «Не привык к неврозу, надеюсь так и останется». Сколько было спокойствия – и оно разнежило-таки меня, а ведь нужно быть готовым к волнениям.

Приступать к ежедневнику, ознакомившись предварительно с его содержанием, не красочным, а совершенно (по предчувствию) неприятным и даже болезненно-темным было трудно. Хотелось как можно скорее разобраться в ситуации. Однако сделать это условно и без полного изучения записей вряд ли получится. Мне уже сейчас хотелось собрать вещи и ехать к брату. Быть может, он просто находится в том состоянии, в котором не может осознать необходимость медицинской помощи. Но я доверяю ему, и должен соблюсти указание не привлекать посторонних, по крайней мере, пока верю в трезвость его разума. И поскольку к столкновению с кошмаром готовлюсь я один, нужно постараться с холодной головой разобраться в сути, если таковая вообще имеется. Полагаю, погружение в текст – а в таких вещах обычно возникает трепет перед неизвестным, как очевидно: morsque minus poena quam mora mortis habet – может запеленить истину переживаниями, но оно сделает возможным поиск пути, ведущего в направлении разгадки.

Ежедневник пах колбасой, этот запах смешивался с запахом старой бумаги и чернил. Прочтя записи на форзаце, в которых указывалось, что ежедневник подарен неким С. М. А., я обнаружил, что первая страница аккуратно вырвана. Пролистал дальше: с первых строк почерк шел достаточно аккуратно, но постепенно сменялся на небрежный, торопливый. Убедившись, что ничего не скрыто в толще тетради, что нет никаких вложений, что записи идут одна за другой, отделяясь абзацами, а иногда странными рисунками, я вернулся к началу, дабы, наконец, столкнуться с необъяснимым и оказаться под властью тревоги и безумия.

Записи из ежедневника

Делаю эту заметку вследствие замеченных мной странностей. Неделю назад, а точнее: числа 19-го октября месяца, я заметил, что в доме через дорогу, в квартире, которая до этого дня пустовала лет семь, поселился сутуловатый гражданин в пиджаке. Да, по всей видимости, пиджак, брюки и рубашка – его единственная одежда. И домашняя, и выходная. Не знаю, что побудило меня именно в тот день, но благодаря моему желанию в будний вечер и выходной подмечать, видать, со скуки разные ситуации вблизи дома не без помощи хорошего окуляра, я решил посмотреть на нового соседа. Само собой, это не вызвало ни единой лишней мысли. Я подготовил все, что необходимо, сел в кресло и, выключив предварительно весь свет в квартире, начал наблюдение.

Соседом оказался сухопарый мужчина с гладко выбритым лицом, почти бесцветными бровями, с немного, как могло показаться, сальными прядями волос и крючковатым носом. Ему можно было дать лет сорок, чуть моложе меня. За какое-то время удалось подметить схожесть в наших вкусах, в нашей холостятской обстановке. И не то чтобы у меня была острая необходимость устраивать слежки за новыми жильцами, но в этот раз меня как-то, признаюсь, затянуло. Плюс ко всему меня интересовал факт – кто же умудрился въехать в эту старую, запущенную квартиру. Проще сказать – в дыру в неблагополучном доме. В чем причина такого выбора? Впрочем, возможно, как и у многих, выбора у него особо и не было?

За эту неделю я успел провести дурацкие наблюдения раза три-четыре после работы. Заметил я не так много, но что меня заинтересовало в этом человеке – это интересная схожесть наших суетных дел, и в то же время странность поведения моего подопытного. Он тоже любит побездельничать, иногда что-то пишет, выпивает – похоже одну только настойку собственного производства, черную и густую, как битум. В свободное время житель захудалой квартирки занимается всякого рода пустой деятельностью.

А вчера я наблюдал следующее: он достал из шкафа довольно нелепые, на первый взгляд, фарфоровые, темные фигурки, поставил их на стол и два часа вытирал с них пыль. Что-то идиотическое было в этих безостановочных взмахах тряпки и прибора, которым протирают пыль с расписных ваз прислуги в домах. Фигурки оказались, честно сказать, безобразные, и, хотя я подобное искусство в недалеком прошлом еще как-нибудь мог бы оценить, любой другой испытал бы откровенную неприязнь к мастерам-изготовителям. Три статуэтки, которые он поставил в линию, напоминали животных, только будто вывернутых наизнанку. Если напрячь воображение и добавить некоторые детали, то можно увидеть кота, пуделя и птицу, по виду напоминающую сову. Так вот, этот мужчина протирал пыль в течение пары часов. Вдумайтесь (если кто-то вообще будет читать эти смехотворные мои заметки), столько времени он потратил… Бред! Потом он накинул на эти фигуры полотенце и убрал в шкаф. Я не мог представить, что значат эти исчадия искусства для соседа, но понял, что лично для меня смысл уборки пыли в течение несколько часов отсутствует полностью. И вот что самое неясное и тревожное: после того как он засунул эти бесоподобные статуи в шкаф, он обернулся и пару секунд смотрел прямо в мое окно, или, как тогда показалось, прямо на меня. Смотрел… С такими глазами, словно в них отражались лишь эти страдающие сюрреалистичные образы. Обычно я могу отличить случайность от намеренности, но вчера я не успел даже подумать, мне захотелось сжаться и спрятаться в один из ящиков прикроватной тумбы. Мое тело будто без моего участия пригнулось и село под подоконником. Выступил пот и появилось ощущение, которое можно описать, как затруднение дыхания, будто объем легких сократился в несколько раз. Я был уверен, что рассчитал все идеально, меня невозможно увидеть ни под каким углом, тем более с включенным в его квартире светом.

Просидев так еще минут пять, я медленно приподнялся и посмотрел в противоположное через дорогу окно. Света там не было.

Число 26. Октябрь

Ночь. Почему я выбрал писать в более-менее художественной форме? Так приятнее читать и мыслить мне самому, ведь пишу я строго для своих заметок, от безделья, что ли. Да и будет что вспомнить на досуге через время. Пока есть возможность, обдумываю, а затем и излагаю все в такой манере. Художественное слово сильнее погружает в ту действительность, в которой нахожусь сейчас я – автор.