Рейд. Все части

Глава 1

Его словно за пыльник кто-то сильно дёрнул сзади, и у него отнялась левая рука. Онемела сначала за секунду, а потом её как не стало. Даже почти больно не было. А вот в спине боль чувствовалась, как будто туда со всего маху врезали тяжёлым сапогом так, что рёбра ниже левой лопатки хрустнули.

Горохов сразу понял, что это было. Не сапог, не кулак и не камень. Это пуля попала ему в рёбра, в спину, ниже левой лопатки. Он знал это, потому что в него уже попадали пули. На сей раз пуля была немаленькая и стреляли справа, чуть сзади.

Повезло. Он не захлебнулся кровью, легкое не разорвано. Прошла по касательной.

Не повезло. Вышла из подмышки и пробила насквозь левую руку чуть выше локтя.

На нём была ультракарбоновая кольчуга, но для стальной винтовочной пули в десять миллиметров это не было преградой. Хоть две кольчуги надень, всё равно прошьёт навылет. Так и получилось. Сталь прошла через кольчугу трижды, и лишь уже пробив насквозь руку, в четвёртый раз кольчугу она пробить не смогла, застряла в рукаве.

Каким-то чудом, иначе это и не назовёшь, он смог одной рукой, хотя ехал по ухабам, удержать мотоцикл на ходу. Слава Богу, скорость была совсем небольшая. Мало того, почувствовав удар и боль, он не растерялся и, выкрутив акселератор, прибавил газа. Свались он тогда с мотоцикла, упади — всё, смерть! Если стрелявший ему на ходу влепил пулю, то в него, в лежащего, положил бы вторую пулю со стопроцентной гарантией.

Наверное, от шока, а может, от того, что левая рука повисла бесполезной плетью, его болтало в седле, мотало из стороны в сторону на каждой кочке, и мотоцикл кидало то влево, то вправо, но он умудрился не упасть, удержать машину на ходу. Он даже ещё прибавил газа и заскочил за длинный бархан в три метра высотой. Тут его не могли достать.

Он сразу понял, откуда стреляли. Выстрел был произведён с дюны, с песчаной горы в тридцать метров высотой, что тянулась с юга на север несколько километров. Там, на вершине дюны, было отличное место для стрелка. Лучше не придумать. Барханы из песка, пыли и тли ветер гоняет по степи как волны по воде, но дюны стоят годами, потому что они всегда опираются на камень, на утёсы. Там, на вершине такой дюны, на твёрдом камне всегда есть укромное местечко, с которого видно всё вокруг на многие, многие километры. Там и сидел стрелок со своим вторым номером.

До дюны тысяча метров, ну, может, чуть меньше. Оттуда по движущейся цели в сумерках мог попасть только очень, очень, очень хороший стрелок. Горохов догадывался, кто это был.

Их называли по-разному: степняки, степная мразь, пятнистые, выродки, дегенераты, людоеды, трупоеды, дикари.

Некогда это были люди, но теперь это были существа, которые уже приспособились жить в степи, которых не убивало солнце, не убивала жара, не мучила жажда. Существа, которые не носили очков и респираторов, но не слепли от белого солнца, не задыхались от степной пыли пополам со степной тлёй. Их кожа имела светло-коричневый цвет с тёмно-коричневыми пятнами. Эти пятна не покрывали только их лица, ладони, ступни и животы. Они ходили голые и не страдали ни от солнечных ожогов, ни от всякой гадости типа базалиом или меланом. Их головы, а у мужчин ещё и морды, заросли чёрными, густыми волосами, которые защищали их мозги от страшной, испепеляющей пустынной жары. Хотя, что там у них защищать. Своими мозгами они давно не пользовались, делать ничего не умели. Ничего не строили, ничего не создавали. Жрали все, что могли сожрать, и воровали все, что могли украсть. Их кожа всегда была сальна, и на это сало обильно садилась светлая степная пыль, поэтому издали их трудно было отличить от тех барханов, рядом с которыми они находились. Присядет такой в теньке бархана, сидит, тварь, с винтовкой в руках и ждёт тебя, а ты идёшь к нему и до последнего момента его не видишь. До последнего момента…

В глазах у них нет белого цвета. Их белки абсолютно желты, как у человека с тяжело больной печенью. Но видят они отлично, никакое солнце их не слепит, стреляют они так же, как и видят.

И с каждым годом с юга их приходило всё больше и больше. Они накатывали волнами. Год за годом пустыня извергала новых и новых опасных врагов. Они всегда приходили с юга, из самого пекла. И каждое новое племя было многочисленнее, сильнее и выносливее предыдущих. Единственное, кажется, чем они болели, так это степной проказой. Но она выедала их слишком медленно. Намного медленнее, чем они воспроизводились.

Ему оставалось немного, километра два-три, он уже видел оазис, когда недавно поднимался на высокий бархан. Но доехать до оазиса, когда из тебя хлещет кровь, что заливает всё вокруг, да ещё в сумерках, вряд у него получится. Нет, он просто потеряет сознание и свалится на песок. А ещё ему захотелось откашляться.

Покашлял немного, не снимая респиратора. Во рту появился знакомый и мерзкий привкус крови. Дело было хуже, чем он думал, кажется, пуля порвала ему ещё и лёгкое. Нужно было останавливаться.

Горохов не поставил мотоцикл, не до того ему было, самому бы не упасть, бросил его и тот повалился на склон бархана, на песок. Схватил сумку. Её тоже на песок кинул. Стянул на подбородок респиратор, дышать нечем, воздуха не хватает, приподнял очки, они в пыли. Аптечка. Нашарил её рукой. На всякий случай достал из сумки обрез двустволки двенадцатого калибра. Тоже кинул на песок рядом с сумкой. Проверять его не стал, он всегда у него заряжен, только курки взвести. Огляделся. Бархан длинный, высокий. Нет, дробовик тут, скорее всего, не понадобится, это вещь хороша для стрельбы с десяти шагов, ну, а для настоящего дела у него на поясе есть кое-что получше. Тесак на поясе — вещь в степи незаменимая. Но сейчас он только мешает. Отстегнуть бы его, снять с пояса, но нет ни возможности, ни времени.

Сел рядом с сумкой, секунду пережидал боль. Так, теперь надо не мельтешить и не тупить. Времени мало. Эти твари сейчас бегут сюда. Они видели, что попали. Они знают, что тут есть, чем поживиться. Им многое в его сумке и мотоцикле придётся по вкусу. А после они сожрут его. Зажарят в полдень на раскалённом камне и сожрут.

Ему нужно было торопиться. Он всё это делал не один раз. И себе, было такое, и другим. Такое бывало часто.

Первым делом — биогель. Тюбик с патрубком. Он вытащил его, зубами сорвал колпачок. Если нет возможности зашить рану — это как раз то, что вам нужно. Главное — найти в себе силы загнать патрубок в рану. Загнать без обезболивающего, у него есть такая ампула, есть, но ждать действия придётся несколько минут. А у него этих минут нет, и ещё у него всего одна рука.

Не раздумывая, не собираясь с силами и не вздыхая, он нашёл прорехи в одежде и кольчуге и ввёл белый патрубок в рану. В ту дыру в боку и подмышке, из которой пуля вышла. А дыра-то немаленькая, вся рубаха слева под рукой липкая. И на пыльнике огромное чёрное пятно. А ещё пальцы прикоснулись к чему-то острому. Сразу понял — это обломок его ребра торчит. Боль пронзила его всего от копчика до макушки. Пришлось даже зажмуриться. Одна секунда. Всё. Теперь дальше. К дьяволу боль. Секунда, и можно про неё забыть, теперь он давил поршень, загоняя в рану гель. Три четверти залил в рану, вытащил патрубок. Теперь рука.

Боль ещё сильнее, да и рукава пыльника и кольчуги мешали сразу попасть в рану под правильным углом. Пришлось ковыряться в ране патрубком, выискивать нужный угол. Боль сильная, долгая, едва не зарычал, пока всё сделал. Но сделал. Всё, тюбик летит в песок. Теперь шприцы. Белый — антибиотик общего действия. Колпачок на песок, игла через парусину штанов входит в бедро.

Он оглядывается, выбрасывая пустой шприц. Скоро придёт с востока глубокая степная темень, она уже наползает. В тени барханов уже чернота. Солнце касается лишь макушек этих пыльно-песчаных волн. Это хорошо. Ночью этим дикарям его будет труднее найти, ночью они не так хороши, как при свете солнца.

Синий шприц — обезболивающее. Нет, пока он ещё может терпеть боль, пока он это колоть не будет. Эта дрянь, конечно, снимает боль, но она ещё и дурманит голову, с ней как пьяный будешь, а ему, может, ещё и пострелять придётся. Красный — стимулятор. Вот это дело, это вещь, но его он сейчас тоже не будет использовать, прибережёт на крайний случай.

Горохов кладёт шприцы в карман пыльника. Интересно, это у него от кровопотери или от изменения давления голова тяжёлая? Он берёт свою большую флягу, и, не без усилия, ему удаётся её открыть.

Пока пил, налетел сильный порыв ветра, обдав его пылью и колючим песком. Нет, голова тяжёлая от давления. Кажется, сейчас будет заряд, уж больно ветер вечером сильный.

В конце дня в раскалённой пустыне так иногда случается. С приходом сумерек сильно меняется давление, и начинает дуть резкий, порывистый ветер, он поднимает тучи пыли. Эти порывы сильны, скоротечны, но не опасны. Их называют почему-то зарядами. Впрочем, такой заряд сейчас ему на руку.

Горохов надевает респиратор. Снова натягивает очки. Тяжело, слишком тяжело встаёт. Кажется, много крови потерял. Он уже собирался взять обрез, чтобы спрятать его в сумку, он уже думал о том, как он одной рукой будет поднимать тяжёлый мотоцикл, как над самым гребнем бархана, за которым он сидел, в последних лучах закатка показался пучок волос, чёрных, жёстких, как щетина зубной щётки, волос. И чёрная, мерзкая башка.

Никаких сомнений. С той стороны бархана, почти над ним, был лютый и опаснейший враг. Пятнадцать метров до его мерзкой морды. Горохов знал, что потянись он к оружию, дарг тут же спрячется за верхушкой, тут же выскочит где-нибудь рядом и сразу выстрелит. Так они и воевали. От них спасало только одно, и это одно было в его сумке. Найти бы это сразу. Башка дикаря, конечно, тут же исчезла.

Он присел на корточки, покачнулся, чуть не завалившись на песок от слабости, сразу сунул руку в сумку, но не отрывал глаз от верхушки бархана. Он сразу нащупал округлую, тяжёлую и нужную вещь. Сразу достал её, зубами схватился за пластиковую чеку, выдернул её и, резко встав, опять чуть покачнувшись, кинул гранату за бархан. Повезёт — не повезёт. Заденет урода осколками или нет, оглушит взрывной волной — кто его знает. Гадать и ждать не будет, он присел и взял обрез в руку. Нет. Одной рукой из него стрелять — только патроны тратить. Сунул его подмышку левой руки, рука висит, как и висела — всё равно, что мёртвая, но обрез подмышкой прижала. Правой рукой достал свой револьвер системы Кольцова. Отличная вещь, не раз его выручавшая. И спиной, спиной пошёл на юг, к оазису. Как хорошо, что стемнело, как хорошо, что ветер гонит и гонит пыль, может, ему удастся уйти. Достала ли урода граната, гадать нет смысла. Сумка, мотоцикл — Бог с ними, сейчас надо уйти, ведь никогда, никогда эта степная мразь по одному не ходит. Там, за барханами, есть ещё желающие его убить. И он вообще не собирался выяснять, сколько их там. Он шёл и шёл спиной вперёд, спиной на юг, держа револьвер наготове.

Так и вышло, уже из темноты, из завивающейся от сильно ветра пыли, бахнул винтовочный выстрел. Горохов остановился, поднял револьвер и выстрелил в ответ. Выстрелил в темноту, на вспышку.

Вряд ли он попал, но этим тварям нужно было дать понять, что он будет отвечать, что он им не дичь и что неизвестно ещё, кто отсюда уйдёт на своих двоих. Выстрелил и тут же сделал два шага в сторону. Мало ли. И спиной, спиной продолжал отходить. Слава Богу, ветер трепал и трепал барханы, сдувая с них пыль и песок. Слава Богу, что опустилась ночь. Вскоре он повернулся и уже лицом вперёд пошёл дальше. Револьвер он спрятал в кобуру, обрез взял в руку, но то и дело снова брал его в подмышку, чтобы освободившейся рукой залезть в правый карман пыльника и нащупать там ребристый колпачок красного шприца со стимулятором. Кажется, эта вещица ему понадобится.

Идти было тяжело, с каждым шагом всё тяжелее. Нет, несомненно он потерял много, много крови. В маске дышать стало очень трудно, очки покрыты пылью, протирать их было бессмысленно. А идти до оазиса ещё час. Он уже подумывал, не выбросить ли тяжёлый обрез, там всего два патрона. Но нет, нет. Вдруг ещё пригодится, вдруг его догонят, тогда и два патрона будут совсем не лишними. В темноте картечь — самое то.

Задыхаясь и утопая в песке почти по колено, он забрался на высокий бархан. Оттуда и увидал огоньки вдалеке. Совсем маленькие и тусклые.

Чёрт, ещё идти и идти. Всё-таки, ему потребуется стимулятор, потребуется.

Лачуга из бетона и старой жести, из щели между стеной и дверью пробивается свет. Он остановился, навалился на стену правым плечом, перевёл дыхание. Да, если бы не стимулятор, то не дошёл бы. Собравшись с силами, постучал в жестяную дверь стволом обреза. В ночной тиши стук вышел страшный.

— Ну! Кто там? — Заорали из-за двери через некоторое время. Орал мужик, пытался быть грозными, но Горохов сразу почувствовал в голосе страх.

— Откройте, мне нужна помощь, — он привалился к двери и зачем-то пытался говорить в щель.

Кажется, этим он только больше пугал жильцов:

— Нечем нам тебе помочь, — затараторила из-за двери баба, — нет у нас ничего. Нету!

— Проспись, дурак! — Добавил мужик.

— Мне нужен врач! — Он снова стал бить обрезом в дверь. Бил сильно, чтобы они там за дверью не успокаивались. — Мне нужен врач, меня ранили дарги.

— Нет тут врача, иди дальше по улице. — Заорала баба. — Там большой дом с фонарём, сразу его узнаешь.

— Помогите мне, я не дойду, — хрипел Горохов, продолжая колотить в жестяную дверь. — Помогите мне туда дойти, я дам вам гривенник.

Он не мог, ну, почти не мог идти сам, у него уже всё плыло перед глазами. Он стянул маску с лица и выплюнут прямо на дверь хорошую порцию слюны с кровью.

— Я дам вам две гривны! — Судя по халупе, проживающим в ней людям деньги не помешали бы.

— Пошёл отсюда! Сейчас приставу позвоню! — Рявкнул мужик. Видно, не верил он, что ему могут дать серебро.

— Звони, только быстрее. Давай, звони, врачу позвони тоже, скажи, что будет нужна операционная.

— Я сейчас тебе позвоню, убирайся сволочь, дом доктора в центре, иди туда, иди сам! — Уже не без истерики в голосе заверещала баба. — Адылл, неси ружьё, стреляй в бродягу, прямо через дверь стреляй в эту сколопендру!

Горохов подумал, что даже и ста шагов сам не сделает, нет, не дойдёт он, он даже не знал, куда ему идти, темно, в глазах всё плывёт, он снова постучал обрезам в дверь и сказал:

— Если не откроете, то я выстрелю вам в дверь, — он с силой постучал по ней опять, — выбью засов, зайду и прикончу вас, если вы мне не откроете, а если откроете и проводите меня к доктору, дам две гривны. Слышите, либо убью вас, либо дам вам две гривны! Ну!

— Чего ты! Чего, — теперь баба, кажется, заныла, — чего ты припёрся к нам?

— Да не нужны вы мне, мне нужен врач!

— Адылл, открой ему, может, человеку и вправду нужен врач?

Кто-то подошёл к двери, но не открывал её, стоял за ней, сопел и боялся. Это был мужик.

— Ну, друг, — заговорил Горохов, — выходи, я даже в твой дом не зайду, пошли, проводишь меня к врачу. Дам тебе две отличных серебряных гривны. Не подделки, ну… Давай!

— Адылл, ну, открой человеку, — кажется, успокоилась баба.

— Хрен его знает, кто это!

— Я геодезист, моя фамилия Горохов, ехал к вам, на меня напали дарги, ранили в бок и в руку, помоги, друг Адылл, доведи до врача.

Засов, наконец, лязгнул, дверь приоткрылась. Горохов сначала зажмурился от света, а уже потом разглядел пропитое монголоидное лицо нестарого, кажется, ещё мужика. Мужичок, судя по всему, был не дурак насчёт кукурузной водки. От него и несло спиртягой. А вот баба была совсем немолода, из-под платка выбивались седые космы.

— А ты точно геодезист? — спросила она. — Не казак? Не разбойник? А?

— Пошли к врачу, — сухо сказал Горохов, ему сейчас было совсем не до объяснений.

— Слышь, геодезист? — Заговорил мужик. Он был грязен и потен, как, впрочем, и его старая баба. — Это… Врача-то сейчас в городе нет. Уехал он.

— Уехал? — У Горохова, кажется, начинали кончаться силы, он едва стоял.

— Ага, уехал, я его грузовик грузил три дня назад. Уезжают они всегда на пару недель.

— А медсестра есть? Есть тут хоть кто-нибудь у вас, кто сможет мне помочь?

— Да, есть, есть у него медсестра, но она с ним уехала, — сказал Адылл.

— К Валере его отведи, — вдруг предложила баба.

— А точно, — вспомнил мужик, — точно, к Валере.

— Он врач?

— Нет. Его все зовут Генетиком, но он не хуже врача. Он всё может. Все, у кого денег на врача нет, все к нему ходят.

Кажется, люди успокоились, теперь они не боялись пришельца, видя его удручающее состояние.

— Пошли, — Горохову больше нечего было делать.

Он заметно покачнулся.

Балбес Адылл попытался взять его с левого бока под руку, словно не видал, что у него весь левый край пыльника и весь левый рукав, чёрные от засохшей крови и пыли. Но увидав, как Горохова перекосило от боли, разобрался и перешёл под его правую руку.

— А гривны? — Напомнила баба. — Гривны дадите?

— Дам, дам, — обещал он, — только пошли побыстрее.

Он навалился на помощника, и они втроём вышли из лачуги. Баба шла впереди с фонарём, Горохов почти висел на Адылле и уже почти ничего не понимал. Но дробовик, тем не менее, он держал в руке. Не отдал его бабе. Чёрт знает эту парочку, что там у них на уме. А на дворе-то ночь, барханы в ста метрах уже начинаются.

Пока дошли, вернее, пока Адылл его дотащил, так у него совсем сознание помутилось. Он не помнил, как его привели, как его осматривал это самый генетик Валера, как мерил ему давление, как спрашивал, и спрашивал, и спрашивал его о чём-то. Голос этого генетика был приглушённый, словно он говорил через трубу, да и сам он расплывался, казался, каким-то странным, каким-то кривым, неестественным.

Он не помнил, как его раздевали и укладывали, делали уколы, вставляли ему в вены капельницы. Он почти ничего из этого не помнил.

⠀⠀

Глава 2

Рука чуть выше локтя саднила или сильно чесалась, словно свежая рана. Хотелось расчесать. Расчесать ногтями, чтобы избавиться от этого неприятного чувства. Это мерзкое ощущение и привело его в чувства. Он пошевелил здоровой рукой и вдруг понял, что… Он плавает в какой-то жидкости. Та обволакивала всё его тело, кроме лица. Нет, это была не вода. Он пошевелил пальцами. Потёр ими друг о друга. Жидкость была… липкая и упругая какая-то. И она воняла, кажется, тухлятиной или… Трудно сказать, чем-то похожим на тухлятину, чем-то сладким. Горохов открыл глаза. Белая пластиковая ванна, старая. Вся в царапинах, кое-где в трещинах, да ещё и грязная. Попытался пошевелиться и вдруг понял, что привязан. Привязан. Он удивился и захотел осмотреться, но не смог. Он видел только потолок и лампу.

Свет единственной лампы. Грязный потолок. Тишина. Он привязанный плавает в какой-то мерзости, только лицо над поверхностью.

Чувствовал себя вполне нормально, вот только это неприятное ощущение в левой руке никак не унималось. Да и жижа эта воняла. Хотелось почесаться. Он попытался правой рукой дотянуться до левой, чтобы понять, что с ней, или хотя бы почесать. И услышал:

— Сэ… Сэ… Сэээ…

Горохов замер. Кто-то пытался с ним заговорить, что ли? Пытался что-то сказать?

«И что это значит?»

Почти в глаза светила лампа, он мало что мог различить, и тут лампу закрыла фигура:

— Я… Я… Я… Се… Се… Я развяжу вас. Только вытащу и… и…и… Капельницы.

Вот в чём дело, он не только был привязан, он ещё был утыкан иглами капельниц. Горохов видел, как ужасные руки, похожие на корявые стволы пустынной колючки, с пальцами, на которых распухли суставы, вытаскивали из него иглы, одну за другой.

Потом в странной и уродливой руке появился скальпель, обычный хирургический скальпель, и этот скальпель быстро перерезал верёвки, что держали его.

— Кто вы? Вы доктор? — с трудом, после молчания произнёс Горохов.

— Ва… Ва… Ва… Ва-а… — Человек старался что-то сказать и, не справившись с этой задачей, решил закончить иначе. — Генетик. Меня тут так все зо…зо… зо… Называют.

«Генетик Валера», — вспомнил Горохов. Он с трудом вспоминал тот вечер, с большим трудом. Но это имя и профессия у него в памяти отложились.

— По… по… По-о… Вы можете пошевелиться?

Заика. Да ещё с таким голосом. Этот голос не нравился Горохову, во-первых, высокий, если не сказать, что писклявый, а во-вторых, заискивающий, словно человек извинялся всё время. Но нравится или не нравится, просьбу Генетика он стал выполнять: сжал и разжал кулаки, левый кулак сжать не удалось совсем, потом подогнул ноги, положил правую руку на край ванны, повертел головой туда-сюда.

Всё работало. Ну, кроме левого кулака и вообще всей левой руки.

— Левая рука не слушается.

— Так и должно бы…бы…бы…

— Быть, — договорил Горохов.

— Да.

— У меня там была перебита кость? Она не срослась?

— Кость срослась, но… но… но…

Теперь Горохов не знал, что хотел сказать Генетик и просто ждал, пока тот закончит. Плавал в воде и ждал.

— У вас был перебит срединный нерв, он будет вос… вос… вос… Зарастать долго. Две… две… две…

— Две недели?

— Две-три недели, нервы растут пло… пло… пло…

— Плохо.

— Да.

— Ясно, — произнёс Горохов, и вправду левая рука не давала ему покоя. Досаждала, зудела.

— Ха… ха… ха… Попробуете встать? — Продолжил Генетик.

Он немного полежал ещё, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, потом сделал усилие и сел в ванне. Да, оказалось, чтобы сесть в ванне, пришлось приложить усилие.

— Ну, ка… ка-а-а… Вы хорошо себя чувствуете?

— Рука саднит, и бок немного болит, — ответил он. — У меня там рёбра были сломаны, пуля лёгкое задела. Помню, кровь во рту была.

— Это нор… нор… нор… Так и должно быть.

Ответил и ужаснулся. Та жидкость, в которой он плавал, была просто ужасна. Она не только воняла тухлятиной, а теперь он не сомневался — это запах тухлятины, она и на вид была такой же мерзкой. Серая, мутная, густая и тягучая масса, переполненная мелким мусором и пылинками. А ещё, ещё в ней во множестве плавали… какие-то странные штуки.

Он зачерпнул пригоршню этой жидкости вместе с той дрянью, что там плавала и поморщился. Это был жёлтый червь или личинка, величиной с указательный палец. И голова у неё была чёрная.

Она ещё не была мертва. Эта личинка шевелилась, совсем чуть-чуть, но шевелилась. Горохов с отвращением вылил эту мерзкую жидкость, вместе с личинкой из руки. Встряхнул руку.

— Не… Не… Не-е… Вам не стоит беспокоиться. Э… Эт…

Горохов не стал дослушивать его, он встал и начал вылезать из ванны. Вылез, и эта самая скользкая жидкость стекала по нему прямо на грязный пол.

— Стойте, стойте, — запричитал человек, которого он всё ещё не рассмотрел, — это же очень дорогая вещь…

«О, наверно, и вправду дорогая, если ты даже заикаться перестал».

— Эта грязная вода дорогая? — в первый раз спросил Горохов хрипло.

— Это не вода, не вода, — к нему кинулся этот человек и стал своими уродливыми руками буквально собирать, соскребать с его тела в ладошки липкую жижу и скидывать капли обратно в ванну, — это протоплазма. Я её коплю всю жизнь!

— Извините, — произнёс Горохов. — Я не знал. На вид она просто… Да ещё и червяки там плавают.

— Это кажется, что она грязная, но это не так, — всё причитал и причитал человек, он все слова говорил, всхлипывая при этом, как будто собирался зарыдать, — там почти нет бактерий, ну… Ну, есть, но почти все безвредные. И вирусы только нужные, я сам их конструировал. Они важны для метаболизма. Протоплазма… Она на вид неприятная, но это очень… Очень полезная вещь… Она вас вылечила за три дня. Всего за три дня. Доктор вас лечил бы три недели.

— А червяки? Они тоже меня лечили?

— Да нет же, это её еда, она тоже должна питаться, как вы или я, мучные черви — её еда, мне их тоже непросто выращивать.

Только теперь человек распрямился и встал во весь рост, и только теперь Горохов смог его разглядеть.

Нет, не только руки у него были уродливы. Ростом он был, может быть, даже и с Горохова, но был так искривлён, так скособочен, что на полголовы казался ниже. Плечо одно намного выше другого, голова абсолютно безволосая, даже бровей нет. Лицо будто после страшной травмы, словно ему когда-то раскрошили все лицевые кости, и они неправильно срослись, оно было всё кривое: лоб кривой, нос не симметричный, один глаз заметно ниже другого, да ещё оба не на одной оси. Когда смотришь этому человеку в лицо, странные ощущения посещают. Кажется, что он нечёткий, плывущий, расплывающийся. Чертовщина какая-то. Ко всему прочему у него ещё белая кожа. Белая, как у самых далёких северян. Как он тут, на глубоком юге, с такой кожей меланомами не изошёл — непонятно. Сейчас не заикается, но противно всхлипывает после каждой фразы. Хоть Горохов и был ещё слаб, его ещё покачивало даже, но эта манера собеседника говорить начинала его раздражать.

Чтобы закончить нытьё этого человека, Горохов произнёс всё так же хрипло:

— Валера, вас так, кажется, зовут?

Человек кивнул. Да, так. А лицо всё ещё противно-жалостливое.

— Я заплачу вам. Скажите, сколько. — Говорит Горохов.

Эта его фраза сразу поменяла настроение этого странного человека, он, кажется, успокоился, смотрел своими разными, дурацкими глазами, а сам уже прикидывал, сколько попросить:

— Да? За… За… За-а…. Зап…

— Заплачу, — догадался Горохов. — Сколько?

— Сколько? — Переспросил Генетик. Кажется, он сам не знал, сколько попросить за работу. Работа была, конечно, большая, но стоимость её он не мог правильно оценить или боялся попросить лишнего.

— Сколько? — Повторил Горохов.

— Доктор Рахим взя… взя…

— Взял бы с меня…

— Да. Четыре рубля, — выпалили Валера.

«Ишь, кривой да кособокий, живёт в нищете, ходит в одних портках, а деньгу, видно, любит, Генетик. Четыре рубля!»

Но ничего этого, конечно, Горохов не скажет, он обещал заплатить — значит заплатит. Хоть это очень и очень большие деньги. Впрочем, этот странный уродец, вылечил его всего за три дня. Ну, почти вылечил. Левая рука ещё почти не работает.

— А у вас случайно меди не найдётся? — Вдруг чисто и без единого заикания спрашивает Валера.

«Меди?! Да ты, братец, обнаглел». У Горохова была вшита в стальную пуговицу пыльника медная пятирублёвка, но это на крайний случай.

— Нет, меди у меня нет, но я заплачу вам всё серебром. — Твёрдо сказал Горохов. — Скажите, сколько.

— Ну, доктор Рахим просил бы у вас че… че… че…

— Четыре рубля?

— Давайте два! — сказал Генетик и махнул рукой, мол, хватит мне.

— Это по-человечески, — Горохов стал оглядываться. Он до сих пор стоял голый у ванны. — Где моя одежда?

— Там, — Генетик указал рукой в тёмный угол.

Чуть пошатываясь, он пошёл в тёмный угол и там, у кривой лавки, на грязном полу валялась его одежда, его башмаки и его оружие.

Он наклонился и, опять пошатнувшись, поднял с пола пыльник.

Сунул руку и в карман. Внутренний карман был пуст. Нет, ничего подобного быть не могло. Деньги и документы он всегда хранил бережно. Пуля карман не порвала, карман был цел, и клапан-застёжка был цел. Но ни кошелька с деньгами, ни документов в кармане не было. Ничего там не было. Песок.

Видно, его лицо стало настолько выразительно, что даже в темноте угла Генетик прочёл все его эмоции и сразу сказал:

— Я просил у… у… Документы….

— Документы? — Холодно переспроси Горохов.

— Да, мне нужно было знать ва…ва… ва-а…. Группу крови. Анализ делать было не… Документы у меня где-то…

— А деньги где?

— Я не знаю.

— Кто меня раздевал, этот… Адылл?

— Они, да, они… Я спро… спро… Попросил документы, чтобы узнать группу крови, они мне… мне… да… да-а… Принесли.

Генетик, вихляясь всем своим кривым телом из стороны в сторону на каждом шагу, быстро прошёл к большому верстаку, что тянулся вдоль всей стены, и там, среди разнообразных банок, старых приборов и всякого хлама нашёл его личную карту, взглянул в неё и сказал:

— Андрей Николаевич, вот ваши документы.

Но приближаться, кажется, он не собирался. Так и остался у верстака.

Горохов сел на лавку, не одеваясь, стал проверять свои вещи. Рубаха была вся драная и в крови, кто бы её стал тут стирать и зашивать. Нижнее тоже в засохшей крови. На поясе кровь, левый карман слипся от крови.

Пыльник, как и положено, рван, и весь бок чёрен от крови и пыли.

Двухлитровая фляга с секретом. Потряс её, что-то плещется, пол-литра воды есть.

Фляга на месте, хорошо. От сердца отлегло. Фляга на вид старая, всё повидавшая, в старом тёртом кожухе. Но если кто-то додумается снять кожух, то увидит, что на дне фляги крышка-тайник. Там очень дорогой микроаккумулятор. Сам маленький: восемь на три и на один сантиметр, но огромной ёмкости. И такой же цены диодный фонарик, часы, компас, малюсенький секстант, коротковолновый микромаяк и дистанционный детонатор. Как хорошо, что флягу не потерял, она стоит не меньше, чем мотоцикл. Хоть это чуть успокоило его. Он немного подумал, взял револьвер и, пока Генетик копался на своём верстаке, высыпал из него все патроны, сложил их в тайник фляги. Теперь револьвер и вправду был не опаснее молотка.

Кепка с длинным козырьком и пришитой сзади тряпкой, что прикрывает шею, виски и щёки от солнца, гетры, высокие, почти до колен, ботинки, маска-очки, перчатки — с ними всё в порядке. Тесак в семьдесят сантиметров в ножнах, ему-то ничего и быть не может. Дробовик тоже тут, обрез двенадцатого калибра, два патрона и всё. Револьвер системы Кольцова — что с ним станется, тяжёлый кусок легированной стали. Простой и надёжный, как молоток. Он откинул барабан, четыре мощных десятимиллиметровых патрона и стреляная гильза. Всё. Ах, да, чуть не забыл. Залез в карман галифе. Слава Богу! Тут пошарить не додумались. Он достал из кармана мелочь, одним взглядом сосчитал её. Пять серебряных гривенников и ещё двадцать семь копеек железом. Ну, хоть что-то.

Он стал молча одеваться, а Генетик, увидав это, взял что-то с верстака и пошёл к нему, в руках у него была верёвка:

— Ва… Ва… Ва-а… Верёвка, вам надо подвязать руку. Рукой не шевелите две-три недели. Нерв должен зарасти. Пока пальцы плохо будут работать, а ещё через два дня нужно будет сделать ук…у-ук… Инъекцию…. Зайдёте ко мне. Я всё под… под… под… Сделаю.

Кажется, про деньги он спрашивать не собирался. Это Горохова сейчас устраивало.

— Хорошо, — сказал Горохов, — кто тут у вас занимается ворами?

— У… у… у… Тут главный у нас по таким делам пристав, он Адылла давно знает.

— Где он находится?

— Да… да… Он на этой улице, ближе к центру, там его контора.

Горохов уже оделся, повесил руку на перевязь, проверил оружие:

— Найду деньги и вернусь. Всё вам отдам.

И пошёл к двери.

⠀⠀

Глава 3

Вышел за дверь, ветерком как обожгло. Ещё и десяти нет, а жара уже под сорок. Оказывается, у Генетика кондиционер работал, а он и не замечал. Солнце белое, ни на что смотреть без очков невозможно. Ну, а что удивляться — юг. Зато пыли почти нет, респиратор можно не надевать.

Сразу понял, что пить очень хочет. Нужно было у Генетика воды выпить, хотя бы литр. Да и поесть не мешало бы. Протёр очки от пыли, надел, чтобы не жмуриться, и пошёл по пустынной улице.

Домишки вокруг, хоть и небольшие, но крепкие, бетона строители не жалели, крыши тоже крепкие. Высокие, крутые, чтобы песок не собирался. Видно, осенью в бураны песком и пылью тут всё заваливает не слабо. Везде солнечные панели. Дорогих и мощных нет, зато дешёвых хватает. Кое-где даже и ветротурбины стоят. Но это нечасто, а вот зато часто стоят десятиметровые штанги для сбора конденсата. Тоже вещь недешёвая, а у некоторых домов их по две или даже по три. Нет, народишко тут вовсе не бедный, это точно. Адылл с его бабой и Генетик — вовсе не показатели.

Разглядывая всё вокруг, он пошёл дальше. Народа на улицах почти не было, кто-то разгружал квадроцикл у продовольственной лавки. Он хотел зайти, взглянуть цены на еду и воду, но передумал, люди были заняты приёмкой товара. Ещё кто-то проехал по улице на мотоцикле, подняв после себя кучу пыли.

«Столовая» — гласила на одном из больших домов простая надпись на хлипком, пластиковом щите. Двери крепкие, железные с уплотнителями. Отлично, значит, там ещё и не жарко. Лишь бы работала эта «Столовая».

Он дёрнул дверь. Та не без труда отворилась, и Горохов смог войти в полумрак. Дверь за ним закрылась сама. О, какое счастье, «Столовая», кажется, работает. Ещё тут не больше тридцати. Он стянул кепку, поднял на лоб очки. Чисто, пыли нет, столы чистые, их с десяток, а народа почти нет. Стойка у стены, прилавок с кастрюлями, за ним полная баба в маске. Сама в майке, руки и плечи голые. На голове платок, на лице маска из тряпки, пропитанной чем-то. В помещении в маске — значит, прокажённая.

Два человека. Молодые, морды здоровые, без намёка на проказу, плечи широкие, по виду и одежде — военные, но никаких опознавательных знаков нет. Они сидели у маленького окна, ели. Теперь оба смотрели на него.

Лица у них весьма неприветливые. Горохов не знал, принято ли тут со всеми здороваться, но парни смотрят на него, он им кивает.

Один из них кивает в ответ. Этот кивок и его взгляд весьма красноречивы, они значат: «Ладно, ешь пока, но я за тобой наблюдаю».

Тут же к нему подходит девочка лет тринадцати. Чистенькая, даже чёрные её волосы хорошо вымыты, заплетены в косы. И вся она красивенькая, одежда у неё чистая, вот только отёк синий во всю левую щёку и синяк вокруг левого глаза. Она улыбается деланой улыбкой:

— Доброе утро, господин.

— Привет.

— Желаете поесть?

— Желаю. А что у вас есть?

— Мы только открылись, есть паштет, каша, хлеб. — Говорит она быстро, почти тараторит.

— Каша крахмальная?

— Да. Кукурузная или гороховая будут к обеду.

— А попить?

— Водка холодная, брага, кукурузное вино. Может, желаете что?

Водка и брага с утра? Нет.

— Чай? Кофе? — Спрашивает он с надеждой.

— Есть чай, но старый, позавчера варили. — Отвечает девочка.

— Кашу, паштет, хлеб, пол-литровую чашку чая и два литра воды.

— Хорошо, сейчас принесу. Садитесь, где понравится.

Ему бы понравилось у окна, под кондиционером, но там сидят недружелюбные парни, поэтому он садится у западной стены. Сейчас там будет попрохладнее. Прежде, чем сесть, он медленно и аккуратно снимает пыльник, так, чтобы особо не шевелить левой рукой. Тесак и обрез кладёт рядом с собой на стол.

Не успел устроиться, как девочка уже приволокла поднос. Стала ставить на стол тарелки и чашки, вода была в пластиковой баклажке.

— Баклажку не забирайте, — говорит она, расставив всё на столе, — а то Катя меня ругать будет.

— Катя это она? — Горохов кивает на бабу в маске, что копошится за прилавком.

Девочка косится, а потом незаметно кивает.

— Она тут управляющая?

— Хозяйка, — шепчет девочка и объявляет уже громче. — С вас, господин, двенадцать копеек.

Горохов лезет в правый карман галифе, достаёт мелочь, высыпает её на стол, отсчитывает: маленький серебряный гривенник и две монеты по копейке. Чуть подумал и добавил к деньгам ещё две копейки девочке на чай.

Но, как ни странно, она не взяла деньги, а повернулась к хозяйке, как будто ждёт её согласия.

— Что там, Ёзге? Железки? — Спрашивает баба тяжёлым грудным голосом. Когда она говорит, тряпка над её ртом чуть поднимется, шевелится. Картина получается мрачной.

— Да, Катя, тут господин даёт железные деньги. — Отвечает девочка.

— Это хорошие железяки, — поясняет Горохов, показывает ей хорошо отчеканенную копейку, — видишь, они отчеканены в Соликамске, видишь, какая хорошая чеканка, это настоящие деньги.

— А вы из самого Соликамска? — Спрашивает Ёзге.

— Нет, я из Березняков, но деньги у меня из Соликамска.

— Ладно, бери его железки, — распорядилась Катя.

Девочка сгребла деньги, но не ушла, а спросила:

— А вы тут проездом или как?

— Нет, я ищу работу, я геодезист и буровик. У вас ведь тут буровые стоят, люди работают?

— Да, всё изрыли вокруг, всё воду ищут. Вы водоискатель?

— Да, водоискатель.

— Ну, тогда работу найдёте у нас, — обещала Ёзге.

И хотела было уже уйти, даже не поблагодарив за чаевые, но Горохов её остановил:

— Погоди.

— Что?

— Ты красивая девочка!

Девочка замолчала, замерла, вытаращила на него глаза. А у него была куча вопросов к ней, и он, поглядев по сторонам, не смотрит ли на него кто, продолжал:

— Это Катя тебя ударила?

Девочка сразу встрепенулась, насупилась и сказала раздражено:

— Сама я виновата.

— Сама, — он понимающе кивнул, — ну, бывает, а у Кати лицо закрыто почему? Болеет?

— Об этом спрашивать нехорошо, — нравоучительно ответила девочка, — вас же никто не спрашивает, поему у вас рука на верёвке.

— Меня дарги в степи подстрелили. — Сразу ответил Горохов. — Я не скрываю, а спросил, просто хотел знать…

— Хотели знать? — Тут она язвительно ухмыльнулась. В её голосе отчётливо слышался скепсис, выглядела она нагловато, смотрела с прищуром. — Вот я и думаю: они всё спрашивают, спрашивают да говорят со мной, лишних денег дали. А зачем так? А может, вы ко мне тут клеитесь? Может, вам бабёнка нужна, а я вам приглянулась?

У Горохова была куча вопросов, которые он хотел бы ей задать, но эта её фраза застала его врасплох. Что за бред? Он к ней клеится? Так это выглядело? Он замолчал, не находя что ей ответить, а девочка ждать его не стала, повернулась и пошла по своим делам.

Едкий степной жареный лук, соль, крахмал — ничего необычного, крахмальная каша, такая же, как и везде в степи. А вот паштет — дрянь, самый плохой, что он ел за последние полгода. Не потрудились даже задние лапы и крылья саранче оборвать. То и дело они попадались. Жёсткие, словно пластик ел. Хуже того, ещё и головы насекомым не оборвали. Мало того, что жвала их тоже не разгрызть, так от голов ещё и горечь в еде была. Все в пустыне знают, что головы нужно отдирать, когда жаришь саранчу. Катя, видно, очень сильно экономила, когда кормила людей дрянью. Только кукурузный хлеб был хорош, жёлтый, тяжёлый. От него пальцы становились жирные, а ещё он был сладкий, видно, кукуруза была неплохой.

Чай — старая переваренная бурда, терпкий, но с кофеином, его он выпил до дна. И вода тоже так себе, хоть и холодная, но с каким-то привкусом. А он подумал ещё, чего тут всё так дёшево. Вот тебе и дешевизна.

Но съел он всё, а остатки воды, которую не выпил, слил себе во флягу. В правом кармане пыльника нашёл мятую пачку, там шесть сигарет. Положив левую руку на стол, закурил, расслабился и обалдел. Из внутреннего помещения, из-за прилавка стали выходить женщины. Одна за другой вышли три дамочки, да ещё какие. Все высокие, платья такие короткие, что все ноги наружу, у всех губы в помаде, одна лучше другой. И первая, что вышла, сразу пошла к нему. Шла, улыбалась, руки в боки, на ходу поигрывала бёдрами, а во рту ненастоящие, белые зубы. Подошла, встала, бедром толкнув стол и сразу спросила:

— Не желает ли господин отдохнуть?

Развязная и очень привлекательная.

— Что? Отдохнуть? — Горохов немного растерялся даже.

— Любые пожелания, одна гривна в час.

— Нет, нет… Спасибо… — Он чуть сигарету не выронил.

— Одна гривна! Один час! И вы будет мечтать встретиться со мной вновь. — Не уходила красавица.

— Нет-нет…

— Я ничем не болею, посмотрите на моё лицо, проказы нет, — она вдруг плюнула себе в руку и показала плевок Горохову, — грибка в лёгких нет.

В слюне действительно не было и намёка на кровь.

— Вы ничем не заразите вашу жену. — Продолжала женщина, своим красивым бедром снова толкая стол.

— Нет, мне просто не нужно. Я не совсем здоров.

— Очень жаль, — красотка наморщила носик, — но я всё равно буду ждать вас, я обожаю таких мужчин.

Пока он приходил в себя и думал, с чего бы ей обожать таких мужичин как он, точно так же, покачивая бёдрами, как предыдущая, к нему направилась вторая. Эта была так же хороша, только поблондинистей, а юбки у неё не было вовсе. Так же толкнула стол голым бедром и сказала:

— Не желает ли господин отдохнуть?

Горохов растерялся, у неё даже тон был такой же раскованно-игривый как у первой. Сёстры они, что ли? Он даже сравнил их. Да нет, не сёстры.

— Нет, спасибо, — ответил, наконец, он, потому что вторая девица стояла и ждала его ответа со странным выражением лица.

— Любые пожелания, одна гривна в час.

— Ну, я же уже сказал… — Гривна, алтын, как не назови, а это десять копеек, у него лишних нет.

— Одна гривна! Один час! И вы будет мечтать встретиться со мной вновь.

Горохов даже растерялся. Смотрел на неё и молчал, про сигаретку позабыв. Он обернулся, поглядел по сторонам и поймал взгляды двух парней, что сидели у окна, оба они с ухмылками наблюдали за ним. Их это представление, кажется, забавляло.

— Я ничем не болею. Посмотрите на моё лицо, проказы нет, — продолжала она и наклонилась к нему.

У неё была красивая кожа, от неё приятно пахло. Вот, а первая не наклонялась. Немного, но они различаются. И вообще, откуда они, кто их обучал?

А девица плюнула себе в руку и протянула руку ему посмотреть:

— Грибка в лёгких нет.

Он даже не взглянул туда, он обернулся на Катю. Катя, хоть и в маске была, но Горохов был уверен, что смотрела она сейчас на него. Она сделала знак, и стоявшая в дверях девочка Ёзге пошла в комнату. В руке у неё было полотенце, вид у неё был недовольный:

— К себе, к себе идите дуры. — Она подошла к первой и стала полотенцем хлестать её. Не сильно и не зло.

Так хозяйка загоняет кур в курятник.

И те послушно и безмолвно пошли туда, откуда пришли, всё так же призывно покачивая бёдрами.

Сказать, что всё это показалось Горохову странным, так это ничего не сказать. Он удивлённым взглядом проводил их до самой двери, а потом уставился на девочку, надеясь, что та подойдёт и поговорит с ним. Но Ёзге даже не взглянула на него и стала заниматься своими делами.

Да, Губаха городок забавный.

Вопросов у Горохова была масса, но он понял, что ему тут больше ничего не удастся узнать. Кроме…

Он оделся, собрался на выход и перед тем, как открыть дверь, повернулся к тем двум молодым мужикам, что всё ещё сидели за столом:

— Парни, а где тут можно купить десять-шестьдесят?

Если ответят, значит, и впрямь военные. Десять-шестьдесят — это десятимиллиметровый револьверный патрон в шесть сантиметров длиной. Но не все про такие слышали. Ну, а эти знают ли про такие?

— У Коли оружейника спроси, но вряд ли ты такое тут найдёшь. — Ответил один из них. — Оружейка его сразу за участком. Легко найдёшь.

— По дороге на запад?

— Да. Тут одна дорога.

— Спасибо.

⠀⠀

Глава 4

Горохов вышел и остановился на пороге, в теньке, вылезать на палящее солнце не хотелось. Да, этот оазис на отшибе, на самом краю карты, всё больше и больше казался ему… странным, как минимум.

Во-первых, что сразу бросается в глаза, тут почти нет укреплений. Он ещё ни одного дота не видел, хотя бетона у них завались, судя по домам, а дарги гуляют вокруг, стреляют во всё, что движется. Неужели местные их не боятся? Или что, все укрепления вынесены на окраины? Ну, ладно, может быть. Окраин он ещё не видел.

Во-вторых, эти странные бабы в столовой. Откуда тут в этой глуши и дикости такие красивые и такие… тупые бабы. Такие красотки в крупных городах себе легко теплое место нашли бы. Красотки первостатейные — ни дать, ни взять. Чистые, кожа без шрамов от удаления солнечных болячек, видно, они на солнце и не выходят. Он на них ни одного шрама, ни одного солнечного ожога не заметил. Неужели они так хорошо тут зарабатывают? Впрочем — он опять огляделся — судя по всему, деньжата тут водятся.

Самое высокое здание в городе и было участком. Три этажа, толстые стены с бойницами, в здании узкие окна, большой двор, обнесённый трёхметровым бетонным забором, в нём тоже бойницы. У забора по периметру цистерны — вода. На дворе углубления в бетоне. Горохов сразу прикинул, это для миномётов, и тут же для мин ямы поглубже рядом. Всё по уму сделано. А на самой крыше, он его ещё издали приметил, старинный «Утёс» с седёлкой. Он накрыт брезентом, только ствол торчит зачехлённый, но даже под брезентом Горохов угадал на нём оптику и мощный ПНВ. Да, старинный-то он, старинный, а двенадцать и семь миллиметров вмажут и из такого старинного — мало никому не покажется. Пулемёт перекрывает градусов девяносто с западного направления. Место стационарное. Значит, на западе появляется кто-то по ночам. Ну, это так, на уровне догадок. В общем, участок — место крепкое, хорошее место. Если ещё подходы минировать, то его и вовсе не взять.

Вот, а он думал, что тут укреплений нет. Есть, просто мало. Интересно, кто их тут донимает, дарги или банды?

Он прошёл в ворота, у ворот был вооружённый человек с шевроном охраны, но Горохова он не остановил, только проводил взглядом.

У входа в здание люди, все в бронежилетах, курят, болтают, на него никто не обратил внимания, кроме одного из них, видимо, дежурного:

— А вам что, господин?

Горохов остановился. Помялся и произнёс:

— Меня обворовали.

Теперь все, курильщики у двери уставились на него.

— А документики есть у вас, кто вы, откуда? — Взгляд «дежурного» стал колючим, изучающим.

— Я геодезист, из Березников. — Горохов достал и протянул ему документ.

— Из Березников? — «Дежурный» взял в руки его идентификационную карту, посмотрел. — Далеко забрались.

— Ваша компания «Буровые Карпова» давала объявление, что ищет буровика и геодезиста, вот… Приехал и попал в неприятности… Меня ранили, а потом и обворовали…

— Обворовали? — Интерес «дежурного» сразу иссяк, он вернул документ Горохову. Как-то обыденно и даже лениво спросил собеседник. — Кто вас обворовал?

— Не знаю. — Ответил Горохов. — Думаю, что Адылл и его жена.

— У Адылла нет жены, — заметил один из курильщиков, — он с матерью живёт.

— Меня ранили дарги, я…

Он хотел рассказать всё, как было, но «дежурный» его прервал, видно, его история уже никого тут не интересовала:

— Вам лучше это всё рассказать приставу. На второй этаж и по коридору прямо, он сейчас в кабинете. — Сказал «дежурный», и это звучало не иначе, как «до свидания».

Горохов понимающе кивнул и пошёл искать лестницу.

Оружейка на первом этаже. Решётка крепкая, на замке. В пирамидах винтовки, штурмовые ружья, два пулемёта, две снайперские винтовки. Гранаты, патроны в ящиках до потолка.

Оружия и снаряги на полноценный взвод, на несколько дней хорошего боя.

Он прошёл мимо лестницы по первому этажу. Двери, двери. Все крепкие, железные, все заперты, одна из дверей шире других, с уплотнителем и знаком химической опасности. Наверное, тут хранят миномётные мины и гранаты с химической начинкой. Ну, и гранаты для подствольника такие же.

— Эй, мужик, ты чего тут лазишь? — Весьма недружелюбно окликнул его один из здешних людей. Высокий и в бронежилете, при оружии, он внимательно смотрел на него.

— Туалет искал, — ответил Горохов, останавливаясь и поворачиваясь к кричавшему.

— Сортир на улице, — всё так же грубо говорит тот.

— Ладно, тогда я потом, сначала к приставу зайду.

— На второй этаж иди, — рекомендовал высокий, — тут не шастай.

Дверь у пристава была отворена настежь. По всему коридору слышался тяжёлый бас, говорили об охране буровых, о минных полях, что закроют подходы к ним с юга и запада. Говорили, что мин мало и решали, как их лучше ставить. Разговор Горохову показался очень интересным, но встать и слушать нельзя. Он прошел, остановился в дверях и тихонько постучал в косяк обрезом, чтобы привлечь к себе внимание.

В небольшой комнате без окон работал кондиционер, там, у стены, на стульях сидело три человека. Четвёртый сидел в кресле за столом. Сразу и без кресла было видно, кто тут пристав. Он не сидел за столом, он над ним возвышался. Стол ему был до пупка. Рост два метра, не меньше. Бронежилет последней модели, тот, что с «горлом» и «плечами». И у него были усы.

«Как они ему не докучают под маской, щетина-то отрастёт, так от постоянного ношения маски от неё раздражение по всему лицу начинается, а тут целые усы».

— Вы ко мне? — Спросил большой, усатый человек у Горохова.

— Наверное, к вам. — Ответил тот. — Вы пристав?

— Пристав города Губаха, Меренков. — Представился, не вставая, усатый. — А вас как звать?

— Горохов, геодезист, буровик. — Ответил Горохов.

Пристав жестом показал всем остальным людям, что они свободны:

— Завтра начинайте, а вы, — он указал Горохову на стул перед столом, — а вы, господин Горохов, садитесь. Рассказывайте.

Он дождался, когда все выйдут, и сел на предложенное место:

— Ну, рассказывать долго не буду. Я на подъезде к вашему городу был ранен. И…

— А документики ваши можно взглянуть? — Вдруг заговорил мужчина, а сам внимательно наблюдал.

Горохов положил обрез на колени, полез во внутренний карман, достал удостоверение и протянул его Меренкову.

Тот стал внимательно его изучать и расспрашивать одновременно:

— Ага, Андрей Николаевич… Березники… Геодезист, ясно. Геодезист — это хорошо, — он всё так же внимательно смотрел на Горохова, — как раз вовремя. Понимаете, мне как раз тут одну карту принесли, говорят, воды море, озолотиться можно. Не взгляните? Говорят, что две дыры просверлить — и качай воду, говорят воды там — целое море.

— Конечно, взгляну.

«Не верит ему пристав, проверяет. Ну, что ж, правильно проверяет, на то и пристав».

Меренков достал из стола потрёпанную карту, разложил её на столе. Горохов встаёт, склоняется над картой. С ней всё ясно с перового взгляда.

— Ну, это несерьёзно, — сразу сказал геодезист, — что это за карта? Привязок нет, глубин нет, координат нет, слои не отображены. — Он смотрит на пристава с укоризной. Так себе проверочка. И говорит: — Эту карту либо неуч делал, либо… жулик.

— Значит, карта фуфло?

— Думаю, что так.

— А к нам вы зачем? Вы уж извините, но я не от любопытства спрашиваю. Должность, понимаете, обязывает.

— По объявлению. В газете у нас, в Березняках, было объявление, что «Буровые Савинова» ищут инженера-буровика или полевого геодезиста. Я в любой должности готов работать, вот и приехал.

— А газетка с объявлением у вас случайно не сохранилась?

— Нет. — Геодезист потряс головой.

— Ладно, ясно, Андрей Николаевич. — Меренков убрал карту. — Так откуда вы ехали? — Он вернул Горохову удостоверение.

— С севера. — Горохов снова сел.

— С севера? Ранили, наверное, вас у дюны? — Пристав вытащил из стола другую карту, стал разворачивать её.

— Да, — Горохов кивнул, — стреляли с дюны.

— Руку зацепили? Или ещё что? — Он осмотрел одежду Горохова.

— Бок навылет и руку навылет.

— О! Повезло вам, что живым ушли.

— Не без этого.

— Дюна — поганое место, — сказал пристав, теперь разглядывая карту. — У меня нет людей, чтобы патрулировать ту дюну. Север я проверяю только перед тем, как отправляем на Соликамск автопоезд с водой. А так… Нет… Вот они на севере и промышляют. Моя задача охранять буровые и город, дороги я не контролирую.

Он говорил честно и убедительно. По сути, этот большой человек с усами и не скрывал, что ему плевать на северную дорогу. Видно, за неё ему не платят. Он вздохнул и продолжил:

— Ладно, пошлю туда людей, поставят там пару мин на месте их лёжки. Может, тогда дикари поумнеют, перестанут стрелять с неё.

— Да я, в общем, не по этому делу, ранили — так это сам виноват, нужно дюну было объехать, да торопился, до темноты хотел в город попасть.

— Да? А из-за чего вы пришли?

— Мне помогали, когда я ранен был. Когда я помощь искал… Тип тут такой есть, Адылл.

— Есть такой. Есть. И что?

— Вот он и его мамаша мне помогали… Отводили меня к Валере.

— К Генетику?

— К Генетику.

— Так?

— И, кажется, они украли у меня деньги. Были деньги во внутреннем кармане, рублей пять серебром, не помню точно, сколько было, а когда Валера меня выпускал, то попросил денег за лечение, я полез в карман, а денег нет. Только мелочь, что в штанах была. Да и ещё кольчуга была ультракарбоновая. Тоже нет.

— Угу, и кольчуга, значит, пропала, а может, это не Адылл, может, это Валера у вас всё украл?

— Не исключено, — чуть помолчав, произнёс Горохов. — Но мне кажется, что это… Адылл.

— Значит, кажется?

Пристав смотрел на него, не отрывая глаз, и в его взгляде прекрасно читалось две фразы: «Вот откуда ты такой взялся?» и «Плевать мне на твои деньги».

И когда он начал говорить, он просто в условно вежливой форме высказал то, что читалось на его лице:

— Уважаемый. В десяти километрах на запад отсюда стоят дарги. Они сюда каждое лето откочёвывают вслед за ночным мотыльком. Но раньше приходила одна семья, а сейчас там стоят три!.. — Он даже показал три пальца для убедительности. — Три стойбища!

«Три стойбища — это от тридцати до пятидесяти мужчин. От тридцати до пятидесяти воинов», — сразу прикинул Горохов.

— Раньше клан Серых Камней и клан Толстых Ног резали друг друга за каждый лишний бархан с саранчой, а теперь они стоят вместе. Дружат. А мне от дружбы людоедов не по себе. — Продолжал пристав Меренков. — Понимаете? Три стойбища лютых дикарей рядом с моей Губахой. И это только то, что мы нашли, а к середине мая так от Перми ещё пойдут кланы.

— Так они по реке пойдут. — Без всякой надежды произнёс Горохов.

— Не волнуйтесь, мимо не пройдут, они и к нам заглядывают. — Уверил его пристав.

— Значит, вы мне не поможете?

— Знаешь, геодезист, — вдруг заговорил пристав без всякого намёка на вежливость, — если бы Адылл с мамашей тебя убили бы и не успели до утра закапать где-нибудь в барханах, то я бы послал людей их убить. Понимаешь? Такие у нас правила. Нет тут у нас ни следователей, ни судей. Городской голова судит не такие дела, только дела серьёзные. — Он наклонился над столом, чтобы быть к собеседнику ближе. — Это тебе ни Березники и ни Соликамск.

Горохов понимающе кивает. Он не собирается ни спрашивать, ни просить. Ему уже всё ясно. Можно вставать и уходить. Но он сидит, ну, из вежливости, что ли.

А пристав Меренков продолжает:

— У меня тут дарги вокруг города бродят, разбойники из Гремячинска пить-кутить наведываются. А в городе свой промысловый люд по кабакам ошивается, те же самые разбойники, только более удачливые. А ещё полудикие охотники с высушенными жарой мозгами, рыбаки с озера, добытчики полыни и этой самой полынью обдолбанные торчки. Это всё здесь, тут, в моём городе, — он ногтем указательного пальцем потыкал в стол. — А через неделю или дней через десять мне ещё водяные поезда к вам на север отправлять. Это, дорогой мой, край карты. Край карты. Тут кражи никого не интересуют, убийства — унылая повседневность, а ты говоришь про пять рублей украденных. В общем, времени искать твои деньги у меня нет.

«А жути, жути-то нагнал, герой, сказал бы, что не станет искать и всё. Край карты! Можно подумать, в других оазисах по-другому. А лицо-то у самого чистое, ни одного лишнего бугорка, ни отёка нет, видать, на витаминах и антибиотиках сидит, не слезает, на проказу и намёка нет».

— Ну, ладно, — примирительно сказал Горохов и встал, — нет — так нет. Сам разберусь.

— Эй, геодезист, — окликнул его пристав.

Горохов замер.

— Только без фокусов, смотрите, чтобы мне за вами не пришлось людей посылать.

— Понял, да я и не сбирался тут бучу устраивать, думаю поговорить с ними. Вдруг согласятся вернуть по-хорошему.

— Я вас предупредил, — закончил разговор Меренков.

— Кстати, а у вас тут нет случайно «десять-шестьдесят»? — Горохов достал револьвер, открыл пустой барабан и показал его приставу. — А то у меня ни одного патрона. Может, хоть штук пять в долг дадите? До лучших времён.

— Такого калибра не держим, — сухо ответил пристав. — Спросите у Коли-оружейника, он тут за стеной лавку и мастерскую держит. Он делает на заказ.

— Ясно, спасибо.

В участке было прекрасно. Был бак с водой, можно было попить. Вышел на улицу и без термометра смог сказать, что температура перевалила за сорок три. Пекло не на шутку, а ведь ещё и полудня нет. Что тут будет к трём часам дня…

Дорогая, качественная полынь — это лёгкий порошок. Дозу не жуют и не глотают, её кладут в рот под язык, а там она сама быстро растворяется. От неё остаётся только чёрная слюна, лёгкая горечь, приятные видения и эндорфины в крови на полчаса. Полчаса. Всего полчаса, но ведь всем хочется эндорфинов всё время. И вот те, кто может себе это позволить, за вечер закидывают под язык три, четыре, пять или даже шесть порций этой горькой сладости.

И начинают к ней привыкать. Так привыкают, что и часа потом не могут без неё провести. Они даже есть без полыни не могут, пища без неё кажется просто безвкусной, и насыщения не наступает, сколько еды не сожри. Хоть до рвоты жри, даже и намёка на сытость не почувствуешь. И потом людям приходится лечиться. А те, кто не лечится….

Вроде, это главная городская площадь. В тени навеса у какого-то заведения стояли трое. Вернее, стояли двое, третий валялся в пыли. Спал или «улетал». Он увидал их первый, хотел пройти незамеченным, но уже знал, что они к нему прицепятся. Ну, хотя бы потому… Потому что больше тут никого не было.

— Эй, друг, погодь… — сипло, едва выдавливая из себя воздух, кричал один из них.

Он не обернулся, крикнул на ходу:

— У меня нет денег.

— Я вижу, ты тут впервой, — этот тип не отставал от него и шёл за ним. — А я тут всё знаю.

— У меня нет денег, — твёрдо повторил Горохов, не останавливаясь.

— Стой, друг… Ну, может, тебе что нужно, а вещи у тебя есть хорошие? Я знаю, куда их пристроить по хорошей цене…

Горохов остановился, повернулся.

Ни маски, ни очков, ни фуражки с козырьком. На солнце ему плевать, на пыль плевать. Так и есть, сгоревший от полыни человек. Черные, разъеденные полынью губы в язвах. Порошок — это для богатых. А такие жуют горькие, едкие стебли, жуют их всё время. А стебли полыни разъедают им зубы. А ещё у этого типа не видно глаз, почти не видно. Воды он пьёт мало, но бугристые и обширные отёки на лице у него не проходят. Пальцы корявые, он сам себя ими держит за грудки. Ему дышать тяжко. Это проказа, через полгода отёки начнут лопаться. Впрочем, Горохов не врач. Может, и через три месяца полопаются. Ко всему прочему, этот несчастный ещё и обмочился совсем недавно. Штаны не просохли даже при такой жаре.

— Ты знаешь Адылла? — Спрашивает Горохов.

— Дядя, я тут знаю всех, — сипит бедолага, он хочет казаться значимым, — пять копеек, и я тебе всё расскажу о любом, кто тут живёт больше года.

— Копейка. — Твёрдо говорит геодезист.

— Дядя, ты зря торгуешься. Я…

Горохов поворачивается и идёт дальше.

— Стой, ладно, копейка. — Сипит тип и, качаясь, идёт за ним.

— Ну, так кто такой Адылл?

— Да никто. И охотник, и саранчу давит, и за стекляшкой на озеро раньше ходил. Жена у него была, так её паук в пустыне укусил, померла, ребёнок был, так помер от проказы. Он и на буровых работал, и на «бетонке», но это так, по мелочи.

— А на бетонке кем?

— Не знаю. Врать не буду.

— С кем-нибудь дружит?

— Что? — Не понял торчок, слова такого не знал, наверное.

— В банде, в бригаде какой-нибудь состоит?

— Да в какой банде, кто его куда возьмёт, разве что с мамашей своей он в бригаде.

Горохов полез в карман, достал копейку, протянул её этому типу.

— Вот спасибо, дядя, — обрадовался тот и протянул руку.

Горохов кинул ему монету. Он не хотел прикасаться к этому человеку даже перчаткой.

⠀⠀

Глава 5

На патронной мастерской вывески не было. Просто дом, такой же, как и все, только выбелен недавно, а на двери надпись нацарапана: «Коля урод».

Видно, не все здесь любят Колю. Горохов толкнул дверь, дверь тяжёлая, на ней засовы и замки мощные. Прилавок, а на полках все виды патронов: от пистолетных до пулемётных в лентах.

— Добрый день, — крикнул он.

— Добрый, добрый, — донеслось из другой комнаты. Там что-то работало, судя по звуку, какой-то станок, — сейчас.

Звук стих и у прилавка появился седой человек в очках, в майке и с кобурой подмышкой. Очки не те, что защищают глаза от солнца и пыли, а те, что для улучшения зрения. Висели очки на самом кончике носа. Всё остальное лицо закрыто тряпкой. Руки в перчатках, хотя в помещении жарко, скрывает проказу. Это видно даже по бугру, что растёт справа от носа, тряпка сползла и его не прикрывает. Впрочем, для его лет он ещё неплохо выглядит.

— Вы оружейник? — Спрашивает Горохов.

— Именно. Ремонтирую оружие, делаю патроны. Николаем кличут. А вы у нас впервые, как я вижу. Работать к нам приехали?

— Надеюсь, что так.

— А чем промышляете?

— Геодезист и буровик Горохов. Мне вас посоветовали, говорят, что у вас можно купить любые патроны.

— Ну, не любые… Ходовые все есть. О! — Говорит Николай, оглядывая одежду Горохова. — Я смотрю, вы побывали в серьёзной передряге?

— Да, побывал…

— Я поначалу думал, что вы просто руку сломали. Здесь у нас с кем-то связались?

— Да нет. Дарги на северной дороге подстерегли.

— У дюны?

— У дюны.

— Приставу нашему рассказали?

— Только что от него, но, кажется, ему плевать.

— Вам не кажется. Так чем могу помочь?

Горохов молча достаёт револьвер, откидывает барабан, показывает мастеру, что тот пуст.

— О! Кольцов! Вот это вещь! Можно взглянуть?

Горохов даёт ему револьвер.

— Надо же! — Восхищается Коля-оружейник. — Никогда не видал. У вас и оптика к нему имеется?

— И оптика, и приклад… Всё было.

— Было? — Оружейник смотрит с интересом.

— Там, у дюны, всё пришлось бросить: и мотоцикл, и сумку. Нужно было быстро уходить.

— И мотоцикл?

— Вот думаю, как до него добраться? Может, дарги его ещё не разобрали?

— Аккумулятор, если был, стартер и проводку содрали, даже и не надейтесь, что уцелело, а вот железо, может, и не потащат.

Ну, это Горохов и сам знал. Дарги уже почти нелюди, но мозг у них есть, в любом оазисе найдётся сволочь, а то и парочка сволочей, которые даргам за медь, свинец и алюминий готовы поставлять оружие и патроны.

Горохов покивал согласно:

— Не знаете, у кого можно взять транспорт, чтобы туда доехать? Хотелось бы взглянуть, может, что осталось от моего мотоцикла и моей сумки.

— А на залог деньги есть у вас?

— Нет.

— Ну… Тогда не знаю, — старик помотал головой, а сам всё рассматривает револьвер. — Кто рискнёт незнакомцу дать дорогой квадроцикл. Так вот дашь, а потом ищи вас по степи. И даже… Не в том смысле, что вы сбежите, а в том, что вас просто убьют те же дарги или казаки. Мало ли, на кого вы в степи нарвётесь.

Горохов опять понимающе кивает. Оружейник абсолютно прав.

— Ну, и как машина?

Николай всё ещё рассматривал револьвер, взводил курок, нажимал на спуск.

— В упор не хуже дробовика. — Ответил ему геодезист.

— А на дистанции?

— На трёх сотнях метров с оптикой и прикладом в стандартную канистру из пяти пуль три кладу.

— О, неплохо для такого короткого ствола! Ствол у него сколько? Двести миллиметров, кажется. Ну, где-то так. Может быть, вы стрелок хороший?

— Средненький, — отвечает Горохов скромно. — Есть и получше.

— Отличное оружие, но я вас огорчу, патронов у меня к такому оружию нет. — Оружейник возвращает револьвер Горохову. — В наших краях это пижонство, люди у нас простые. Берут «винтовка» семь шестьдесят два, «винтовка» десять, «пистолет» девять, «пулемёт» двенадцать и семь. Ну, и для ружья десятку и двенадцатый. Всё.

— Но вы же сможете сделать?

— Могу, да вы их не укупите. Две штуки за алтын купите?

— Алтын за два патрона? — Горохов посмотрел на него неодобрительно.

Оружейник его прекрасно понимал:

— Ну, пуля нестандартная, мне её точить. Но это я наточу, сталь есть, станок есть, но гильза-то! Гильза нестандартная, мне под неё фору делать. Да и пластик под гильзу ещё подобрать нужно, нужен самый твёрдый пластик, не то её в барабане после выстрела разопрёт, вы её прямо в бою будете выковыривать оттуда отвёрткой. Нет, это всё непросто. Ещё и долго, так что и браться не хочу.

Теперь Горохов сам понял, что дело это не такое уж и простое:

— Ладно, — он положил на прилавок обрез, — а для этого, сколько патроны стоят.

— Двенадцатые? Картечь, жакан — всё по одной цене, две копейки за штуку. Ну, вам, как человеку, которому не смог помочь, дам шесть за алтын.

— Ладно, — геодезист вздохнул и выложил на прилавок маленькую серебряную монету, — четыре картечи, два жакана.

Оружейник забрал монету и выставил перед ним четыре красных и два синих патрона, после чего сказал:

— Вы зайдите к нашему городскому голове, он мужик неплохой, может, что и придумает с транспортом для вас. Его управа тут, рядом. Сейчас он, скорее всего, у себя, от жары прячется.

— Да? Это дело, схожу. Попробую… — Геодезист спрятал патроны в карман пыльника. — А вот вы сказали, что пристав мне не поможет, что ему на всё плевать, так вы…

— Я не так сказал, — оружейник поднял палец, тон его сразу изменился, он потряс пальцем и повторил, — я не так сказал…

Он чуть наклонился над прилавком, словно боялся, что его кто-то может услышать:

— Вы тут человек новый, но сразу уясните себе, что от пристава и его людей нужно держаться подальше.

— Что, опасные люди? — тихо спросил геодезист.

Коля-оружейник сдал вид, что не услышал вопроса. Начал смахивать с прилавка несуществующую пыль.

Стало понятно, что разговор про пристава он продолжать не хочет, да и вообще, что разговор закончен.

Горохов попрощался и вышел на улицу.

Вышел и замер. Вот это да! Это бросилось ему в глаза сразу. Любому неместному бы бросилось. И не, потому что на пустынной и раскалённой площади-перекрёстке ничего больше, кроме этого, не было, а потому, что это не вязалось с его представлениями об окружающем мире и даже о человеческой биологии. Такое любого удивило бы.

В большом промышленном пылесосе-уборщике, что убирал пыль с площади, ничего удивительного не было. Такие есть везде, иначе город завалит пылью и песком за месяц так, что двери домов люди открывать не смогут. Пылесос — дело обычное, а вот тот, кто шёл за ревущей машиной, тот был удивителен. Вот он и привлёк внимание Горохова.

Конечно, это был человек. Человек в два метра ростом, и он был почти гол. Это при сорокапятиградусном пекле в тени. А он разгуливал на солнце, судя по всему, абсолютно не переживая по поводу термошока, он совсем не боялся солнца.

Солнце? Ерунда. Парень бродил на солнцепёке в одних брезентовых шортах по колено. Геодезист поджал пальцы ног в своих башмаках, когда увидал, что этот гигант спокойно идёт по раскалённому грунту, не имея обуви. Грязные ноги должны поджариваться, а он идёт вразвалочку и тащит за собой огромную лопату. Лопата на мощной трубе и площадью в квадратный метр. Она такая огромная, что не верится, что её наполненную кто-то сможет приподнять.

Геодезист тут его рассмотрел. Точно, теперь понятно, почему он не боится солнца. Коже его была точно такая же, как и кожа даргов, тёмно-коричневая в пятнах. Неужели это дарг? Нет, не может быть. Но ни фигурой, ни ростом, ни причёской этот тип не походил на дикарей. Те поджарые и низкорослые, все с брюхом. Этот же мощный гигант. У тех шапка жёстких, черных волос на голове, этот же почти лыс, волосы хлипкие, их совсем мало, через них темные пигментные пятна на малюсенькой башке видно. Руки у него крепкие, длинные, ноги мощные, на боках и талии заметны складки сала. Нет, совсем на дарга не похож, только кожа такая же.

Этот гигант шёл и волок за собой свою огромную лопату. Оператор пылесоса остановил свой агрегат. Тот протяжно гудел в испепеляющем дневном мареве. Ту пыль и песок, что не всасывал пылесос, гигант стал сгребать лопатой в кучу. Сгребал небыстро и не очень ловко, но, собрав кучу, он запросто, одним махом все, что было на лопате, закинул в бункер пылесоса.

«Здоровый паренёк!»

Может, он был и не очень ловок, но такую гигантскую лопату песка закинуть в бункер мог только очень сильный человек. Пылесос затарахтел громче и поехал дальше убирать песок. И снова полуголый гигант поволок свою лопату за пылесосом.

— Первый раз, что ли, такое видите?

Горохов вздрогнул от неожиданности. Рядом с ним стоял Коля-оружейник.

— Признаться, первый раз, — произнёс Горохов, доставая сигарету. — Это кто…? Какой-то полукровка? Смесь дарга и человека, что ли?

Кожа у него как у дикаря… Но это же не дикарь. Дарги работать совсем не умеют. Кто это?

Было понятно, что под тряпкой Коля-оружейник улыбается:

— Видно, давно вы на юге не бывали? Тут у нас такие хлопцы уже не в диковинку.

— А кто это… Откуда такие тут? — Горохов даже не знал, как называть такого человека.

— Их ботами называют.

— Ботами? А что это значит?

— Значит это биологический робот. Бот.

— Биологические роботы? И давно такие хлопцы у вас? — не верил Горохов.

— Уже год-полтора как.

— И так по всему югу?

— По всему югу.

«Врёшь, дядя, не по всему югу такие красавцы ходят. Боты. Глянь, уже и название им придумали».

Горохов закурил, всё ещё глядя вслед удивительному существу, что уходило по улице за пылесосом:

— А эти боты… Вот только такой модели бывают?

— А почему интересуетесь, может, приобрести желаете? — Опять Коля улыбался под своею тряпкой.

— Да нет, боюсь, что появится такой бот геодезист или бот инженера-буровика, куда мне тогда деться?

— Да нет, кажется, умных их не делают. Лопатой махать — это пожалуйста, а геодезист и водоискатель — это вряд ли, — успокоил его оружейник.

Горохов вспомнил, засмеялся:

— А вот девки в столовой… Подходили ко мне, одна за другой, говорили одно и тоже…

— Они, — кивал Коля.

— Боты?

— Боты.

— Ты погляди, — восхищался геодезист, — таких красавиц сделали, а ума не дали. Им бы ума малость…

Коля-оружейник смеётся:

— Если им ума малость дать, так такую себе захочешь купить и жену на улицу выгонишь.

— Это да, это да… — Соглашается Горохов.

— А вы, значит, давненько на юге не были, раз про такое не слыхали.

— Да, давненько. Полгода южнее Березников не заезжал.

— Значит, до Березников наши боты ещё не добрались? Не видели там таких?

— Нет, не видел, — признался Горохов.

— А говорят, что люди из Березников их покупали, — продолжает Коля-оружейник.

«Чего ты прицепился-то? А? Чего вынюхиваешь?

— Может, и покупали, я у себя дома и недели не прожил, не видел. Я больше года в других местах был, — говорит Горохов.

— На севере, наверное, в прохладе?

— Нет, — не стал врать Горохов, — на западе.

— За рекой, что ли? — Удивляется оружейник.

— За рекой, за рекой.

— Вон оно как, за рекой, значит. Говорят, там места суровые.

— Суровые, — отвечает Горохов, — это у вас тут, вроде как, тишина. Там не так.

— И что же вы там делали, воевали?

«А ты дядя, настырный, что ж тебе нужно?»

— Да нет, зачем же… Бурил, воду искал. Под Кудымкаром воду искал. Там реки плохие, амёбой заросли, вот и помогал людям.

— Ну, нашли воду-то? — Не отставал Коля.

— Если бы нашёл, я бы сейчас работу не искал бы, я бы до конца жизни работу не искал бы.

— А, ну ясно…

— А где этого… такого бота можно купить? — спросил Горохов, затушив окурок и стрельнув им в пыль.

— Заинтересовались, значит?

— Заинтересовался… — Геодезист усмехается. — Не дают мне покоя те девки, что в столовой видел. Очень красивые.

— Девки они… дорогие, — оружейник тоже усмехается, но всё равно не говорит, где купить бота.

— А вдруг разбогатею? Так не подскажете, у кого можно узнать про ботов?

— Ну, у Ахмеда спросите. Он ими торгует.

— А этот Ахмед такими вот ботами… Ботами-девками торгует или всякими?

— Девками, а вам что, ещё и промышленные нужны?

— Ну, не знаю, хочу взглянуть, прицениться… Узнать о таком чуде побольше… У меня есть знакомые, которые и промышленных ботов купят. Вдруг на буровых пригодятся.

— На буровых они у нас и работают, но я не знаю, где таких берут. Вы там будете, вот и спросите. А девок берут у Ахмеда.

— У Ахмеда?

— Ага, у него кабак в конце это улицы, — Коля указывает направление, — но он сейчас закрыт, он с сумерками открывается.

— Ясно, спасибо… — Говорит Горохов и выходит из тени на солнце.

Время — второй час, в тени было сорок семь градусов.

⠀⠀

Глава 6

А Горохов пошёл дальше. Шёл из тенька в тенёк, стараясь не торчать на солнце подолгу, кругом почти никого не было. Проехал один электрический грузовичок, подняв пыль. У одной вонючей лавки двое мужичков выгружали банки с саранчой — утренний улов. И всё, больше людей на улице не было.

И тут, наверное, от жары, ему стало тяжко, словно воздуха перестало хватать. Остановился у стены одного дома, присел на корточки, достал флягу. Вода во фляге едва ли не горячая, но это всё равно вода, она всегда ему помогала.

Он сделал десять маленьких глотков и подышал. Нет, на тепловой удар, не похоже. Голова не кружится, ясная, вроде. Перед глазами картина чёткая. Наверное, это последствия ранения. Он сжал и разжал пальцы на левой руке. Вот ещё один повод для беспокойства. Такое впечатление, что отлежал руку. Пальцы слабые и подчиняются плохо. Он ещё выпил воды.

Закрыл флягу, огляделся. На другой стороне улицы приземистый дом без окон, а на нём два мощных кондиционера и неброская вывеска.

«ГубахаБанк».

«Эти везде хорошо живут: два кондиционера, шутка ли? Вся крыша в солнечных панелях. Только вот на такие кондиционеры никаких панелей не хватит, значит, электричество на стороне покупают, значит, процветают. Стоит заглянуть, там прохладно».

Горохов встал и, хоть и чувствовал себя не очень, пошёл быстро, чтобы не задерживаться на солнце.

Да, чёрта с два. Бронированная дверь заперта. Рядом с косяком кнопка. Тут тени нет. А солнце жарит немилосердно. Он давит на кнопку.

— Добрый день. — Доносится приятный женский голос из динамика, который он сначала не заметил. — «ГубахаБанк» рад, что вы пришли, не сообщите цель вашего визита?

Он подёргал дверь. Нет, заперта. А ещё он не видел микрофона и не знал, куда говорить, поэтому решил говорить погромче.

— Моя фамилия Горохов, я геодезист. Я хочу обналичить чек.

— Вы не клиент нашего банка?

— Нет, я приезжий.

Молчание. Тишина. Она там думает, а он стоит на солнце, когда в тени уже давно за пятьдесят.

Наконец голос слышится снова.

— Мы рады, что вы посетили нас. Прошу вас пройти в тамбур.

Наконец-то замок на двери щёлкнул, дверь засипела, оторвавшись от герметичного уплотнителя. Он вошёл в прохладное помещение.

«Ничего себе, не хуже, чем в Соликамске».

Боже, как тут хорошо. Градусов двадцать семь, не больше. Ещё и воздух увлажнён.

— Прошу вас оставить всё оружие в корзине, что справа от вас. А также снять головной убор, маску и очки, — раздался всё тот же приятный голос.

Справа корзина, он кладёт туда дробовик, достаёт револьвер, тоже кладёт его туда. Потянул из ножен тесак…

— Это можете оставить. — Говорит голос.

Тут камеры, конечно.

— Прошу снять головной убор, снять респиратор и очки, встать у окошка в двери и замереть.

Он всё сделал, как его просили.

— Благодарим вас за понимание. Прошу вас, входите.

Он вошёл в небольшой зал. Там за красивой стойкой стояла редкой красоты молодая женщина. Белая рубаха, самая белая, что он видел за последние два года. Изящная, высокая блондинка с зелёными глазами, крашеными ногтями и яркими губы, судя по ней, она на солнце отродясь не бывала. Проказа? Да она о ней даже и не слышала, наверное. Женщина улыбалась ему:

— Добрый день, «ГубахаБанк» рад вас приветствовать, если у вас есть медь, алюминий, свинец или другие ходовые товары, мы примем их без ограничений, расценки на стене справа от вас.

«Очень уж ты красива, неестественно красива для здешней дыры, а не из тех ли ты девиц, что я уже сегодня видал в столовой? Да и говоришь ты так же».

Она говорила приглушённо, и он смотрел на неё, вернее, любовался ею и не сразу понял, что между ними толстенное стекло, настолько стекло было чистым. Он даже потрогал его, а она посмотрела на него строго: «Не надо трогать стекло».

Тогда Горохов взглянул на стену справа от себя. Там был лист с расценками на металлы.

«Ну, конечно, вот откуда у них деньги, хотя кто им по таким ценам будет продавать цветнину — непонятно».

Цены на всё были почти в два раза ниже, чем можно было продать в Березниках.

— У меня нет металлов на продажу, — наконец ответил он.

И тут он увидал у стены кулер. Бак полный воды и изящный стакан рядом.

Он отошёл от стойки со стеклом, от красивой женщины, взял стакан и стал наливать в него воду. Вода мало того, что была бесплатной, так она ещё была и холодной.

Он с удовольствием выпил стакан и стал наливать ещё, хотя недавно пил. Нет, не от жадности, просто ему стало сразу лучше, как он только выпил холодной воды.

Выпив второй стакан, он снова подошёл к стойке:

— Извините.

— Ничего страшного, — ответила женщина и улыбнулась, — мало кто останавливается на двух стаканах.

Да, ему сразу стало легче. Он перегрелся. После ранений такой слабый стал, раньше он весь день на солнце проводил и только ближе к вечеру начинал чувствовать приближение теплового удара, а сегодня… Точно, после ранений ещё не восстановился.

А красавица с дежурной улыбкой всё ждет, когда он начнёт говорить о деле.

— Понимаете, я был ранен в дороге сюда, потерял все вещи, а потом ещё был обворован тут, пока лечился… — говорит он.

Она понимает, она кивает, она улыбается ему.

— Короче, я хотел бы выписать чек.

Она всё кивает и заканчивает мысль за него:

— Вы хотите выписать чек, и что бы мы его обналичили?

— Да. У меня в Березниках счёт, там есть деньги. Если я выпишу чек, вы его примете?

— Примем, конечно, — говорит она.

— Ну, слава Богу, а то у меня осталось полрубля, — говорит он радостно.

— Но обналичить сразу мы вам его не сможем, — продолжает красавица.

— Не сможете? — радость Горохова сразу поубавилась.

— К сожалению, нет, мы должны проверить подлинность чека, вы же понимаете, — она всё так же улыбается. Даже отказывая, она будет ему улыбаться. — Придётся подождать недельку.

— Недельку?! — восклицает геодезист. — Но вы же можете проверить чек по телетайпу сегодня.

— Нет, к сожалению, телетайп уже год как не работает, — отвечает красавица.

— Не работает? — Горохов делает вид, что не знал этого.

— Уже год или даже больше. Говорят, что под Усть-Игумом сняли кабель.

— А «релейка»?

— Уже полгода не работает. С тех пор как казаки разгромили Александровск и радиорелейную станцию там, связь так и не восстановлена. — Её улыбка начинает его раздражать. — Но вы не волнуйтесь, по средам у нас почтовый дрон летает в Соликамск, если его не собьют, он вернётся в понедельник. Вам следует подождать всего недельку.

— Если его не собьют, всего недельку подождать? — мрачно переспрашивает Горохов.

— Да, — отвечает она.

— Простите, а как вас зовут?

— Людмила.

— Людочка, — он начинает говорить вкрадчиво, теперь он тоже ей улыбается, — а нельзя ли как-нибудь ускорить процесс. Понимаете, у меня прожить неделю на пол рубля вряд ли получится, тем более что я два рубля должен за лечение. Я бы был очень вам признателен, очень.

— Конечно, можно, — тут же соглашается красавица, — мы можем послать курьера, это займёт всего три дня и будет стоить семь рублей. Вы готовы понести такие расходы?

Он помрачнел, ему очень захотелось назвать её «дурой», поинтересоваться, в своём ли она уме, но вместо этого Горохов говорит:

— Нет, я буду ждать дрон. Давайте бумагу и ручку, я выпишу чек.

— Можно ваше удостоверение? Я внесу вас в реестр.

Горохов отдал ей документы через узкую щель в стекле.

— Сию минуту, — да, её улыбочка начинает его уже раздражать.

Он написал чек на пять рублей, оставил его девице. Перед уходом спросил, где контора вододобытчиков.

— Точно не знаю, кажется, в пяти километрах отсюда. В южном направлении… Я точно вам не могу сказать, не была там ни разу.

«Кто бы сомневался».

— В степь каждое утро туда ходит машина. Слышала, что отъезжает от управы городского головы в четыре утра.

— Спасибо, Людмила.

— Всего хорошего, Андрей Николаевич. Буду ждать вас в следующий понедельник, надеюсь, из вашего банка придёт подтверждение.

Как ни хотелось Горохову не выходить на пятидесятиградусную жару, но сидеть тут до вечера у холодного кулера ему вряд ли разрешат.

Жара как волной его накрыла. Нет. Уже не пятьдесят, уже перевалило за полтинник. Может, уже пятьдесят два. И до трёх так и продержится. Нужно искать место, иначе его опять зашатает.

И рука всё какая-то другая, всё немеет, и пальцы вялые, едва шевелятся. Столовая — больше ему некуда было податься. Ну, не к Валере Генетику идти же. Он ему и так два рубля должен, ещё и докучать… Нет, так не пойдёт.

Он пошёл по улице в обратную сторону. Шел, перебиваясь через открытые места почти бегом.

На улице кроме него вообще никого, даже торчки попрятались.

Шёл, думая, что закажет в столовой, и случайно поднял голову. Посреди улицы, на самом солнцепёке стоял человек. Был он в простой куртке на голое тело. Ни респиратора, ни очков, ни шляпы или кепки — ничего, как будто жара его абсолютно не касалась. И оружия при нём не было. Он стоял и внимательно смотрел на Горохова.

Ноги длинные, на первый взгляд худые, корпус же очень мощный, руки тоже мощные, пальцы сжаты в кулаки. Голова почти без шеи. Губы тонкие, глаза чуть навыкат, было в нём что-то необычное. Да уж куда необычнее — стоять с непокрытой головой на улице, когда время идёт к трём. А этот тип стоял и смотрел на идущего к нему геодезиста. Как у него мозги не закипали? Впрочем, может, тоже любитель полыни. Ещё и таращится так нехорошо, словно собирается заговорить или даже затеять ссору.

«Мне ещё ссор тут не хватало, мне ещё с психом или наркотом поскандалить осталось».

Чтобы выглядеть дружелюбнее и при этом не снимать маски, Горохов поднял левую руку, ну, насколько это было возможно, и помахал незнакомцу слегка, но сам правой на всякий случай взвёл курки на дробовике.

«Зараза».

Щелчок одного курка, вроде, и тихий, но в абсолютной тишине знойного дня очень даже хорошо был слышен. А тут один за другим два щелчка.

Странный тип покосился на его обрез, но ничего не сказал и рукой не помахал в ответ. Ничего. Только всё тот же тяжёлый изучающий взгляд.

«Да и хрен с тобой, мне махать ручкой не нужно, это хорошо, что курки так щёлкнули, пусть знает, что я начеку».

Так Горохов и прошёл мимо этого странного человека. Он даже обернулся, отойдя от него шагов на десять, чтобы проверить, не идёт ли тот, а то кинется ещё сзади.

Нет, этот тип так и стоял на том же месте, так и смотрел вслед уходящему геодезисту. И жара его не брала. Вот же люди.

А в столовой тоже жарко, тридцать три, наверное. Кондиционеры не справляются. Понятное дело, он не один такой умный, почти половина столов занята, люди на вид приличные, женщины есть. Нет, не те, что были утром. Нормальные женщины, зашли выпить холодной воды со степной мятой. Многие пьют чай, разговаривают. Тут можно раздеться и посидеть в одной рубахе под крыльями вентилятора, что крутятся под потолком.

Пришла Ёзге, встала у стола молча, смотрит, чуть склонив голову на бок, ждёт.

— Воды, — говорит Горохов, кладя на лавку рядом с собой обрез.

— Холодной?

— Самой холодной. — Он скидывает пыльник.

— Холодная — две копейки литр.

— Неси. Только сначала пол литра, не хочу, что бы остывала.

— Да знаю, — с апломбом говорит девочка, чего, мол, учите. — Ещё что будете заказывать?

— Буду, но сначала воду.

— Сейчас принесу. — Говорит она и уходит.

Геодезист привалился к стене, она казалась прохладной. Ему было наплевать, что все в столовой смотрят на него, кто украдкой, а кто и не очень. Он сидит под вентилятором и ждёт холодную воду. Ему нужно было отсидеться, прийти в себя.

⠀⠀

Глава 7

Нет, кормят у татарки Кати паршиво. Она как тумба стояла за прилавком, лицо закрыто тряпкой, только глаза видно. Следит за девочкой, как та работает, да деньги у неё принимает. А после четырёх люди стали прибавляться, из двенадцати столов только два не заняты. В основном все местные. Сюда с жёнами приходят, даже с детьми. Пьют всё, от воды с мятой и холодной браги до горячего чая и самогона. Но были и пареньки в солдатской обуви, крепкие такие, подтянутые. Они не пили, они по большей части ели.

Саранчу, наученный горьким опытом, он заказывать не решился, попросил кусок ноги дрофы и гороховую кашу. Ну, и опять разочарование. Горох высох, лежал в тарелке куском, дрофа была древняя, мясо от неё отделялось волокнами. И только за это блюдо пришлось отдать одиннадцать копеек. Одно разочарование.

— Что ж ты не сказала, что это нельзя есть, — с укором произнёс он, когда Ёзге забирала у него тарелку.

— Так слопали же, — нагло заявила она.

— Еле-еле.

— Другие жуют, ничего, а вы, сразу видно, с севера, — говорила она, протирая стол. — Возьмите тыкву печёную, она вкусная. Козинак из семечек — с чаем очень вкусно.

— Я сегодня ваш чай уже пил, чуть не отравился, его варили неделю назад.

— Берите, говорю, чай, утром новый сварили, — сказала она, собираясь уходить. — Ну, что-нибудь закажете?

— Позже.

Насидел на двадцать две копейки, копейку дал девочке. Много потратил, но отдохнул. Не на улице, всё-таки, в пекле жарился. Наелся до следующего обеда. Долго разминал руку, поначалу она не беспокоила его, а теперь болела. Вот бок, слава Богу, почти не напоминал о себе. Боль появлялась, если только резкое движение делал. Да и то ненадолго. Если бы рука не болела, то можно было сказать, что посидел в удовольствие. После того как она принесла чай, он спросил у Ёзге, есть ли тут комнаты. Девочка сказала, что есть: койка стоит шесть копеек, комната с охлаждением — алтын. Он ничего ей больше не сказал, стал пересчитывать оставшиеся деньги.

К вечеру ближе женщин в столовой поубавилось, стала играть музыка. Мужики разного вида заполнили заведение: крепкие работяги с буровых, охотники-рыбаки, парни солдатского вида тоже были, был и прочий приличный люд, который не обворует, если ты случайно заснёшь прямо за столом.

На столах, помимо еды, стал появляться кукурузный самогон, холодная брага, а для любителей изысканного, разноцветные настойки на разных кактусах.

Ёзге выгнала из подсобки девок-ботов. Те прошлись, покачивая задами, по столовой, под заинтересованными взглядами мужчин. Для них у стены была специальная скамейка. Юбки у них и так короткие были, а тут они ещё и расселись совсем привольно. Не то, что колени, все ляжки на виду. Руки и плечи тоже открыты. Холёные, здоровые — ни проказы, ни ожогов, ни шрамов. Улыбаются, а во рту зубы все отличные. Одна краше другой — загляденье. Да, красивые, что тут скажешь. Интересно, а как они себя в постели ведут…

Горохов наблюдал за ними и не мог поверить, неужели это ненастоящие женщины? Всё, всё в них, как у живых. Только вот не курили они и не пили ничего. Сидели, не меняя поз, нога на ногу.

Если проходил мужчина мимо, так начинали говорить одна за другой, но одно и то же, только с небольшой задержкой. Это выглядело даже смешно. Если мимо шла женщина, так её они даже не замечали. Ему было очень интересно наблюдать за ними.

Когда мужичок подпитый останавливался рядом с ними, так они оживали и даже вставали и выпячивали свои красивые бёдра. Крутились перед ним, показывая себя с разных сторон. И опять лопотали одно и то же, иногда все вместе.

А если и нет — так сидели и таращились в одну точку, но не забывали про улыбку во весь рот. Выглядело это странно. Нет, женщины себя так не ведут. Настоящие бы переговаривались хотя бы.

А мужички ими интересовались. Подходили, осматривали, разговаривали и даже щупали. Боты были совсем не против, а вот Ёзге начинала кричать через весь зал:

— Эй, эй, Фёдор, чего лапаешь, заплати сначала, потом лапай…

Это вызывало смех в столовой. Забавный городок Губаха.

Сумерки спускались быстро. Чем южнее, тем быстрее день сменяет ночь. В столовой уже негде было сесть, за стол к Горохову давно подсели два рыбака, понемножку пили, говорили про рыбалку, готовились к дальнему выходу на Широковское водохранилище. Дважды предлагали выпить ему, но он дважды вежливо отказывался. У него были запланированы дела на этот вечер. Стало жарко и душно, и тогда он стал собираться. Уже оделся, встал и допивал воду.

— Так вы что, уходите? А койку снимать не думаете? — У его стола остановилась Ёзге. Как она только за всем поспевала? — Вы что, у нас койку снимать не думаете?

— Позже приду. — Ответил Горохов, беря обрез.

— Так что, мне вам койку стелить или комнату возьмёте? — Кричала девочка.

— Пока не знаю, — отвечал он, идя к двери.

На улице уже не так тяжко, как днём. Тридцать четыре, а может, тридцать три. В воздухе стрёкот — это саранча вылезла из песка и пыли. Летает, трещит своими жёсткими крыльями. Жрёт тлю, колючку, кактусы, мотылька. Всё жрёт, что сможет найти. Ночной мотыль летает бесшумно, и его сейчас много. Сезон.

Жирный и липкий мотылёк шлёпнулся ему на очки. Он стряхнул его, протёр стекло перчаткой и пошёл по дороге на север, к выходу из города.

Дом Адылла он толком помнить не мог. Не в том он был тогда положении, чтобы что-то запоминать, но ориентировался Горохов везде хорошо. И в пустыне, на незнакомой местности, и в незнакомых городках.

Левая от дороги халупа стоит на отшибе первая. Это и есть тот дом.

Он прошёл по дороге на север, нашёл небольшой бархан метрах в тридцати от дома. На таком маленьком бархане пауки почти никогда не селятся, но всё равно нужно быть острожным, получить к ранам ещё укус белого паука совсем не хотелось бы. Он, подобрав полы пыльника, сел на песок.

Нет, торопиться он не будет, пусть люди улягутся спать, пусть луна выйдет. Тогда он всё осмотрит, уже тогда будет действовать.

Ветер был южный, поэтому он не волновался, отодвинул респиратор и, пряча пламя, закурил, держа сигарету в кулаке «по-солдатски», чтобы в ночи огонька никто не увидал. Дом был отсюда немного виден. Не дом, а лачуга. Щели у двери такие, что даже здесь видно выходящий через них свет. Не спит Адылл, жжёт электричество, не на его ли деньги, не на деньги ли Горохова жирует вор?

Дым подхватывался ветерком и улетал на север. А он ждал, пока чуть посветлеет. Луна вот-вот должна была выйти.

А вокруг шла жестокая жизнь большой степи: саранча шуршала крыльями, то и дело перед глазами пролетал жирный мотылёк. Глупый, едва различимый в темноте геккон подбежал к его ботинку. Геодезист кинул в него горстью песка. Тот проворно убежал, а тут и луна вышла.

Это хорошо, что он подождал луну. Торчок говорил, что Адылл работал на «бетонке» и что он рыбак, а значит, худо-бедно, но со взрывчаткой знаком. Горохов это помнил. Он сначала обошёл дом с востока. Постоял, присмотрелся. Тут барханы кругом мелкие, колючка, через них и подошёл к дому. Дошёл до дома, снова остановился, снова стал присматриваться и нашёл. На углу, как он только сумел разглядеть в темноте — нитка натянута. Горохов бы так делать не стал. Не то, не так и не там. Дурак этот Адылл.

Но нужно быть аккуратным, нужно быть уверенным. Может, это не единственный сюрприз от Адылла. Пройдя немного, снова остановился. Приглядывался, приглядывался… Так и есть, перед домом ещё одна нитка. Пошёл, ведя по нитке пальцами, и удача… РГДшка прикручена к стеблю колючки и присыпана песком. Идиот, а если кто пойдёт вечером из соседей? Ведь прямо перед дверью поставил. Видно, не любит человек гостей. Или к нему никто никогда не ходит?

Нащупал чеку. Нет, этот болван даже взвести гранату не смог нормально, чека сидела плотно. Он легко обезвредил ловушку. РГД-5 ему пригодится, да и крепкая капроновая нитка тоже.

Постоял, прислушался. В доме тихо, но свет горит. Тогда геодезист взял обрез подмышку и концом тесака стал выковыривать твёрдые куски грунта.

Наковырял штук десять кусков, величиной с половину кулака.

Геодезист встал и кинул кусок на крышу дома. Крыша из старой жести, плохо сваренная, бугристая, со щелями. Во время осенних самумов Адыллу на голову, наверное, песок сыплется. Кусок грунта покатился по крыше, негромко грохоча.

Горохов один за другим кинул ещё два куска грунта и замер. Да, кто-то в доме стал переговариваться. Тогда он кинул ещё пару кусков грунта. В доме снова заговорили. Он бесшумно прошёл к двери, прислонился к стене рядом, прислушался. Нет, разобрать, что говорят, было невозможно. Он опять стал кидать на крышу куски сухой земли. Теперь кто-то подошёл к двери и замер. Так они и стояли какое-то время с двух разных сторон двери, не шевелясь и слушая друг друга. Нет, этот хитрозадый Адылл не собирался открывать дверь и выходить, чтобы узнать, кто ходит по его крыше.

Ну, что ж, ладно. Горохов снова зашёл за угол, так же осторожно переступил через натянутую нитку, которую обнаружил первой, и пошёл на восток. Там, у прогалины, заросшей пустынной колючкой, он выбрал самый длинный стебель. Полтора метра, ему хватит. Не без труда, одна рука-то почти не работает, срезал его и обрубил ветки, оставив одну небольшую у самого основания. Получился полутораметровый крюк.

Привязав к этому крюку нитку, он аккуратно зацепил крючком за растяжку и зашёл за угол дома. Ну, теперь-то ты откроешь дверь Адылл? Он кинул один за другим оставшиеся комки на крышу дома. Могло показаться, что кто-то не очень тяжёлый бегает по ней. Например, дрофа собирает там саранчу. А что, дрофа легко могла запрыгнуть на крышу. Дрофы такие. Потом Горохов потянул за нитку.

У РГД-5 хлопок несильный, он звонкий, короткий, после него, если ты был рядом, звенит в ушах, но слышно его не очень далеко. Стоя за углом дома, Горохов никакого дискомфорта не почувствовал. Но в том, что взрыв слышали все соседи Адылла и он сам, можно было не сомневаться. Но геодезист боялся, что и сейчас дверь не откроется. На месте Адылла он бы не открыл.

За то дверь в доме на противоположной стороне улицы открылась. На дорогу упал свет, на который тут же полетели мотыльки. Какой-то мужик встал в дверях и крикнул в ночь:

— Это у кого хлопнуло?

Горохов присел у стены дома. Замер. Секунды шли, но было тихо. Никто мужику не отвечал.

— Адылл, это у тебя? — Продолжал орать в ночи мужик.

Только теперь за дверью, совсем рядом с Гороховым, зашуршали.

«Ну, открывай, тебя, сволочь, соседи спрашивают».

Лязгнул засов. Скрипнула дверь. Появился луч фонаря.

— Адылл, ты? Что там у тебя? — Не унимался мужик. Горохову показалось, что он пьяный.

— Иди спать, Яша, — Горохов узнал этот голос, это орал Адылл.

— А что там хлопнуло? Может, мне подойти?

— Не ходи сюда, — орал Адылл раздражённо. — Спать иди Яша, спать.

Горохов сидит тихо, в тени дома его не разглядеть, а луч фонаря на него не светит. У него-то глаза к темноте привыкли, он всё видит и ждёт.

Он видит, что Адылл, стоя в дверях, держит не только фонарь. У него ещё и охотничий карабин, который снят с предохранителя.

— Ладно, — орёт мужик, теперь понятно, что он точно пьян. — Пойду.

— Иди, Яша.

А теперь главное, что бы этот вор не выстрелил. Нужно всё делать быстро и с первого раза. С первого раза, иначе поднимется шум. Он прекрасно видит руку Адылла, правую, что сжимает цевьё карабина. Она ему и нужна. Горохов быстро встаёт, делает шаг и с размаху обрезом бьёт по большому пальцу руки, что сжимает цевью. Тяжёлые стволы обреза попадают как раз по пальцу.

— Ах, ты, — негромко вскрикнул Адылл.

Он не роняет, а бросает оружие на землю, этого Горохову было и нужно, пока дурак растерян и корчит гримасы от боли, геодезист локтем правой руки резко бьёт его в бороду.

В Горохове девяносто килограммов, в Адылле шестьдесят. Тот роняет фонарик и, ударившись об косяк, влетает в дом.

— Адылл, — снова орёт пьяный, — чего там у тебя?

— Спать иди, Яша, — кричит ему Горохов, даже не пытаясь походить на Адылла. — Всё хорошо у меня.

Он поднимает с земли карабин, а фонарь пинает в дом ботинком. Входит, ставит карабин к стене, закрывает дверь и запирает засов.

— Ну, что… Вижу, вы мне не рады?

Мать Адылла замерла, её страшное, отёчное от пьянства лицо похоже на злую маску. Адылл оскалился, он всё ещё лежит на полу, его толстый, широкий нос разбит, но держится он не за лицо, держимся он за палец. Наверное, Горохов ему его сломал, но ему совсем не жаль того урода.

— Ну, где моя кольчуга? — Он подходит к Адыллу и присаживается рядом на корточки.

Баба воет, сидя на убогой кровати. Адылл поскуливает от боли, прижимая к груди руку. Но в его глазах страха нет, злость есть, а страха нет. Только вот одной злости мало, к злости надо силу иметь, а он её давно пропил. Но, кажется, придётся повозиться с ними.

Горохов знает, что делать, недаром он… геодезист.

— Мамаша, сейчас я поговорю с твоим сыном, если хочешь, чтобы наш разговор не заходил слишком далеко, ты вернёшь мне мою любимую, мою драгоценную кольчугу, поняла? — Про деньги он не заикался. Рано пока. Пусть они пока думают, что про деньги речи не зайдёт. Но как только вернут кольчугу, он сразу спросит и про денежки. Пусть думают, что отдадут кольчугу, и всё на этом закончится. Лишь бы они её не успели продать. Иначе ему будет очень жалко, а им очень больно.

— Ну, так скажешь, где кольчуга, Адылл?

Тот молчит.

— Мамаша, всё в твоих руках. — Говорит Горохов и наотмашь бьёт Адылла по лицу, не кулаком, ладонью.

Баба заверещала, словно это ей врезали. А Адылл даже не пикнул. Геодезист рывком укладывает вора на пол, ставит рядом с его головой башмак. Под каблук своего башмака загоняет ствол обреза, а сам обрез кладёт Адыллу на горло, начинает давить на конец оружия. Рычаг давит на горло вору. Глупость, конечно, он знает, что глупость, но на тех, кто на это смотрит со стороны, производит неизгладимое впечатление. Адылл попытался высвободиться, но Горохов придавил его коленом к полу. Не рыпается даже, вор. А сам смотрит на бабку:

— Мамаша, гортань хрустнет, и всё… Конец ему. Скажешь, где кольчуга?

Тут Адылл ещё и задыхаться стал. Снова попытался выкрутиться, ногами засучил, руками попытался стволы обреза с горла убрать, геодезисту пришлось отвернуться от старухи, чтобы придавить его посильнее.

Он от старухи отвернулся, но вовсе не терял её из вида. Он видел, как она делает быстрое движение. Так же быстро реагировал и он.

— Погоди-ка, старая, — Горохов делает к ней шаг и выхватывает у неё из рук двустволку, — не надо, не надо так… Ишь ты, проворная какая…

Держа двустволку одной рукой, он без размаха бьёт её прикладом в лицо. Даже не бьёт, так — тычет. Но приклад — вещь суровая, он рассекает бабке кожу на лице. Старуха, заливаясь кровью с воем и каким-то бульканьем валится в кровать, на вонючие одеяла.

Ему даже и смотреть не нужно, он и так знает, что сейчас делает Адылл. Горохов быстро разворачивается. Так и есть, эта сволочь вскочила и кинулась к винтовке, что геодезист поставил у двери. Вот с ним-то Горохов не церемонился, ударил знатно. Он по-прежнему держит ружьё одной рукой, но от этого Адыллу не легче. Он летит на пол с рассечённой щекой и сломанной скулой.

— Ну, попробовали? Не прокатило? — Говорит Горохов и швыряет двустволку на пол. — Больше не пытайтесь. Прощать больше не буду.

⠀⠀

Глава 8

Он неплохо приложил Адылла: рана на лице глубокая, брызги крови разлетелись даже на стены, кровь и сейчас течет из раны. Но геодезиста это мало заботит, он, стараясь не пачкаться, переворачивает Адылла на спину, коленом становится на грудь и снова кладёт обрез ему на горло. Упирает его ствол в ботинок, рычаг готов. Тот кряхтит, но вырываться даже не пытается. Всё, сдулся. Горохов знает это состояние у людей, когда им становится всё равно, когда они больше не готовы упорствовать, не хотят сопротивляться.

— Ну, мамаша, скажешь, где моя кольчуга? Или мне придётся раздавить ему гортань? — Говорит он и чуть наваливается на обрез.

Адылл схватился за стволы обреза, но отодвинуть от горла, конечно, не мог. Засипел медленно, лежал, таращил на Горохова глаза.

— Стой ты, — истошно крикнула баба, — стой, убери от горла… Убери…

Она воет, не закрывая рта, противно воет и на вдохе, и на выдохе. Горохову хочется ещё раз дать ей прикладом в морду, чтобы она прекратила выть, но он терпит. Дело, кажется, заканчивается. Неловко переваливаясь, она встала с кровати, руками почти не помогая себе. А у неё руки… Пальцы все выкручены проказой, она старается ни к чему ими не прикасаться лишний раз. Тут Горохов понял, что они не пропойцы. Не пьяницы, как он думал поначалу. У сына и у матери выкручены пальцы, они узловаты, их лица отёчны из-за проказы, а не от вина. Просто проказа у них протекает немного не так, как у других. Нет бугров возле носа, нет наростов, губы ещё не распухли и не потеряли чётких контуров. Но вместо этого у них опухало всё лицо.

Баба дошла до стены, там пластиковый ящик с крышкой. Она сняла крышку и сразу достала лёгкую, почти белую, ткань. Кольчуга! Она! Ему повезло, что они её не продали, отдали бы за бесценок, скорее всего, тому же жуку-навознику Коле-оружейнику. А она стоит как половина мотоцикла.

— На! — Она кинула её на кривой стол, что стоял рядом со стеной.

Горохов сразу встал, убрал колено с груди Адылла. Подошел, взял со стола кольчугу. Она, она! Многие годы его хранила, ничего не весила, но столько раз спасала его от ран, что и не сосчитать. На ней даже кровь его вокруг дыр сохранилась чёрной засохшей грязью.

Он ничего не сказал, прошёл к ящику, возле которого стояла баба, и заглянул в него. Денег он мог у них не спрашивать. Среди всякого мусора и полезный мелочей он увидал то, что в этой лачуге не должно было быть. То, что этим людям совсем не по карману. Там лежали две красивые прозрачные баночки с белыми крышками на «винте». Он рассматривать их не стал, он сразу взял их и положил в карман. Деньги можно было уже с них не спрашивать, денег у них уже не было.

Баба, которая престала выть, завыла с новой силой. Заговорила что-то на своём языке, которого Горохов не понимал. Залопотала ему в спину зло, с укором. А Адылл так и продолжал лежать на полу, как будто всё происходящее его совсем не касалось.

Горохов отпер засов и вышел на улицу.

— Эй, мужик, а ты кто? — Окликнули его из темноты.

Горохов узнал пьяный голос:

— Яша, иди спать. — Ответил геодезист, не останавливаясь.

— А Адылл где?

— Спит уже Адылл, и ты иди, ночь на дворе.

— Ну, погодь…Ты кто такой, чего ты тут у нас… — Сказал Яша и пошёл к нему. — Стой, кому сказано?

Кажется, пьяный искал приключений. Горохов остановился, лучше остановиться, а то этот дурак ещё выстрелит в спину, может, он вооружён:

— Ну, чего тебе, Яша?

— Дай-ка взглянуть. Ты что, знаешь меня?

— Конечно, знаю, мы же с тобой пили недавно, я Андрей.

Мужик вышел из тени на свет. Ну, так и есть, он был при оружии.

— Какой ещё Андрей? — Яша подошёл ближе, чтобы разглядеть Горохова.

Дальше говорить смысла не было, Горохов сделал к нему шаг, на ходу взяв обрез подмышку, и коротко ударил в правый бок, чуть ниже рёбер.

Как подкошенный мужик рухнул на землю.

— Ух ты, — сипел он, — вон ты как.

Горохов снова взял обрез в правую руку и, поворачиваясь, чтобы уйти, сказал:

— Не вздумай тут заснуть. Проснешься — весь в клещах будешь. Упаришься выводить.

— Без тебя знаю, сволочь, — зло крикнул ему вслед Яша.

Ну, дело сделано. Денег он, конечно, не вернул, но кольчугу забрал. Это его порадовало. И забрал два дорогостоящих препарата. Он на всякий случай потрогал карман пыльника. Да, на месте. Он сразу узнал эти прозрачные баночки. Одна с белой наклейкой и с круглыми жёлтыми драже — это аскорбиновая кислота. А вторая баночка с жёлтой наклейкой и белыми таблетками — это драгоценный сульфадиметоксин. И то, и другое врачи рекомендуют при проказе. Не то, что бы это вылечивало, но говорят, что два этих препарата, если принимать их постоянно, останавливают развитие болезни.

Он отобрал лекарства у больных. Но его это совсем не заботило. Судя по рукам и пальцам Адылла и его мамаши, останавливать болезнь было уже поздно. Но не только поэтому ему было всё равно. Он давно, многие годы таскался по пустыне. И знал, что сто́ящих людей в степи совсем немного. И что, наберись они духу, они бы его вообще убили бы и закопали в ближайшем бархане. В ближайшем, потому что лень было бы тащить его до следующего. И через три месяца, когда бархан из-за ветра отполз бы в сторону, его высохшую мумию нашли бы случайно, Адылл и его мамаша удивлялись бы вместе с нашедшими. Нет, не жалко ему их было. Он о них и не думал больше, когда шёл к «Столовой», чтобы заплатить за койку и спокойно лечь спать.

Ночь, а на улицах люди. Как и везде, люди днём прятались от жары, а сейчас выходили, работали. Как и везде, в оазисах работали лавки. Он остановился у пекарни. Дверь открыта, на улицу выставлен хлеб на поддонах под марлей. Внутри горел свет, а у двери женщина скидывала вездесущих мотыльков с поддона с красивыми булками. У неё только что купили хлеб два мужичка, на вид работяги, и спрятали его в коробки.

Есть он не хотел, но булки были очень красивые. Жёлтые, сдобные.

— Копеечка всего, берите, не пожалеете, — говорила женщина, увидав, что он разглядывает её товар.

— Да, возьму, — сказал Горохов и достал копейку.

Женщина взяла деньги:

— Берите, какая приглянулась?

На большой скорости по улице, поднимая пыль, пронёсся грузовой квадроцикл, с песнями и музыкой пролетел. Пьяные люди с оружием болтались на кочках из стороны в сторону. Горохов, кусая тёплую и сладкую, жирную булку, проводил их взглядом, а женщина сказала, тоже глядя им вслед:

— Паскудники, управы на них нет.

— А кто это? — Поинтересовался геодезист.

— Да чёрт их знает, старатели какие-то. Или казаки. Бандиты, в общем. Либо медь где-то сыскали, либо ограбили кого, вот и пьют-гуляют теперь.

— А много здесь старателей? — Горохов достал флягу, запил вкусную булку.

— Пропасть сколько. Всё идут и идут. Все, кто в Пермь идут, все тут останавливаются. И все, кто живой из Перми выбрался с добычей, тоже тут гуляют.

Да, это так, Губаха — последний населённый пункт на пути к Перми, где можно отдохнуть, подлечиться, закупить снаряжения, провианта и патронов.

Дальше только по степи или по реке. Неизвестно, где страшнее. В степи дарги и всякая зараза вроде клещей, сколопендр и белых пауков. А по реке до Перми тоже непросто доехать. Бегемоты, ходуны, камыш, а говорят, ещё и кое-что похлеще стало попадаться. И ко всему этому везде на дороге есть ушлые ребятки, желающие тебя с добычей встретить радушно. Но эта баба зря на добытчиков-промысловиков ругалась. Благодаря им такие городишки и жили. И жили припеваючи. Нет, конечно, тут добывалась вода для больших городов, тут росла полынь, которую так любили богатеи в больших городах, тут делался паштет из саранчи, который поедали бедняки в больших городах, и водилась вкусная птица дрофа для гурманов. Но значительную часть доходов в оазисы приносили мужики-старатели, что с плохим оружием и снаряжением, кровью и потом добывали из мёртвых гигантских городов, наполненных монстрами, медь, золото, свинец, алюминий и серебро. И всякое другое, что ещё могло хоть кому-то пригодиться.

Старатели, возвращаясь с добром, по сути, вырвавшись с юга живыми, начинали пропивать добытое прямо тут, на чём местные дельцы-барыги делали хорошие деньги. Людишки пропивали тут всё, а на оставшиеся деньги покупали снарягу и снова собирались в дорогу. Снова на юг, в Пермь. Пошумят-пошумят, попьянствуют мужички и уйдут на юг, откуда вернутся с новым добытком. Ну, или сгинут там навсегда. Горохов отлично знал таких людей и отлично знал, как им даются эти пьянки. Он их не осуждал.

— А вы не скажете, — он достал из внутреннего кармана старый платок и протёр им жирные после булки пальцы, — не скажете, кому я бы мог продать медикаменты?

— Медикаменты? — Женщина смотрела на его платок. — Может, и я куплю. Чем вы торгуете?

Горохов достал первую попавшуюся под руку банку, это был сульфадиметоксин, и показал ей.

— Ой, нет, на это у меня денег нет. — Она потрясла головой.

Горохов подумал, что она врёт, да, антибиотик стоит немало, но у такой опрятной женщины с хорошим домом и с чистым лицом без проказы деньги есть. Уж полтора рубля нашла бы, просто она боится, что незнакомец продаст ей подделку. Горохов не настаивает. Прячет банку в карман.

— Ну, а кто может это купить?

— Доктор Рахим. Да, он купит сразу. — Говорит женщина довольная, что он её не уговаривает. — Или Валера.

— Валера Генетик?

— Да, да, знаете его?

— Знаю. Он меня уже лечил.

— Вот он может. Но у него с деньгами всегда плохо, а вот доктор Рахим купит, этот вечно при деньгах, богатей наш.

— Только эти двое? Понятно. — Горохов кивнул.

Он хотел уже прощаться, но женщина тут добавила:

— Ну, или Люська-проказа, но она вам хорошую цену не даст.

— Что? Кто? Какая Люська? Не та ли, что в банке работает?

— Она, она. Знаете её?

— Был в банке сегодня. Видел. Так она тоже может купить? Она что, покупает медикаменты?

— Она всё покупает, — женщина сделала многозначительную мину на лице, — и всё продаёт.

— А почему вы её проказой назвали?

— Так она проказа и есть, мошенница и воровка. Краденое покупает. Да и шалава, наверное. То с одним поживет, то с другим. Прыгает из одной койки в другую, всё не пристроится никак, всё побогаче выбирает.

«Вот оно как. Значит, она не просто сотрудница банка Людмила, значит, она Люська-проказа, скупает всё, что выгодно, даже если оно и краденное».

Впрочем, верить всякой бабе, которая поносит другую бабу — дело неразумное. Геодезист давно уже не верил никому просто так. И поэтому с Людмилой из банка он захотел встретиться, поговорить. Может, и разговор сложится. Может, что интересное получится.

Горохов попрощался с торговкой булками и пошёл дальше по улице. А мимо опять проехал грузовичок, поднимая пыль. Где-то в переулке открыта дверь: свет, играет музыка, говор.

Пьяно смеются весёлые женщины. Пара мужиков грузят в квадроцикл сети для саранчи, хотя уже поздновато — сети ставят в сумерках, пока солнце не зашло. Впрочем, в каждом оазисе свои правила лова саранчи.

Где-то вдалеке хлопнул пистолетный выстрел. Горохов остановился. Стал поближе к стене дома, мимо которого шёл. Подождал. Нет, больше не стреляли. Да, город жил именно ночью.

Он подумал, что лучше ему поспешить найти ночлег. Ему вовсе не хотелось попасть под глупый шальняк в ночных разборках пьяных старателей с бандитами.

Пьяная бабёнка так забавно ругалась с каким-то мужиком, что Горохов увлёкся перипетиями беседы и чуть не проскочил мимо. В темноте дома мало отличимы, а никакого огня около «Столовой» не было. Хорошо, что это здание тут самое большое и у него есть окно — настоящее окно со стёклами, выходящее прямо на улицу, а не куда-нибудь во двор.

Горохов подошёл к двери и, взявшись за ручку, потянул к себе. Нет. Попробовал ещё раз, вложив силу. Глупо. С первого раза было понятно, что дверь заперта. Она ещё и хорошо уплотнена от жары и пыли, она не сдвинулась и на полмиллиметра от его усилий.

Он попробовал стучать. Сначала костяшками пальцев в лист железа, но сам едва расслышал свой стук. Он постучал стволом обреза — даже так не вышло хорошего звука. Дверь уплотнена, там внутри и вовсе никто бы не услышал. Тогда он подошёл к окну и хотел заглянуть внутрь, прежде чем стучать в стекло.

Приложил руку к стеклу, чтобы свет от лампы на соседнем доме не мешал, и вплотную приблизил лицо к стеклу.

Он приблизил лицо к стеклу, носом его коснулся… и замер. Нет, он не разглядывал что-то в темном помещении, он замер от неожиданности и даже, кажется, испуга…

Давным-давно ночью в степи он видел, как в темноте красным отблеском отсвечивают круглые глаза дроф. Птичьи глаза казались яркими красными кружками на фоне черноты. Он испытывал весьма неприятное чувство, когда в кромешной ночной мгле вспыхивал такой ровный, круглый огонёк. Горохов тогда был ещё молод, неопытен и брался за оружие без разговоров. Он тогда ещё не знал, что так «бликуют» глаза многих животных в темноте.

Вот и сейчас он увидал точно такое же, только глаза были совсем не круглые. За стеклом окна глаза были вполне себе человеческие. И «бликовали» в них только зрачки, но были они не красные, как у дроф, а белые, как у… Да ни у кого он такого не видел за всю свою жизнь. Глаза смотрели на него белые, вернее, светло-светло серые. Яркие, чёткие, а над ними лоб нависает тяжёлый, эти ужасные глаза смотрят из глубины черепа, не отрываясь и не мигая. Их он хорошо разглядел. Запомнил их. А нижняя часть лица тёмная совсем, черт не различить, размыта она, словно подбородок чем-то изъеден. Губ почти не видно, они просто черны и, кажется… что-то говорят ему. Конечно, он не слышит через стекло. Но по неуловимому движению нижней челюсти, по меняющимся очертаниям щёк он разобрал то, что эти губы ему говорили. Это нечеловеческое лицо сказало ему всего одно слово:

«Уходи».

Горохов был не из тех, кому нужно что-то повторять дважды. Правильно он разобрал слово или неправильно — он выяснять не собирался. Может, и вообще ему никто и ничего не говорил. Нет, нет. Он точно выяснять не будет. Он отпрянул от стекла, развернулся и пошёл прочь отсюда.

К дьяволу всё это. Он подумал, что попросится на ночь к Валере. Да, это был ещё тот тип, тоже, мягко говоря, необычный, но лучше с ним, в его грязной хибаре, чем… Чем вот с таким вот, что он только что видел. Да, он готов был слушать заикание Валеры хоть до утра, а заодно отдать ему медикаменты в погашение долга.

Это решение ему показалось самым здравым на тот момент.

Ещё не дойдя до дома Генетика Валеры, Горохов понял, что там что-то происходит. Дверь дома хлопала, там кто-то суетился, разговаривал озабоченно. Говорящих было несколько. Геодезист даже хотел постоять и присмотреться, понять, что происходит, но из разговоров понял, что кто-то истекает кровью, и пошёл поглядеть на происходящее.

Он приблизительно предполагал, что это вообще было, и не ошибся.

Помимо Валеры там было три человека. Промысловики. Двое из них ранены. Один из них лежал на полу почти без сознания, его быстро раздевал Генетик и ещё один мужик, тряпки у него все пропитаны кровью, видно, хорошо его достали. Валера уже держал наготове шприц. Ещё один сидел на табурете рядом. Левая рука в крови, но не забинтована даже. Он её прижал к груди, пытаясь передавить вены, чтобы кровь не шла, но кровь всё равно капала с пальцев и стекала по руке в края пыльника. На коленях боевая винтовка. Как только Горохов появился в дверях, так он схватил винтовку, направил её на геодезиста. И винтовочка не на предохранителе.

— Тихо, брат, тихо, — Горохов поднял обрез к потолку. — Я к Валере. Видишь, у меня рука… Я тоже был ранен. Я у него спросить хотел.

А палец-то у мужичка на спусковом крючке. Очень неприятное дело, учитывая, что в воздухе помимо запаха крови витает острый запах спиртного.

— Андрей Николаевич, — Валера встал, от волнения даже не заикается, — я сейчас очень занят. У человека тяжёлые ранения. Очень тяжёлые.

— Всё понял, ухожу, завтра зайду, хочу поговорить насчёт руки и насчёт долга, — говорит Горохов. — А вам, мужики, пережить эту ночь.

— Да-да, завтра, Андрей Николаевич, завтра заходите.

Мужики ему ничего не ответили, им было не до того.

Он вышел из убогого домишки Генетика на ночную улицу. Посмотрел на часы. О! Уже час ночи.

Симпатичная бабёнка из банка сказала, что в четыре утра от управы городского головы к буровым уходит машина. Три часа осталось. Не так уж и много. Он идёт по улице, смотрит по сторонам. Везде люди, кто-то работает, кто-то веселится. Главное — не попасть в разборки. Он старательно обходит всех, кто, как ему кажется, может представлять опасность. И вскоре добирается до управы. Её ни с чем не перепутаешь, на ней есть вывеска. А ещё тут нет развлекательных заведений и магазинов, тут почти нет людей, вокруг тихо. Он заходит за угол и садится у стены. Душно, но он застёгивает пыльник на все пуговицы, закутывается. Лучше помучаться от жары, чем от клеща. А в том, что они тут есть, геодезист не сомневается. До четырёх почти два с половиной часа, можно и поспать.

Где-то один за другим хлопают два ружейных выстрела. Заголосила женщина, но это далеко. Весёлый городок Губаха, что ни говори. Его обрез под рукой. Он закрывает глаза.

Прямо над ним табличка:

«Компания Буровые Савинова. Транспорт в 4:00».

⠀⠀

Глава 9

Должность Геннадия Сергеевича Севастьянова — начальник экспедиции, он в кампании «Буровые Савинова» на этом участке самый главный. Судя по кабинету, по столу и креслу, человек этот очень важный. Он смотрел на Горохова и молчал, уже по лицу видно, что «начэксп» — человек неприятный. Лицо у него больше пьющего человека, чем страдающего проказой. Уж на антибиотики и витамины начальник экспедиции точно заработает. Но в кабинете и намёка на запах спиртного нет. Да, неприятный тип, жёсткий и холодный, но другие начальниками экспедиций не становятся. Когда у тебя в подчинении сотня людей и имущества на миллионы, когда вокруг тебя поганая степь с дикарями-людоедами и прочей дрянью, а ты ещё отвечаешь перед заказчиками и акционерами, хорошим человеком быть очень трудно. Вернее, хорошему человеку стать начальником экспедиции практически невозможно.

— Геодезисты мне сейчас не нужны. Карта уже готова. Участки давно выбраны. Капай песок — качай воду. — Он помолчал, рассматривая Горохова. — На буровую пойдёте?

— Начальником буровой? — Горохов, кажется, уже согласен и на буровую.

— Мастером. Сначала мастером. Зарекомендуете себя — назначу начальником смены. Вакансия есть.

Горохов молчит, по нему видно, что это совсем не то, на что он рассчитывал.

— Другой работы вам сейчас предложить не могу. У меня среди своих людей есть желающие занять эту должность, — твёрдо говорит Севастьянов. Горохов не удивился бы, если бы он добавил: «Не нравится — катись отсюда».

Входит секретарша. Тёмные волосы зализаны, ни одного волоска не торчит. Накрашенные губы, накрашенные ногти. Зад у неё роскошный, ноги… Горохов смотрит на её ноги. Она носит юбку до колен. Надо же, тут, на краю карты, есть женщины, которые носят юбки.

— Спасибо, Альбина. — Говорит хозяин кабинета, ворочаясь в баснословно дорогом массажном кресле.

Красивая женщина ставит перед Севастьяновым чашку. По запаху догадаться не трудно — кофе. Ну, начальник экспедиции может себе позволить. А вот для Горохова кофе нет. Горохову кофе Альбина не принесла. И чай не принесла, воду тоже. Ну, понятно, это чтобы он знал своё место.

— Так идёте мастером? — Спрашивает Севастьянов, беря чашку.

— На какую вышку?

— На «девятку». Работали на такой? — Начальник экспедиции отпивает из чашки, он даже не смотрит на Горохова. Ему, кажется, всё равно, что тот делает.

— «Девятку» все знают. Работал на ней, — говорит геодезист. — Правда, почти всегда начальником, а не мастером.

— А что у вас с рукой? — лениво спрашивает Севастьянов.

— Зацепили дарги по дороге сюда.

Севастьянов смотрит на него внимательно. Не поймешь, верит или нет. Нет, больше на эту тему он не говорит. Он наслаждается кофе и креслом, покачивается в нём.

— А еще на каких вышках работали? — Спрашивает «начэксп» теперь, не отрывая глаз от геодезиста.

— На «двойке» и на ТВСе.

Вот это, кажется, заинтересовало начальника, ТВСы — агрегаты сложные, это машины для глубокого бурения:

— И где же вы бурили, используя ТВС?

— На западе, за рекой, — говорит Горохов.

Геодезист думал, что Севастьянов сейчас начнёт его расспрашивать про работу на том берегу, в тех страшных местах, но Севастьянов снова отпивает кофе и ставит чашку на стол:

— ТВС-ов у меня для вас нет, начнёте с должности мастера на «девятке». Согласны?

— Ну, у меня выхода другого нет. Вот только мастером с моей рукой… — говорит Горохов с сомнением.

— Мы начинаем демонтаж четвёртой вышки через девять дней, хочу, чтобы вы уже были готовы к тому времени. — Теперь Севастьянов говорит как начальник, ему уже плевать на мнение и здоровье Горохова. — Получите бригаду и начнёте демонтаж, начальник участка введёт вас в курс дел.

Горохов соглашается. Он кивает.

— Альбина, — говорит Севастьянов в коммутатор, — подготовь стандартный контракт. Господин Андрей Николаевич Горохов идёт на должность мастера на четвёртую вышку.

Начальник экспедиции Севастьянов кидает удостоверение геодезиста на стол и откидывается в кресло, берёт чашку с кофе. Всё, разговор закончен.

Но Горохов не уходит, он прячет своё удостоверение в карман и стоит у стола. Севастьянов ждёт, что будет дальше, и геодезист говорит ему:

— У меня тут возникала проблемка…

— Аванса не будет, — сразу прервал его Севастьянов.

Эта тема сразу закрывается. Тут не сорвёшься.

Да, было бы странно, если бы «начэксп» сказал ему сейчас что-нибудь другое. Горохов лезет в карман пыльника, кроме гранаты там две пластиковых баночки, у одной из них рифлёная крышечка. Именно её он и достаёт. Привстаёт и ставит на стол перед Севастьяновым эту банку:

— Мне пришлось бросить в песках мотоцикл, когда меня ранили. Думаю, что он ещё там. Дарги содрали с него всё что можно, но пользоваться мотоциклами они ещё, слава Богу, не умеют. В общем, мне нужен транспорт, чтобы съездить туда и забрать его.

Севастьянов берет баночку, крутит крышку:

— Она уже открыта?

— Там не хватает всего несколько штук. — Горохов знает, что всё равно начальник её возьмёт, сульфадиметоксин в этой дыре всем необходим, иначе рожа скоро начнёт покрываться буграми. — А ещё мне нужен человек, — Горохов показывает на свою левую руку. — Сам я не управлюсь.

«Начэксп» потряс банку, послушал, как гремят в ней таблетки, затем открыл стол и набережно кинул в него лекарство. А оттуда достал рацию, включил её:

— Бабкин, приём.

— Да, Геннадий Сергеевич. — Донеслось через секунду из рации.

— Сейчас к тебе придёт новый наш мастер…

Он указывает пальцем на Горохова, пытаясь вспомнить, уже забыл его имя, Горохов догадывается:

— Горохов.

— Горохов. Дашь ему грузовик и кого-нибудь в помощь. Проконтролируй, что бы до ночи всё вернул, если не вернет, доложишь мне.

— Понял, Геннадий Сергеевич.

Банка сульфадиметоксина в Соликамске стоит рубля полтора, а тут… может, в два раза больше. Но ему не жалко. Главное теперь — найти мотоцикл. Он попрощался с начальником и пошёл из прохладного кабинета.

А дело у Севастьянова было поставлено грамотно. Горохов только выходил из его кабинета, а у красивой секретарши Альбины был уже его контракт на руках.

Ему только подписаться оставалось. А Альбина и вправду была очень приятной женщиной. Корректная, вежливая и, кажется, умная. Всё объяснила, хотя этот контракт был стандартным, во всех экспедициях он одинаковый.

Да, всё тут было чётко. Бабкин встретил его, поздоровался за руку, мужичок был толстый, с пузом. Загадка, однако. Сколько нужно есть, чтобы в такой жаре иметь лишний вес. Тут, на юге, толстяки — это редкость.

— Вам какой грузовик нужен?

— Полутонник, мне мотоцикл забрать, я его в песках бросил, когда меня ранили. Желательно с манипулятором.

— Вам мотоцикл погрузить и привезти?

— Да. — Кивнул Горохов.

— Хорошо, дам вам «квадру» с кузовом, вон они, берите серый. — Бабкин указал на стоящие под навесом электрические квадроциклы.

Этот болван, кажется, не понял Горохова. Ну, допустим, в кузов квадроцикла мотоцикл влезет, но он весит двести кило, как Горохов его туда без манипулятора закинет?

А толстый Бабкин сразу понял взгляд геодезиста. Он усмехнулся и сказал:

— Да вы не волнуйтесь, всё будет в норме, сейчас всё решим…

Он быстро пошёл вдоль ангаров и остановился у одной двери, отворил её и крикнул в темноту:

— Тридцатый, на работу!

Повторять ему не пришлось. Тут же в проёме появился почти голый двухметровый великан. Горохов рот раскрыл. Это был точно такой же бот, какого геодезист видел вчера, когда он убирал улицу с огромной лопатой.

— Тридцатый, сегодня твой бригадир… — Бабкин указал на Горохова, когда пятнистый силач подошёл к ним.

— Горохов, — сказал геодезист.

— Твой бригадир Горохов. До ужина работаешь с ним.

— Да, он мой бригадир… — Послушно сказал великан.

— Выполняешь его распоряжения. А как начнёт темнеть, прекращаешь работу и идёшь на базу.

— Директива принята к исполнению.

— Всё, лезь в кузов. Поедешь сейчас в пустыню с бригадиром.

Горохов стоял немного растерянный. Он не был готов к такому.

— Да вы не волнуйтесь, он ваш мотоцикл уложит в кузов, — продолжал Бабкин и опять усмехался, видя его растерянность, — они ребята крепкие.

— Да, но я не знаю, как им… Руководить.

— Руководить ими просто. Простые директивы: копай, неси, поднимай, таскай это, клади сюда… Ничего сложного, главное — не задавать им сложных алгоритмов, иначе они начинают путаться.

— Понял. Не задавать ему сложных алгоритмов.

— Эй, тридцатый, не в тот кузов… Вылези, — тут же кричал Бабкин, — видите, им всё нужно указывать точно.

— А вода, еда… Кормить его надо?

— Нет, ничего не давайте, он выпил положенные ему шесть литров воды, до вечера ему хватит, корма тоже. Просто пусть работает. Кстати, он может работать на самом пекле, с ним ничего не будет.

— Отлично, — Горохов смотрит, как здоровяк лезет в кузов квадроцикла. — То есть людей скоро на буровых не останется.

Бабкин тут стал серьёзен, теперь он говорит уже без своей этой усмешки:

— Инженерные должности и должности ИТР, кажется, ещё побудут, а с рабочими… Ну, наверное…

— То есть, с мозгами у них пока не очень?

— Пока… Пока да… — Говорит Бабкин. — Но они каждый год новые, улучшенные появляются.

— Каждый год? — Удивляется Геодезист.

— Ну да, это уже третье поколение.

— А на севере о них ничего не знают. Только слухи ходят.

— Тут, на юге, считают, что пока северу об этом знать не следует. — Всё ещё невесело говорит Бабкин.

— Вот как, и кто же так считает? — Интересуется Горохов как бы между прочим. Он достаёт сигареты, предлагает одну Бабкину.

Бабкин вдруг замолчал, посмотрел на Горохова странно и, кажется, продолжать разговор ему совсем не хотелось. Сигарету не стал брать.

— А если я захочу такого приобрести, к кому мне обратиться? — Продолжает геодезист, закуривая.

— Я не знаю… — сразу заявляет Бабкин. — У нас такими делами руководство занимается. Я только выдаю, я кладовщик.

— Да? Ну, спасибо, — Горохов жмёт ему руку и идёт к выделенной ему машине, в кузове которой уже расположился великан.

Он садится в седло квадроцикла, включает питание. Машина нестарая, всё, вроде, работает, даже рация на нём есть, сразу нашла волну сама. Аккумулятор «под завязку». У него одна рука, но и одной рукой он с управлением справится. Справа от руля удобный чехол, туда как раз и поместился обрез.

Шесть часов утра. На улице ещё прохладно, тридцать три всего. За спиной вцепился в борта кузова здоровенный, почти голый пятнистый детина с маленькой безволосой головой. Прекрасно. Осталось купить воды, тогда можно ехать.

Он поднял руку в знак прощания Бабкину, который всё ещё смотрел на него, и выехал с территории склада. Поехал в Губаху.

⠀⠀

Глава 10

Нужно было купить воды, а может, и поесть. Есть он не хотел, но может так выйти, что поесть придётся.

У одной из лавок он остановился. Прежде, чем принять решение, ему нужно было осмотреть свой новый транспорт. Он присел около него, стал рассматривать проводку. Нет, халявы не будет. В компании, видно, тоже не дураки. Квадроцикл на электронной блокировке. Можно, конечно, залезть в коробку, но где гарантия, что, как только ты не откроешь её, тут же не появятся парни из службы охраны экспедиции. Или просто крепкие ребята из людей пристава. В общем, на этом квадроцикле далеко от Губахи не отъехать. Нет, это было бы слишком просто.

Горохов встаёт и взглядом встречается с Тридцатым. Тот смотрит на него.

— Я купить воды, — говорит геодезист Тридцатому.

— Вода — пить. — Сразу отзывается тот.

— Любишь воду?

— Вода — пить. — Тридцатый смотрит на него своими маленьким глазами.

«Да, на даргов совсем ты не похож, только кожа такая же. У них бороды густые, волосы закрывают голову, а у этого десять волосин. Как он на жаре не теряет сознания от перегрева? Непонятно».

— А Бабкин сказал тебе воды не давать.

— Вода — пить…

— Да ты, дружок, балагур, с тобой в дороге не соскучишься.

Горохов пошёл к лавке, там прохладно, там заправляет мальчишка лет двенадцати:

— Вы, дядя, воды хотите или поесть?

— А что у тебя есть из еды?

— Паштет и хлеб, квашеный лук, попкорн и горох в рассоле. А вода у нас холодная. Лучшие цены в городе.

Бедняцкая еда. Видно, тут затовариваются работяги, когда едут на буровые.

— А из саранчи-то хоть головы убрали?

— Убрали, дядя, всё оторвали: и головы, и ноги, и крылья. Хороший паштет, сами такой едим, — говорит пацан.

Он, скорее всего, врёт, но Горохов соглашается:

— Порцию паштета, хлеб, попкорн и воду, два литра.

— Воду холодную?

— Самую холодную.

Мальчишка всё делает быстро, быстро кладёт на прилавок еду, завёрнутую в солому из пустынной колючки, ставит сразу запотевшую баклажку с водой:

— С вас восемь копеек. И баклажку не забирайте.

Горохов отсчитывает деньги, потом решает, что даст пацану гривенник:

— Сдачу себе оставь.

— Себе? — Не верит пацан. — Мне? Честно?

— Честно. — Говорит Горохов. — А ты видал, кто у меня в кузове сидит?

— Ну, видал, — говорит мальчишка, которого больше интересует сдача. Он даже не взглянул в окно. — Бот там у вас.

Ну, для него это, видимо, обычное дело.

— Их тут прорва, — продолжает пацан, спрятав деньги. Видно, с родителями заработанным он делиться не собирался.

— Прямо прорва?

— Да их на буровых тысячи работает, старых и новых моделей, и у городского головы они тоже имеются, — продолжает мальчишка.

— А у тебя нет случайно? — Горохов улыбается.

Мальчишка смеётся:

— Откуда у меня, они дорогие.

— Дорогие? И сколько стоят?

— Старая модель стоила восемьдесят, ну, я так слышал, а новые, как у вас, и того дороже.

— Да, дороговато. И кто же их продаёт?

— Да все.

— Ну, кто все-то? Назови хоть одного.

— А вы что, купить думаете?

— Ну, может быть. Штука-то неплохая. Вот ищу, у кого купить.

— Ну, доктор Рахим продаёт.

— Доктор Рахим один? Ты же говорил, что все их продают.

— Ну, Ахмед ещё, — говорит мальчишка, но уже как-то нехотя.

— А ещё кто?

— Ну, Валера Генетик. — Парню, кажется, этот разговор не нравится, каждый ответ нужно клещами тянуть.

— Валера Генетик продаёт ботов? — Удивляется Горохов.

Тут пацан и вовсе замолчал. Стоит и думает, глядя на геодезиста, что не нужно было незнакомцу всё это рассказывать.

— Да ты не волнуйся, — говорит ему Горохов, улыбаясь, — я о нашем разговоре никому ни слова…

Он переливает воду к себе во флягу, а ту, что не влезла, медленно выпивает. Вода холодная, такую сразу залпом не выпьешь. Зато она прекрасно охлаждает. Мальчика молча ждёт, пока Горохов закончит. Когда тот забирает еду, он радуется, что незнакомец уже уходит.

А бот так и сидит в кузове. Таращится на стену магазинчика.

— Ну, что, поехали? — Спрашивает его геодезист, усаживаясь на водительское кресло.

Бот даже не соизволил взглянуть на своего бригадира.

— Да, уж… Ты, брат, не из тех болтунов, что изводят людей в дороге своими длинными рассказами. — Сказал Горохов и включил питание.

Тридцатый опять ему ничего не ответил. Сидел в кузове и держался за борт. Так они и поехали. Горохов натянул респиратор и очки. Пыль, поднимаемая ветром с барханов и вездесущая песчаная тля летели им навстречу, но Тридцатому было всё равно. Горохов обернулся, чтобы взглянуть на него. Нет, ни тля, ни пыль ему не мешали. Он сидел в кузове, всё также крепко вцепившись в борт.

Барханы на месте не стоят. Они словно волны катятся туда, куда их гонит ветер. Только медленно. За неделю местность в степи изменяется до неузнаваемости. Но Горохов, почти всю свою жизнь проведя в пустыне, знал, как искать там что-либо. Большая двадцатиметровая дюна, с которой в него стреляли, послужила ему ориентиром, всё остальное — глазомер и чёткое позиционирование по солнцу. Он остановил квадроцикл задолго до нужного места.

— Ну, где-то тут. — Сказал он Тридцатому, оглядываясь по сторонам.

— Копать, — ответил тот.

— Копать-копать, только нужно сначала найти место поточнее.

Буранов, кажется, не было, рисунок барханов изменился, но несильно. Где-то тут ему пришлось бросить сумку. Но её он отыскать и не думал, её точно дарги забрали, слишком много там было ценного, даже не считая денег.

Его беспокоила одна вещь. Он прошёл пару шагов, лёг на склон бархана, стал всматриваться в огромную кучу песка, что возвышалась на западе. Он боялся, что дарги опять сидят на этой дюне. С неё простреливалась вся местность вокруг, и ему очень не хотелось бы получить ещё одну пулю с того же места. Нужно было быть осторожным.

— Эй, Тридцатый, иди сюда, — позвал он бота.

Тот, вылез из кузова и, не пригибаясь, приблизился к нему. Если на дюне кто-то сидит, то он обязательно увидит его голову, этот гигант был ростом выше бархана, на котором лежал Горохов.

Но геодезиста это не волновало. Мало того, ему было интересно, что будет, если Тридцатый получит пулю.

— Иди туда, — сказал он ему, указывая на дорогу вдоль бархана.

Так его точно будет видно, если кто-то есть на дюне, неминуемо здоровяка заметят.

— Копать песок? — Спросил тот.

— Копать песок.

— Лопата…

— Нет лопаты, мы не взяли лопату, руками капай.

— Руками. — Тридцатый показал свои огромные руки.

— Руками.

— Там? — Тридцатый указал на северный конец бархана.

По прикидкам Горохова мотоцикл должен был быть там под песком.

— Да, там. Иди, копай, ищи вещь.

Бот и пошёл.

Как он может босыми ногами ходить по этому раскалённому песку — не понятно. Горохов помнил, что бывали случаи, когда даже через толстую подошву ботинок степной жар доставал его. Ботинки коробились и скукоживались от раскалённого песка за год, а этому и ботинок не нужно. Как так?

Тридцатый дошёл до середины бархана.

— Стой! — крикнул Горохов, — тут копай.

— Тут? — Указал бот рукой на склон бархана.

— Тут.

Он сел на колени и стал двумя руками откидывать песок. Вправо-влево, вправо-влево. Какая ещё лопата, ему она ни к чему. Полминуты и он разбросал «половину бархана».

— Стой, не копай! — кричит Горохов, — иди дальше.

— Иди дальше… — Тридцатый остановился.

— Да, иди дальше, туда! — Геодезист машет рукой.

Бот встает, идёт дальше на север вдоль бархана.

— Стой, там копай!

— Там копай…

— Да, копай!

Бот снова принялся раскидывать кучи песка по сторонам, а Горохов на всякий случай чуть приподнялся, чтобы выглянуть из-за бархана, взглянуть, как там дела на той стороне. Нет, всё спокойно, на дюне никакого движения. И тут бот ему кричит:

— Вещь!

Горохов скатывается со склона бархана и, чуть согнувшись, чтобы голову не было видно с дюны, спешит к нему.

Так и есть, это его мотоцикл.

— Выкапывай.

Бот быстро выкапывает машину из песка. Да, дарги содрали с него всё, что можно. Ни аккумулятора, ни стартера, ни проводки — всё вырвано, а ещё они срезали все покрышки.

— Сможешь его поднять?

— Поднять…

— Да поднять, и отнести к квадроциклу.

— Поднять — нести.

— Да. Бери его и неси, или подогнать сюда квадроцикл? — Говорит Горохов, но как раз сюда ему выезжать не хотелось бы, тут он будет хорошей мишенью.

— Поднять — нести. — Говорит Тридцатый и, вытянув мотоцикл из песка, берёт его своими огромными ручищами за раму. — Нести…

И поднимает. Взял он его неудачно, центр тяжести оказался выше нужного, и когда бот поднял его, то сам едва не упал, но устоял.

«Твою маму, эта железяка двести кило как минимум весит», — Восхитился Горохов, когда бот встал в полный рост.

— Нести… — Сказал Тридцатый.

Никакого звука геодезист не услышал, просто из могучей мышцы, между шеей и правой ключицей великана вылетел фонтанчик крови. И тут же большой, в метр высотой, фонтан из песка взвился у противоположного бархана.

— Бегом! — Крикнул Горохов боту, прижимаясь к песку бархана и взводя курки на обрезе. — Бегом беги, туда, к квадроциклу!

Но бот, видно, не понимал его. Он не спеша развернулся и понёс мотоцикл в нужном направлении.

— Быстро иди! — кричал Горохов.

Он уже доставал флягу, снимал с неё кожух, лез в тайник и доставал оттуда патроны для револьвера. Обрезом могло дело не закончиться.

Быстрыми привычными движениями он снаряжал оружие, загоняя в барабан патрон за патроном, а сам смотрел на Тридцатого и кричал ему:

— Быстрее иди, быстрее!

— Иди — быстро… — Отзывался бот и вправду прибавил шага.

Выстрелов больше не последовало. Видно, он вышел из зоны поражения.

Тогда Горохов встал и, согнувшись, поспешил за ним, то и дело оглядываясь.

Они доехали до города, и на въезде геодезист остановил квадроцикл, слез с него. Мотоцикл и бот были в кузове, всё закончилось почти хорошо. Он достал флягу и выпил воды.

— Вода, — сказал он, показывая флягу боту.

— Вода — пить, — сразу ответил тот.

Но даже руку за флягой не протянул.

— Пей. — Горохов сунул ему флягу.

— Вода — пить, — обрадовался тот и схватил флягу как-то по-детски, двумя своими огромными руками, стал пить, не проливая ни капли мимо.

Пока он пил, геодезист оглядел его рану, думал, может, боту понадобится помощь. Нет, не понадобится. Пыль налетела на рану, и она тут же запеклась. Просто грязная болячка, и всё. Ну, если только антибиотики ему понадобятся. И то вряд ли.

Пока бот допивал воду, Горохов снова разрядил револьвер. Забрав у Тридцатого флягу, он спрятал патроны обратно в тайник. Бот сидел в кузове и глядел на ближайший дом.

— Тридцатый.

— Тридцатый — работать. — Откликнулся тот.

— Работать… Да.

— Тридцатый — работать. — Повторил бот.

— А где твои мама и папа, Тридцатый? — Горохов встал рядом с ним и пытался заглянуть ему в глаза.

— Тридцатый — работать.

— А откуда ты взялся?

— Тридцатый — работать.

— Это слишком сложные для тебя вопросы, да?

— Тридцатый — работать.

— Ладно, поехали, я тебя верну, но сначала мне нужно найти мастерскую, где мне отремонтируют мой транспорт.

Первый раз бот взглянул на него сам, да ещё и сказал при этом:

— Вода — пить.

Горохов расценил это как проявление благодарности и с улыбкой сел за руль.

⠀⠀

Глава 11

— Ну, оставьте, посмотрю, — сказал мастер, заглянув в кузов квадроцикла. — У меня времени лишнего нет, да и детали к вашей машине нужно поискать.

Звали его Володя. На его дворе стояло несколько квадроциклов вододобывающей компании, видимо, у него и без Горохова работы хватало. Его ещё приходилось уговаривать.

— Детали нужно будет поискать, а вот шины, — Володя покачал головой, — шины придётся заказывать, таких размеров у нас не найти. Я пошлю человека в Углеуральский, там мой товарищ делает любые шины на заказ недорого. А кто это его так раздел?

Горохов, чуть подумав, решил не отвечать на этот вопрос и спросил в свою очередь:

— А сколько времени нужно, чтобы сделать шины и починить его?

— Починю за полдня, но, чтобы начать, мне нужно купить запчасти и шины, за шинами съездить — еще полдня, пошлю своего парня, он привезёт, но я начну, когда получу аванс, — он поглядел на Горохова и развёл руки, — сами понимаете.

Горохов понимал, понимал, что работа хлопотная, что Володе она особо не нужна и сейчас мастер начнёт выжимать из него деньги. Он спросил:

— Сколько нужно денег?

— Два рубля, — выпалил слесарь.

Может, слесарь думал, что он откажется, сумма явно была завышена, но геодезист кивнул, да, так всё и вышло, как он предполагал. Но у него не было иного выхода, искать другую мастерскую ему не хотелось:

— Тридцатый, выгружай.

— Тридцатый — работать.

Он и слесарь смотрели, как этот бугай вытаскивает мотоцикл из кузова. Тридцатый всё делал хорошо, аккуратно, словно понимал, что может повредить и кузов, и мотоцикл, если будет неосторожен.

— Пусть пока тут постоит, — сказал Горохов, садясь на водительское сидение, — я найду деньги.

— Ну, пусть постоит, — согласился слесарь.

Он ехал к складам компании, чтобы отдать квадроцикл и Тридцатого. Десять утра, начиналась жара. Люди ещё на улице попадались, но, кажется, они заканчивали свои дела.

«Я найду деньги». Проще сказать, чем найти. В кармане у него был пузырёк с аскорбиновой кислотой. Витамины стоили дорого, но никак не два рубля. Рубля полтора он за них выручит, но не больше. Этого не хватит на ремонт, а ещё погасить долг перед Валерой Генетиком необходимо. В общем, деньги нужно было искать. И у него была одна мысль.

Бабкин сразу осмотрел машину, а бота осматривать не стал. Что с ним станется?

Так и остался Тридцатый с ссадиной на плече.

Обратно от складов до города пришлось идти пешком. Почти час шёл. Жара набирала силу, а он всю воду отдал боту. Он не хотел сильно пить, просто, наверное, ещё от раны не отошёл, поэтому чувствовал себя неважно. И что особенно его тревожило, так это то, что пальцы в левой руке немеют. Он их разминал и пытался работать кулаком, сжимал и разжимал его, но это слишком не помогало.

В первой попавшейся лавке, в которой торговали саранчой, купил холодной воды, выпил литр маленькими глотками. Заметил, как от неё сразу стало полегче. А ещё заметил, что денег у него осталось всего семнадцать копеек. Впрочем, вода и еда на сегодня у него была. Оплатить ночлег… А вот спать ночью он сегодня не собирался. Он собирался перекантоваться днём, переждать жару, обязательно поспать, а к вечеру заняться добычей денег. А где ему можно было поспать, если в «Столовую» ему почему-то идти не хотелось?

Он пошёл к Валере Генетику. Валере он должен денег, и Валера должен оберегать свои инвестиции, тем более что Горохов хотел показать ему свою руку.

Он постучал в хлипкую дверь. Да, жилище у генетика было явно небогатым. Дверь не понятно, на чём держится. Подождал немного, но никто ему не открыл. Тогда он ещё раз постучал, уже настойчивее, стволом обреза. Грохот стоял такой, что в соседних домах люди слышали.

После этого засов звякнул, и дверь медленно приоткрылась на пару сантиметров. Горохов открыл дверь и вошёл:

— Руки, — рявкнул кто-то из полумрака помещения.

Горохов поднял руки, вернее, руку с обрезом, левую он поднимать не решался.

— Обе, — рычал тот же голос.

— Не могу, она не работает, я как раз и пришёл к Валере, чтобы он мне её подправил.

Как только он привык темноте, понял, что один из вчерашних мужиков почти упирает ствол армейской винтовки ему в грудь. Один плавал в ванной, весь в трубках и капельницах, ещё один сидел в углу и тоже держал оружие в руках.

— Я вчера вечером приходил, вы уже тут были, — продолжил Горохов, не опуская руку с оружием, — но Валера сказал, что занят и просил прийти сегодня. Я пришёл…

— Нет Валеры, сегодня тоже не будет, — сказал мужик, что стоял напротив него.

Он не собирался опускать оружие, и Горохов решил, что лучше ему отсюда уйти подобру-поздорову:

— Ну, ладно, мужики, бывайте.

Он уже повернулся к двери…

— Погодь… — Окликнул его мужик, что сидел в углу.

— Ну? — Геодезист остановился.

— Вода есть?

Валера ушёл, а воды им не оставил? А в халупе его уже тридцать три, в три часа дня будет под сорок, кондиционера тут не видно. Может, он и имеется, но его не видно…

— Есть, есть вода, — сказал Горохов, — и еда есть.

Горохов опустил руку с оружием, запер за собой дверь на засов и, подойдя к мужику, что сидел в углу, протянул ему флягу.

Тот поставил дробовик к стене, одна рука была у него забинтована у кисти и у локтя, здоровой рукой он взял флягу и спросил:

— Сколько моей?

«Сколько моей тут воды?». Дурацкая фраза, но она сразу выдаёт степняка. Так человек, живущий в пустыне, спрашивает у другого человека, сколько ему можно выпить из чужой фляги.

— Пей, вся твоя, если нужно будет, я ещё схожу и принесу.

А тот, что остался у двери, оружия не опустил, так и стоял, направив винтовку на геодезиста.

Это Горохову не нравилось, вчера они были пьяные, а сейчас с похмелья, что там, в похмельном мозгу, один Бог знает.

Раненый пьёт воду. Проказы на лице и пальцах у него нет, он ещё молод. Зато на руке у него синий шрам, на чёрной от щетины и грязи щеке такой же. Эти шрамы Горохов знает, это привет от солнышка. Такие шрамы остаются после выжигания меланом. У Горохова у самого такой шрам имеется.

Пыльники, крепкие башмаки, руки и лица, высушенные бесконечной жарой и тяжкой работой, хорошее оружие. Пьёт маленькими глотками, как и положено человеку, таскающемуся по пескам. Он знает, кто они.

Горохов садится рядом с этим мужиком на корточки:

— Что, шли с добычей и у города под бандитов попали?

Мужик перестаёт пить, смотрит на него. Во взгляде настороженность.

— Ладно-ладно, это я так — для разговора. — говорит Горохов.

— А ты кто? — спрашивает тот, что стоит у него за спиной.

— Я геодезист, приехал на компанию работать, воду добывать. Ехал сюда, меня дарги зацепили. Валера лечил. Бок, вроде, зарос, а рука… — Он сжал и разжал кулак. — Барахлит. А мне через недельку мастером на буровую выходить. Там с одной рукой непросто будет. — Горохов помолчал и продолжил: — Ну а вы старатели. Шли из Перми или где-то рядом… Уже возле города вас и перехватили. Иначе вы бы вот этого, — он кивнул на того человека, который плавал в ванной, — не дотащили бы. И вы думаете, что это были местные, поэтому и к приставу не пошли. Думаете, что местные с приставом заодно. Ну, или он из-за вас с ними ссориться не будет.

Геодезист посмотрел на одного, потом на другого, он был уверен, что прав. Но тот, что сидел с его флягой в руке, сказал:

— Если бы. Всё не так было…

— Заткнулся бы ты, Паша, — предостерёг его тот, что стоял за спиной у Горохова.

Но Паша не слушал его, отмахнулся и продолжил:

— Правильно ты думал, что мы в Пермь ходили. Но потом наскочили на кочевье даргов, они там на север откочёвывали. Решили взять западнее, к реке пошли. А там…

— Паша, заткнись… Мало нам проблем… — снова попросил тот, что стоял у Горохова за спиной.

Паша глянул на него и снова заговорил:

— Короче, кое-что мы нашли, даже не доходя до Перми. Хабар был хорош, мы сразу повернули обратно. Тут связались с одним типом. Он нас свёл с Ахмедом, есть тут один такой.

Геодезист кивнул, он уже понял, что было дальше, и теперь он не ошибался.

— Ну, тот товар посмотрел, позвал ещё одного, тот говорит, что всё заберёт. Мы назвали цену. Ахмед сказал, что просим много. Мы ответили, что тогда дойдём до Соликамска, там больше дадут. А этот урод говорит, что с таким товаром до Соликамска не дойдём. Тот, что был с ним, вдруг говорит, что согласен на нашу цену, но нам нужно подождать, только к ночи сможет такие деньги собрать. Ну, мы сели у Ахмеда в его шалмане, поели, выпили, ну и… — Он показал жестом, что стреляет. — Начали по нам с двух сторон молотить. А мы расслабленные, уже выпили…

Горохов знал, что ватаги промысловиков по три человека в степь не ходят, и поэтому спросил:

— А сколько же вас было?

— Семеро, — вдруг зло вставил тот, что стоял у Горохова за спиной. — Семеро нас было.

— Да, — продолжил Паша, — семеро.

Что тут скажешь, разве тут слова помогут? Утешать — глупо. Рассуждать о тяжести жизни — ещё глупее. Обещать им помощь…

— Воды я вам принесу, еды тоже, — сказал Горохов. — И к приставу вы правильно не пошли. Я у него просил помощи, так он меня послал подальше. А с вашим делом… Боюсь, ещё хуже вышло бы.

— Ну, и на том спасибо, — сказал тот, что стоял у него за спиной.

— Да, воды, друг, принеси, принеси, — сказал Паша. — А то Валера только послезавтра обещал вернуться.

Да, у него ещё была одна «пятирублёвка», толстая монета из меди, но это НЗ, неприкосновенный запас, это на крайний случай, её трогать нельзя. А на ту мелочь, что у него оставалась, он купил пятилитровую баклажку воду и самой незатейливой еды.

Принёс всё это к дому Валеры, поставил под дверь и постучал. Мрачный мужик отворил, забрал всё. Хоть и оставался всё таким же мрачным, но поблагодарил.

У Горохова осталось всего две копейки денег. А ему нужно было поесть, купить воды и выспаться, так как дельце, которое он замышлял, требовало концентрации и бодрости, а предшествующей ночью он спал мало и плохо, всё боялся клещей.

Он пошёл в банк. Да, там работала та красотка, которою торговка булками называла Люськой-проказой. А ещё она говорила, что эта красавица не брезгует ничем, пытаясь заработать. Вот она-то и была ему нужна.

В банке всё также прохладно. Горохов выложил в корзину револьвер и обрез.

— Это не всё, — заявила Людмила.

Он потянул с пояса тесак.

— Нет, не это. То, что в кармане.

«Вот хитрая… у тебя тут металлодетектор ещё есть, а не только видеокамеры».

Он просто забыл про неё, лезет в карман. Конечно, там граната.

На двери щёлкает электрический засов. Он входит в зал.

— Добрый день, «ГубахаБанк» рад вас приветствовать, если у вас есть медь, алюминий, свинец или другие ходовые товары, мы примем их без ограничений, расценки на стене, справа от вас.

Она говорит эту фразу быстро и всё с той же своей очаровательной улыбкой. Её голос из-за стекла звучит приглушённо.

— Здравствует, Людмила. У меня кое-что другое, — говорит геодезист, подходя к стойке с толстым стеклом.

— Мы готовы рассмотреть любые ваши предложения. Золото, серебро, платина, молибден — нас интересует всё.

— Понимаете, это не металл…

— Наш банк не работает с психотропными веществами, — говорит она, даже не убрав эту свою улыбочку с лица. — Но мы можем вам указать партнёров, если подобные вещества входят в зону ваших торговых интересов.

— То есть, вы можете указать, где мне купить или кому продать дури? — Горохов тоже улыбается.

— Конечно, мы подыщем вам партнёров за вполне приемлемый процент.

— За вполне приемлемый?

— Да, хотите обсудить цифры?

— Нет-нет, у меня нет полыни, — он достал пузырёк с аскорбиновой кислотой, — понимаете, я попал в затруднительную ситуацию…

— Наш банк не покупает медикаменты, — сказала, как отрезала.

— Банк не покупает, а вы?

Она, кажется, не ожидала такого вопроса. Её большие зелёные глаза смотрели на него не без удивления.

— Уверен, что вы пользуетесь витаминами. А тут… — Он потряс баночкой. — Я отдам их недорого.

Людмила отошла от своего места, и вдруг над прилавком появилась её ладонь. Там, оказывается, в толстом стекле проделано отверстие.

Горохов сразу понял, что она хочет. Он подошёл к ней и, отвернув у банки крышку, вытряс ей на руку одно драже.

Но она руку не убрала. Тогда он вытряс ещё парочку, теперь она убирает руку и прямо все три драже закидывает в рот. И тут же говорит:

— Двадцать копеек.

— Что? — Не понял Горохов.

— Двадцать копеек, — повторяет она, тщательно выговаривая буквы.

— Но… В Соликамске такой полтора рубля стоит.

Она ничего не говорит ему в ответ. Просто стоит и ждёт.

— Может, хотя бы тридцать, — наконец робко предлагает он.

— Банка открыта, была бы запечатана, дала бы тридцать. — Сухо говорит женщина.

Сейчас идти по жаре куда-то и искать покупателя — нет, ему совсем не хочется. Смазливая бабёнка просто грабит его, понимая, что ему некуда деться.

И он говорит:

— Ну, хорошо, давайте двадцать.

Она делает жест рукой и снова просовывает её под стекло. Он кладёт ей на руку банку, с трудом сдерживая себя, чтобы не схватить её за руку. Интересно, как бы она верещала.

Людмила открывает банку, зачем-то нюхает содержимое. Затем зарывает крышку, идёт из кассы, берёт деньги и просовывает их под стеклом. Два гривенника. Старые и потёртые.

И говорит ему, опять натянув свою дежурную улыбочку:

— «Губахабанк» рад был сотрудничать с вами.

Да, жёсткая бабёнка. Не зря её торговка хлебом называла Проказой. Видно, женщина другую женщину видит без прикрас, без всякого отвлечения на ангельскую внешность, на которую обращают внимание мужчины.

⠀⠀

Глава 12

Двадцать две копейки. Не разгуляешься особо, в «Столовой» он просидит все эти деньги до вечера. Нужно поискать чего-нибудь подешевле. Конечно, можно было купить еды и воды в какой-нибудь лавке, но ему нужно было поспать. И хорошо бы поспать под кондиционером или хотя бы под вентилятором. Горохов ещё плохо знал город. Знай он его лучше, он с главной улицы, на которой располагался банк, свернул бы направо, на запад, а не налево, в проулок, что вёл на восток.

Он остановился в тени. «Беляши». Забавное название, дверь открыта, оттуда пахнет едой. Плохой едой. Горелым жиром саранчи, пережаренным луком. В теньке у входа два наркота. Их трудно не узнать. Один вообще почти без сознания, сидит прямо на земле и кого-то ловит рукой, что-то щупает в воздухе, второй стоит у стены, монотонно покачиваясь, пустыми глазами смотрит на Горохова. Эти уроды настолько высохшие, что проказа на их мордах почти не селится. Этих двоих полынь прикончила уже давно, это пустые человеческие оболочки. Живут, только чтобы что-то украсть, пожрать на скорую руку и снова закинуться дурью. Губы у обоих чёрные, гниющие, значит, уже жуют стебли, самые ядрёные части растения. Там, где вот такие типы торчат у стен, нормальному человеку лучше не появляться. Такой ублюдок запросто выстрелит в спину за пару монет, за ботинки, за пыльник, за флягу воды, а уж за часы с термометром так не пожалеет и двух патронов.

В общем, местечко дрянь, типичная помойка. Скорее всего, там нет кондиционера, там только вонь и духота. Идти туда не хотелось. Он высунул руку из тени на солнце. Даже через перчатку чувствовался жар, а ведь до пекла ещё два часа.

«Если там нет холодной воды, не останусь».

Он двинулся через улицу.

— Эй, дядя, — тот, что раскачивался у стены, сразу направился к нему, — у меня есть то, что ты ищешь.

— Стой, где стоишь, — коротко ответил геодезист и на всякий случай направил на него обрез.

— Да, ладно, ладно… Я просто хотел тебе предложить…

— Мне ничего не нужно, — закончил диалог Горохов и вошёл в заведение.

Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в том, что все его мысли по поводу этого заведения были верны. Там почти никого не было. Ещё один наркот или пьяный спал прямо на полу, уткнувшись лицом в стену. За столом старая баба с сальными космами, перед ней на столе полупустой стакан с мутным самогоном и пластиковые пакетики с серой пылью. Это и есть полынь. У бабы всё лицо изъедено проказой, её губы уже не похожи на губы — сплошные слюнявые синие шишки. Баба что-то начинает говорить. Её глаз почти не видно из-за наростов и шишек, она страшно шепелявит, ни слова не разобрать. То, что обращается она к нему, он понял лишь по тому, что баба придвигала к краю стола пакеты с дурью. Она тут полынью торгует, оказывается.

Горохов отворачивается и проходит мимо, он идёт к прилавку. Там мужик в грязной майке. Единственный кондиционер дует ему на затылок и спину, но это ему не сильно помогает. Мужик весь потный, он машет на себя грязной тряпкой и спрашивает без особого радушия:

— Что вам?

— Еда, вода.

У мужика ещё недавно было чистое лицо, на вид он крепок, но проказа уже пустила корни в его теле, с правой стороны от носа два лиловых бугра, пальцы почти здоровы. Значит, заболел недавно.

— Холодной воды нет, холодильник сломался. — Говорит мужик. — Из еды только крахмал с луком.

«Холодильник у тебя сломался три года назад», — думает Горохов. Он ещё раз оглядывает заведение и… Решает остаться:

— А хлеб?

— Хлеб свежий, хороший, для себя сегодня пёк. — Заверяет он.

— Кашу, хлеб, воду.

— Три копейки, — говорит мужик.

«Ну, цены соответствуют антуражу».

Он расплачивается и выбирает стол. Подальше от бабы, от спящего и от окон. Баба и спящий воняют, через окна в помещение проникает жара, скоро тут будет пекло, хотя оно уже тут. Просто через пару часов ещё усилится.

Он снял пыльник. Бросил его рядом с собой на лавку. Его рубаха всё ещё была наполовину чёрной от крови, а в большие дыры на спине и боку было видно кольчугу. В общем, он в своей грязной одежде не сильно контрастировал с местными обитателями. Неплохо было бы помыться и купить новую одежду, но пока на такую роскошь у него денег не было.

Геодезист положил обрез на стол рядом с собой. Пусть лежит тут, так ему спокойнее.

Марево и духота висят в заведении. Слышно только урчание кондиционера да жужжание оводов.

Молодая, худая женщина приносит ему еду и воду. Каша тёплая, вода тоже. Но вода неплохая. Ему всякую доводилось пить. И грязную, и мерзкую, и из опреснителей, ему приходилось высасывать едкую влагу из стеблей степного лука и кислую из кактусов. Тут вода — сплошное удовольствие. Даже тёплую её приятно пить. Не зря города платят такие деньги за ту воду, что оазисы качают из-под земли. В Соликамске опреснители стоят на пятьдесят километров вдоль реки. Воду опресняют не от соли, как в былые времена, её чистят от амёбы, выпаривают, а потом ещё прогоняют через фильтры. Но всё равно такой чистой воды, как из-под земли, из неё не выходит. Всё равно у неё остаётся едва уловимый острый привкус горчицы. Поэтому все, у кого есть деньги, покупают хорошую воду. Такую, какую он сейчас пьёт.

И каша тоже была вполне съедобна. Впрочем, крахмальную кашу трудно испортить. А вот хлеб — да, хлеб, видно, мужик и вправду пёк для себя. Он был ничем не хуже, чем хлеб в «Столовой». Только вот рукава рубахи прилипали к столу. В «Столовой» такого не было.

Там столы были чистые.

И тут в заведение, качаясь из стороны в сторону, входит наркот, тот, что сидел и ловил кого-то невидимого. Его пьяный, бессмысленный взгляд останавливается, конечно, на Горохове. Он почти уверенным шагом направляется к нему и падает на лавку рядом с геодезистом. Совсем рядом, так рядом, что касается плечом, геодезист даже чувствует, как он воняет мочой. Горохов на всякий случай берёт со стола обрез и убирает его. Ждет, что будет дальше, уже готовый к неприятностям. Но наркота интересует не обрез. Он пытается схватить хлеб Горохова. Тот самый жёлтый, жирный, чуть сладковатый хлеб, который лежал на пластике посреди стола и который Горохов собирался съесть перед уходом. Грязная, немытая полгода лапа с ногтями в полсантиметра тянулась к его жёлтому, вкусному хлебу. Чисто машинально, геодезист оттолкнул его руку и для острастки локтем врезал уроду в грудь, чтобы осадить малость.

Никогда он не умел вымерять свою силу в нужных пропорциях. Может, нужно было бить полегче. Ну, как вышло. Наркот вместе с лавкой опрокинулся на пол, грохнулся и замер на полу, пустыми, мёртвыми глазами глядя в потолок, а ноги его так и остались лежать на опрокинутой лавке. Кажется, он не дышал.

Сдох, что ли? Горохов покосился на хозяина заведения. Вдруг это наркот местный любимец, которого трогать нельзя. Может родственник хозяина? Нет. Тому всё равно. Хозяин так и стоял под кондиционером, размахивая тряпкой для прохлады. Лениво поглядывая на лежащего на полу наркомана.

Горохов положил обрез на стол и снова взялся за ложку.

Нет, не сдох наркот. Ожил. Сначала он пошевелил рукой. А потом стал и ногами шевелить, пытаясь перевернуться, ворочал по полу лавку с грохотом. Кое-как высвободил ноги, перевернулся. На всякий случай Горохов снова положил руку на обрез. Вдруг у урода пистолет в одежде, как-то же он себе на дурь зарабатывает…

Нет. Тот ковыряется на полу, борется с лавкой, пытается встать. Наконец, он встает, замирает.

Горохов всё ещё держит руку на обрезе, смотрит на наркомана. Так же он косится на вход, там, на улице, дружок наркомана, про него тоже лучше не забывать. Хозяин даже тряпкой перестал махать, ждет, чем всё закончится.

И тут наркоман делает большой вдох и с резким звуком отрыжки начинят блевать на пол. Блюёт чёрным. Те, кто грызёт полынь, всегда блюют чёрным. Рвотной массы мало, он больше хрипит и отрыгивает, да, чёрная тягучая слюна тянется и тянется изо рта. И все это происходит в метре от стола Горохова. Геодезист морщится и смотрит на хозяина.

У того лицо перекосило от злости:

— Надя, неси швабру, эти уроды опять наблевали!

Хозяин выскакивает из-за прилавка, кидается к наркоману и наотмашь бьёт его по лицу. Тот валится на пол, а хозяин продолжает его бить кулаками и при каждом ударе приговаривает:

— Задрали, задрали, задрали вы уже, твари…

Наркоман уже не шевелится, только тут он останавливается и идёт к своему месту. Достаёт старенькую портативную «двадцать седьмую» рацию из-под прилавка. Начинает кого-то вызывать. Прибегает худая женщина со шваброй, начинает сыпать песок на рвоту, убирать её с пола старой шваброй. А в помещение влетает тот наркоман, что пытался заговорить с Гороховым на улице.

— Лёва, Лёва… Не надо, — сипит он и быстро идёт к хозяину заведения.

— Уйди отсюда, иначе вместе с ним уедешь, — орёт хозяин и снова что-то говорит в рацию.

— Не надо, Лёва, я прошу, — ноет наркоман.

— Уйди, я сказал, — рычит Лёва.

Он отталкивает наркомана и выходит из-за прилавка, подходит к избитому, хватает того за шиворот и тащит волоком из помещения. На солнце, на жару.

Наркоман остановился посреди зала. Он едва не плачет.

— Эй, — окликнул его Горохов. — Он куда его… Он его приставу сдаёт что ли?

— Какому ещё приставу, — ноет наркоман. — Он его в санаторий сдаёт. Всё, конец Вадюхе.

— Санаторий? — удивляется геодезист. — Что за санаторий?

— Пипец Вадюхе, — говорит наркоман и, не глядя на Горохова, уходит на улицу.

Всё успокоилось в заведении. Баба вытерла пол и ушла, старуха всё так же тихо сидела за столом с разложенной на нём дурью. Тот мужик, что спал у стены, так и не проснулся. Тихо было. Только и слышно, как бьются в стёкла оводы, как урчит кондиционер, и на улице, на жаре, еле слышно бубнит наркоман и рычит в ответ Лёва-хозяин.

И Горохов, оглядевшись ещё раз, вдруг подумал, что зашёл сюда он не напрасно. Кажется, и вправду не зря он сюда забрёл. Он взял ложку и снова стал есть свою кашу из крахмала с жареным луком. А пока он ел, в шалмане стали появляться новые люди. Один хлеще другого. Наркоманы. Все изъедены проказой, а у одного ещё и разросшаяся на шее меланома. Но он словно не замечал её. Не замечал, что на шее у него смертельная опасность. Некоторые почти не могли шевелить пальцами, так они были скрючены. Шевелящиеся мертвецы, у которых нет шанса прожить и трёх месяцев. Но они всё равно цеплялись за жизнь и… Были опасны. У двоих Горохов разглядел оружие.

Кто-то из них ходил проверять сети с саранчой, кто-то рыскал по пустыне в поисках полыни. Видно, тут они и собирались, прятались от надвигающегося дневного зноя. Все человеческие отбросы с окрестностей, а может, и со всего города.

Естественно, те, кто мог ещё общаться, говорили о том, что Лёва сдал Вадюху в санаторий. Слово «санаторий» повторялось много раз и говорилось чуть не с придыханием. Больше всех повторяла это слово худая, лысеющая баба в армейских ботинках и с большим наростом на верхней губе. А ещё весь этот сброд всё время пялился на Горохова.

«Хорошо, что дробовик прямо под рукой лежит».

Но подойти и заговорить никто из них не решился. Нет, спать он тут точно не собирался, доел, допил и встал, начал собираться.

Лёва, хозяин заведения, особого радушия на прощание не проявил. Знал, что Горохов в его шалмане больше не появится. Чего стараться зря? Он только кивнул, когда тот подошёл к прилавку.

Но геодезист не ушёл сразу:

— Я тут человек новый, но вот услыхал, что эти, — он кивнул на публику, что собралась у двух столов, — говорят всё время о каком-то санатории…

Кисло-ленивое выражение лица Лёвы-хозяина изменилось на настороженное. Причём моментально. Он косился на Горохова и не отвечал.

— Мне просто интересно… — продолжил геодезист.

Ни слова в ответ, Лёва так и стоял под своим хилым кондиционером с каменным лицом и потел. Даже тряпкой обмахиваться перестал.

— Ну, ладно, — сказал Горохов, — удачи.

Он повернулся, на ходу натягивая очки, пошёл к выходу из заведения. Хозяин ничего ему не сказал, а вот баба с наростом на губе крикнула:

— Ты заходи, мужик…

Он ей ничего не сказал, нельзя давать таким шанса прицепиться. Только взглянул на неё и вышел на улицу.

«Санаторий, санаторий… У публики определённого пошиба это слово вызывает яркие эмоции, и при этом чужакам эти эмоции они не готовы объяснять… Любопытно. Что это такое, тюрьма?»

А на улице уже сорок два, это только начало полудня.

Чёрт, а ему нужно поспать, дело, которое он запланировал на ночь, потребует внимания и концентрации.

А городок вымер. От солнца всё белое, даже через очки. Он пошёл на запад, чувствуя, как накаляются штаны на ляжках и носки ботинок. Он пересёк центральную улицу.

Встал в тени. Все двери заперты, на стенах везде шуршат кондиционеры. Куда идти? Денег у него совсем немного. Пошёл по улице на запад, там он ещё ни разу не был.

Да, тут он не был. Домишки совсем другие пошли. Это вам не серый, простой бетон окраин, тут кругом светоотражающая краска. Даже заборы ей выкрашены. И дома пошли двухэтажные, и жалюзи на окнах, и солнечных панелей по пять на каждом. Там даже в три часа дня не больше тридцати. А главное — он увидал распределительный коллектор водопровода. Значит, тут и канализация имеется с водопроводом. Душ — это очень, очень круто. И естественно, совсем другие магазины и рестораны. Горохов остановился у одного красивого подъезда. На вывеске была надпись «Ресторан Оазис», а под ней сразу маленькая приписка внизу. «У нас всегда двадцать пять».

Он даже думать не хотел о тамошних ценах, но двадцать пять градусов…

Геодезист повернулся и решил идти в «Столовую». Конечно, он не забыл то, что видел ночью через стекло, но он надеялся, что сейчас этого он не увидит. А тех денег, той мелочи, что у него осталось, ему хватит на чай, хлеб и воду, чтобы проспать под вентилятором до сумерек. Он надеялся, что его не попросят уйти в самое пекло.

И тут, в дрожащем мареве дневной жары, он увидал, как по улице едет белоснежный квадроцикл. Один из тех, что покрыт крышей и застеклён непрозрачным, светопоглощающим стеклом. Машинка из тех, в которых стоят киловатные кондиционеры. Ехал он почти бесшумно, едва-едва различимо шипели электродвигатели. Горохов прижался к стене, хотя улица была широка. Он провожал взглядом дорогую машину и та, проехав метров пятьдесят от ресторана «Оазис», остановилась близко к подъезду одного красивого дома.

Дверь отворилась и из машины вышла женщина. Пыльник, шляпа, очки, но респиратора на ней не было. Лица он её не рассмотрел. Он вышла, и пока квадроцикл стоял за её спиной, открыла дверь ключом. Вошла, закрыла за собой, только после этого квадроцикл поехал дальше.

Мало ли женщин, что могут себе позволить жить в таких районах и таких домах. Но Горохов, кажется, знал эту женщину. Он немного видел тут женщин, но только одна из тех, что он тут видел, позволяла себе такую роскошь, как юбка. А ещё он, кажется, видел туфли, которые были на этой женщине.

Но сейчас он не собирался стоять тут и вспоминать эти туфли. Ему нужно было как можно скорее найти место, чтобы переждать жару и выспаться перед делом. И лучше места, чем «Столовая», он не знал.

⠀⠀

Глава 13

Досада. Все хорошие места под кондиционерами и вентиляторами на этот раз в столовой были заняты, народу много. Он сел у северной стены, там было прохладнее всего, солнце в неё не светило, бетон не так сильно накалялся. Заказал себе чай и попкорн. За те же деньги он в «Беляшах» пообедал. Пытался подремать, но из-за многолюдности и жары почти ничего не вышло. Так, закрывал глаза, загоняя себя в дремоту почти насильно, но отдохновения это не приносило.

Он даже чай старался не пить, но всё равно не проспал и часа.

Ещё и противная девочка Ёзге подходила каждые полчаса и настойчиво спрашивала, не нужно ли что ему. Видно, хозяйке столовой не нравилось, что клиент сидит часами и ничего не заказывает. Он отказывался, обещая взять что-нибудь попозже. Так и мучился несколько часов, но переждать жару и убить время у него получилось.

Как и обещал, перед уходом он заказал три литра холодной воды. Ёзге от такого заказа скривилась, наверное, подумала, что её провели. Но пошла за водой, не сказав ни слова. А Горохов подумал, что девочка весьма противная, теперь его не удивляло то, что у неё на левой скуле и щеке красовался уже желтеющий, немаленький синяк.

Пересчитав свою мелочь, расплатился с ней, на этот раз не оставив ей чаевых. Слишком донимала. Оделся, проверил всё и вышел на жару.

Половина шестого, через два часа начнёт темнеть. Как раз он успевал туда, куда ему нужно, даже с запасом. В левом кармане пыльника у него лежал недоеденный попкорн, в правом — патроны к обрезу и граната. Тесак при нём, кольчуга на нём, фляга полна воды. Если бы не левая, слабая рука на перевязи, можно было сказать, что он в порядке. Он натянул респиратор, маску и пошёл по большой улице на север.

Пройдя мимо дома Адылла, он продолжил путь на север, почти не встречая людей. А выйдя из города на пустынную, заметённую пылью дорогу, пошёл меж барханов к высокой, песчаной дюне. До неё километра три, по барханам час пути. Время у него было, он не торопился.

Солнце уже почти коснулось горизонта, полчаса и наступит ночь. Горохов встал с песка, стрельнул окурком, вытащил тесак и, выбрав самый развесистый куст колючки, за три удара срубил его под корень. Прижимая его башмаком к песку, обрубил лишние ветки. Вот теперь он был такой, какой ему нужно. Снова усевшись на песок, он взял флягу и залез в тайник. Первым делом патроны. Все четыре патрона загнал в барабан револьвера. Четыре патрона в пятизарядном револьвере. Один слот в барабане выглядел сиротливо пустым, ему это не нравилось, словно пальца на руке не хватало.

Горохов любил это оружие. Оно очень точное, универсальное. Эффективное вблизи, а с оптикой и на средней дистанции. Оружие с мощным патроном и абсолютно безотказное. И отсутствие патронов к нему… Не столько тяготило, сколько просто без этих патронов он не чувствовал себя комфортно. Ну, ладно, ничего. Четыре патрона — это тоже немало.

Фонарик — это чудо. Сам с указательный палец величиной, но белый светодиод давал столько света, что его часто приходилось закрывать рукой, чтобы враг не видел, иначе он готов был осветить пустыню на десятки метров вокруг.

Обрез дробовика — бесполезное оружие на дистанции больше пятидесяти метров. Но вблизи… Вблизи ему нет равных, а работать сегодня придётся именно на короткой дистанции. Теперь граната. РГД-5, большое спасибо Адыллу. После револьверных патронов отсутствие гранат — это второе, что его могло бы беспокоить.

В общем, всё было в порядке. У него почти всегда всё было в порядке. Закрыв тайник во фляге, Горохов встал. Солнце уже наполовину село.

Света ещё хватало, он увидал, как по краю, самому низу его пыльника ползёт белый паук. Маленький совсем, такой ещё даже и укусить, наверное, не сможет, но он смахнул его на песок и двумя ударами обреза размазал. Убить такую тварь перед делом — к удаче.

Взяв обрез подмышку, а в руку взяв куст колючки, он двинулся к дюне.

Сколопендра вырастает до двух метров в длину. Сам он таких не видел, но верил тем, кто о таких рассказывал. А вот в полтора метра червяков с ногами он видал, и не один раз. Но даже такая большая тварь может моментально зарыться в песок. Вот только что была — и нет её. Только рябь на песке осталась. И что ещё хуже, она не оставляет следов после себя. Ни одна её чёртова нога не оставляет следа на песке, потому что на конце у этой мерзкой твари есть жёсткая «борода» — куча длинных волос, которые заметают её след.

И теперь он шёл к дюне, даже уже начал подниматься на неё, а за собой тащил раскидистый куст колючки. И так же, как сколопендра, заметал за собой следы. Нет, замести глубокие человеческие следы в песке полностью, не получится. Но остальное доделает утренний ветер.

Он не полез на дюну с запада, он пошёл специально по длинному южному подъёму, впятеро удлиняя себе путь. Он шёл не по самой гряде, где идти было бы легче, он тяжело шёл по тёмному, восточному склону, утопая в песке едва не по колено, чтобы его не было видно в последних лучах заходящего солнца.

Горохов останавливался через каждые сто шагов. Приседал, отдыхал, прислушивался. Нет, ничего необычного не слышно. Только стрёкот саранчи и тявканье гекконов.

Если бы не недавнее ранение, он залез бы на эту двадцатиметровую дюну намного быстрее. Чуть отдохнув, снова пошёл наверх по склону, таща за собой куст колючки.

А когда добрался до самого верха — удивился.

Дюны в степи бывают и по сто метров в высоту. Как правило, песок не может так лечь и лежать, он собирается вокруг каменных пород, вокруг утёсов или скальных гряд. А эта дюна выстроилась не вокруг утёса, она выстроилась вокруг старинного многоэтажного дома. Он видел такие дома. Раньше люди строили дома в пять этажей и даже выше. В старину, до пришлых, на земле было много еды, много воды. И людей было много, они многое умели. И строили пятиэтажные дома, в которых была мебель из дерева, делали разные электронные приборы непонятного назначения. Вот это и был как раз такой дом. Песок замёл его почти до крыши, но некоторые окна ещё не были засыпаны. В одно из них Горохов и залез, втащив за собой свой куст колючки.

Тут было тихо и, как ни странно, заметно прохладнее, чем снаружи, хотя никаких кондиционеров тут и быть не могло. Геодезист постоял — прислушался, включил фонарик. Нет, тут тоже, как и снаружи, кипела жизнь, просто тут не было шумной саранчи. Но в углу окна бился в паутине мотылёк, а по стенам шуршали и тявкали гекконы.

Он подошёл к окну, в которое влез и посмотрел из него. Луна уже появилась на небе, стало светлее, ему даже было видно дорогу, что вела в Губаху. Да, сомнений быть не могло. В него и в его бота, когда они искали мотоцикл, дарги стреляли отсюда.

Теперь ему нужно было найти лёжку снайпера, точное место, откуда они стреляли.

Горохов включил фонарик, положил обрез на перевязь и аккуратно пошёл из комнаты вглубь дома.

Он был уверен, что даргов тут нет. Они никогда не будут ночевать вне стойбища, если оно рядом. Пристав говорил, что стойбища кочевников находятся на востоке от города, в десяти километрах, в двух шагах от дюны. Значит, скорее всего, на ночь они возвращались домой. Отец Горохова говорил, что для бешеной собаки и десять вёрст не крюк. Отец читал старые книги, когда имел такую возможность, и много знал старых присказок и поговорок, которые были совсем непонятны его сыновьям. Они и слов-то таких, как «собака» и «верста» не знали, но понимали смысл сказанного.

Как-то при облаве на одно большое и сильно докучавшее всем племя, одну беременную бабу даргов поймали лишь в пятидесяти километрах от стойбища. За день эта зараза смогла пробежать пятьдесят километров по пустыне, её нашли только к вечеру благодаря дрону.

Тем не менее, ему нужно было соблюдать максимальную осторожность. Тем более что тут была одна сложность. Дарги — существа, выросшие в пустыне, и они, как никто другой, могли читать следы, а тут почти весь пол был заметён песком, и сделать шаг, не оставив следа, было очень сложно. Ему приходилось искать углы, свободные от песка, куски бетона или ещё что-нибудь, чтобы сделать пару шагов.

И так как он был осторожен и внимателен, то был вознаграждён. У сломанной железобетонной лестницы, где был пролом в стене, выходивший на западный склон дюны, он нашёл их следы. Ветром в пролом надуло песка, тут невозможно было не оставить следов. Он присел на корточки на куске железобетона и стал фонариком светить на песок.

Отпечатки босых ног ещё не замело вечерним ветром. Они относительно свежие. Оставившие их были беспечны, уверены в безопасности, иначе шли бы след в след. Нет, они ходили спокойно, оставляя контуры длинных тонких ступней. Это были дарги, их было двое, и они были молоды. Горохов пошёл по следу, светя фонариком и стараясь не оставлять отпечатков своих ботинок. Так он дошёл до одной комнаты. Даже не будь на лестнице следов, он узнал бы, что лёжка у них тут. Дикари есть дикари, где едят — там и гадят. Здесь они проводили многие часы у окна, и в этой комнате стоял запах фекалий.

Он нашёл место, откуда отлично было видно дорогу, тут же было оборудовано место для стрельбы. Да, они придут сюда, тут у них даже вода, в бурдюке из кожи сколопендры осталась. Они мало пьют, но предпочитают всегда быть с водой. А ещё плошка с жиром саранчи, они им смазывают свои волосы.

Горохов ещё раз с фонариком осмотрел помещение. Ему всё нравилось. Они пройдут по коридору, что ведёт от западного пролома в стене, тут он их встретит. А если их будет много, трое, четверо — он сможет уйти через окно. Да, всё ему тут нравилось.

Девяносто процентов работы было сделано, оставалось только ждать. Они придут ещё до рассвета. Если, конечно, за ночь не сменят стоянку и не откочуют севернее.

Геодезист нашёл себе удобный кусок бетона у стены. Что-то типа стула без ножек. Уселся, положил на колени обрез. Сжимал и разжимал пальцы на левой руке. Нужно было приводить руку в рабочее состояние, а то мало ли, что может приключиться в этих славных местах. Вот теперь хорошо было бы не заснуть. Чёртова Ёзге не дала подремать в столовой сегодня.

Горохов покосился на окно. Небо стало светлее, или ему просто казалось. Уже четыре. До рассвета всего ничего. Если они и придут, то это случится уже скоро. Время от времени он бесшумно лез в левый карман и доставал оттуда пару шариков солёного и жирного попкорна, закидывал его в рот. И снова садился неподвижно, так неподвижно, что бестолковые гекконы со стен перелезали на его плечо.

Он услышал их, когда они вылезали из прохода. Один из них зацепил бетон чем-то металлическим, тяжёлым. Звук был очень тихий, но в почти полной тишине этого было достаточно. Затем послышались голоса.

Гр-хр-гыр…

Ему всегда казалось, что они говорят именно так, ну, конечно, это только казалось…

Горохов встал, расправил плечи, подошёл к проходу и присел на корточки. Стараясь не щелкнуть, медленно взвёл курки на обрезе. Взвёл оба. В обоих стволах по патрону картечи. Здесь, в комнатах, в узких коридорах и на лестницах даже прицеливаться не нужно. Хорошо, если их двое.

Они приближались. Он слышал, как они тихо переговаривались, ненавистные для него гортанные звуки становились всё ближе. Они даже… смеялись? Да, смеялись, шли охотиться на людей, что поедут по дороге, и им, кажется, было весело. А что, стрелять в людей весело.

Горохов взял фонарик в зубы, а стволы обреза положил себе на левую руку. Они были уже совсем рядом, слышно было, как у них под ногами мелкие камни скребут бетонный пол. Уже тут, в коридоре…

Можно было уже отсчитывать до трёх, а затем начинать стрелять…

И тут они… замерли. Встали! Исчезли, словно их не было. Ни звука. Ни единого звука! Они знают, что он тут! Эти твари знают, что он их ждёт!

Дьявол. Он где-то оставил след. Нет же, он не мог, он смотрел, куда наступает. Он не наступил ни на одну кучку песка, не потревожил ни одной складки пыли, ничего не задел плечом. Каждый свой шаг выверял. Как они узнали?

Значит, эти хитрые твари где-то оставили вешку-маячок. Знак, который он в темноте не заметил. Не заметил и тронул его. Видно, он наступил на один из камней, которые были ими выбраны для маяка. Да, он сдвинул какой-то камень, на котором останавливался, чтобы не оставить следа на песке.

Вот теперь из-за какой-то его ошибки, из-за недосмотра всё менялось. Теперь работа не была выполнена на девяносто процентов.

Теперь, как говорится, пятьдесят на пятьдесят.

А если взглянуть трезво, то тридцать три на шестьдесят шесть, ведь дикарей двое.

На улице уже небо становится красным. Скоро солнце, заглянет к нему в окно, а он дело ещё не закончил.

Они не ушли, стоят за стеной в коридоре. До них метров пять-шесть. Он знает, что они там, и они догадываются, что он тут. Стоят, направив оружие на проём и ждут, пока он покажется. Эти уроды очень терпеливы, очень. Надо будет, так они и час так простоят, и два. Они так охотятся на дроф. Сядут и сидят часами в местах её кормёжки у зарослей колючки, кактуса или лука. Даже на солнце могут сидеть. Сидят в одной позе, не шевелясь. Дрофа — птица осторожная, очень быстрая, но тупая. Она не видит того, что не шевелится, поэтому они всегда побеждают птицу.

Но тут другой случай. Он не дрофа. Он и сам может поохотиться.

Стоять тут, кто кого перестоит, он не собирался. Он вытащил левую руку из перевязи. Правой держал обрез. Пару раз, сжав и разжав кулак левой руки, взял фонарь и спрятал его в карман. Тут же, этой слабой левой рукой полез в правый карман пыльника. РГД-5 как раз то, что нужно. Он аккуратно достал гранату. Нужно всё делать бесшумно. Бесшумно. Горохов поднёс гранату ко рту, схватил пластиковую чеку зубами и медленно потянул. Когда чека выходит из запала, она тихо щелкает. Нет, щелчка допустить нельзя, дикари услышат, могут просто сбежать. Да, когда они побегут, он попытается вылезти в коридор и стрелять им в след, но это уже будет риск и провал дела.

Чека почти не щёлкнула, вот теперь нужно было действовать быстро. Стараясь не выпустить прижимной скобы слабой левой рукой, он взял обрез подмышку, а гранату в правую руку. Сразу, не растягивая удовольствия, отпустил скобу и через секунду кинул гранату в коридор, в стену, чтобы, отскочив, она полета по коридору дальше.

Резкий хлопок. Звон в ушах сразу переходит в противный зум. Кроме этого звука больше ничего не слышно. Песок и пыль летят по коридору. Шаг в коридор, там чернота вперемешку с тротиловым дымом и пылью, не видно абсолютно ничего. Горохов присаживается на колено, приваливается к стене. В этом нет необходимости, просто привычка уменьшать свою зону поражения. Стреляет из одного ствола, потом из другого. Стреляет так, чтобы картечь летела на высоте колена, разлетаясь веером, перекрывая всё пространство коридора. Чтобы любого, кто упал после взрыва, ещё и картечью посекло бы. Картечь щёлкает в стены, рикошетит, поднимает ещё больше пыли.

А он встаёт, меняет позицию. Если кто-то будет стрелять в ответ, через дым и пыль, он сможет стрелять только на вспышки выстрелов, лучше уйти с того места откуда стрелял. На ходу меняет патроны в обрезе. Одной рукой это делать непросто. Он присаживается у другой стены. Взводит курки. На секунду замирает.

Один есть. Он его не видит, но слышит, как тот тяжело кряхтит совсем рядом. Метра три до него. Ну, четыре. Он лежит на полу у самой стены. Теперь геодезист стреляет почти наверняка. Он даже, кажется, слышит тот звук, с которым картечь бьёт в тело. Попадание, дарг заорал, ор его тут же перешёл в хрип. Один минус, если он ещё и жив… После порции картечи вряд ли он что-то сможет сделать. Ну, разве что быстро истечь кровью.

Вот теперь пятьдесят процентов есть.

Но у него нет времени ждать. В такой ситуации нужно быстро кончать дело, нельзя дать противнику оклематься, осмотреться, понять, что происходит и приготовиться к дальнейшей борьбе.

Горохов левой «плохой» рукой лезет в карман, достаёт фонарик.

Поморщившись от лёгкой боли в локте, поднимает его над головой и включает. Пыль и песок оседают. Так и есть, один лежит у самой стены. Кажется, с ним всё.

А второй… Чёрная полоса тянется по пыли и песку, он уползает. Не теряя ни секунды, геодезист встаёт и почти бежит по следу, который тянется в соседнюю комнату, он рядом. Горохов сразу светит в комнату фонариком. Фонарик очень мощный. Свет белый, нестерпимый. Он ослепит любого, кто на этот свет взглянет из темноты. Сам заходит туда. Он видит дарга, тот уползает под обломок большой железобетонной плиты, как раненое животное в свою нору.

Фонарик в зубы. Геодезист не стреляет, он кладёт обрез рядом, сам хватает дарга за тонкую лодыжку, сильным рывком выдёргивает его из-под плиты. Теперь он не стреляет, не берёт обрез. Патроны в здешних местах дороги. Он выхватывает тесак, шестьдесят сантиметров крепкой стали. Взмах — удар, взмах — удар. Ему на лицо попадают капли, но он бьёт ещё раз. Всё. Вот теперь всё. Он выключает фонарь и берёт в руки обрез. Солнце ещё не осветило небо на востоке. Но в комнате уже можно что-то разглядеть. Горохов вытирает тесак о складку песка у окна, что намёл ветер.

Тихо. Кажется, мелкие камешки ещё падают с потолка в коридоре после взрыва гранаты. Больше ничего, даже гекконы ещё молчат.

Он загоняет патрон в ствол, но пустую гильзу не выбрасывает, прячет в карман. Нужно будет и те, что бросил в коридоре, найти.

⠀⠀

Глава 14

Геодезист ещё постоял минуту, послушал. Посмотрел в окно, как из-за горизонта на западе выползает красное солнце. Нет, волноваться причин не было, всё было тихо.

Только после этого он включил фонарик. Теперь он решил осмотреть тех, с кем воевал, и найти то, зачем он сюда пришёл.

У даргов лапа широкая, уродливая, растоптанная. Она такая, чтобы им было по песку легче ходить. А у этих двоих ступни ещё узкие. Мужчины-дарги в тринадцать-четырнадцать лет должны пройти инициализацию — обряд, превращающий подростков в воинов. Обряд абсолютно незамысловатый. Просто нужно убить человека и принести подтверждение. А пока не подтвердят убийства, они считаются «безбородыми». Им нельзя жениться, они не имеют права голоса и не участвуют в разделе добычи. Вот таких вот «безбородых» он и прикончил. Скорее всего, спас кому-то жизнь. Но это всё лирика. Горохов включил фонарь и осмотрел труп того, которого он зарубил.

Дарги всегда ходят голые. Но у любого из них есть верёвка на бёдрах, а на ней сумка из лёгкой кожи. Она, как правило, на заднице болтается. Вот в такой сумке у зарубленного им дарга он и нашёл четыре огромных патрона. Двенадцать миллиметров. У них стальная, покрытая медью пуля и стальная, лакированная гильза. Любой такой патрон цены немалой. А уж сама винтовка… Он не забыл поднять гильзы от обреза, что бросил в коридоре. И сразу нашёл её.

Вот она… Удача! СВДВ-12 валялась у стены, засыпанная пылью и грязью. Эти уроды носили её без кожуха. Ну, что с них возьмёшь — дикари.

Тяжёлая, с мощным затвором, с роскошной оптикой. Он рассматривал её с фонариком. Кажется, её не повредили. Горохов прошёл в комнату к окну, вытащил затвор, развернул её к встающему солнцу и заглянул в ствол. Ствол был в идеальном состоянии, на затворе ни царапины. Как говорится, новьё. Откуда она у людоедов? Вопрос с деньгами на ближайшее время был решён.

Но не всё было так радостно. Он полез посмотреть оптику. Ещё не рассвело до конца и ему показалось, что на линзе грязь. Хотел сковырнуть её ногтем… Это был скол. И скол несвежий. Тупые твари, угробили оптику. Впрочем, может, из-за этого скола он сейчас жив.

Это его огорчило. Оптика — это треть стоимости такой винтовки. Но даже так десять или девять рублей он за неё собирался выручить.

Горохов подошёл к окну и выглянул из него. Вокруг не было ни души, а солнце уже начинало карабкаться на небо. Он вылез из окна, спрыгнул на песок и, положив винтовку на плечо, а обрез подмышку стал спускаться с дюны к дороге, но теперь уже не волнуясь об оставляемых им следах на песке.

Лавка Коли-оружейника открывалась в шесть. Горохову ещё пришлось посидеть в тени, подождать, пока откроется. Но ничего, утром сидеть в тени — это почти удовольствие. Винтовку, чтобы она не бросалась в глаза местным, которых в эти часы на улице хватало, он завернул в пыльник. А сам он, сидя на куске бетона, закидывал в рот последние кругляши попкорна.

Оружейник поздоровался с ним и отпер дверь:

— Вы по делу?

— Да, принёс товар.

Горохов встал, взял винтовку. Они прошли в лавку, и там он развернул пыльник и положил оружие на прилавок перед оружейником.

Геодезист сразу понял, что хитрый мужик будет ломать цену. Оружейник достал из старенького футляра очки. Надел их, стал рассматривать винтовку, не касаясь её. И лицо его при этом было не столько кислое, сколько незаинтересованное. В итоге он сказал:

— Вещь хорошая…

«Сейчас он скажет, что в этих краях такое оружие не пользуется спросом».

— Но я продаю оружие для старателей, сами понимаете, они таким не пользуются. Это армейское оружие, а ребятам, что уходят в пустыню охотиться на дроф или идут в Пермь за хабаром, такое ни к чему. Им нужны дробовики и карабины. На худой конец стандартные армейские многозарядки, а это… Тут один выстрел стоит четверть рубля. Мужики такое никогда не купят.

— То есть не возьмёте? — Спрашивает геодезист.

— Ну, я могу взять… — Коля не отрывал взгляд от оружия, но всё ещё не трогал его.

«Пять рублей предложит».

— Но хорошей цены я вам за него не дам.

— Не дадите?

— Я не смогу его сбыть.

— Ну, а сколько дадите? — Горохов видел мужичка насквозь.

Он достал из кармана четыре патрона к винтовке и поставил их один за другим на прилавок.

— Ну, три рубля… Три рубля дам, но это вместе с патронами. — Коля так скептически морщился, что Горохову стало неловко, словно он его пытается обмануть.

Это при том, что такая винтовка стоила рублей двадцать, не меньше. И без боеприпасов. А тут…

— То есть три рубля дадите? — переспросил геодезист задумчиво.

— Ну, да, три рубля дам… А где вы её взяли?

Первый раз за этот разговор Коля-оружейник поднял на него глаза и внимательно смотрел поверх очков.

— Нашёл в пустыне, — недолго думая, ответил Горохов.

— А, ну да, ну да. Конечно… Там таких много валяется, — согласился хитрый торгаш. — Так что, по рукам?

— Давайте подождём до вечера, — предложил геодезист. — Я рассчитывал на большую сумму, мне нужно свыкнуться с мыслью, что мне не так сильно повезло, как я думал поначалу.

— Ну, право ваше, до вечера жду, цену держу, — сказал оружейник. — Кстати, к приставу её лучше не носите, он бесплатно заберёт. Для проверки…

Горохов понимающе кивнул, забрал оружие и вышел на улицу. Остановился и закурил у входа в лавку.

«До вечера жду, цену держу, а завтра что, ещё меньше предложишь?»

Ему казалась странной одна вещь — оружейник согласился купить оружие, даже не заглянув в ствол. А может, он весь сточен от выстрелов, может, там винта уже не осталось, и затвор даже не посмотрел, спусковой механизм не проверил, в оптику не заглянул. Что это за оружейник такой?

Он решил пойти в банк. Да, к той ушлой дамочке. Может, она что интересное предложит. Если она скупает всё, то и винтовку купит. Почему нет? Хотя это маловероятно.

Банк был закрыт. Наверное, они могли себе позволить работать с девяти, а не как все остальные в городе. Ну, при их-то кондиционерах и кулерах.

Сидеть и ждать открытия? Идти в «Столовую»? Таскаться по городу с таким оружием, привлекая внимание? Нет. Единственное место, куда он мог пойти — это был дом Валеры-генетика. Туда он и отправился.

Валера на этот раз был дома и сам открыл ему дверь. Кажется, он был ему не очень рад.

— Я-я… Сейчас немножко занят… У ме-ме-ме…

— Да, знаю я. У вас пациенты, — Горохов вошёл в дом, не заботясь о том, что его не приглашают. — Я их видел, еду им приносил.

Геодезист на попытки Валеры ещё что-то сказать внимания не обратил, он, улыбаясь, протянул генетику руку для рукопожатия, как старому приятелю. Тот пожал её осторожно, даже вяло, видно было, что нечасто он выполнял этот ритуал.

Его глаза умудрялись смотреть в разные стороны, причём и фокусировались, и вращались независимо друг от друга, как у больших и медленных гекконов, что живут в зарослях кактусов. Вот и сейчас Валера умудрялся смотреть Горохову в глаза и на чужую руку, которую трогал, одновременно.

Да, он был не слишком социализированный человек. Впрочем, с его внешностью это не было удивительным.

— Извините, что без приглашения, но у меня два вопроса, — геодезист огляделся.

В доме у генетика были всё те же трое старателей. Один до сих пор плавал в грязной ванне. Тот, у которого была поранена рука, спал, а руку, замотанную грязной тряпкой, он прижимал к груди. Видок у него был так себе. Нездоровый.

Бодрствовал только тот, кто был хмур и насторожен. Он кивнул геодезисту, когда тот поднял руку в знак приветствия.

— Валера, я по поводу долга, — сказал Горохов и показал генетику винтовку, — вот, нашёл в пустыне, я вам должен два рубля за лечение, отдам вам винтовку, а вы мне дадите сдачи три рубля, как вам такое предложение? Ещё четыре патрона к ней прилагаются. Пойдут бесплатно. Винтовка новая, только скол на оптике, всё остальное в идеальном состоянии.

Валера смотрел на него и не находил, что ответить. Но весь его вид так и вопрошал: «Ты, что мужик, больной? Где я и где снайперская стрельба?»

— Понял, ладно, сам найду покупателя. — Сказал Горохов, оставляя винтовку к стене. — Тогда вопрос второй. — Он вытащил руку из перевязи и показал Валере пальцы. — Слушайте, Валера, они что-то совсем не шевелятся, а мне уже через неделю на буровую выходить, я, конечно, мастером туда иду, но хотелось бы, что бы рука работала нормально.

Тут генетик понял, что это шанс избавиться от нежданного гостя.

— Да, да, да… — Он кинулся к своему верстаку и сразу вытащил из кучи всякой всячины, что там валялась, шприц. — Я… Я сейчас сделаю вам укол. У вас не-не-не… медленно восстановятся нервы в руке. Я всё сейчас сделаю… Это ничего… ничего страшного. Просто стим-стиму-у…

— Валера, — сказал Горохов, с некоторой насторожённостью глядя на откровенно пыльный и даже заляпанный шприц, — а у вас не найдётся чистой иглы?

— Иглы? — Валера остановился. — Я-я найду новую иглу.

— А шприц?

— П-помою, продезинфицирую….

Он стал суетиться, а Горохов присел на край стола, огляделся:

— А у ребят как дела?

— У ребят? — Валера суетливо мыл шприц какой-то едкой дрянью. — А у ре-ре-ре-е… У них всё будет хо-хо… нормально.

Горохов ещё раз оглядел раненых. Вид у них был не выздоравливающий. Тот, что плавал в ванне, так вообще был жёлтого цвета. Труп трупом. А тот, у которого была ранена рука, судя по всему, кажется, не спал, а валялся в горячке. Не поставь Валера его самого за три дня на ноги после страшной сквозной раны, так он никогда бы не поверил, что у этих мужиков всё хорошо. Ну, ладно, видимо, все нормально. Просто Горохову очень не хотелось, что бы… с этими бедолагами случилась ещё что-то помимо того, что они уже получили.

Наконец, шприц был чист, иглу Валера взял из пачки новую. Ну, хоть ампула была запаяна.

— Валера, а что это такое? — Горохов кивну на лекарство.

— Да-да-да-а… ничего необычного, просто индуктор интерферонов, о-очень мощный. Он сразу ускорит регенерацию не-не-нер…

— Нервов, — догадался геодезист.

— Да, — кивнул Валера и подошёл к нему со шприцом. — Рукав закатайте…

— Мощный индуктор интерферонов? — Спросил Горохов, не торопясь закатывать рука. — И насколько он мощный?

Он смотрел на генетика, ожидая пояснений.

— Вы не-не-не… Вам не нужно беспокоиться. Это небольшая доза она не… Бесконтрольного деления клеток это не вызовет. Никакой онкологии, не волнуйтесь…

— Вы уверены? — Горохов всё ещё не торопился закатывать рукав рубахи.

— Да, аб-аб… Уверен. Это контролируемая доза. Я проверял мно… Десятки раз.

Геодезист снял пыльник, бросил его на стол, снял рубаху и кольчугу. Подставил под укол плечо. Валера без обработки поверхности сразу загнал ему толстую иглу в трицепс, и он почувствовал, как что-то горячее разливается в руке.

— Валера, я надеюсь, что мне не придётся лечиться после вашего лечения, — сказал геодезист, надевая кольчугу.

— Вам не стоит об этом беспокоиться, — заверил его генетик, небрежно кидая шприц на свой захламлённый верстак. — У вас оч-очень хороший иммунитет. На редкость… Но, прошу вас учесть, что эт-эт лекарство очень до… до-о…

— Дорогое?

— Да. — Генетик кивал.

— И на сколько же увеличился мой долг?

— Ну, на… на… Пол рубля для вас не будут слишком большой суммой?

— Ещё пол рубля? — Горохов даже расстроился.

— Просто это вещество очень ценное, мне не просто его де-дел… Синтезировать.

— Ну, ладно. — Горохов уже был одет. — Значит, я буду вам должен два с половиной рубля.

Но он не торопился уходить, хотя генетик стоял с ним рядом, переминаясь с ноги на ногу, едва не подталкивая его к двери.

У Горохова был ещё один вопрос. Он, глядя на ладонь своей левой руки, сжимал и разжимал пальцы.

— Валера, а вы куда-то, кажется, уезжали?

Генетик замер, перестал топтаться. Открыл рот и что-то просипел. Конечно, это было не дело Горохова. Он просто спросил, не ожидая такой реакции. А может, и ожидая…

Геодезист сразу понял, что этот вопрос застал Валеру врасплох. Ну, а с другой стороны, врач бросил своих пациентов в плохом состоянии без воды, без еды, без наблюдения, сам куда-то исчез на сутки. Не удивительное ли дело?

— Слышь, мужик, — вдруг заговорил тот из старателей, что был в сознании, — без обид, но ты отнимаешь время, дай лепиле нами позаниматься. Он тебе, вроде, всё сделал… Может, ты пойдёшь, а?

Горохов даже головы к нему не повернул, он продолжал смотреть на генетика. Реакция генетика его сильно заинтересовала.

А генетик, вроде, сообразил, что слишком тянет с ответом и сказал Горохову без намёка на заикание:

— У меня были дела.

Горохов ещё в первый раз заметил, что, когда генетик начинает волноваться, он мало заикается.

— Наверное, у пациентов были? — предположил геодезист.

— Я был у пациентов, — сказал без запинки Валера.

— Наверное, пациенты были за городом, — продолжал Горохов, — просто вас не было долго. Я ребятам воду и еду покупал, у них воды не было.

— Да, пациенты были за городом, моя помощь была им нужна неотлагательно.

— Ну, понятно, — произнёс Горохов тоном человека, для которого вопрос стал полностью ясен. — Спасибо вам, Валера, пойду искать деньги.

Валера чуть не прыгал от радости, провожая его к двери.

А он закинул винтовку на плечо и вышел из прохладного дома на слепящее солнце.

Делать ему было нечего, денег почти не было. Но идти к оружейнику продавать винтовку за три рубля ему не хотелось. Он решил подождать открытия банка и пошёл к нему. Ему пришлось бы ждать открытия на улице — ничего, не растает. Зато у него будет время подумать и о Коле-оружейнике, который покупает оружие, даже не осмотрев его, и о Валере-генетике, который чуть не в ступор впадает от простого вопроса, и об этом милом городке Губахе.

⠀⠀

Глава 15

Банк в девять не открылся. Даже в тени, с водой, сидеть на улице долго было непросто. Время шло к десяти, он уже собирался идти к оружейнику, как появилась эта девица. Стала отпирать тяжёлую дверь из листа «десятки». Неужели она работала в этом банке одна? Горохов встал, взял винтовку и пошёл к двери.

Её почти не удивило появление Горохова. Она, как ни странно, не стала просить его ставить всё оружие в тамбуре. Сразу запустила в зал. Наконец-то. Кондиционер, вода из кулера.

Она была из тех женщин, от которых, всё-таки, нужно держаться подальше. Из тех, что любят деньги больше всего остального. Геодезист уже ругал себя за то время, что проторчал, ожидая открытия банка, но Людмила, лишь взглянув на винтовку, даже не прикоснувшись к ней, спросила:

— Вы ведь же были у Коли-оружейника?

— Да.

— Думаете, я больше дам, или у вас ещё есть какие причины?

— Причины? — Не сразу понял Горохов. — Какие причины?

— Ну, например лишний раз увидеть меня. — Абсолютно серьёзно сказала красавица.

— Да нет… Нет, — стал отпираться Горохов и понял, что это звучит по-идиотски. — Я не для того. В смысле, тут по делу…

— Сколько вам предложил оружейник? — Сухо спросила она.

— Три рубля. — Честно сказал Горохов. — Но винтовка отличная, состояние идеальное, её цена в три раза выше, чем даёт оружейник, вот только…

— Что только?

— Оптика немного поцарапана.

— О, а вы ещё тот бизнесмен. — Сказала Людмила.

— Я всегда говорю правду.

— Сбиваете цену? — Красавица первый раз за утро улыбнулась.

— Да нет, говорю, чтобы потом не было претензий, не люблю недомолвки и неясности. А оптику можно поменять… Берите, вы не прогадаете, если купите.

— Дам три пятьдесят, — подвела итог Людмила. — Занесите эту тяжесть мне за стойку. А то я ногти ещё об это железо сломаю.

Горохов подумал, что она даёт эти деньги за оружие без патронов, про которые он не упоминал. Патроны тут дороги, и они остаются ему, а это тоже деньги.

Она открыла ему проход, и он оказался там, где никогда ещё не бывал. Пока он укладывал винтовку к стене, Людмила отсчитала ему деньги, брала она их прямо из кассы.

«Ну и кто она: хозяйка или воровка? Может, потом доложит свои?»

И главное — не боится его. Пустила за стойку, открыла при нём кассу. И это при том, что она совсем не кажется тупой. Доверяет? Демонстрирует доверие?

Горохов взял деньги из её красивой руки с ярким маникюром на тонких пальцах.

— Если ещё что-то найдёте, всё несите мне. — Произнесла Людмила. — Обо всём договоримся.

«А, устанавливает партнёрские отношения, у неё, кажется, далеко идущие планы».

— Обязательно, — сказал Геодезист и, как бы ему ни хотелось не уходить из банка и возвращаться на жару, покинул помещение.

Деньги. Теперь, конечно, ему будет полегче. Три с половиной рубля. Этого было очень мало. Мастер за восстановление мотоцикла просил два, генетику должен два с половиной. Вот тебе и все три с половиной рубля. Короче, Валере придётся подождать. А вот транспорт ему может понадобиться в любой момент. Горохов постоял, посмотрел на часы, на вмонтированный в них термометр и поспешил в мастерскую, пока пекло не началось.

Этот мастер всё ещё не хотел заниматься его мотоциклом, но геодезист настаивал, напоминал тому, что тот обещал, и в итоге просто сказал, что зайдёт к нему завтра.

В «Столовой» почти никого не было. Он разделся, уселся под кондиционером, заказал себе еды. Очень много еды и холодной воды. В руке он чувствовал изменения, что-то в ней происходило. От кондиционера шла и шла прохлада, практически рай. Ёзге уже носила ему еду, когда он не удержался и заснул, сидя за столом. В этой расслабляющей прохладе просто сел и опустил голову на грудь. Геодезист очень мало спал последнее время, а перед этим ещё и перенёс серьёзные ранения. А тут он чувствовал себя в безопасности, чему удивляться?

Что-то твёрдое уперлось ему в висок, кто-то нагло плюхнулся рядом на лавку слева, а ещё кто-то бесцеремонно вытащил его револьвер из кобуры. Горохов проснулся. По правую руку от него, совсем близко, сидел неприятный тип, сидел и рассматривал его револьвер. Слева такой же неприятный тип стоял, приставив карабин к его голове, Горохову пришлось даже склонить голову на правое плечо. Перед ним за его столом сидел третий тип. По манере сидеть и веси себя сразу было видно, что он тут главный. Проницательные карие глаза чуть навыкат, горбатый нос, чёрная больше борода. Бородатый держал в руках обрез Горохова. «Сломал» его, достал из стволов патроны, поставил их на стол рядом с тарелками. А за ним стоял четвёртый тип. Руки в боки, на плече дробовик висит. У них у всех были окладистые чёрные бороды. Наверное, по степи эти пареньки не болтались. Как такую бороду под маску засунуть? Да никак. С ума сойдёшь от раздражения и прыщей. Даже от щетины всё чешется. На проказу и намёка на сытых мордах нет, все упитанные, крепкие, не такие, как эти высохшие от жары бродяги-старатели. Да, это не старатели, на военных тоже мало они походили. Видно, люди не были измучены ни жарой, ни пылью, респираторы они, судя по всему, надевали нечасто.

— Выспался? — Спросил главный.

— Да не очень, — ответил Горохов.

— Не спал ночь? Что делал? Бухал?

Геодезист сразу понял, что лучше ничего не сочинять, не просто так пришли эти люди. Неспроста будут задавать вопросы.

— Да нет, по степи бродил…

— Ну и как там? Встретил кого?

— Ну, а кого там встретишь: либо старателей, либо даргов.

— А что ты в степь-то попёрся ночью? Чего не спал?

— Думал дрофу подстрелить. Деньги нужны. — Спокойно отвечал Горохов.

— Ну, и подстрелил дрофу?

— Нет. — Горохов покачал головой.

— Значит, ты охотник?

— Я геодезист и инженер-буровик. — Он полез в карман пыльника.

Тот, что стоял слева на всякий случай упёр ему ствол карабина в шею, чтобы у Горохова не было интереса ко всяким глупостям.

Горохов это понял и достал из кармана удостоверение личности. Протянул его главному. Тот прочитал все, что было там написано с одной и с другой стороны. Но удостоверения после этого не вернул, сидел и постукивал им по столу. Кажется, он не верил ни Горохову, ни удостоверению:

— А с чего бы вододобытчику из Березников по ночам в степи таскаться, на дроф охотиться? Инженеры, вроде, люди зажиточные. У инженеров, вроде, всегда деньги есть.

— И у меня были, — сказал геодезист, — но, когда я сюда подъезжал, меня дарги ранили, а раненого, пока в беспамятстве был, меня обокрали.

— Кто же тебя обокрал?

— Адылл и его баба.

Про кольчугу он решил не упоминать. Это лишнее.

— Адылл, значит, обокрал?

Горохов уже был уверен, что этот тип будет проверять каждое его слово. Он кивнул головой:

— Да. Пока к доктору вели, пока там раздевали, деньги и вытащили. Я уже вернул всё, что смог.

— Ну, а зачем ты к нам пожаловал?

Геодезист опять полез в пыльник и достал оттуда свёрнутый контракт:

— Компания по вододобыче «Буровые Савинова» дала объявление в нашей газете, что ищет инженера. Я был без работы, вот… Приехал.

Он протянул контракт бородатому. Тот не спеша взял листки, развернул их, принялся читать. А Горохов увидал Ёзге, что стояла в пяти шагах от их стола и с интересом наблюдала за происходящим.

Прочитав главное, бородатый отложил бумаги. Он ещё раз внимательно поглядел на Горохова и произнёс:

— Ты пойми меня правильно, просто приехал человек к нам в город, человек непонятный, начал тут у нас порядок наводить. То одно, то другое… Интересуется всем… Лезет во всё… Хочется ведь знать, кто он и что ему нужно. Правильно?

— Абсолютно правильно, — согласился Горохов. — Только я никуда не лезу, ни во что нос не сую. — Он правой рукой постучал себя по левому локтю. — Как рука заживёт, так я на буровую уйду, вы меня тут и видеть не будете. Всё, что я хотел узнать, так это где можно бота купить. Мне сказали, что у Ахмеда.

— Бота купить? У Ахмеда? И кто это тебе сказал? — Насторожился бородатый.

— Николай, у которого оружейная лавка в центре. — Сразу ответил геодезист. — Я увидал бота, что улицу убирал, говорю, что за чудо техники, а этот Николай ответил, что можно даже купить такого или, например, бабу-бота. Я спросил, у кого можно цены узнать. А он говорит, что у Ахмеда.

— Значит, тебе про Ахмеда сказал Николай-оружейник? — Как-то странно переспросил бородатый.

— Ну, кажется, так его зовут, мы как раз на пороге оружейной лавки разговаривали, — ответил геодезист.

Этот тип с карими глазами и дарговской бородой стал кривиться, сидел и неотрывно глядел на него, словно выглядеть хотел враньё в лице геодезиста. Горохов понял, что прелюдия окончена, тема с ботами этому типу не понравилась, она закрыта, теперь начнётся главный разговор. Он не ошибся.

— А чего ты вынюхивал в «Беляшах»? — Спросил бородатый, наконец, когда дальше разглядывать Горохова было уже глупо.

— В «Беляшах»? — Геодезист наморщил лоб. — Это в том поганом шалмане, что на восток от центральной площади?

Бородатый не счёл нужным ему отвечать, он ждал ответа, и тогда Горохов продолжил:

— Да ничего, денег было всего семнадцать копеек, а переждать жару нужно где-то было. Вот и пошёл в эту помойку.

— Жару, значит, переждать?

Бородатый продолжал смотреть на него, явно ему не верил, он чуть приблизился к геодезисту и негромко спросил:

— А зачем про санаторий спрашивал?

— Про санаторий? — Горохов не понимал о чём идёт речь. — Про какой санаторий?

Он поглядел на всех этих бородатых мужиков, что были тут и смотрели на него. Все молчат, лица такие, что ничего хорошего не жди. Ни мерзких улыбочек, что свойственны бандитам-сволочам, ни интереса. Им плевать, что тут происходит. Им скажут — они убьют. Вышколенные. Ни один еще ни звука не издал. Дисциплинированные.

— Слышь, ты тут мне не крути, — твёрдо сказал главный, — ты либо тут всё скажешь, либо с нами пойдёшь.

— Санаторий, санаторий, — повторял Горохов, припоминая, — я спросил про санаторий, да? А, так это какой-то Лёва, нарко́та Вадюху вытащил на улицу со словами… Не помню точно, что он говорил, но про какой-то санаторий. Да, я спросил у него, что это за санаторий. Он мне ничего не ответил. И всё…

— А почему ты спросил у него про санаторий? — интересовался бородатый и глаз от Горохова не отводил ни на секунду.

— Ну, у моей сестры в Соликамске дочка есть, сидит на полыни уже два года, уже не глотает и не нюхает, уже год отвар себе колет. Что с ней только не делали, как не лечили — ничего не помогает. А мы слышали, что тут, в степях, людей в санаториях с наркотика снимают. Я думал, что как раз в такой санаторий того наркота и отвезли. Вот и поинтересовался у этого Лёвы, что это за санаторий. Может мне в него племянницу определить получится.

Горохов рассказывал это спокойно и естественно, как рассказывал бы это приятелю или случайному знакомому. Но этот человек с чёрной бородой и горбатым носом, кажется, не верил ему. Его глаза смотрели, смотрели и смотрели на геодезиста, словно искали в его лице то, что может его выдать. И Горохов чувствовал себя несколько неуверенно. Он стал зачем-то двигать тарелку на столе, поправлять ложку, выравнивать стакан относительно тарелки.

А этот тип всё смотрел и смотрел.

— Всё, — продолжил геодезист, не выдерживая его взгляда, — больше я с Лёвой ни о чём не говорил.

Он знал, с кем разговаривает. Вернее, догадывался, кто эти люди.

Он встречал таких ребят неоднократно в разных частях большой пустыни. Одни были умнее, другие были тупее. Одни жрали наркоту, другие были всегда трезвы. Но всегда, в любом состоянии такие люди были очень, очень опасны. Убить человека для них было простым и обыденным делом. Особенно пришлого, чужого.

И сейчас этот тип с его карими глазами, что сидел напротив, решал его судьбу. Сидел и решал, что с ним делать. Из-за чего? Из-за санатория? Видно, этот санаторий и вправду очень важное место, раз о нём нельзя знать приезжим. Особенно непонятным приезжим. И кто знал, как дальше бы всё сложилось, не покажи Горохов бородатому контракт на работу в вододобывающей компании.

Дело в том, что вододобывающие компании — компании богатые, всегда богатые. И у любой такой компании всегда имеется мощная структуры безопасности. И с даргами воевать надо, и с прочими ловкими ребятами в степи всегда найдётся, о чём поговорить. Да и не в степи тоже. Во главе таких структур стоят люди опытные. И эти богатые компании, особенно эти люди из служб безопасности этих компаний, очень не любят, когда убивают сотрудников компаний. Им не нравится, когда какие-то парни со стороны ставят под сомнение их умение себя защищать.

Поэтому контракт, что лежал по правую руку от бородатого, охранял Горохова получше любого бронежилета. Горохов это знал, и бородатый это знал. И вот теперь бородатый решал, стоит ли портить отношения с «Буровыми Савинова» из-за этого приезжего. И в итоге решил, что не стоило. Не сказать, что он поверил истории про сестру, но так как проверить он её не мог, подумал, наверное, что пока это дело будет считать закрытым. Ни слова не сказав, он встал и пошёл к выходу. Пару секунд Горохов ждал, может, у них мулька такая, старший молча уходит, остальные стреляют.

Но нет, не стреляют, все ставят оружие на предохранители и идут следом. Он думал, что они дисциплинированные — опять нет: последний, уходя, прихватил его баклажку с водой, что стояла на столе. Бандосы. Когда они вышли из столовой, геодезист вздохнул спокойно, стал собирать свои бумаги со стола, вставлять патроны в обрез, прятать револьвер в кобуру.

К столу подошла Ёзге и заявила недовольно:

— За баклажку заплатите.

— С чего бы это, это он её утащил.

Она его слова проигнорировала и продолжила:

— И со своими дружками разговаривайте в другом месте. Катя таких не любит, сюда ходят только приличные люди.

Девочка стала убирать пустую посуду с его стола.

— Они мне не дружки, — заявил он. — Я сам, кстати, приличный человек.

— Угу, вижу я, какой вы приличный, — едко сказала Езге, забирая тарелки.

Горохов вздохнул, он догадывался, с кем разговаривал, но хотел знать наверняка, и спросил у неё, пока она не ушла:

— Кстати, а кто это был?

Девочка остановилась, покосилась на него с недоверием:

— А то вы не знаете!

— Честно, не знаю.

— Это был Ахмед, — сказал она и пошла, говоря на ходу. — Сейчас чай вам принесу, готовьте деньги на расчёт.

⠀⠀

Глава 16

Он спрятал бумаги во внутренний карман пыльника, откинулся на стену. После таких разговоров можно было и выпить. Пить он не слишком любил, просто не испытывал в спиртном особой необходимости, а тут решил заказать. Ёзге сразу обрадовалась. Притащила две по сто чистого и тёплого кукурузного самогона и стакан ледяной воды бонусом. И теперь уже не смотрела на него, как на посетителя, что не приносит прибыли. Даже не сказала ему ничего, когда геодезист закурил, хотя сидел он как раз под табличкой, запрещающей курение, только покосилась на татарку Катю, что возвышалась над прилавком. Может быть, ему позволили курить из-за того, что в «Столовой» сейчас почти никого не было.

А закурить и выпить ему хотелось. После таких-то разговоров всем захочется. Он закурил и отпил половину из большой рюмки.

И тут в столовую вошёл человек, встал на пороге, огляделся. Горохов сразу понял, что это женщина. Одетая по последней пустынной «моде», женщина. Всё, вроде, мужское: и пыльник, и ботинки по колено, и галифе, и кепка с «задником» от солнца, и перчатки, и маска, и очки на лице. Но рост, ширина плеч и размер обуви — всё это выдавало высокую, но стройную женщину.

«Это, кажется, опять ко мне. Если так, то пора арендовать у Кати стол под офис».

Конечно, женщина, пытавшаяся выглядеть как мужчина, увидела геодезиста и уверенно пошла к его столу.

Женщина ещё не дошла, а он уже знал, кто она. Когда женщина сняла перчатку, он в этом убедился, узнал её по маникюру.

— Людочка, а почему вы не на работе?

Она не ответила, без разрешения уселась на стул рядом с ним и без разрешения схватила запотевший стакан холодной воды своею цепкой лапкой с ярким маникюром. Маникюр её можно было терпеть в банке, он подходил к полированной стойке, к красивой кассе, к толстому стеклу и мощным кондиционерам, в этой же скромной столовой он был кричаще неуместным. Она стянула с лица респиратор и стала мелкими глотками пить воду.

Отпив несколько глотков, она поставила стакан и сказала:

— Фу, это невыносимо, как люди ходят по такой жаре?

«По такой жаре? Сейчас ещё и двенадцати нет, жара начнётся только через час. Видно, ты, милочка, давно на солнце настоящем не была».

— Удивлены? — Спросила она, снимая очки и кепку.

— Признаться, удивлён. Наверное, у вас обед?

— Даже если у меня был бы обед, сюда я бы не пришла, — она огляделась.

И Катя, и Ёзге смотрели на Людмилу. Смотрели? Да нет, не смотрели — таращились во все глаза. Кажется, и вправду Людмила была тут редкой гостьей.

— Значит, меня искали. И как же нашли?

Этот вопрос действительно интересовал геодезиста. Город, конечно, малюсенький, но вот так вот сразу взять и найти человека даже в таком маленьком городе — это нужно уметь.

— Нашла как? Да просто. На приличные заведения денег у вас нет. В шалманы с наркотой и прокажёнными девками вы тоже вряд ли пойдёте. Остаются… — Она огляделась. — Вот такие вот столовые. Едальни. Их у нас таких всего три. Зашла в одну — вас нет, а во второй вы были.

«Ну, допустим, я поверил. А дальше, что? Болтовня? Лёгкий флирт? А потом?»

— Разумно, — сказал Горохов. Он решил ей польстить: — Я сразу понял, что вы не только красивы.

— А ещё и умна? — Она улыбнулась.

«Зубы у неё очень дорогие. Что она с такой внешностью делает в этой дыре? Работает в банке? Смешно. Она и в Соликамске могла бы устроиться. Желающих её пристроить нашлось бы немало. Или приехала за своим мужчиной? Может, мечтает срубить деньжат и перебраться на север? На настоящий Север. Туда, где ещё растут персики».

— Надо признать, не только умная, но ещё и с характером, — продолжил льстить он.

— С характером? — Ей нравилось, что её хвалят.

— Я понял по тому, как вы торгуетесь, что характер у вас такой, что не у всякого крутого парня имеется, — продолжал геодезист.

«Только вот от меня тебе-то что нужно? Глядя на тебя, сразу понятно, что твой мужчина — человек тут не последний, а мне как раз конфликтов с серьёзными людьми мало, мне бы ещё один завести. За местную красотку пободаться».

— Ну, раз я такая умная, красивая и с характером, как вы говорите, может, я стою того, что бы меня угостили? — Сказала она.

— Пьёте кукурузную водку? — Горохов взял не начатую чарку и поставил перед ней.

— Я всё пью, — ответила красавица и взяла предложенный напиток. — Всё пью и всё нюхаю.

— Ну, тогда за знакомство, — геодезист поднял свою рюмку.

Она хлопнула стограммовую чарку за секунду. Запрокинула голову, и нет ста граммов.

«Так демонстрирует свою удаль? С чего бы? Обаять меня хочет, так не всякого такая лихость обаяет. Напиться хочет? Поссорилась со своим мужиком и назло ему закрутила дела с приезжим незнакомцем? А приезжему незнакомцу такое нужно? Не зная, кто её мужик — совсем не надо. Нужно от этой бабы отползать. Такие, как она — всегда проблемы. Ни водки, ни дури ей больше не предлагаем».

Он свою водку до конца не выпил. Поставил рюмку на стол.

— О, а вы предпочитаете, что бы женщина пила больше вашего? — С улыбочкой заметила недопитую водку Людмила.

— У меня сегодня ещё есть дела, — ответил Горохов.

Геодезист врал, никаких особых дел у него не было, ему нужно было только решить вопрос с жильём, но продолжать эти посиделки у него охоты не ощущалось. Вернее, не так. Может, охота пообщается с этой красоткой у него и была, кто ж откажется от общества красивой женщины, но вот найти себе неминуемых проблем ему вовсе не хотелось, а в том, что она была ходячей проблемой, сомнений у него не возникало.

— Дела? — спросила Людмила слегка разочарованно. — У вас много дел для приезжего.

— А что поделать, городок у вас такой, что тут не заскучаешь.

Она повертела пустую рюмку в красивых пальцах и сказала:

— Чек на пять рублей, что вы выписали, помните?

— Да, помню, вы сказали, что отправите запрос в мой банк с почтовым коптером в среду, и в понедельник я смогу получить деньги. Я жду понедельника, мне нужны деньги.

Она понимающе кивала, продолжая играть с рюмкой.

— Так мне что, не ждать денег?

— Сколько у вас денег на счету в Соликамске? — Вдруг спросила она.

— Не знаю точно, но обналичить чек хватит, — уклонился от ответа Горохов.

— Ваш чек подделан, — с улыбочкой произнесла красавица.

— Что? — не понял геодезист. — Я подделал чек? Полагаете, я из тех, кто выписывает необеспеченные чеки?

— Да не вы поделали чек, а ваш чек подделали. Понимаете?

— Нет, не понимаю.

— Ну, вы выписали чек на пять рублей, а кое-кто подделал его, теперь это чек на пятьдесят рублей. Понимаете?

— Не понимаю, — Горохов в самом деле не понимал, о чём идёт речь. Он смотрел на красавицу, а та красиво закатывала глазки из-за его непонятливости.

— Вы выписали чек на пять рублей, вам его подделали на пятьдесят. В Соликамске у вас со счёта спишут пятьдесят рублей, а когда придёт оттуда подтверждение, тут я вам выдам ваши пять.

Горохов помолчал, обдумывая услышанное, и потом сказал удивлённо:

— Но ведь это… Мошенничество.

— Стопроцентное, — кивнула Людмила, она катнула по столу к нему пустую рюмку, — может, такая информация стоит ещё одной рюмки водки?

— Всё это всплывёт. — Сказал геодезист, поймав рюмку.

— Конечно, но не раньше, чем вы вернётесь в свой Соликамск. Всегда всплывает, потом «Губахабанк» извиняется за ошибку сотрудника и обещает вернуть деньги, предлагает приехать за деньгами, но мало кто желает возвращаться в Губаху, чтобы забрать свои деньги.

— Ну, а если возвращается?

— А вы что, поедете из-за сорока пяти рублей из своего Соликамска в Губаху? Неужели отважитесь?

— Я вообще-то из Березников.

— Да какая разница, — сказала она, чуть скривившись, — всё равно никто не рискует. Губаха — край карты. Тут сгинуть или исчезнуть — дело плёвое.

Горохову показалось, что знает она намного больше, чем говорит. Но сейчас его интересовало только одно:

«Ну, понятно, так вы кидаете тут простофиль, а от меня-то тебе чего нужно? Что-то ведь нужно, не зря ты пришла сюда всё это рассказывать, не просто так за пару рюмок водки».

— Ну, так что, купите мне водки или мне самой платить за себя?

— Ёзге, — Горохов поднял руку, — ещё одну водку и чашку чая, если свежий.

Девочка поглядела на него неодобрительно и молча пошла собирать заказ.

«Вот. Даже она не одобряет выпивку с этой красоткой».

— А кто же организовал такой прибыльный бизнес в вашем банке? — Спросил геодезист.

— Мой муж, Павел Брин, — нехотя сообщила Людмила.

— А руководство банка, наверное, в доле?

— Мой муж и есть руководство банка.

— Ах, вот как, он, значит, директор и мошенник одновременно?

— Да, и соучредитель тоже.

Ёзге принесла поднос с водкой и чёрным чаем. Чай явно был сварен не сегодня. Людмила взяла чарку.

Он чуть придержал её руку, никаких вольностей, прикоснулся только к рукаву пылинка:

— Не пейте всё сразу.

— Почему? — спросила она с усмешкой. — Экономите деньги? Так я вам сейчас помогаю сэкономить сорок пять рублей.

— Не хочу, чтобы вы напились.

— Боитесь, что буду вас тут компрометировать? — она подняла рюмку, но не пила, смотрела и кокетливо улыбалась.

«Ну да, ну да, боюсь, что какая-то изнывающая от жары и скуки красотка меня скомпрометирует, а вот её мужа, криминального банкира в бандитском городке, совсем не боюсь. Да мне уже только за то, что сижу тут с тобой, могут голову прострелить, а так-то да, пугает то, что скомпрометируешь. Спасибо, конечно, что ты мне всё рассказала про аферу с чеком, но как бы мне от тебя отвязаться».

— Нет, это меня мало волнует, — сказал он и решил перевести разговор на другую тему: — Значит, ваш муж владелец банка?

Она вдруг стала серьёзной и сказала с заметным пренебрежением:

— Я и сама поначалу так же о нём думала.

Она не послушала его и залпом «закинула» в себя водку, поставила на стол посуду.

Он посмотрел на неё то ли с раздражением, то ли с сожалением.

«Да уж, ну и дамочка, на улице скоро пятьдесят, а она залила в себя два по сто водки. От такой дозы на жаре и мужики пополам ломаются».

— Мой муж никакой не владелец банка, — продолжала она. — Он соучредитель, но не более того, теперь управляет им, ну, и обворовывает приезжих.

— А кто ещё учредитель?

— Меренков, — ответила красавица.

— Пристав?

— Да, городской голова Лютов, начальник экспедиции Севастьянов, Коля-оружейник…

— Коля оружейник? Неужели? — Удивился Горохов.

Людмила посмотрела на него и в свою очередь удивилась его удивлению.

— Коля-оружейник самый серьёзный человек в городе.

— Это тот Коля оружейник, у которого лавка недалеко от вашего банка? — на всякий случай уточнил Горохов.

— В городе Губаха только один Коля-оружейник. — Чётко выговаривала красотка, несмотря на выпитое.

— Он что, и вправду так серьёзен?

— Он богатейший человек в городе, — сказала Людмила. — Все старатели, что идут на юг за цветниной, затариваются у него. Квадроциклы, оружие, боеприпасы, рации, еда — всё-всё-всё берут у него. Чаще всего в долг.

— А кто выколачивает долги? Ахмед?

— Смеётесь, что ли? — усмехнулась Людмила. — Ахмед! У старателей ватаги бывают по двадцать человек, и там такие людишки иногда собраны, что не приведи Господи. Они сами из Ахмеда всё вытрясут. Ещё и побреют его, дурака.

— Значит, пристав? — Догадался Горохов.

— Меренков, конечно, он всю округу под контролем держит. У него пятьдесят человек, все одеты, обуты, по последнему слову вооружены, бронежилеты последних моделей. У них миномёты есть, мины с фосгеном, квадрокоптеры с мощными камерами и всякое другое…

«А ты-то, банковская служащая, откуда про всё это знаешь?»

— Но Меренков тут не главный, даже Лютов не главный, они оба люди оружейника.

«Вот тебе и седенький мужичок в очочках, который торгуется из-за половины рубля. Я так погляжу, ты, красавица, всё тут знаешь. А знаешь что-нибудь про санаторий? Нет, спрашивать про это у неё нельзя. Она может быть девахой этого самого Ахмеда, которого только что тут опускала. Нет, про санаторий лучше я сам узнаю».

— Никогда бы по внешнему виду не принял Колю-оружейника за главного человека в городе, — сказал Геодезист, а сам вспомнил, как изменилось лицо Ахмеда, когда он сказал ему, что про ботов ему сказал Коля-оружейник. Ахмед поблек немного, сразу у бородатого крути поубавилось, сразу тему сменил.

— Да, Коля такой, — абсолютно серьёзно согласилась Людмила.

Всё это было, конечно, интересно, но главный вопрос задавать этой красавице было опрометчиво. И вообще продолжать разговор с нею было делом опасным. Горохов поднял руку, чтобы подозвать Ёзге. А когда та подошла, попросил рассчитать его.

Людмила спросила не без удивления:

— Что? Наши посиделки заканчиваются?

— К сожалению. Я вам говорил, что у меня дела.

Она посмотрела на него с заметной долей высокомерия и сказала то ли презрительно, то ли снисходительно:

— Да, нет у вас никаких дел. Вы хотите от меня избавиться, думаете, что я проблема.

«Ты глянь, какая проницательная, а!»

Горохов почесал лоб в том месте, где кепка оставила след от постоянного ношения, но ничего не сказал, а красавица продолжила:

— Успокойтесь, я к вам не в любовницы набиваюсь, у меня к вам дело. Хорошее дело.

— Мне нужно найти ночлег и жильё, я не спал почти двое суток. — Он словно оправдывался перед этой красивой женщиной.

— Я уже нашла вам место, — вдруг сказала она.

Да, эта дамочка могла удивлять. Геодезист даже не нашёлся, что ей ответить по такому поводу. А она продолжала:

— Место тихое, на западной окраине города, на выезде к буровым. Пришёл — ушёл, никто не видит. Женщина-хозяйка сдаёт койки приезжим, в чужие дела нос не суёт. Просит гривенник в сутки.

Как раз пришла Ёзге, стала отсчитывать ему сдачу с полтинника, а он у девочки и спросил:

— Ёзге, а где тут можно остановиться, пожить недорого?

— У старухи Павловой. Пятак — койка. Клиентов у неё нет сейчас, будет любому рада. По дороге к озеру последний дом справа.

— К озеру — это на восток от центральной площади? — уточнил он.

— Да. Там, не доходя станции, тыквы под навесами, дом кривой. Это он и будет, — сказала девочка, положив сдачу на стол.

Горохов развёл руками, а Людмила сидела, поджав губы. Катала пустую рюмку по столу и всем своим видом показывая, что презирает таких, как Горохов.

Но это его заботило мало, он сгрёб сдачу и стал собираться. И его совсем не интересовало то дело, с которым она пришла сюда. К чёрту все дела с такими красотками, пусть она со своим банкиром их делает.

⠀⠀

Глава 17

Тыквы под навесами были не такие уж и большие. Навесы из пластика их защищали от солнца. До озера было недалеко, километров пять, там были опреснители, а тут, рядом с городом, стояла распределительная станция. Гудела вся, завешенная солнечными панелями. От неё в город шли пластиковые трубы — одна белая тонкая трубка тащилась через невысокие барханы к тыквам. Там, пройдя через капиллярные оросители, под тыквы капала вода.

Под песком земля была тёмной, хорошая земля. Будь тут поменьше солнца и воды побольше, тыквы можно было бы вырастить и по пятьдесят килограммов.

— Это вы ко мне? — раздалось за его спиной.

Он не сразу разобрал слова, повернулся. Перед ним стояла старуха, возрастом глубоко за шестьдесят. Всё лицо её заросло наростами проказы, нос сравнялся со скулами, глаз почти не было видно. Она говорила распухшими губами, и приходилось вдумываться в те звуки, что она произносила, чтобы понять смысл.

— А вы бабушка Павлова?

— Павлова, Павлова я.

— Я к вам.

— Постоялец? — шепелявила бабка.

— Постоялец, постоялец, — понял это слово Горохов. — Мне Ёзге вас посоветовала.

— А, карлица эта, ну, дай ей Бог здоровья.

— Карлица? — кажется, он опять её плохо понимал.

— Ну, маленькая, маленькая, — старуха показала рукой, что речь идёт о невысоком человеке.

— Да-да, она, — согласился Горохов. — Маленькая. Она сказал, что вы сдаёте койки по пять копеек за ночь.

— Сдаю, сдаю, — кивала бабка. — Сейчас постояльцев больше нет, выберешь любую. Только вот кондиционера у меня нет.

«Класс, днём на улице за пятьдесят пять переваливает. Как она тут без кондиционера выживает?»

— Ну, ладно, — произнёс он, — я привычный.

— Привычный, значит, не городской? Степняк, значит? — шепелявит бабка.

— Степняк, степняк, — усмехается геодезист.

Зря он расхвастался, знал бы — так молчал бы.

— А звать-то тебя как, сынок? — поинтересовалась старуха.

— Андреем, бабушка.

— Андрюша, сынок, попрошу тебя о деле… Больше попросить мне некого…

«Начинается».

— Раз ты степняк, то для тебя это дело лёгкое, сделаешь?

— А что за дело, бабушка?

— Сеть на саранчу мне нужно поставить. Раз ты из степи, то сможешь. Для степняка то дело лёгкое.

— Смогу бабушка, смогу, только мне карта нужна, а то поставлю ещё на чужой участок. Барханы-то одинаковые все. Карта есть у тебя? А то потом придётся объясняться с соседями.

— А у нас тут всё на столбах. Найдёшь столб сто шестой — это мой, ставь сетку в сотне метров от столба на любое место. То вся моя пустыня будет.

— Ну, хорошо. А далеко идти?

— Нет, два километра, чуть больше, — сообщила старуха.

— Два километра! — воскликнул Горохов. — Бабушка, так это немало, по барханам же. Я думал, рядом у тебя участок.

— А я с тебя плату за эту ночь не возьму, — стала уговаривать бабка, — и ещё завтра свежим паштетом угощу. Бесплатно.

— Так утром мне ещё сходить и снять сеть нужно будет?

— Так утром по холодку чего не пройтись-то? — рассуждала старуха. — Затемно тебя разбужу и сходишь.

Горохов молчал.

— Сходи, сынок, — просит бабка, — сама бы сходила, да колени сохнут, ногу не разогнуть.

«Врёт, хитрая старуха, может, от проказы суставы сначала в пальцах, а потом и во всём теле начинают разрушаться».

Отказываться теперь было неудобно. Хорошо, что он взял целую флягу воды и ещё много воды выпил. Хоть ещё и печёт, но жара уже спадает.

— Ладно, бабушка, — произнёс он, — где твоя сеть?

Кофр с шестью полутораметровыми пластиковыми штангами и рулоном тонкой, мелкой сетки длиной метров сто и шириной в метр. Всего пять килограммов. Он закинул его на плечо:

— Ну, куда идти-то?

— Идёшь, идёшь вдоль труб от опреснителя по дороге к озеру. — Бабка вывела его к дороге. — Идёшь ровно километр. А как пройдёшь, так возьмёшь тридцать градусов южнее. Ещё километр пройдёшь, ну, может, чуть побольше, там найдёшь мой столб. Запомни — сто шестой. Ты не заблудишься, там везде столбы. Мой участок…

— Сто шестой, понял я, — сказал Горохов.

Она ещё что-то шепелявила, но он её уже не слушал, пошёл по дороге на восток, к озеру. Быстрее начнёшь — быстрее закончишь.

Плюс пятьдесят один. Солнце почти в зените. Уже, конечно, покатилось на запад, но ещё высоко. Терпеть можно, но нельзя давать ему попадать на отрытые участки кожи. Горохов закутался в одежду, плеснул себе за шиворот пару капель воды. Лучше жара, чем ожоги. Ещё бы часик-другой посидеть в тени под кондиционером, но он ушёл из «Столовой» из-за Людмилы. Честно говоря, уж лучше ожоги, чем такая опасная баба, как эта Людмила.

Горохов, двенадцать лет назад связался с одной такой же. В такой же далёкой от цивилизации дыре нашёл себе проблему. Только та была брюнеткой. Сначала тайком бегала к нему на свидания, говорила про любовь, а потом предложила убить мужа и его брата. Муж и брат заправляли в городе, имели хороший доход на полыни и саранче. Геодезист в те времена был ещё молодой и глупый, но даже тогда он понимал, что его хотят использовать. Он отказался от такой работёнки, а бабёнка не сдалась и решила пожаловаться на него мужу, мол, это он, Горохов, подбивал её завалить мужа и занять его место. Муж, его брат и ещё один человек пришли к нему. Короче, он тогда с двумя пулевыми ранениям ушёл в степь. И там, свалившись от кровопотери на бархан, ночью был укушен пауком. Как тогда выжил — он до сих пор понять не мог. В результате та смуглая красотка получила своё. Вскоре вышла замуж. Так как прежнего мужа он всё-таки застрелил. А Горохов получил месяц госпиталей и… выговор нанимателя за сорванную работу.

Тот случай он вспоминал с горечью и досадой. Морщился, как от чего-то мерзкого. Понятное дело, кому приятно вспоминать свою откровенную глупость и свой самый яркий позор? Хорошо, что об этом случае почти никто ничего не знал. И теперь он был рад, что отвязался от Людмилы. Пусть она так и осталась сидеть недовольная в «Столовой». Ничего, посидит, а на её недовольство ему плевать. Да будь она хоть трижды красавицей, он с ней никаких дел иметь не будет. Ни любовных, ни денежных.

Так размышляя, Горохов прошёл километр по жаре, не встретив ни единой души на дороге. Остановившись, взглянул на компас, взял направление восток-восток-юг, сошёл с дороги и пошёл вдоль невысоких барханов.

Нельзя отвлекаться, нельзя задумываться, когда уходишь в степь. Ни на секунду нельзя, даже если эта степь — соседний с городом низенький бархан. Тут уже может поджидать опасность. А он от жары, наверное, или от недосыпа совсем потерял бдительность.

И вздрогнул, когда с шумом и раздражённым криком, с хлопаньем крыльев из тени бархана рванул на восток здоровенный козодой — самая большая из летающих и самая вкусная птица в степи. Куда там дрофе. Горохов посмотрел ему вслед, даже поднял обрез, но это так, для вида. Птица была уже далеко. Мог бы сегодня отужинать по-королевски, но проспал удачу.

Он вздохнул, стянул с лица респиратор, потёр подбородок, поправил на плече кофр с сетью и стойками и пошёл дальше.

Не прошёл и ста метров, как ему пришлось остановиться, чтобы прислушаться. Кажется, он слышал звук. Он прошёл ещё несколько шагов, стараясь ступать как можно тише. Нет, ему не казалось. Он слышал монотонный гул. И этот монотонный гул он не перепутал бы ни с чем. Он был такой низкий и тяжёлый, что проникал в голову даже не через уши, а через кожу, через одежду… Просто проникал внутрь тебя с низкой вибрацией и оставался в голове, вызывая волнение, близкое к панике.

Геодезист скинул кофр с сетью на песок. Он знал, что это. Он пошёл на звук, стараясь не шуметь. Даже песком не скрипеть, забираясь на бархан. Оружие тоже можно было оставить на песке. Если он прав, то толку от оружия не будет никакого.

Геодезист забрался на самый верх двухметрового бархана, он был самый высокий в окрестности. Забрался и присел, всматриваясь в сторону, откуда исходил этот низкий звук. А звук так шёл и шёл, не меняя частоты и уровня. Горохов увидел то, что и должен был увидеть.

В небольшом бархане, длинном, но невысоком, чернела нора. Нора или дыра — не важно, дыра была такая, что кулак взрослого мужчины легко мог туда проникнуть внутрь. Только одно существо могло копать норы в барханах, и это существо было опаснее сколопендр, опаснее белых пауков или величественных варанов. Паука нужно просто заметить и раздавить, сколопендру опередить, как и варана, их можно пристрелить. А от этого «зверя» не отстреляешься, не отмашешься.

Пустынная оса. Тварь в палец длиной, с жалом в сантиметр, которое проходит через любую одежду. Теперь он только хотел выяснить, что это за оса — простая полосатая или белая. Белёсая, почти прозрачная тварь наводит ужас на оазисы за рекой. От пяти ужалений полосатой твари человек впадал в полусон. От пяти ужалений белой осы человека вытягивала в струнку тяжкая нескончаемая судорога, от которой у него лопались даже сосуды в глазах. А пока человек был без сознания, матка ос откладывала в него яйца, а заодно он становился кучей корма для всех остальных. Осы были охотниками. Они единственные существа в степи, которые могли рыть норы в барханах. Они склеивали песок слюной, чтобы не осыпался, и месяц жили в такой норе, в том месте, где водилась пища. Потом они летели в новое место, оставив у почти обвалившейся дыры в песке пару скелетов. Там могли быть и сколопендры, и вараны, и дрофы, и люди. Горохов дважды находил скелеты людей у таких заброшенных нор. Слава Богу, оба раза это были дарги.

Ему повезло, что он пошёл по самой жаре, когда мерзкие насекомые начинают охлаждать своё жилище, гоняя крыльями воздух у входа в нору. Вечером и ночью они сидят беззвучно. Они охотятся. Нет, они и днём охотятся, им всё равно, когда убивать, но днём у тебя есть шанс услышать их раньше, чем они тебя. Только одно существо в степи их не боится. Как раз такого он и спугнул. Надо было сразу догадаться, что осторожный козодой не просто так сидит рядом с городом.

Отсюда он не мог рассмотреть, что за оса поселилась в бархане. А ближе он подходить не собирался. Белая, полосатая — какая разница, нужно было сообщить властям. Приставу? Да-да, он уже сообщал этому крутому мужику, что на дюне дарги устроили лёжку. Ладно, его дело маленькое, он скажет, а там пусть сами решают, что делать с роем.

Горохов слез с бархана, нашёл свой кофр с сетью и пошёл дальше на юго-восток, искать столб номер сто шесть.

На барханах начали появляться сети. Он издали их видел. Да, тут места саранчовые пошли. И столбы с цифрами на них стали появляться. Столбы были старые, стоящие вкривь да вкось, а сетей становилось всё больше.

Он сначала нашёл сто третий столб, потом сто седьмой, немного подумав и побродив чуть-чуть по всё ещё раскалённым барханам, нашёл нужный ему бетонный столб с облупившимися цифрами «106». Место у бабки было неплохое. Хорошее место, пыли вокруг больше, чем песка, а значит, и тли будет много, а рядом с тлёй всегда много саранчи. Он начал ставить сеть на самом длинном бархане, что тянулся с запада на восток. Старался, ну, насколько позволяла рука, штанги загонял в песок поглубже, чтобы сеть не вырвало вечерним зарядом. А то, что тут в сумерках бушует ветер, у него сомнений не было. Рядом озеро. Хоть и испарений из-за поверхностного слоя амёб от него мало, но перепады температур и давления тут существенные. Резкие порывы ветра по вечерам тут весьма вероятны.

Горохов сделал всё на совесть. Сеть была натянута на штанги хорошо. Саранча к утру будет. Осмотрев работу, хотел уже уйти, да увидал двух мужичков. Тоже в жару припёрлись сети ставить.

Они ему помахали. Он ответил. Сошлись, поздоровались, познакомились, закурили.

— А мы думаем, кто такой? Опять полынью промышляет кто-то? — говорил один из них, тот, что постарше.

— Да нет, сеть поставил, бабка Павлова меня попросила, сказала, что бесплатно переночую у неё за это.

— А, ну да, сто шестой — это Володьки Павлова покойного участок. — Согласился второй.

— Её, её участок, — кивал первый.

— А мы издали смотрим, что не наш человек, думали, полынь опять. А она тут и не растёт.

— А где растёт? — Спросил Горохов.

— Севернее, ближе к озеру, если уж интересуетесь.

— Да нет, не интересуюсь, я на буровую иду мастером. Уже и договор подписан.

— Ну, раз не интересуетесь, так на север от дороги лучше не ходите, там отбитые ошиваются. Застрелят за понюх полыни.

— Да-да, — подтвердил второй. — Подумают, что вы за их полынью пришли. Опасно там. Застрелят сразу.

Они побросали окурки, пожали друг другу крепко руки и разошлись.

⠀⠀

Глава 18

Дело было сделано, можно было возвращаться. Горохов не спеша пошёл к дороге, вспомнил про ос, даже хотел вернуться, чтобы предупредить мужиков, да увидал издали, как те уже сели на квадроцикл, выехали на дорогу и поехали в Губаху, поднимая пыль. Ладно, проедут, от дороги до осиного гнезда метров триста. Наверное, на такую дистанцию осы не вылетают охотиться, иначе уже были бы нападения. Дорога-то оживлённая.

Он сам тоже решил возле осиного гнезда не ходить, а обойти его по дороге. И от сто шестого участка пошёл на север, к дороге. Вышел на дорогу, что шла к озеру. Остановился. Вокруг никого, а вот от дороги на север шли свежие следы. Но не колёс, а ног. Он отошёл на пару десятков метров, присел на корточки. Тут прошли три человека. Двое взрослых и один ребёнок. Ребёнок. Чего ребёнку в самый зной тут таскаться? Причём ребёнок был обут в солдатские ботинки, а взрослые были не пойми в чём. Геодезист и не знал, что солдатские ботинки бывают меньше сорокового размера.

Он пошёл по следу, старясь выискивать твёрдый грунт для каждого шага, чтобы уменьшить количество своих отпечатков на песке, но не оставлять следов в пустыне не может ни дрофа, ни сколопендра, куда уж с ними человеку тягаться.

Прошёл метров пятьсот на север с небольшим уклоном на восток. Здесь уже заметно пахло водой, до озера оставалось пару километров. И тут на длинной прогалине между барханов, среди кустов колючки, он увидел то, зачем сюда приходили эти люди с ребёнком.

Из земли тянулся серый, почти серебристый пахучий стебель полыни. Стебелёк был тоненький, совсем молодой.

Люди с ребёнком потоптались вокруг него, но не тронули стебель. Ждали, пока подрастёт. Горохов подумал, что он вряд ли сильно вырастет так далеко от воды. Полыни нужна вода. Это не колючка, которой зарастает вся пустыня даже там, где по полгода не падает ни капли дождя.

Он влез на бархан, рискуя быть кем-то замеченным. Жара, зной, тишина. Даже ветра нет. Огляделся, кроме него тут, кажется, никого не было, а следы вели дальше не северо-восток. У него появилось желание познакомиться с теми, кто тут оставил эти следы. Был у него вопросик, на который эти люди могли ему ответить.

Геодезист слез с бархана и пошёл на юг, к дороге.

— Любую кровать бери, — шепелявила бабка, — любую. На любую ложись, какая приглянулась.

Горохов выбрал ту, что у восточной стены. На ту стену солнце почти не попадало, она была прохладнее.

— Эта, — сказал он, пробуя тюфяк, набитый слежавшейся травой.

Комфортом тут и не пахло, мягким этот тюфяк никак нельзя было назвать, подушка такая же — плоская и почти твёрдая. Зато в такой нет клопов. Клопов, может, и нет. Но дверь в дом распахнута целый день, жара внутри почти такая же, как и на улице. Стены старые, много трещин. Это ему не нравилось. Нет, плохое, плохое место, но искать другое у него не было сил, он очень устал за последнее время, а длительные прогулки по раскалённой пустыне ещё больше способствовали его усталости. Ему неплохо было бы поесть перед сном, но поесть можно и потом, утром. Он оглянулся на старуху:

— Бабушка.

— Да, сынок, — сразу ответила та.

— Клещи тебя часто кусают?

— Кусают, паскуды, кусают, мучаюсь. Иной раз за ночь так влезет в кожу, что выжигать гада приходится.

— А тля пустынная не донимает по ночам?

— Ой, кусают иногда, вроде, такая мелочь, а больнючая… Но это редко. Это редко…

— Угу, ясно, — сказал геодезист, осматривая стену над своей новой кроватью. — А тряпка ненужная есть у тебя?

— Тряпка?

— Да, ненужная тряпка.

— Есть, у меня их куча, куча, — сказала старуха, и прошла к стене к старому пластиковому комоду, достала из него ветхую тряпку и какое-то покрывало, — вот, подойдёт тебе?

— Подойдёт, — сказал он, забирая у неё тряпку, — не жалко?

— Так ещё пару лет назад думала её выбросить, а зачем она тебе?

— Нужна.

Он вышел на улицу. Любопытная бабка пошла за ним, чтобы посмотреть, что он будет делать. Геодезист бросил тряпку на землю и, не стесняясь любопытной старухи, помочился на ветхое покрывало. Взял покрывало и скрутил его в толстый жгут.

Бабка смотрела на всё это удивлённо, но никак его действия не комментировала и никаких вопросов не задавала.

Горохов прошёл к свой кровати, и этот влажный жгут уложил между стеной и кроватью, чуть утрамбовав его. Затем застегнул все пуговицы на пыльнике, поднял воротник, а тряпку на кепке, что защищала шею и щёки от солнца, опустил вниз и подвязал её у воротника. Запечатался весь. Только лицо осталось открытым. Ни перчаток, ни ботинок снимать не стал. Так и лёг на свою кровать. Бабка смотрела на него с удивлением:

— Неужто, сынок, ты так заснёшь?

— Засну, бабушка, засну, — отвечал он, укладывая обрез под правую руку.

— За саранчой сходишь?

— Схожу.

— Будить тебя во сколько?

— Не буди, я сам встану.

Вроде, разговор закончен, но бабка всё не уходила, стояла рядом.

— Ну? — спросил он.

— Не запаришься так спать-то?

— Ничего, потерплю.

— Ну, тогда спи, — сказала бабка.

Да, ему было очень жарко, но он умел спать и при такой жаре. Фляга с водой рядом — всё будет нормально. Было, конечно, тяжело, но одна вещь его однозначно радовала. Он сжимал и разжимал пальцы на левой руке, и, кажется, они работали почти также хорошо, как и раньше. Нет, сила в руку ещё не вернулась, но он уже мог в ней что-то держать. Не соврал Валера-генетик. А рука ему может вскоре понадобиться. Кажется, всё к этому и идёт.

Горохов не спутал бы этот звук ни с чем. Лёгкие и в тоже время звонкие щелчки механизма поворота барабана его револьвера нельзя было спутать с другими звуками. А ещё под его право рукой не было обреза, а должен был быть.

Геодезист открыл глаза. Здоровенный, усатый мужик в бронежилете примостился на краю шаткого бабкиного стола, сидел и проворачивал пустой барабан его револьвера, разглядывал оружие. Это был пристав Меренков. А рядом на столе лежал и обрез Горохова.

Ещё один человек стоял в дверях, его застил свет, в руках армейская винтовка. Ну, допустим, что пришли проверить, но винтовка с предохранителя снята. Это неприятно.

— Ну, проснулся? — Спрашивает Меренков. — Доброе утро.

— Ну, не сказать, что совсем доброе, — говорит Горохов, садясь на кровати.

Только что рассвело, в комнате прохладно, жаль, что эти… дверь открытой держат, снаружи уже солнце, уже залетает тепло во внутрь. Геодезист снимает кепку, перчатки, бросает всё на кровать, расстёгивает пыльник.

Мерников смотрит на него внимательно. А потом спрашивает:

— Так кто ты такой, а?

— Я ж говорил вам, я геодезист. Приехал сюда работать на «Буровые Савинова». — Горохов лезет во внутренний карман пыльника, достаёт удостоверение и бумаги, протягивает их приставу, — вот, уже подписал контракт. Через неделю, как заживёт рука, выхожу на буровую.

Меренков, кажется, не верит ни единому его слову. Косится на него, но бумаги берёт. Читает. Долго читает контракт на трёх страницах. Горохову не нравятся люди, которые читают контракты полностью, от таких жди неприятностей. И он ждёт. Ждёт, пока пристав закончит чтение.

Пристав, дочитав контракт, небрежно бросает бумаги и документы на стол.

— А какого такого хрена ты, приезжий буровик, суешь нос в наши дела, порядки тут свои наводишь? А?

— Я никуда ничего не сую, — сказал Горохов, — и никаких порядков тут не навожу.

— Да, а кто Адылла и его бабу пытал? — Спрашивает пристав, помахивая револьвером Горохова.

— Так вы мне сказали, чтобы сам разбирался.

— Я тебе что, давал разрешение людей пытать?

— Они мою кольчугу и деньги не отдавали… Ну, пришлось надавить…

— Вот как? — Продолжает Меренков. — А с винтовкой что?

— С какой винтовкой? — Не сразу понял геодезист.

— Которую ты по всему городу бегал, продавал, ты её где взял?

Горохов понял, о чем спрашивает пристав. Понял и замолчал.

— Даргов ты на дюне замочил? Двоих, ты?

— Ну, я, — геодезист кивнул. — Так я же там, где меня ранили, мотоцикл бросил. Пошёл его искать, а эти уроды опять в меня стреляли.

— И ты, геодезист, решил разобраться?

— Ну, дождался ночи. Ну, решил вопрос. Мне мотоцикл нужно было забрать, деньги ещё были нужны. Вот и…

— Значит, ты геодезист и по совместительству охотник на даргов?

— Я за рекой пять лет проработал, там даргов намного больше, чем тут, навык есть.

— То есть ты в оружии знаешь толк, на той стороне реки повоевал. Сдаётся мне, да и не только мне, что ты человечек непростой, ты, может быть, и подготовку проходил какую-нибудь?

— Да какую там подготовку, — Горохов усмехается, — побегал за даргами по пустыне, вышки от них позащищал. Если бы я проходил подготовку, вы бы у меня спящего оружие не отобрали бы.

Судя по всему, этот довод показался приставу разумным. Но человек он недоверчивый.

Меренков смотрит на геодезиста и всё не решает, верить ему или нет. Наконец он серьезным тоном говорит, целясь в Горохова из его же револьвера:

— Послушай, парень, ты привлекаешь к себе внимание серьёзных людей, много суеты создаёшь, по поводу тебя уже вопросы возникают. Да и ты сам ненужные вопросы задаёшь. Пойми, у нас тут судей и адвокатов нет, судить и рядить у нас не принято, понимаешь? У нас здесь на всю суету, на все вопросы всего одно решение… Одно.

Геодезист понимал, он кивал:

— Я понимаю, через неделю выйду на буровую, и вы меня тут больше видеть не будете, это всё из-за того, что этот урод Адылл меня без денег оставил. Если бы меня не ранили…

— Всего одно решение для всех вопросов. — Перебивает приезжего геодезиста пристав Меренков, он нажимает на спуск револьвера, направленного в грудь Горохова.

Щелчок такой негромкий, но от него мурашки бегут по спине. Всё доходчиво, всё понятно.

— Считай, что это последнее предупреждение, — говорит пристав, кидает револьвер на стол и направляется к двери.

— Пристав, — окликнул его Горохов, — хорошо, что вы зашли. Тут дельце для вас есть.

Меренков встал в дверях:

— Что за дельце?

— Километр на восток, по дороге, триста метров на юг, там осы вырыли гнездо.

— Белые? — сразу спросил Меренков.

— Не разглядел, близко не подходил, но, кажется, полосатые.

— Ну, ты у нас степняк, реши этот вопрос, — вдруг говорит пристав.

— Я? — удивляется геодезист.

— Ну, ты у нас тут, вроде как, добровольный помощник, решатель проблем, — усмехается пристав. — Сможешь решить эту проблему?

— Гранатомёт и одна термобарическая граната всё решат.

— Обойдёшься простой гранатой. — Говорит пристав. — Вася, дай ему «эфку».

— Тогда уж лучше «эргэдэшку», — выбирает Горохов.

Парень, стоявший у двери, снимает с пояса гранату «РГД-5» и кидает её Горохову.

— Не убейся там, — говорит пристав и выходит из дома на улицу.

— Постараюсь, — негромко отвечает геодезист, ловя гранату.

Вот так и пообщались. Он встаёт, берёт со стола револьвер, крутит барабан, потом прячет его в кобуру на бедре. Берёт обрез, открывает, проверяет, на месте ли патроны. Всё в порядке. Он, поиграв гранатой, прячет её в карман. Они поговорили и всё выяснили, всё прошло нормально. Да, пока всё идёт по плану.

— Ушли ироды? — старуха Павлова заглядывает в дом.

— Ушли, ушли, бабушка, — говорит геодезист.

— Милок, так ты за саранчой-то сходишь? Сеть-то снять надо.

— Схожу, бабушка, схожу, — обещает Горохов.

— А когда? А то солнце-то встаёт, саранча посохнет вся на солнце.

«Вот нудная бабка».

— Сейчас пойду, воды попью и пойду, — говорит Горохов.

Он берёт ту тряпку, что клал на ночь возле себя, несёт её к печке, на которой бабка варила чай.

Не зря он предохранял себя на ночь. Как тут бабка эта живёт — непонятно. На тряпке он нашёл четыре клеща. Четыре! Страшные твари, привлечённые запахом аммиака, приползли на тряпку и всю её издырявили в поисках вкусной крови. Жвала у них как кусачки, а передние лапы как крючья. Сами не больше сантиметра, но очень крепкие. Под кожу забираются сантиметра на три, через любую одежду проходят. Причём всё это делают безболезненно, человек может и не заметить, пока температура до тридцати восьми не поднимется и вход нарывать не начнёт. Они и пыльник его проели бы, не положи он рядом с собой тряпку.

Горохов смотрит на бабку, та смотрит на него и спрашивает:

— Чего ты?

— Бабушка, а ты ничем не болеешь?

Она смеётся беззубым ртом, трясёт головой, мол, дурень:

— Так проказа у меня, сынок, видишь, как всё лицо раздуло, показывать людям страшно.

— А кроме этого температура есть, кожа нигде не нарывает?

— А что?

«Неужели адаптировалась, неужели к клещам привыкла?»

— Клещей у тебя много, вот что. Думаю, как ты тут живёшь?

— Досаждают, досаждают иногда, — соглашается бабка.

— Тебе бы к врачу сходить.

— Эх, милок, — вздыхает старуха, — будь у меня деньги, так каждый день бы ходила. Доктор Рахим мне бы и проказу вывел бы.

— Вывел бы?

— О! — Старуха, видно, уважает доктора. — Знаешь, какой это доктор? Лучший доктор в округе.

— И клиника у него есть или дома принимает?

— Клиника, клиника есть, — кивает бабка. — Большая клиника.

— А я что-то не приметил, где же у него клиника?

— Так в центре города, там здание в два этажа, на запад, как пойдёшь отсюда, на центральной площади почти. Таких больных лечит, что ужас, говорят, полумёртвых вылечивает, ему иной раз привезут старатели дружка растерзанного, живого места нет, а он и такого на ноги ставит.

— Он и оперирует в клинике, или у него ещё где места есть?

— Ну, про то мне неизвестно, но иной раз соседка Агафья говорила, что пришла к нему, а он в отъезде, ездит по больным, на рудник, на цемзавод, на буровые.

Горохов понимающе кивает. Он подводил бабку к разговору о санатории, была у него мыслишка насчёт санатория и доктора Рахима, но спрашивать об этом у старухи он посчитал небезопасным. Вообще-то он уже планировал зайти к доктору.

Тем более что причина у него была.

— Зайду сегодня к этому хвалёному доктору, — сказал Горохов.

— Зайди, зайди, милок, только сначала сходи за саранчой, а то посохнет. Сходи, ты ж обещался…

«Какая ж нудная бабка».

— Схожу, схожу… Ведро у тебя где?

— Дам, ведро дам. — Она кинулась греметь старыми вёдрами, что стояли за комодом.

— Ножницы тоже давай.

— Ножницы? — Старуха остановилась. — Так ты что, её ещё и почистишь?

— Дашь ножницы — почищу.

— Дам, дам, всё дам, — радуется бабка.

⠀⠀

Глава 19

Он не был большим специалистом по ловле саранчи. Но это дело не хитрое. Доставать из мелкой сетки саранчу несложно, хотя и немного скучно. Если лапы и крылья останутся в сетке — ничего страшного, они только портят паштет, это даже хорошо, меньше возиться с ножницами. Если лапы и крылья зацепились за нити сети, то остаётся только отрезать голову. Жвала у саранчи сильные, она даже в состоянии грызть степную колючку. Она даже может прокусить кожу, если ты не в перчатках. Горохов кинул здоровенное насекомое в ведро. Последнее. Без головы и без задних мощных лап оно всё равно продолжало шевелиться, как и многие его собратья в ведре.

В принципе, неплохой улов, полведра за полчаса, и главное — саранча хорошая, все перчатки от неё жирные. Сеть он снимать не стал. Взял ведро и пошёл на север, к дороге. Утро, шесть, всего тридцать пять градусов. Отличная погода, дымка на востоке. Может, сегодня не будет так печь, как вчера.

А на дороге жуть творится, один за другим проезжают мотоциклы и квадроциклы. И электрические, и дизеля, что работают на рыбьем жиру — пыль осесть не успевает. Часть из них едет к озеру, часть уже оттуда. Горохов пошёл на запад по обочине дороги. Настроение было хорошее, рука совсем его не беспокоила. Кажется, пальцы работали также хорошо, как и раньше, и в мышцы возвращалась сила. Тем не менее, он не спешил снимать перевязь. Он всё нес свою руку на тряпке. Так будет лучше.

Он осматривался. Нет, ничего не искал, просто машинально разглядывал следы ног и протекторов на дороге и на обочинах. Как ни странно, следов было предостаточно, они были свежие. Их даже ещё не присыпало дорожной пылью. И опять он увидал следы ребёнка в солдатских ботинках. Следы уходили на север, проходили меж двух придорожных барханов. Он остановился. Поставил ведро на землю, потянулся к фляге. Вода тёплая. Горохов отпил несколько маленьких глотков. Что-то не давало ему покоя. Ему казалось, что он должен что-то знать о том, кто эти следы оставил. Но вспомнить ничего не мог.

Геодезист подумал и, взяв ведро, пошёл по следу. Отойдя от барханов метров на двести, снова остановился. Тут следы были хорошо видны. Он присел на корточки, чтобы рассмотреть их получше.

— Э, мужик, — раздался за спиной грубый голос.

Горохов обернулся, в двести метрах от него, на гребне невысокого бархана, стояли два человека с оружием. Из-под респираторов торчали чёрные бороды.

— Ты чего тут шаришься, а? — Прорычал тот же голос из-под маски.

Геодезист встал и, стянув респиратор, крикнул:

— Да вот, смотрю, где сеть можно поставить. За дорогой вся степь на участки разбита, а тут ни одного столба, ни одной сети нет. А саранча тут хорошая. Смотрю, может, тут сетку на ночь поставить.

Эти типы переглянулись, спустились с бархана, подошли и заглянули к нему в ведро. Потом один из них спросил:

— А ты кто такой? Не видел я тебя тут ни разу.

— Я на буровые приехал работать, а пока у бабки Павловой живу. Она попросила сеть поставить, вот сегодня собрал уже. И думаю, может, тут ещё одну поставить.

— Севернее дороги сетей никто не ставит, — сухо сказал бородатый.

— Понял, просто барханы тут хорошие, тут и ведро саранчи можно одной сетью брать, вот я и…

— Иди уже, ещё раз тут увидим — застрелим, — закончил разговор бородатый.

— Понял, — сказал Горохов, забирая ведро, — просто я не знал…

Он повернулся и пошёл к дороге. Пошёл, не оборачиваясь.

Бабка была радёхонька, что вот так, палец о палец не ударив, получила полведра отличной чищеной саранчи. Хвалила Горохова и говорила, что если он и завтра за саранчой сходит, то и завтра может не платить. Тот кивал, а сам думал, что ночевать тут ещё одну ночь с клещами ему вовсе не хочется.

Хотелось есть, последний раз он ел вчера в обед. Горохов вышел и пошёл по улице к центральной площади. Улицу чистил пылесос, а за ним опять шёл бот с огромной лопатой. Горохов уже не воспринимал это как какую-то невидаль. Тем более что на площади ещё один бот с метлой сметал мелкую пыль в большой совок и складывал её в пластиковый бак, что таскал за собой.

Есть уже хотелось, но вместо того, чтобы повернуть к «Столовой», он остановился у красивого дома, мимо которого проходил много раз.

«Хирургия и терапия доктора Салманова».

Рано, конечно, может, доктор ещё не принимает. Геодезист чуть подумал и решил проверить — нажал на кнопку звонка, поесть он ещё успеет.

— Добрый день, приёмная доктора Салманова. — Донёсся из динамика приятный женский голос.

— Я на приём к доктору, — сказал он в коммутатор на стене под кнопкой.

— Вы записаны? Вы бывали уже у доктора?

— Нет, я не записан, я первый раз.

— Что вас беспокоит? — Спрашивал голос.

«Глянь, не хочет пускать просто так, прямо на улице начала опрашивать».

— Огнестрел.

— Вы сейчас ранены? У вас кровотечение?

Дверь по-прежнему не открывается.

— Нет, рана уже зажила, но рука работает плохо, хотел поговорить с доктором.

— Вам оказывали медицинскую помощь или рана заживала сама?

«Идиотка, ты откроешь дверь?»

— Оказали, но я не удовлетворён тем, как меня лечили.

— Хорошо. Вы страдаете проказой, холерой, сифилисом, гепатитом?

— Нет, ничем таким я не страдаю. — Горохов старался говорить спокойно, хотя это удавалось ему всё труднее.

Во-первых, он хотел есть, а во-вторых, он торчал тут под дверью на солнце и на глазах людей, это ему не нравилось.

— Первый приём у доктора, только осмотр, без анализов и без средств диагностики, стоит семьдесят копеек, вы располагаете такой суммой?

«Семьдесят копеек? Один приём? Валера-генетик мне две сквозных дыры за два с половиной рубля залатал. Вы там не офигели?»

Горохов прикинул, сколько у него осталось денег после того, как он продал винтовку и заплатил два рубля механику за ремонт мотоцикла и пообедал, у него едва набирался рубль с двадцатью копейками. Но он хотел посмотреть на этого доктора:

— Да, я располагаю такой суммой. — Сказал он и вздохнул.

— Хорошо, доктор сможет принять вас через пятнадцать минут. Поднимайтесь на второй этаж.

Коммутатор запищал и в двери щёлкнул замок. Она приоткрылась.

Горохов вошёл и сразу оказался в прохладе. Хорошо, свет с улицы почти не проникает. Всё же от яркого солнца устаёшь. Он поднялся на второй этаж. Там, за стойкой, девица вся в белом. Сама вся сбитенькая, невысокая, с хорошей грудью, темноволосая и кареглазая. Миленькая. Совсем молодая, лет восемнадцати. Улыбается ему деланой улыбкой. А сама про себя, скорее всего, морщит свой очаровательный носик. Горохов грязен, его пыльник пробит, левый его бок чёрен от засохшей крови. На ботинках пыль в полсантиметра. Даже руки он давно не мыл, они черны.

— Вам нужно немного подождать, доктор примет вас, как освободится. — Улыбаясь, говорит девушка.

На щеках у неё ямочки, очень приятная девочка. Даже ущипнуть её хочется за щёчку. А ещё из приятного… В углу стоит увлажнитель. Струйка прохладного пара бьёт из него вверх, там же кулер. Это явные признаки роскоши. Он кивает и идёт к кулеру. Да, вода тут такая, какой и должна быть — ледяная. Он пьёт один стакан за другим. Надо же отбить хоть немного денег из тех, что с него возьмёт доктор.

— Вы готовы сейчас заплатить за приём? — Спрашивает она почти ласково.

Горохов допивает воду, ставит стакан на место, идёт к стойке.

— Да, золотце, я готов заплатить.

«Такой милашке всё бы отдал».

Он достаёт из кармана рубль.

— Минутку, я сейчас выдам вам сдачу.

Она быстро отсчитывает деньги и кладёт мелочь перед ним. Мерзавка, милая, хитрая мерзавка. Он дал ей полноценный серебряный рубль, а она на стойку кладёт только железки. Могла бы дать сдачу тремя серебряными гривенниками, но выложила перед ним шесть железных пятаков, да ещё таких, каких не везде примут. Но ему совсем не хочется с ней рядиться. Не хочется выглядеть сквалыгой. Он молча забирает железки, идёт и садится в мягкое кресло. Вытягивает ноги. Да, тут хорошо. Тут очень хорошо.

Доктор Рахим — чернявый, поджарый, невысокий человек неопределённого возраста в больших очках. В самом деле, невозможно понять, сколько ему лет. Может, сорок, а может, пятьдесят.

— Значит, подвижность пальцев после восстановления тканей в плече не вернулась?

— Не вернулась, — врёт Горохов.

— Сожмите пальцы. — Говорит доктор.

Горохов сжал, но не сильно.

— Сильнее сожмите.

— Не могу. — Опять врёт геодезист.

— Не болит нигде?

— Немеет рука.

— Где, в кисти? В предплечье?

— И в кисти, и в предплечье.

— Странно, — говорит доктор Рахим и вертит руку Горохова, осматривая её со всех сторон. — На первый взгляд кровообращение восстановилось в полном объёме. Кость тоже.

— Может, что-то с нервом?

— Может, может, — задумчиво говорит доктор. — Нужно смотреть.

— Мне через шесть дней выходить на буровую, а там с одной рукой не очень-то поработаешь.

— Понимаю. Понимаю.

— Вы сможете помочь?

— Ну, попробуем. Следующие посещения будут стоить для вас гораздо дешевле, а вот анализы, рентген и термограмму нужно будет оплатить.

— Ну, раз нужно, — говорит Горохов и вздыхает. — Надо было сразу к вам идти, а не к этому костолому.

— И кто же вас лечил?

— Да, этот демон… Валерой его зовут.

— Да, я его знаю… Таких в старину называли коновалами. Зачем же вы с ним связались? У него ведь и лицензии нет.

— Да мне не до лицензий было, я ж кровью исходил. Уже почти не соображал, где я. Эти двое, Адылл и его мамаша, меня волокли, я едва ноги переставлял.

— А, вот в чём дело, — доктор понимающе кивал. — Жаль, что вас ко мне не привели.

— Они сказали, что у вас дорого.

— Ну, вот вам и пример экономии на здоровье. Руку придётся лечить дальше. А как Валера вас лечил?

— Даже не знаю. Не помню. Сделал мне укол, и всё… А когда я очнулся, так оказался в ванной с какой-то дрянью. Типа крахмальной каши, но не каша. Он называл её протоплазмой, там у него ещё и червяки плавали вместе со мной.

— Да, он так лечит. — Понимающе кивает доктор.

— А вы знаете, как он лечит?

— Имею представление. Это новое направление в медицине.

Горохов задумался, а сам взял рубаху, надел её и стал размышлять вслух:

— Он называл эту жижу протоплазмой, по-моему. Я вот думаю, это не повредит мне? Ну, что там у него в ванной, может, мне это повредит… Ну, на генетическом уровне. Думаю, может жалобу на него написать? Только не знаю, куда лучше обратиться.

— Нет-нет, это вам не повредит. Эти технологии лечения уже распространены повсеместно, — успокаивает его доктор Рахим.

«Да, повсеместно? И где же такие технологии распатронены? Где? В каком месте они повсеместны? Да ни в каком. Кроме как в вашей забытой Богом дыре, в других местах ничего подобного нет».

— Думаете, не повредит? — сомневается Горохов. — Червяки там плавали у него.

— Ничего страшного. Разве что антисанитария, что у него там царит, но вас эта беда уже миновала. У вас же температура нормальная?

— Да, не жалуюсь.

— Значит, раны зажили хорошо. Воспалений нет? Нет, всё с вами в порядке. Для волнений не вижу причин. А рука… Руку я вам восстановлю. Причём сделаю всё быстро и… — Доктор на секунду задумался. — И бесплатно. Так сказать, в компенсацию за местного коллегу.

«Вот оно как, и с чего бы такая щедрость? Я даже ещё не придумал, куда жалобу на Валерины технологии писать, а тут вот как всё обернулось».

— Вот за это спасибо вам, доктор. Огромное спасибо, а то знаете, меня тут ещё и обворовали, с деньгами у меня не очень…

— Потом, потом будете благодарить, а к этому Валере вы больше не ходите, он не доктор, у него даже и лицензии нет. Жалобу на него никто даже не примет.

— Понял, понял, зайду, только долг ему отдам потом, когда деньги получу, а жалобу писать не буду, раз вы меня вылечите.

— Всё, идите, запишитесь у моей медсестры на рентген и томограф, и кровь на первом этаже сдайте, но только не сегодня сдавайте, кровь сдавать нужно натощак.

— Всё бесплатно? Анализы тоже? — На всякий случай переспросил геодезист, надевая пыльник.

— Всё бесплатно, бесплатно, — заверил его доктор.

Горохов вышел на улицу. Даже на градусник не поглядел. Сорок. Думал, что сегодня жарко не будет. Нет, ничего подобного. Ещё и десяти нет, а уже пекло. Он постоял секунду и пошёл завтракать в «Столовую».

Казалось, крахмальную кашу с луком испортить невозможно. Нет, возможно, возможно. Такое впечатление, что часть старой каши прикипела к кастрюле, а в ней сварили новую и подали ему. А чай подали такой старый и терпкий, что его пить невозможно. Нет, нужно искать новое место для питания. Местная жратва — трата денег. Никакого удовольствия от еды.

А эта маленькая дрянь Ёзге ходит по пустой столовой и заглядывает ему в тарелку, а потом ещё фыркает. Раз прошла, второй прошла, а потом подошла и сообщила:

— Ваша уже приходила.

— Что? Какая ещё «ваша»? — Недовольно спрашивает Горохов.

— Бабёнка вчерашняя из банка… Вас искала. — В слова «бабёнка» девочка вкладывает тот смысл, какой могут вкладывать только взрослые женщины.

— Она меня спрашивала?

— Нет, зашла, поглядела, что вас нет, ничего заказывать не стала и ушла. Сразу ясно, кого она искала.

— Может, она искала не меня?

— Ага, — язвительно говорит мелкая дрянь и кивает. — Меня. Только у меня того нет, что ей нужно.

— Откуда ты знаешь, что кому нужно? — недовольно говорит Горохов.

— Да уж вчера видела, как она с вами водку глыкала.

— Мало ли кто с кем водку пьёт.

— Не мало ли, — говорит упрямая девочка. — Она вас завлекала…

— Много ты понимаешь, мы просто разговаривали.

— Это вы просто разговаривали, а она вас завлекала.

— Чушь это, — он смеётся.

— Никакая не чушь.

Геодезист смотрит на девочку.

«Сколько тебе лет, такой умной? И почему ты лезешь не в свои дела?»

— Уж я тут не первый год работаю, уже распознаю, когда бабы мужиков завлекают, — вдруг говорит эта мелочь.

— Не первый год? А сколько же тебе лет? — Спрашивает геодезист.

И тут хлопает входная дверь.

Ёзге покосилась в ту строну. А после победно уставилась на Горохова, весь её вид так и кричал: «Ну, что я говорила?»

Геодезист тоже поглядел на дверь и увидал, как через зал, снимая с себя максу и очки, к нему идёт Людмила.

— Пойду я, — томно и с убеждением в собственной правоте сказала девочка и, достав тряпку, пошла протирать столы от пыли.

Людмила подошла и в своей манере, не поздоровавшись и не спросив разрешения, уселась на соседний стул:

— А я вас искала, — сказала она.

— А мне уже об этом сообщили, — ответил он без всякой радости.

— У меня к вам дело, — продолжала Людмила. — Серьёзное дело.

— Да? А некоторые считают, что вы меня завлекаете.

— Что? Кто так считает?

Горохов покосился на Ёзге.

— А, эта, — женщина бросила на девочку взгляд.

Та старательно тёрла стол и на них не смотрела.

— Короче, вам нужны деньги? — спросила у него красавица.

Деньги Горохову были нужны. У него, кажется, созревало одно дельце, которой могло потребовать немалую сумму. Но связываться с банкиршей ему по-прежнему не хотелось:

— Я свои деньги получу на буровой.

— И сколько вам заплатят на вашей буровой рублей? Сорок-пятьдесят?

— Двадцать шесть рублей месячный оклад, плюс премия за проходку и за скважины, и хорошая премия, если найдём линзу.

— Двадцать шесть рублей? — она смеётся. — У вас есть возможность сделать дело и сорок месяцев не работать. Или вы из тех, кто любит попотеть на буровой в пятидесятиградусную жару?

— Сорок месяцев? — Спрашивает геодезист удивлённо.

— Ну, не сорок, ну, тридцать восемь, — отвечает она.

⠀⠀

Глава 20

Да, деньги ему были нужны. Но, скорее всего, она предложит ему такое дело, от которого ему придётся отказаться и о котором он, скорее всего, даже и знать не захочет.

«Сейчас попросит завалить своего мужа, потому что он мерзавец и полный урод, жулик, обращается с ней не так, как она того заслуживает. И за это… Интересно, сколько она предложит?»

Он молчал. Не говорил ничего. И Людмила сказала:

— Тысяча рублей золотом и медью. Можете тридцать восемь месяцев не ходить на буровую.

«Тысячу? Тысячу?! За тысячу можно найти людей, которые перебьют всю семью банкира, включая двоюродных братьев и сестёр. Да, девушка умеет заинтриговать».

Теперь он смотрел на эту красотку с неподдельным интересом.

— Может, выпьем? — говорит она.

— Нет, — сухо отвечает геодезист и качает головой. — Вы что, алкоголичка? Вы всё время пытаетесь выпить.

— Я мало пью.

— Я вчера видел, как вы мало пьёте.

— Я волновалась. Я и сейчас волнуюсь.

«Никогда бы не подумал».

— Дело-то опасное, — говорит она.

— Любое дело на тысячу рублей будет опасным, — говорит Горохов. Теперь ему кажется, что она действительно волнуется.

Она сидит, тискает кепку в пальцах. А вчера катала рюмку по всему столу. И это не от удали или пантов.

— Ёзге, — говорит Горохов, — принеси две по сто.

Девочка престаёт тереть стол, кивает и уходит к стойке, за которой стоит Катя. Они о там чём-то тихо переговариваются, пока Катя наливает водку. Ёзге поглядывает на Горохова и Людмилу.

Людмила ему благодарна за то, что он сделал заказ. Она сидит спиной к ним, не видит ни татарки Кати, ни презрительных взглядов девочки.

Когда Ёзге принесла выпивку, красавица, не дожидаясь, схватила свою рюмку прямо с подноса, дав лишний повод Ёзге ещё раз презрительно поджать губы.

— Не пейте всё сразу, — говорит Горохов, вспоминая, как лихо она опрокидывает стаканы. — Утро ещё.

Людмила выпила половину, даже не запив ничем, и сказала:

— Дайте руку.

Она кладёт на стол свою красивую руку с длинными тонкими пальцами с ярким маникюром ладонью вверх.

— Нет, — он трясёт головой. — Что вы выдумываете?

— Пусть думают, что у нас роман, — негромко говорит она.

— Нет, — твёрдо отвечает геодезист.

«Криминальные банкиры людям и за меньшее простреливают головы, таких любовничков, что заводят шуры-муры с банкирскими жёнами, потом даже не находят, ведь в такой дыре, как Губаха, ничего ни от кого не утаишь, уже завтра будет известно банкиру, что его жене прилюдно ручку пожимали».

— Говорите, что у вас за дело, или закончим наше общение.

— Ладно, — она вздохнула и приблизилась к нему, заговорила негромко: — Мой муж и его дружок Ахмед недавно, на днях буквально, кинули каких-то лохов на хороший хабар.

Горохов начинает понимать, что речь пойдёт не о простом убийстве. Кажется, дело будет поинтереснее.

— Эти люди не работали с Колей-оружейником, поэтому он дал добро, и их прибили всех, — продолжает красавица. — А товара взяли на две тысячи рублей. Брин…

— Этот банкир, ваш муж?

— Да. Он поехал на биржу, договориться о продаже.

— В Яйву?

— Да, — она кивнула, — так что пару дней его не будет. А весь товар лежит в банке в хранилище.

— А ваш муж-банкир, я смотрю, крут, людей мочит.

— Мой муж ничтожество, — говорит она. — И сам он ни за что не отважился бы.

«Конечно, оно всегда так, впрочем, ничего другого я от тебя про твоего мужа услышать и не рассчитывал. Ну, ладно, давай, рассказывай дальше, какое твой муж ничтожество».

— Он собирался у них всё купить, но они заломили цену, нормальную цену, захотели две тысячи. А денег у него и на половину не было. И тогда этот урод Ахмед предложил их завалить. Они пошли к Коле-оружейнику, а тот сказал, что это не его люди. Брин пошёл к старателям и сказал, что собирает деньги, чтобы ждали. А Ахмед стал им наливать бесплатно как партнёрам, ну, те выпили, а затем люди Ахмеда их всех и перебили прямо у него в кабаке.

Геодезист никак не комментировал её рассказ. Все в степи знали, что сходить за хабаром в Пермь, найти его, отбиться от мутантов, тварей и даргов — этот только половина дела. Потом его ещё надо сбыть и при этом остаться в живых. А мужички расслабились, вот и получили. Дело обычное.

— Раз они людей так запросто повалили за этот товар, то и мы его у них имеем право забрать, — говорит она, и в её голосе слышится негодование. Кажется, ей не по душе поступок мужа и его дружка.

Но Горохов молчит. Даже то, что он знает об этом, даже это знание несёт в себе опасность. А уж о том, что замышляет Людмила…

Он просто смотрит на неё и продолжает слушать.

— Там шесть килограммов отличной меди, восемь килограммов свинца, решётки из аккумуляторов, двадцать килограммов алюминия и ещё… — Она сделал паузу для больше значимости. — Полтора килограмма паяльного олова.

«Олово. Олово к серебру идёт как один к четырём. Одно олово, если оно там есть, будет стоить рублей четыреста. В Соликамске это всё будет стоить гораздо дороже, а на ярмарку банкир поехал, потому, что товар криминальный. В Яйве крысам всё равно, как добыли товар, а в Соликамске могут и спросить, откуда он».

Она смотрит на него и ждёт, что он что-то скажет, но геодезист думает. Ему малой той информации, что у него уже есть. И красавица продолжает:

— Товар будет забрать не сложно. Он в хранилище, в банке. Я расскажу, как отключить сигнализацию. Замок сложный. Но сама дверь в хранилище простая, «десятка», сталь СП, её автогеном, газовым резаком или плазмой за пять минут взять можно.

«Дамочка, а откуда вы знаете про лист «десятку», про сталь СП, про плазмы и автогены, вы, вроде бы, банковский клерк?»

— В банк попасть можно через крышу, двери на улицу выходят, там ночью народ вечно таскается, а сзади после заката можно подойти, стремянка нужна, у меня есть. Там крыша — лист «полуторка», чуть подрезал, отогнул или вообще вырезал кусок — всё, ты внутри. Резак даже можно не вносить в здание, шланги просто подлиннее взять, дверь хранилища сразу у восточной стены. Работы максимум на полчаса, — продолжает женщина. — За товар расплачусь сразу, на месте, и можете уезжать.

«Создаётся впечатление, что ты, милая, пару банков уже вскрыла. И ещё интересно, как муж твой, банкир, денег купить товар не нашёл, а у тебя деньги есть, чтобы вот так расплатиться сразу. Не у каждого вот так просто лежит тысяча золотом и медью».

— Как всё у вас легко, полчаса — и тысяча в кармане, — говорит геодезист, — а почему вы выбрали меня на такое дело?

— Вы чужак и из тех, что не промах. Сразу видно, что вы себе на уме, — говорит Людмила.

Это для Горохова прозвучало, ну, почти как оскорбление, он-то считал, что со стороны выглядит простым инженером, пыльным степняком, который полжизни таскается по пустыне. Но нет…

А она продолжала:

— И то, что вы как-то легко отнеслись к тому, что ваш чек подделан и что у вас деньги украдут, это вас совсем не напугало. Другой бы суетиться начал, волноваться…

— Ничего у меня не украдут, у меня нет лишних денег на счету, — сказал Горохов.

— Вот, вы и сейчас спокойны. Я говорю, вы молчите. Таких зовут «продума́н».

— Что? Как? — не понял Горохов.

А она словно не слышала вопроса и продолжала:

— И то, что вы остались без средств и тут же нашли, откуда их взять, само за себя говорит. Просто вам потребовались деньги, вы пошли и убили даргов, что на дюне целый месяц сидели.

Геодезист покосился на неё неодобрительно.

— В общем, вы осторожный, спокойный, хладнокровный человек, который способен на серьёзные поступки. Не появись вы тут, я бы никогда и не подумала бы, что осмелюсь такое затеять.

— Ах, это я, оказывается, ваш катализатор, — говорит он.

«Зараза, что за бабёнка такая хитрая. Не зря её торговка Проказой называла. Оказывается, вот как я выгляжу со стороны».

Горохов вздохнул. Он же себя совсем другим человеком пытался выставить.

А она всё не могла сидеть спокойно:

— Ну, так вы берётесь за дело?

«Быстрая какая, так дела не делаются, тем более такие серьёзные, стоимостью тысячу».

— Мне нужно подумать, — сказал геодезист.

— Брин через два дня вернётся. Думать некогда.

— Думать нужно всегда, даже когда некогда, — говорит он нравоучительно. — Через четыре часа встретимся у вас в банке.

— Хорошо, — сказала она и допила водку.

А он так свою и не выпил. Ему и вправду нужно было подумать, а думать он предпочитал на трезвую голову.

Он вышел на улицу и первым делом пошёл к Валере, к этому странному человеку.

Конечно же Валера дверь открывать не хотел, сидел тихо. Но Горохов громыхал и громыхал по жестяной двери рукоятью обреза.

А когда грустный Валера дверь всё же открыл, так пускать внутрь Горохова не хотел. Тому чуть не силой пришлось входить.

Внутри были всё те же. Один из них плавал в ванне, двое других держали оружие, хотя у одного из них рука ещё явно не зажила.

У геодезиста и тени сомнений не возникло, что, если нужно, они будут стрелять. Это читалось на их лицах.

— Ребята, я знаю, кто вы, — сказал Горохов, присаживаясь на край стола.

— Эти люди в-в-вэ… — начал заикаться Валера.

— Этих людей расстреляли бандиты Ахмеда, — продолжал Горохов. — И сдаётся мне, что он очень хочет их найти.

— Чего тебе нужно, мужик? — спросил тот, что не получил ни одного ранения. Он крепко держал шестизарядный дробовик.

— Двадцать килограммов алюминия, шесть кило меди, восемь кило свинца и полтора килограмма олова — ваш товар?

— Допустим, и что? — спросил тот, что был ранен в руку.

— Вам за него банкир две тысячи предлагал?

— А почему ты интересуешься?

— Просто интересуюсь. Кажется мне, что обошлись с вами несправедливо.

— Их ищут и хо-хо-х… — снова начал Валера.

— Хотят убить, — закончил за него Горохов. — Это понятно.

Он повернулся к Валере:

— Слушай, друг, выйди, а? Мне с ребятами поговорить нужно.

— Но это мой до-до-до-о…

— Да, знаю, это твой дом, — Горохов стал выпроваживать его. — Валера, пять минут. Прошу, побудь на улице пять минут.

Он вытолкал генетика на улицу и запер дверь. Несмотря на то, что два ствола были направлены в его сторону, он спокойно уселся на край стола:

— Вот думаю я забрать вашу цветнину у банкира. Некультурно он обошёлся с вами, а мне как раз деньги нужны.

— Некультурно?! — зарычал тот, что был здоров. — Да мрази они — четырёх ребят таких положили…

— Так водку не нужно было жрать халявную и начеку нужно было быть. Взрослые ж люди, видно, что не первый раз в степи, а повели себя как дети, — вдруг зло заговорил Горохов. — Вот и получили то, что заслужили.

— Чего? — ещё больше разозлился мужик. — Да я…

— Да заткнись ты, Миша, помолчи хоть минуту, — осадил его раненый и повернулся к Горохову. — Мужик, так что тебе от нас нужно?

— Что нужно? — Горохов помолчал. — Вот, что я скажу вам, Паша и Миша… Поможете у банкира, который вас кинул, цветнину забрать, отдам вам тысячу рублей.

— Мы с банкиром на две договаривались. — Сказал злобный Миша.

— Я вижу, как вы договорились, — геодезист кивнул на того человека, что плавал в ванне. — Просто большего я дать не могу, я работаю в паре, тот человек, что помогает мне, хочет тысячу. Тысячу ему, тысячу вам. Да и раньше две тысячи на семерых нужно было делить, а теперь вы на троих поделите.

— А семьям ребят, что с нами шли? — бубнит Миша.

— Всё, что могу вам предложить — это тысячу рублей, — закончил торг Горохов. Ему не хотелось торговаться. — Да-да, нет-нет.

— Тысячу нам, тысячу твоему человеку, а тебе что? — спрашивает Паша.

— А мне, — Горохов ухмыльнулся, — глубокое моральное удовлетворение.

— Я серьёзно, — говорит раненый.

— И я серьёзно, вы обо мне не беспокойтесь, я сам о себе побеспокоюсь.

— Подозрительно это всё, и сам ты подозрительный, — говорит Миша, так и не опуская дробовика.

— Ну, не без этого, согласен, — кивает Горохов, — только вам бы подозревать всех нужно было, пока вас в кабаке не расстреляли. Кстати, вы хоть отвечали?

— Отвечали, как могли, — говорит злой мужик.

— Мишка одного хлопнул, вроде.

— Ну, хоть так. Хоть так. Значит, в принципе, вы согласны на тысячу?

— Надо ещё детали знать, — говорит Мишка.

— В принципе, согласны, — говорит раненый Паша.

— Детали я расскажу потом, — Горохов встаёт и идёт к двери.

— Слышь, мужик? — окликнул его раненый.

— Ну, — геодезист остановился у двери.

— А чего ты Валеру выгнал? Он, вроде, мужик нормальный, нас ищут, а он нас не сдаёт.

— Поэтому и выгнал: дело-то серьёзное, мы с вами под большую раздачу можем попасть, так зачем ещё этого чудика с нами тянуть, сами же говорите, что он мужик нормальный. Так он и не в курсе всех наших дел, может, и не тронут его. Пусть ещё поживёт.

— А! — сказал раненый.

И Горохов открыл дверь на улицу.

⠀⠀

Глава 21

Теперь второй вопрос.

Он пошёл по главной дороге на юг. Там он ещё не был, мест тех не знал. Знал только, что там находится один известный на всю округу кабак.

С этими мужиками у Горохова всё сложилось сразу, с ними и не могло быть по-другому. Им деваться было некуда, он, ещё в первый раз их увидав, понял, что они в загоне, что напуганы, что ищут их. Мужички и без денег были бы рады отсюда убраться, а он им обещает половину вернуть. Конечно, они согласятся, куда им деться.

Второй вопрос был гораздо сложнее. Дальше дела пойдут не с простыми старателями. Дальше общаться придётся не с загнанными в угол степными бродягами-сталкерами, а с самой отъявленной бандитской сволочью.

«Чайхана» — прочитал он. Квадроциклы в ряд стоят под навесами перед входом. Каких только тут нет: и на ДВС, и электрические, и «тягачи», и пустынные «рейдеры», что забираются на любой бархан, и новые, и уже видавшие виды. У входа пара людей лениво развалилась в тени, вытащив на улицу вентилятор. Оба при оружии. Горохов подошёл ближе.

Один из них с бородой. Бородища чёрная. Видно, это мулька такая у местной банды. Он подумал, что они его остановят, заберут оружие. Он даже остановился у входа перед тем, как взяться за ручку двери. Но нет, только внимательно осмотрели с головы до ног, но ни слова не сказали.

Геодезист вошёл в большой прохладный зал заведения. Народа немного, под кондиционером у стены два сдвинутых стола, там три человека (тоже бородатых). Он краем глаза посмотрел, как вооружены, что пьют. Вооружены отлично — у одного ППС «Шквал», страшная сороказарядная мясорубка в девять миллиметров. Как раз для помещений, для работы на ближней дистанции. У другого охотничий карабин за креслом, этого типа Горохов уже видел, это он приезжал с Ахмедом в «Столовую». Около стены шестизарядный дробовик. Один из этих троих сидел в «бронике» на голое тело. Остальные тоже в броне, но пододели под неё рубахи. И на столе у них только вода со льдом и мятой да чашки с чаем. Они ничего не пьют.

Зато за другими столами пьют. Три стола заняты, за ними степные бродяги, рыбари с озера, судя по одежде, и, кажется, охотники.

И ещё один красавец — самый интересный в зале человек. Его он поначалу и не увидел. Его стол стоит почти за стойкой, между входом на кухню и красивой дверью. Горохов уже видел этого парня, когда тот стоял на солнцепёке в самое жаркое время. Он и сейчас был в той же куртке на голое тело. Мощный торс и мощные руки, длиннющие ноги, торчавшие из-под стола. Шеи нет, глаза большие. Нет, огромные. И они неотрывно смотрят на Горохова. Смотрят так, что холодок по коже. Ну, хоть оружия у него нет, и то хорошо. А он вообще человек? Что-то он больно загорелый. Не такой, конечно, как дарги, но кожа его заметно темнее, чем у всех остальных людей.

Геодезист отводит от него взгляд, подходит к стойке, за ней лениво обмахивает себя сложенным листом бумаги крепкий, высокий мужик. На поясе десятимиллиметровый армейский пистолет.

— Добрый день, — говорит Горохов.

— Здорово, — не очень-то вежливо отвечает бармен.

Это крутой бармен, это первый бармен на памяти Горохова, у которого золотые зубы.

— Я хотел бы поговорить с Ахмедом.

— Я за него, — лениво говорит мужик. — Чего тебе? Что хочешь продать? Показывай.

— Нет, у меня ничего нет, я по другому делу, — спокойно говорит геодезист.

Золотозубый бармен разочарован. Он морщится:

— Если хочешь собрать артель, чтобы идти в Пермь, и тебе нужна снаряга или транспорт, так ты к Коле-оружейнику иди, он в долг даёт. Мы в долг не даём.

— Да нет, мне не нужно ничего такого, я купить кое-что хотел, — продолжает Горохов.

— Купить? — Бармен удивлён. — Что купить? Медь или что?

— Да нет, не медь. Мне просто, мне один человек сказал, что Ахмед торгует кое-чем нужным.

— Какой ещё человек, что он тебе сказал?

— Какой человек? — Горохов не хочет говорить всё этому золотозубому, но, кажется, мимо него к Ахмаду не пройти. — Коля оружейник… Он мне сказал…

— А что купить-то ты хочешь?

— Бота хочу купить. На пробу.

— Бота? — Ещё больше удивляется золотозубый. — Какого ещё бота? Зачем тебе бот?

Но теперь он говорит заметно тише.

— А почему ты спрашиваешь, ты что, тоже торгуешь ботами? — Горохов смотрит на бармена уже неодобрительно.

— Нет, — говорит бармен, — не торгую.

Он отворачивается и кричит:

— Тарзан, к хозяину клиент, спроси, примет ли. Говорит, по важному делу.

Тот странный тип, похожий на жабу, что сидел между выходом с кухни и красивой дверью, вскочил, постучал в красивую дверь.

«Тарзан, вот, значит, как тебя зовут».

— Пришёл мужик, — скрипит, приоткрыв дверь, Тарзан.

Именно скрипит, а не говорит.

«Да у тебя ещё и голос, как у пустынного геккона».

— Что за мужик? Бармен с ним говорил?

— Бармен сказал тебе сказать, что пришёл мужик.

— Давай его сюда, — доносится из-за двери.

Горохов уже стоял у двери, хотел уже шагнуть в комнату, но Тарзан его остановил, грубо пихнув в грудь:

— С оружием не ходить, оружие на этот стол.

Он показал пальцем на стол, за которым до этого сидел.

Горохов молча положил обрез на стол. Достал револьвер, думал, что этого достаточно, повернулся к двери, и снова этот странный тип толкнул его в грудь:

— С оружием не ходить, оружие на стол. — Он вцепился в его тесак.

Горохов вытащил тесак из ножен, думал, этот тип успокоится.

Тарзан стал шарить у него на поясе, потом по карманам, а лапищи у гада крепкие, как из железа. Сразу видно, сила у него немалая. Тарзан достал из правого кармана пыльника Горохова гранату. Её он тоже положил на стол. После этого Тарзан сам открыл ему дверь, сказал противно:

— Иди.

— Спасибо, красавчик, — ответил Горохов.

Он немножко провоцировал его в надежде, что Тарзан хоть как-то отреагирует на его слова.

Нет, этот странный тип словно не заметил его едкой фразы, он просто сел на своё место, а геодезист зашёл в кабинет.

Двадцать три градуса, не больше. Тут и замёрзнуть можно. И главное — не слышно, как работает кондиционер. Значит, хороший кондиционер, дорогой. Стол в кабинете не пластиковый, а старинный, деревянный. Даже представить себе невозможно его цену. Тут же кресла, ковры на полу. Ковры! Да, хорошо живут бандиты в Губахе.

Ахмед сразу узнал его. Он, кажется, обедал. Во всяком случае, на столе была кое-какая еда. С ним за столом сидел ещё один тип, что курил сигарету, тоже бородатый, но заметно старше главаря местной банды. Геодезист видел его первый раз. Этот второй только бросил на него короткий взгляд и тут же отвернулся.

Не поздоровавшись и не приглашая его пройти или присесть на стул, Ахмед коротко спросил:

— Ну?

— Да, вот. Хотел вернуться к нашему разговору.

— Чего надо?

— Можно говорить? — Горохов покосился на типа, что сидел с Ахмедом за столом.

— Давай уже, не отнимай время. — В голосе Ахмеда слышалось раздражение.

— Я хотел выяснить насчёт покупки бота.

Тип, что сидел за столом с Ахмедом, вдруг развернулся к Горохову, сигара дымит в пальцах, а карих глазах появился интерес. Даже не интерес, а удивление: «Что это за клоун и что он тут такое говорит?»

— Бота хочешь купить?

— Да, — кивает Горохов, — если, конечно, вы продаёте.

Ахмед молчит.

— И сколько штук? — Интересуется старший.

— Одного, вернее, пока одного.

— Бабу хочешь, секретаршу? — Теперь спрашивает Ахмед.

— Нет, хочу такую, как у Татарки Кати в «Столовой». Рыжую.

— Рыжую? Для себя, что ли, хочешь купить? — ухмыляется второй.

— Зачем для себя? Для дела, для работы.

— И где ты её на работу собираешься поставить? Тут или, может, в Соликамск хочешь её отвезти?

— Не тут и не в Соликамске. Думаю, на запад, за реку отвезти, там сто процентов на неё спрос будет. Но перед этим мне бы цену узнать и эксплуатационные характеристики.

Ахмед и его приятель переглянулись. Ахмед опять молчал, а старший заговорил:

— А кто тебе сказал, что Ахмед торгует ботами?

— Коля сказал.

— Коля-оружейник?

— Да, Коля-оружейник.

— А он твой друг или партнёр? — опять спрашивает бородатый приятель Ахмеда.

— Нет, просто зашёл к нему патронов купить, и разговорились, — отвечает геодезист.

Бородатые опять переглянулись. И тут Горохов почувствовал себя неуютно. Эти двое сидели и молчали, думали. Принимали решение, и всё молча, молча. Да, очень некомфортно находиться с такими вот людьми в одном помещении без оружия. Эти двое понимали друг друга без слов, тот, что был старше, наконец, выпустил сигарный дым в потолок и пожал плечами. И тогда Ахмед сказал:

— Рыжая будет стоить сто пятьдесят рублей, предоплата тридцатка, потом два месяца ждёшь. Полный расчёт по получении товара.

— Сто пятьдесят рублей!? — Горохов изобразил удивление.

— А ты что думал? — говорит старший. — Думал, за десятку взять?

— Ну, надеялся за соточку взять…

— За соточку? — ехидно переспросил приятель Ахмеда.

— Ну да, а что? Неплохие деньги.

— Не смеши, ты за пять лет на ней тысячу сделаешь. А может, и больше.

— Может, сто двадцать? — предложил геодезист.

— Сто пятьдесят, — твёрдо сказал Ахмед. — Не устраивает — уходи.

— Ну, ладно, — нехотя согласился Горохов.

— Ты погляди на него, а! — воскликнул тот, что был постарше. — Сам пришёл, а говорит так, как будто мы его уговариваем.

— Нет-нет, — стал оправдываться Горохов, — это я так… Думал, что подешевле получится.

— Сто пятьдесят, тридцать предоплата, на север не возить, либо у нас её на работу ставишь, либо за реку везёшь.

— Нет-нет, только за реку, — заверил геодезист. — В Соликамске своих баб больше, чем нужно. А за рекой баб почти нет, а старателей и вододобытчиков на вахтах кучи.

— О! А ты тут торгуешься! Ты за месяц там, за рекой, на ней две цены сделаешь.

— А что насчёт содержания? — Спросил Горохов. — Чем кормить, чем поить, как лечить?

— Об этом вообще не волнуйся, — заверил его Ахмед. — Жрёт всё, как саранча. Ничем не болеет первые пять лет. Работает шестнадцать часов в сутки без потери внешнего вида. Не давай только бить её. Все услуги, выходных не просит, не устаёт, не ноет, бабьих дней у нее не бывает. Будешь за рекой деньгу грести, потом приедешь и ещё пару купишь. Как аванс отдашь, так инструкцию получишь. Там всё о ней написано будет.

— Да… Хорошо бы, хорошо бы… — задумчиво говорит Горохов. — Просто мне немного не хватает, мне бы недельку подождать, потом или я кредит возьму, или на буровой зарплату получу.

Лицо старшего сразу стало кислым, она махнул на Горохова рукой:

— Нет денег — чего пришёл?

— Я найду деньги, через пару недель соберу всю сумму, принесу.

— Ну, как соберёшь деньги, так приходи, — говорит Ахмед.

Горохов кивнул, уже повернулся к двери и как будто вспомнил:

— Слушай, Ахмед, а кто в твоё заведение поставляет саранчу?

— Э-э, — засмеялся тот, что курил сигару, он даже привстал со стула и говорит Ахмеду, — посмотри на него, брат, он собирается на саранче заработать себе на бота. Ты десять лет будешь на бота копить, саранчу в пустыне добывая. Ты зачем сюда пришёл, дурак, зачем время у нас отнимал? Ты кто, охотник?

— Я найду деньги на бота, — твёрдо сказал геодезист, — а саранчу я продаю… Это так, для поддержки штанов, чтобы без дела не сидеть…

— Я кухней не занимаюсь, — сказал Ахмед, — на кухне главная Антонина. Сам с ней договаривайся. Но пока денег не найдёшь, пока аванс не принесёшь, на глаза мне не показывайся.

Разговор был закончен. Горохов кивнул и вышел из комнаты.

⠀⠀

Глава 22

Он вышел из кабинета и стал забирать своё оружие, тесак в ножны, револьвер в кобуру, гранату в карман, обрез в руку. Тарзан даже не смотрел на него, уставился куда-то в зал, что происходило рядом, его не касалось.

А Горохов, собравшись, не пошёл на выход. Напротив — он шагнул к служебному ходу за стойкой.

— Э, ты, — грубо заорал золотозубый бармен и, несмотря на солидный вес, быстро двинулся к нему. — Ты куда намылился?

— Мне Ахмед сказал переговорить с Антониной, — ответил Горохов, остановившись.

— Со мной переговори. — Здоровяк подлетел к нему и хотел схватить его за рукав, но Горохов перехватил его руку. Да так крепко взял его, что тот и вырваться не мог.

— Ты Антонина? — спросил у него геодезист, не выпуская липкую от пота и волосатую руку.

— Чего? — пыхтел здоровяк.

— Вижу, что нет, — сказал Горохов и отпустил его, — а мне нужно с Антониной переговорить, Ахмед разрешил.

— С другой стороны зайди, тут для официанток выход, — бубнил золотозубый, но уже не очень нагло.

Горохов его слушать не стал, пошёл в подсобку. Его порадовал тот факт, что Тарзан к этой секундной перепалке с барменом вообще не проявил никакого интереса. Он так и сидел, уставившись в пустоту. Судя по всему, он охранял только одну дверь, и золотозубый ему не мог ничего приказывать.

А как вошёл в подсобку… Жара, духота, вонь. Вытяжка ревёт, да несильно помогает.

На огромном поддоне здоровенный мужик с волосатыми плечами и большими руками, в майке, жарит саранчу, высыпая туда десятилитровую кастрюлю лука. Горохову кажется, что паштет будет вкусным, получше, чем в «Столовой».

Ещё один субтильный и молодой месит тесто из жёлтой кукурузной муки, он добавляет туда толчёную тыкву и тыквенных семечек. Да и хлеб тут будет вкусным. Кажется, геодезист голоден, хотя сегодня утром он уже ел.

Оба мужика с удивлением смотрят, как Горохов идёт по кухне, смотрят и молчат. А вот баба, которая пряталась за углом, не молчит:

— Эй, ты чего тут? Ты кто такой? Давай отсюда…

Геодезист разворачивается и видит перед собой невысокую щуплую женщину лет сорока. У неё хорошая светлая кожа. Она выглядит почти здоровой, проказа едва-едва тронула правую ноздрю.

— Вы Антонина? — спрашивает Горохов.

— Я-то Антонина, а вот ты кто? — говорит женщина.

— Я Горохов, мне Ахмед сказал, что поговорить насчёт саранчи можно с вами.

— Ахмед с тобой насчёт саранчи говорил? — не верит женщина.

— Он сказал, что говорить будете вы.

— Саранчу беру без ограничений. Только чищеную, без ног и крыльев, и ни одной головы. Только утреней вылов, чтобы шевелилась, лежалую не беру. И больше мизинца тоже не беру.

— Пока всё устраивает, но вы не озвучили главного, — говорит Горохов, улыбаясь, он знает, что женщинам нравится его улыбка.

— Милый, ты мне тут не улыбайся, — ласково говорит Антонина. — Тридцать копеек за полное ведро, больше не получишь.

— Тридцать копеек за ведро первоклассной саранчи? — Удивляется геодезист.

— Ха-ха, — смеётся Антонина, — чего скис-то, сероглазый? Чего не улыбаешься? Никак на другой ценничек рассчитывал?

— Признаться, да, — говорит Горохов и скребёт щетину на подбородке, — ну, ладно, лиха беда начало, давайте с тридцати начнём.

— И на тридцати закончим, — говорит Антонина. — Больше платить не буду, у меня таких десять человек за дверью в очередь стоят.

— Ладно, пойду сети готовить. До свидания, Антонина, — говорит Горохов.

— Счастливой охоты, — отвечает ему Антонина.

Он направляется к двери, что ведёт на выход на улицу. Но не доходит, сворачивает в закуток.

— Эй, ты куда, сероглазый? — кричит женщина.

— Да я сюда… Вот тут туалет есть, — останавливается геодезист. — Можно?

— Сразу за дверью барханы начинаются, иди туда, — строго говорит женщина.

— Да я умыться хотел, не умывался ещё сегодня, — он опять улыбается. — Разрешите умыться.

— Воды много не лей, — нехотя соглашается она. — А то знаю я вас.

Он кивает и заходит в туалет. Настоящий туалет с унитазом, с рукомойником и краном, с жёлтой и тёплой водой. Цивилизация.

Выходил он через заднюю дверь. Там, перегородив ногами проход, на стуле дремал мужик с чёрной бородой и армейской винтовкой. Внимательно оглядев Горохова и не о чём его не спросив, он убрал ноги и дал ему выйти.

«Двое на входе, трое в зале, Тарзан, бармен, его тоже нужно считать, не зря он оружие носит, один на заднем выходе, сам Ахмед и мужик с сигарой. И почему-то кажется, что это ещё не все».

Горохов остановился у угла здания в теньке. Самое пекло, пятьдесят три, не меньше, на солнце выходить не хотелось, но его уже ждала Людмила. И он пошёл в банк.

Оказывается, в этот банк заходят клиенты. На сей раз он не был единственным посетителем. Несколько мужиков пришли обналичивать чеки. Оказалось, это были буровики из компании «Буровые Савинова». Услышав, что они с буровых, он разговорился с ними, сказал, что идёт на одну из вышек через четыре дня. Поговорили. Он хотел слышать про ботов, что работают на компанию, но напрямую спрашивать о них было нельзя. И речь в основном шла о том, что руководство зажимает премиальные и сверхурочные.

Как и везде, как и везде. Горохов понимающе кивал. Он бы незаметно, конечно, подвёл бы разговор к ботам, но Людмила из-за стойки смотрела на него с нетерпением. И он попрощался с рабочими.

— О чём вы там с ними говорили? — недовольно спросила она, когда он подошёл к стойке.

— О чём, о чём… Ну, о буровых, о бурах, о грунте, о проходке, о сверхурочных. — Он пожал плечами. — О чём ещё с буровиками говорить?

Она смотрит на него с подозрением:

— О сверхурочных? Так вы что, всё ещё собираетесь идти на буровую работать?

— Да, собираюсь.

— То есть моё предложение… — она замолчала, ожидая, что он закончит её фразу.

— Я принимаю ваше предложение.

Теперь даже через толстое стекло он почувствовал, как она волнуется. Она покосилась вправо, на крепкую дверь, что была недалеко от кулера с водой:

— Я понял, эта та дверь, — тихо сказал он.

Людмила кивнула, взглянула куда-то, нажала кнопку и сказала:

— Клиенты идут, сегодня день получки, поговорить тут не получится, в конце улицы есть хорошее место, тихое, называется «Парадиз».

— Это там, где находится ресторан «Оазис»? — Спросил он.

— Да, чуть дальше «Оазиса», там тихо и можно снять кабинку. Снимите кабинку и ждите меня, я буду через час. Всё обговорим.

В зал уже вошли два человека, встали за Гороховым в очередь.

— У меня нет лишних денег, чтобы снимать кабинки в дорогих ресторанах, — сказал он, стараясь не дать пришедшим клиентам его услышать.

Людмила поджала губы, демонстрируя ему своё презрение, но тут же полезла в кассу и со стуком положила на стойку серебряный полтинник.

Геодезист забрал деньги, кивнул головой и вышел из зала.

Паштет из саранчи? Что за гадость. Каша из кукурузного крахмала? Дрянь. Кто такое вообще ест? Нет, сейчас он будет есть стейки из бедра дрофы, пить воду с мятой, льдом и соком лимонника, есть хлеб с тыквенными семечками и пить текилу из местных кактусов.

Он уже заказал еды и воды почти на сорок копеек, но это его мало заботило. Чёрт с ними, с деньгами. Сейчас, в тихой прохладе и уюте отдельного кабинета, прямо под беззвучным кондиционером, он ждал Людмилу, ждал еду, ждал текилу и поглядывал через затемнённое стекло на раскалённую улицу. Да, ему хотелось немного отдохнуть, ведь его ждали дела, сложные и серьёзные дела.

Людмила появилась без стука, распахнула дверь, вошла, скидывая пыльник, села на диван так близко, что едва не касалась его бедром. Осмотрела стол и сказала:

— Пропиваете мои деньги?

Женщины в юбках — это красиво. У неё тонкие икры, тонкие черты лица, глаза зелёные и злые. Людмила из породы тех злых баб, которые всегда знают, чего они хотят, и всегда знают, кто им это должен обеспечить.

Горохов не ответил на её вопрос, он развалился на диване и стал смотреть на неё, чуть улыбаясь.

— И мне вы ничего не заказали? — продолжает она и нажимает кнопку вызова официантки. — Когда она придет, делайте вид, что мы любовники.

— Хорошо, — лениво говорит геодезист.

Он изо всех сил изображает любовника, полулежа на мягком диване, а Людмила придвинулась к нему. Официантка записала заказ и ушла.

— Она уже сегодня начнёт болтать о нас, — говорит Горохов. — Для чего вы это делаете? Или вам просто нравится прижиматься ко мне?

— Во-первых, болтать начали ещё с того дня, как увидали нас в «Столовой». Во-вторых… — Она поморщилась. — Вы уж меня простите, но большого удовольствия от прижиманий к вам я не ощущаю.

Он косится на неё и говорит ехидно:

— Глядя на вас, создаётся впечатление, что вы можете получить удовольствие, только прижавшись к банковскому мешку с десятью тысячами.

— Ха-ха-ха, — серьёзно отвечает она с большими паузами, — так смешно, что сейчас умру от смеха. Особенно смешно слышать такие шутки от человека, одежда которого ненамного чище самого грязного банковского мешка. И от которого, извините меня, дурно пахнет.

— Ну, тут не поспоришь, — соглашается он, — запах от меня действительно не банкирский.

— Абсолютно не банкирский, — едко говорит Людмила. — Но это я готова терпеть, если вы сделаете дело.

— Ну, если вы отключите сигнализацию.

— Я скажу, где перерезать провод.

— Отлично.

— Вам нужно найти резак, — говорит она.

Кажется, эта тема её волнует, она кладёт ногу на ногу и берёт со стола его пустой стакан из-под текилы. Начинает катать его по столу. Туда-сюда. Туда-сюда.

— Резак, стандартный набор инструментов, стремянка, ломик. — Добавляет Горохов.

Он-то как раз спокоен и даже расслаблен, на её игры с пустым стаканом смотрит с недоумением.

— Да, да, да, — Людмила кивает. — Да, инструменты и лестница вам понадобятся.

— Вам? — теперь он смотрит на неё с удивлением.

А она не понимает его удивления и молчит.

— Может не вам, а нам? — поясняет Горохов.

Вот теперь она поняла, она трясёт своей прекрасной головкой:

— Нет, нет, вы должны всё делать сами. Меня в это время должны видеть в другом месте.

— Ах, вот как… Ну, хорошо, но тогда мне понадобятся три рубля, — говорит геодезист.

— Зачем? — удивляется женщина.

— Транспорт, помощник. В общем, ищите мне три рубля.

Видно, что это его требование ей не нравится, но она понимает, что оно вполне законно:

— Ну, хорошо, — произносит Людмила и снова катает пустой стакан по столу, — а чтобы найти резак, вам понадобятся деньги?

— Нет, — он отрицательно качает головой, — резак, инструменты, лестницу, я всё уже нашёл.

— Нашли? — Она обрадовалась. — Они что, уже у вас?

— Нет, всё это нужно будет забрать.

— И когда вы это заберёте? Напоминаю вам, времени у нас немного.

— Вы это заберёте. — Вдруг говорит он. — Мне это не отдадут.

Ей опять не нравится этот вариант.

— Я должна буду забрать резак и инструменты?

— Повторяю, мне это не отдадут, а вам нужно будет всего навсего поулыбаться и повертеть задом немного, вы ведь умеете вертеть задом и улыбаться?

Нет, ей точно не нравится его предложение:

— На что вы намекаете?

— На то, что у нас мало времени, — говорит он. — Искать сейчас резак с инструментами — это значит потерять время и засветиться. Потом, когда будут искать, кто это сделал, весь город перевернут и обязательно кто-то вспомнит, что я ходил по городу и искал резак.

— А про меня никто ничего не скажет? — Всё ещё сомневается красавица.

— Про вас нет. Вы пойдёте на склад компании, только идите в юбке, найдёте кладовщика Бабкина. У него на складе всё есть, поговорите с ним, поулыбайтесь ему. Скажите, что потом всё вернёте.

— И думаете, что он меня потом не выдаст?

— Ну, это уже всё от вас будет зависеть… — говорит геодезист.

— Что вы имеете в виду? — кажется, Людмила начинает злиться.

— Да ничего я не имею в виду. Достаньте инструмент и резак с лестницей, вот, что я имею в виду, — отвечает он ей.

— Я думала, что это всё сделаете вы.

— Нет, я сделаю саму работу и отведу от нас подозрения, а инструмент достаёте вы. Собирайтесь и идите на склад искать и очаровывать Бабкина.

— Я ещё не пообедала, — отвечала красавица.

В её тоне он уловил с трудом принимаемое согласие, его решение ей не нравилось, но она соглашалась с его правотой.

— А как вы отведёте от нас подозрения? — спросила Людмила.

— Это не ваше дело, — ответил он, поворачиваясь к окну.

— Я так понимаю, что вы в таких делах человек опытный?

— Да не очень, — отвечал геодезист.

Он не отрывал глаз от улицы. Опять там появился белый, крытый квадроцикл, из него опять вышла женщина. Как и Людмила, она была в юбке и туфлях. Ноги у женщины были изящны, не такие, конечно, как у Людмилы, но тоже очень даже…

Где-то, где-то он эти туфли видел, он указал на женщину:

— Вы знаете её?

Чтобы взглянуть в окно Людмиле пришлось наклониться и опереться на его ногу, и ничего, не такая уж у него была грязная одежда. Она оперлась, взглянула в окно и сразу сказала:

— А, это Альбина несчастная.

— Несчастная? А чего это она несчастная?

— Она запасная.

— Запасная? В каком смысле?

— Да женщина запасная, Севастьянов привёз её сюда лет двенадцать назад, а сам всё живёт с женой. А к ней стал ходить редко. Сам ходит редко, но всё равно не отпускает её.

— Я смотрю, вы хорошо осведомлены о её делах.

Людмила вдруг замолчала.

— Да ладно вам, мы теперь подельники, говорите, откуда вы всё про неё знаете?

— Брин рассказывал, — нехотя сказал красавица.

— Это ваш муж, кажется?

— И мне кажется, что он мой муж, — произнесла Людмила.

— А он её откуда знает? Или он с Севастьяновым дружит?

— Город маленький, тут все друг с другом дружат.

Но Горохов видит, что женщина не договаривает:

— Да говорите вы уже, мы же партнёры. Чего вы таитесь-то?

— Она Брину сливает бухгалтерию «Буровых Савинова».

— Ах, вот оно что.

— И недорого, — продолжает Людмила, — я так думаю, что она это делает со злости на Севастьянова. Ну, это мне так кажется.

Горохов встал, стал собираться:

— А вы что, уходите? — Удивилась женщина. — Не посидите со мной?

— Вы же сами говорили, что у нас мало времени. Нужно всё приготовить. И вы тоже не рассиживайтесь, поешьте и идите, найдите Бабкина. А пока дайте мне три рубля, я займусь транспортом и помощниками.

Горохов протянул руку и сделал пальцами жест.

Он думал, что она начнёт артачиться, но женщина сразу залезла в карман и достала несколько монет, отсчитала и протянула ему горсть серебра и спросила:

— Мы сегодня увидимся?

— Не знаю, вряд ли… Завтра в банк зайду с утра.

— Если что-то срочное, я живу через дом отсюда, по ту строну. Дом с коваными решётками на окнах. Я не сплю допоздна.

— Если будет что-то срочное — найду, — сказал геодезист и подошёл к двери, там уже, взявшись за ручку, остановился. — Вы что-нибудь слышали про санаторий?

Он сразу заметил, как она напряглась после слова «санаторий». Повисла пауза. Неприятная пауза.

Он заметил, как она напряглась, а она заметила, что он это заметил. Вопрос висел без ответа. Ему бы понять, что она не хочет об этом говорить. Но он стоял, держась за ручку двери, и пристально смотрел на женщину.

— Ну, я слышала один раз про санаторий, — наконец ответила Людмила.

— Кто и что говорил про него? — Спросил Горохов, чувствуя, что она сейчас будет ему врать.

— Ахмед как-то говорил, — медленно произнесла Людмила.

— Что говорил?

— Ну, с мужем как-то они говорили про деньги…

— И что?

— И Ахмед сказал, что у него все деньги уходят на санаторий и что ему много ещё денег на него потребуется.

— И давно это было?

— Где-то год назад, — ответила красавица.

— Ясно, — сказал он, — если будет что-то срочное, я к вам зайду, а если нет, то завтра утром в банке.

Она ничего не ответила ему, только кивнула. А он вышел из ресторана, думая о том, что она ему, кажется, врала, и о том, что, наверное, не нужно было спрашивать у неё про санаторий.

⠀⠀

Глава 23

Жара должна уже отступать потихоньку, но не в Губахе, не в Губахе. Так жарит, что ни маску, ни перчатки снимать нельзя.

Он прошёл мимо дома, куда вошла несчастная Альбина, запомнив на всякий случай его, и пошёл опять к Валере. Но перед этим он решил заглянуть в мастерскую к Володе.

В мастерской всё было как обычно: Володя и ещё один парень ковырялись с квадроциклом. Геодезист поздоровался, достал два рубля из тех денег, что выручил за винтовку, и протянул их ему:

— Сегодня к ночи я могу забрать мотоцикл?

— Да вы что, уважаемый? — скривился Володя. — Я ещё шины не привёз. Если только дня через два.

— Нет, — сухо произнёс геодезист. — Вы обещали мне полдня, как деньги получите.

— Я шины ещё… — начал было Володя.

Горохов перебил его:

— Вы получили деньги, вы обещали отремонтировать за полдня, я даю вам сутки. Постарайтесь не разочаровать меня.

Говорил он это таким тоном, что слесарю совсем не хотелось ему возражать. Он всё понимал. А вот молодой его помощник, сидевший у квадроцикла, встал и сказал:

— Э, мужик, ты сильно тут не загребай, а то знаешь…

— Что знаю? — повернулся к нему Горохов.

— Быкуют вот такие вот приезжие, а потом их в барханах и не сыскать, — с вызовом закончил.

— В барханах не сыскать? — с видимой заинтересованностью спросил геодезист. — Ну-ка, ну-ка… Интересно, скольких ты приезжих уже в барханах похоронил.

— Сколько нужно, столько и похоронил, — продолжал парень.

— Вот оно что, да ты, как я понял, убийца? — Горохов взвёл курок на обрезе и тот щёлкнул.

Негромко щёлкнул, но так, что все слышали. А Горохов продолжал:

— Я понял, ты опасный парень, к тебе лучше спиной не поворачиваться, да? Особенно если ты приезжий, которого потом не будут искать.

Он взводит второй курок, тот тоже щёлкает.

Парень косится на слесаря Володю. Горохов ловит его взгляд:

— А, так у вас банда. А я думал тут только Ахмед заправляет. Оказывается, вы тоже тут людей мочите?

— Никого мы не мочим, — произнёс слесарь, поглядывая на обрез.

— Нет, не мочите? Так вы что, не убийцы? — удивился Горохов.

— Нет, у нас мастерская, мы тут мотоциклы чиним.

— Ага, ага… — продолжал геодезист, — ну, раз вы не убийцы, так будьте добры через сутки вернуть мне мой мотоцикл. И умоляю вас, сделайте всё на совесть, чтобы, когда я поехал на работу, на свою буровую, он у меня не сломался.

— Ладно, — буркнул Володя.

— Я прошу вас отнестись к моей просьбе со всей возможной ответственностью.

— Всё будет сделано, — сказал слесарь. — Не волнуйтесь.

— Очень на это рассчитываю, — сказал Горохов и пошёл к выходу, аккуратно спуская курки и приговаривая негромко: — Убийцы, блин. В барханах они хоронят приезжих.

На сей раз у Валеры его ждали. Того человека, что плавал в ванне, вытащили. Он был весь белый, голый сидел на стуле, едва удерживаясь, чтобы не упасть, а его товарищ с раненой рукой обтирал его тряпкой. Валера что-то набирал в шприц.

Горохов прошел, уселся у длинного стола, на котором валялся всякий хлам: банки, пробирки, разобранный микроскоп, старые грязные шприцы, листы бумаги с непонятными каракулями и рисунками длинных молекул.

— Ну, что? Как наше дело? — спросил у него вечно недовольный Миша.

Горохов ему не ответил, он поглядел на того, которого достали из ванны. Был тот весь белый, как бумага, а на боку, под правой лопаткой, здоровенный розовый треугольник. Наверное, тут пуля из него вышла. И колено у бедолаги такое же розовое.

«Как Валера вообще лечит людей в этом чане с червями? Доктор Рахим говорит, что это повсеместно распространенная технология лечения. Повсеместная технология. Да-да, я по всем местам этим мотаюсь сколько лет, но никогда не видел, как всего за три дня человека с того света вернули. Судя по дыре на рёбрах, он почти мёртвый был, когда его сюда приволокли».

— Ну, мужик, так что с делом? — не отставал от геодезиста Миша.

Горохов опять его игнорирует и говорит:

— Валера, а у вас транспорт какой-нибудь есть?

— Тэ-тэ-тэ-э… — Валера замер со шприцем в руках.

— Транспорт, Валера, транспорт. Вы же всё время ездите куда-то за город, вы говорили, что у вас за городом пациенты.

Генетик то ли не ждал такого вопроса, то ли подобные вопросы ему не нравились, он застыл, только смотрел на Горохова своими разными глазами, моргал и молчал.

— Валера, это простой вопрос, можете мне на него ответить, у вас есть транспорт? — не отставал геодезист. — Транспорт, Валера.

— Не-не-не… Меня обычно возят, — наконец ответил генетик.

— Ясно, — сказал Горохов, он полез в карман и достал оттуда две монеты, два полтинника, и положил их на край стола. — Валера, вам нужно найти транспорт. Отвезёте раненого в Александровск.

— Это ещё зачем? — грубо спросил Миша. — Пусть с нами будет.

— Нет, никуда он не поедет, — сказал Паша.

— Там есть клиника Васильевой, — как будто не слышал их Горохов, — толковая тётка, хорошо лечит. У нее, конечно, нет ванны с червями и протоплазмой, но лечить она умеет.

— Я её зна-зна… её… — начал генетик.

— Понял, понял, вы её знаете, — продолжал геодезист.

Валера кивнул.

— Раненого можно транспортировать? — спросил геодезист, опять рассматривая белую спину раненого и розовый треугольник на ней.

— Да, ко-ко-о… Можно, до Александровска недалеко.

— Тогда везите прямо сейчас, — закончил Горохов. — Да, везите. А мы с товарищами займёмся делом.

Он закончил, никто ему не ответил. Валера поглядывал на Мишу и Пашу, думая, что они возразят этому деятелю, который пришёл и раздаёт всем указания, но те вдруг замолчали, вроде, даже согласились.

Видя, что Горохову никто не возражает, Валера сначала всё-таки сделал укол тому парню, которого достали из ванны, потом уложил его на старую и кривую медицинскую кушетку, накрыл грязной простынёй и дал ему выпить воды. После чего накинул пыльник на голое тело, надел страшные заскорузлые от серости и грязи башмаки, напялил шляпу и ушёл.

— Ну, что теперь? — Спросил Миша.

— Теперь вам нужно пойти в мастерскую по ремонту мотоциклов, она на этой же улице находится, ближе к центру…

— Да знаем мы, где она, — сказал Паша, поправляя бинт на руке.

— Отлично, там есть слесарь Володя. И у него спросите резак.

— Автоген, плазму? — Уточнил Миша. Он даже уточнял как-то грубо.

— Всё равно. Просто спросите, есть ли у него и за сколько продаст.

— А если цену будет ломить? — Спросил Паша.

— Нам всё равно, сколько он попросит, сколько бы не сказал, вы скажете «спасибо» и уйдёте. Просто спросите.

— Так нам что не нужен резак? — не понимал Миша.

— Просто спросите, сколько стоит, и всё, — терпеливо говорил Горохов.

— Слышь, нам по городу ходить резону нет, — сказал Миша, — нас ищут, между прочим.

— Да, — сказал Паша, — может, ты сам сходишь?

— Нет, это должны сделать вы, — настоял геодезист. — Идите сейчас, пока жара ещё не совсем спала, пока народа на улице нет. Маски не снимайте, даже когда говорить будете с Володей.

Они переглянулись.

— Ладно, — сказал Паша, — пойдём.

Миша ничего не сказал, он всем видом показывал, что эта затея ему не нравится, но спорить не стал. Они собрались, надели шляпы, перчатки, пыльники, маски, взяли оружие и ушли. Горохов даже дверь за ними закрывать не стал, он сдвинул в сторону весь хлам с большого стола и завалился на освободившееся место. Кровати же тут не было. Стал ждать. Спать не стал, хотя мог бы.

Валера арендовал не новый, но ещё крепей квадр на ДВС-е. Они аккуратно уложили в кузов раненого.

— Ты не гони, — наставлял его Миша, — не угробь кореша.

— Не-не-не… Всё будет в порядке, — заверил его Валера. — Я у-умею ездить.

— Оружие, вода? — говорит Паша.

— Вот ту-ту-у… Здесь у меня.

Дробовик у него староват, ещё проверить нужно, стреляет ли. Большая фляга с водой, сумка со всякой медицинской всячиной.

Горохов вздыхает, глядя на всё это. Валера, дорога и пустыня… В его представлении об этом мире это никак не сочетаются.

— До Углеуральского доедешь, переночуй там, — учит его Миша, — а поутру уже рванёшь на Александровск. Там дорога хорошая и даргов не бывает.

— Я-я… знаю, знаю. — Говорит Валера. — Я бывал там несколько раз.

— Паша, езжай с ним, — не выдерживает Горохов.

Он не может даже подумать, что Валера один поедет по бесконечно дороге по пустыне до Александровска.

— И то верно, — соглашается Миша.

И Паша, и Миша степняки, по ним видно, а Валера… Что он в степи на дороге делать будет, случись что?

— Ехать с ним? — сомневается Паша.

— Да, — говорит Миша.

— Да, — говорит Горохов, — только расскажи сначала, как к слесарю сходили.

— Урод он, — сразу сказал Миша.

— Точно, такой весь из себя, через губу не переплюнет, — соглашается с товарищем Паша.

— Ну, вы спросили у него про резак?

— Спросили, спросили, не волнуйся, — заварил Паша. — Так он нас сразу послал.

— Послал? — Смеётся геодезист.

— Ага, говорит, идите к Коле оружейнику, у него и резаки, и оружие, и транспорт — у него всё есть.

— Ну, хорошо, — произнёс Горохов.

— А ещё заметил, что у Пашки рука забинтована, стал спрашивать, чего с рукой. Любопытный, сволочь.

«А вот то, что руку заметил, так это и вовсе прекрасно».

— Ну, ясно, ладно, гоните, а то засветло до Углеуральского не успеете, — сказал Горохов. — Только вы на всякий случай дюну подальше объезжайте.

— Знаем, — заверил его Паша.

Они уехали. Горохов и Миша смотрели им вслед, а потом Миша спросил:

— Ну, а мы что будем делать?

— Пока мы будем спать, — сказал Горохов, — ляжем, полежим до темноты.

— А потом?

— Потом сходим в одно весёлое заведение с весёлым названием «Беляши».

— И что там? — не отставал Миша.

Они вошли в дом Валеры. Горохов запер дверь, подошёл к ванне с протоплазмой. Постоял, снял перчатку и опустил руку в ванну, в густую, почти прозрачную слизь.

Он видел, как в протоплазме слегка, едва заметно шевелились толстые и длинные с палец толщиной жёлтые черви с чёрными головами. Руке стало тепло, и потная от перчатки рука… Вдруг ему показалось, что он ощущает сухость. Да, рука находилась в этом месиве похожем на крахмальную кашу, но чувство было такое, как будто рука абсолютно сухая. Это было странное ощущение.

— Ну, что будем делать в «Беляшах»? — не отставал Миша, усаживаясь на кривую кушетку.

— А, в «Беляшах»? — вспомнил Горохов про его существование. — Ничего сложного, я тебе потом расскажу.

— А чего не сейчас?

— А потому что сейчас… — Он вытащил руку из протоплазмы. — Сейчас мне нужно подумать. — Отвечал новому знакомому геодезист.

⠀⠀

Глава 24

Они встали у одного из домов. Темень, ни одной лампы вокруг. Горохов облокотился на стену, закурил. В «Беляшах», видно, туалета не было, ну, или не всех в него пускали. Может, поэтому воняло даже тут.

— Миш?

— А?

— Ну, ты всё понял?

— А чего там непонятного? Зайти, спросить у бармена, нет ли у него плазмы или автогена, если есть, то спросить, сколько стоит?

Геодезист кивнул:

— Ты оружие держи наготове, место не очень…

— Понял, — сказал Миша и пошёл на свет, что горел у входа в заведение.

А там, под единственной лампой на улице, шла жизнь. К свету слетелись кучи здоровенных мотыльков. Их было так много, что они застилали свет, и в двадцати метрах от лампы было слышно, как они гудят.

Горохов не любил этих тварей, брезговал и всегда убивал. Нет, они не были опасны, но, если ты находишь в степи разлагающийся труп, на нём обязательно будет пару сотен этих мерзких существ. Будут сидеть там и своими хоботками лакать жижу из мертвечины в любую жару.

Помимо мотыльков под лампой суетились местные наркоманы. Один лежал прямо у входа. Мише, чтобы войти в заведение, едва перешагивать через него не пришлось.

Один сидел, привалившись к стене. Кажется, спал. Ещё четыре человека проявляли признаки жизни. И им было, вроде, даже весело. Видно, в помещении духота, а на улице не больше тридцати пяти, вполне комфортно жрать полынь под светом фонаря.

Он не хотел, чтобы его видели, но…

Кажется, он узнал знакомый голос. Голос был сиплый, высокий, надтреснутый. Это говорила женщина, ну, или то, что от женщины осталось.

Она говорила, с упрёком и подскуливанием:

— Лысый, отдай, чего ты такой урод?

— Дай хлебнуть-то, — кто-то отвечал ей зло.

— Иди, у Лёвы возьми, а это мне на завтра… — сипела баба, повышая голос.

— Иди сама у Лёвы возьми, он мне ни хрена уже не даёт…

— Лысый, отдай воду, мне завтра в степь идти…

— Не сдохнешь, — отвечал лысый.

— Я не сдохну, да что б ты сдох, чёрт дырявый, — заорала она.

Голос у неё был пропитый, так, повизгивая, говорят вконец опустившиеся женщины, когда их обижают.

— Я тебе сейчас рыло разорву, тварь, — отвечал лысый. — Вошь поганая, воду для человека зажала… В бархане прикопаю тебя…

Пряча огонёк сигареты в ладони и не отрываясь от стены, он прошёл метров десять. Теперь ему было лучше видно всю компанию.

Да, он видел эту бабу. Худая баба в армейской кепке. Это она больше всех переживала, что бармен «Беляшей» Лёва сдал Вадюху в санаторий. Но жизнь идёт своим чередом, теперь она переживала, что Лысый отнял у неё флягу.

— Лысый, отдай, урод, как я завтра без воды в степь пойду? Мне почти до озера пилить, — хныкала она. — Мне уже через три часа выходить.

— Лысый, да отдай ты ей уже, — вступился за бабу ещё один конченый человек, что был тут же.

Геодезист пригляделся к ней. У неё был большой нарост над верхней губой и солдатские ботинки. Солдатские ботинки очень маленького размера. Тридцать седьмого, наверное.

Горохов оторвался от созерцания жизни и быта местных наркотов, когда из шалмана со смешным названием «Беляши» вышел Миша и пошёл по улице. Миша его не разглядел в темноте, и Горохову пришлось его окликнуть негромко.

— Ну, побеседовал с Лёвой?

— Это бармена так кличут?

— Ну, да.

— Сволочь, — коротко констатировал Миша.

Горохов молча согласился.

— Спросил у него про резак, а он давай выпытывать: «А зачем он тебе, а ты с кем работаешь тут?» Сказал ему пару ласковых, а очень хотелось прикладом рыло разровнять.

«Всё складывается хорошо, даже лучше, чем я думал».

— Вы, Михаил, грубый человек. — Произнёс геодезист. — Впрочем, этот Лёва мне тоже не очень нравится.

— Да хамло он… Геккона ему в очко.

— Ладно, Миша, иди к Валере, запри дверь и высыпайся.

— А ты куда?

— А у меня ещё дела есть.

— Какие ещё дела в такое время?

— Разные, Миша, разные дела. — Он не стал говорить новому партнеру, что ему необходимо кое с кем пообщаться. — Иди, Миша, поспи, отдохни.

— Да я уже на месяц вперёд выспался. Может, мне с тобой?

— Миш, — Горохов ухмыльнулся и стрельнул окурком, — мне необходимо пообщаться с дамой.

— А подруги у неё нет? — не сдавался партнёр.

— Нет, Миша, подруги, кажется, у неё нет, у таких дам подруг не бывает.

— А я… — начал было Миша.

— Да иди ты уже спать, — прервал его Горохов. — Иди!

— Ну ладно, — Миша вздохнул, — а ты когда придёшь?

Геодезист ему не ответил, он потихоньку пошёл по тёмной стороне улицы, чтобы не попадать в свет фонаря. Пошёл на выход из города. У него было дело.

Небо над степью ночью иногда пугает не меньше, чем сама степь. Особенно если на нём нет луны. Чёрная степь, чёрное небо. Только тысячи звёзд горят в полной темноте, и ничего больше. Если долго смотреть вверх, то начинает кружиться голова. Зато звуков ночью намного больше, чем днём.

Горохов остановился. И намёка нет на то, что в этом чёрном мире есть люди. Звуков людей нет вовсе. В воздухе царит какофония ночной жизни. Мотыльки гудят, саранча тоже шелестит крыльями, стрекочет. Потявкивают гекконы. Всё это выползло из песка и с жадностью ест друг друга.

Тля ест пыль, органической пыли в степи не меньше, чем песка. Тля повсюду, живая и мёртвая. Люди надевают маски-респираторы больше от пустынной тли, чем от пыли. Если дышать степным воздухом без маски весь день, то к вечеру вам гарантирована слабость и рвота. Зато у песчаных блох и личинок саранчи тля рвоту не вызывает. А те в свою очередь не вызывают рвоты у большой саранчи, тараканов, мотыльков и скарабеев. А саранчу и жуков едят все остальные — гекконы, мелкие сколопендры, дрофы, козодои, скорпионы. А уже этими питаются пауки, крупные сколопендры и вараны. Вараны вообще едят всех, кого могут найти и поймать, они короли пустыни. Их, варанов, кажется, никто не ест, кроме ос.

Горохов снова закурил, сигарету держал в левой руке, в правой держал обрез. Город, конечно, рядом, люди убивают всё, что опасно, сколопендру или варана тут вряд ли встретишь, но нужно всегда быть начеку. Степь всегда остаётся степью, гнезда ос тому подтверждение.

Время уже шло к часу. Рыбаки ещё не поехали к озеру, никто не пошёл проверять сети с саранчой. Людей вокруг нет. Было страшно, но Горохов вырос в степи. Если нет даргов рядом, а их тут быть не должно, ведь они кочуют на западе, ближе к Каме, то ему всё здесь по душе, всё привычно. Он не спеша пошёл на восток. Шел, старясь не включать лишний раз фонарик. Во-первых, свет фонаря видно издалека, а во-вторых, глаза быстро привыкают к свету и престают видеть в темноте, так что лучше идти без фонаря. Если привыкнуть, то звёзд и краешка выползавшей луны вполне достаточно.

Он прошёл приблизительно полтора километра, тихий восточный ветерок стал приносить запах воды. До озера уже было не так и далеко. Он уже тут почувствовал терпкий, горчичный привкус. Так пахнут амёбы, что заселили все пресные воды. Эти почти невидимые глазом существа, плавая на поверхности пятимиллиметровым слоем, не дают воде испаряться даже на самом жарком солнце. Если зачерпнуть их с поверхности воды, то на руке будет прозрачная, слегка оранжевая слизь. Пару минут, и руку начнёт жечь. Амёбы моментально вырабатывают кислоту. Так что купаться в открытой воде нельзя, она и пахнет мерзко.

Он свернул с дороги, которая с обеих сторон поросла колючкой.

Это неприятное растение растёт стеной, оно неприхотливое, с белыми колючими стеблями, растёт везде, где грунт хоть ненадолго освобождается от песка.

Он нашёл проход в этих зарослях и полез по осыпающемуся песку на невысокий бархан. А вот теперь без фонаря никак. Он стал светить на песок, тщательно осматривая склон бархана. Пауки — бич пустыни. Осы, вараны, сколопендры тоже опасны, но они редки. Около людского жилья почти невозможно встретить варана. И сколопендр тут всех, скорее всего, перебили. А вот пауки… Их всех не перебьёшь. Они есть на любом бархане. На день от жары они зарываются в песок, а ночью выходят охотиться. Они так свирепы, что жрут друг друга, отравляют и жрут. Одежду паук, конечно, не прокусит, но он легко находит, где под неё можно пролезть. Поэтому надо как следует осмотреть свою одежду. Говорят, что на каждом бархане есть свой паук.

Вряд ли на придорожном маленьком бархане они станут селиться, но проверить нужно.

И ему повезло, нашёл почти сразу. В луче фонаря отразился почти люминесцентный блик. Корявый, небольшой, не больше трёх сантиметров, белый гад спешил убежать из света. Нет, не убежал. Горохов раздавил его ботинком. И только после этого уселся на тёплый песок.

Второй час, через часик на рыбалку поедут первые рыбаки. А пока можно подумать обо всём и всё спланировать. Он недавно курил, но снова достал сигарету. Но прежде, чем закурить, он взял флягу, потряс её, открутил крышку и выпил воды.

Одним из лучших его качеств было терпение. Что-что, а ждать и терпеть он умел. А как ещё можно бороться с самым опасным существом в степи? Даргов по-другому не взять. Только перетерпев жару, усталость, ощущение опасности, напряжение и бесконечную гонку по барханам, их можно было победить. Загонять до такого состояния, что у них не будет больше сил ни бежать, ни драться.

Он почти с детства этому учился. Он с детства знал, как ловить и убивать даргов, как переживать пятидесятиградусный зной в пустыне, как экономить воду, как залечивать раны. Он знал, что для такой работы в степи необходим надёжный квадроцикл, который не «закипит», когда его трансмиссия раскалится до ста тридцати градусов, коптер с хорошей камерой, хорошим аккумулятором и монитором, многозарядная винтовка с обязательным подствольником и любой миномёт, без него никак. Совсем никак. И главное, что тебе понадобится, это терпение. Безграничное, бесконечное терпение. А если ко всему этому у вас ещё найдётся девять таких же терпеливых друзей с винтовками, то тогда вы можете вдесятером выйти в степь против десяти даргов и попробовать отогнать их от вашего селения.

Ну, а посидеть в приятной ночной прохладе на бархане возле дороги, так это и вовсе… Удовольствие.

Ещё не было и половины третьего, как на дороге появились первые фары. Какой-то рыбак на большом квадре проехал на восток.

«Ну, вот, уже поехали».

Он не знал, сколько ему осталось тут сидеть, но после трёх дорога стала оживленнее. Время от времени он стряхивал с себя обнаглевшую саранчу или глупого геккона. Каждые полчаса вставал, осматривал песок, отряхивал пыльник. Мерзкие клещи чуют всех издалека, к утру он нашёл на плаще двух. Температура упала до тридцати трёх. Даже пить уже не так хотелось в такой прохладе. Плохо, что стало его клонить в сон. Он снимал перчатку, стягивал респиратор, растирал лицо и вставал, чтобы пятый или шестой раз встряхнуть от клещей пыльник.

Когда стало светать, пыль на дороге от проезжающего транспорта не успевала садиться, а пешие люди с вёдрами и сетями шли и шли из Губахи по дороге.

Люди шли добывать себе пропитание, и тут он увидал её. Да, это была та задрипанная, худая баба в солдатских ботинках. Респиратора у нее, конечно, не было, лицо она просто завязала тряпкой. Перчаток тоже не было. Ожогов она, судя по всему, не боялась. Котомка на плече, там, видимо, фляга.

Зачем она шла, Горохов догадывался. Ни вёдер для саранчи, ни сетей, ни рыболовных снастей у неё не было. На охотника на дроф она тем более не походила.

Он чуть пропустил её вперёд и пошёл по барханам за нею. Между барханов нашёл небольшой камень, кусок рыжего базальта в один кило весом, взял его с собой.

Наконец, когда солнце уже полностью вышло из-за горизонта, баба свернула с дороги. Свернула не на юг, не туда, где степь разбита на участки и где на каждом втором длинном бархане ветер колышет сети с саранчой. Она свернула на север, туда, куда посторонним с дороги сворачивать нельзя.

Вот тогда он и прибавил шагу. Скрываясь за барханами, стал быстро её догонять. Да, тут нужно было действовать быстро. Может, она не одна тут ходит. Да и до дороги совсем недалеко.

Он умел ходить по степи так, что его почти не было слышно. И обувь у него была специальная, дорогая, хорошая. Она поняла, что её кто-то преследовал только тогда, когда крепкие пальцы схватили её за шею чуть ниже затылка.

— Ой, — заверещала она, даже не пытаясь повернуться, чтобы посмотреть, кто её схватил, — ой, ой, чего вы? А-а-а…

Он сразу свалил её на бархан, лицом вниз, вдавил её лицо в песок:

— Не ори, — говорил он с нехарактерной для себя хрипотцой, — пасть закрыла, паскуда, закопаю в бархан. Башку от песка поднимешь, я её тебе размозжу. Поняла?

— Ой, песок горячий, лежать не могу.

— Не бреши, песок не горячий… и прекрати орать, а то убью…

— Нет у меня ничего, пустая я, только иду траву искать, — стала говорить баба, но уже заметно тише.

Она всё поняла.

— Врёшь? — Сказал он и сдёрнул с её плеча котомку. Как будто собирался её осматривать.

— Нет, не вру, не вру, только иду траву искать, — божилась она.

— А Вадюха где?

— Вадюха, какой Вадюха? — Спрашивала баба с заметной задержкой.

Геодезист понял, что вопрос она поняла и Вадюху она знала.

— Вадюха, кореш твой, что с тобой крутился. Где он? Он мне денег должен.

— Вадюха? — Она всё не понимает.

Горохов давит ей на шею, пытаясь вогнать её правую щёку в песок:

— Не смей мне врать, гнида, закопаю тут, ты тёрлась с Вадюхой всегда.

— Да я с ним не тёрлась, я его и знать-то толком не знала, так, иногда травой делились, — хнычет баба.

— Где он?

— Нет его уже.

— Сторчался, что ли?

— Да, сторчался, сторчался… Недавно.

— Ладно, понял, по-человечески ты не понимаешь, ну, тогда будем говорить по-плохому, вы, торчки, по-человечески никогда не понимали, уроды, — продолжал он, сжимая её хлипкую шею в своих сильных пальцах.

— Ой, всё… Ой, не надо так… Да не ломай шею, дышать не могу… Всё, не надо… Сейчас всё скажу.

— Где Вадюха?

— Дай хоть отдышаться-то…

Он опять сжал ей шею.

— Нет его, и не будет больше, — простонала она. — Нет. Кончился Вадюха.

— Где он?

— В санаторий его отвезли.

«Ну, вот, главное слово сказано, дальше будет легче».

— Кто отвёз?

— Да кто-кто, кто всегда отвозит. Люди Ахмеда. Лёва бармен, мразь, его сдал им.

— А что это за санаторий?

— Не знаю, никто не знает, туда всех отвозят… Отпусти шею…

— Всех торчков? — Спрашивает Горохов.

— Нет, всех, совсем всех, и прокажённых тоже, и стариков.

— А где он, кто там хозяин?

— Ой, отпусти, мне шею всю сломал. Не могу дышать, песок во рту. Тьфу… Тьфу…

— Где он и кто там хозяин?

— Не знаю, не знаю, Ахмед там хозяин, как кого туда определить, то ему маякуют, он людей присылает, а где этот санаторий, так только люди его знают. Сам оттуда ещё никто не возвращался, — пищала баба. — Кажется, на юг надо ехать… Но я не знаю…

— А почему его зовут санаторием?

— Говорят… Ну, слышала я такое, что доктор Рахим говорит прокажённым с последней стадией, что им нужно в санаторий… Но это я слышала через десятые руки…

Горохов её отпустил, достал из кармана пыльника камень и положил ей между лопаток:

— Это мина, детонатор настроен на колебание корпуса, пошевелишься — она взорвётся.

— Это мне не встать теперь? — Хныкала баба.

— Таймер на десять минут взведён, потом можешь встать.

— Сумка, сумка моя где? — Волновалась баба, стараясь не шевелиться.

Геодезист кинул ей под нос сумку, чтобы не волновалась. Баба схватила её, а он пошёл к дороге.

«Да, немного, совсем немного узнал. С санаторием связан бандит Ахмед. Может быть, доктор Рахим. Можно сказать, что ночь прождал зря».

Он дождался, пока на дороге никого не будет, и только тогда перешёл её.

Дела в этом месте у него ещё не кончились, он пошёл туда, где виднелись столбы, обозначающие участки, и колыхались на барханах сети со свежей саранчой.

⠀⠀

Глава 25

— Хорошая саранча, — сказал Горохов, заглядывая в ведро.

— А вам, дядя, чего? — спросил у него старший из мальчишек, паренёк лет четырнадцати.

Он крепко держал старенькую одностволку и всем видом давал понять, что он не побоится — выстрелит…

Второй мальчишка лет одиннадцати прятался за старшего и выглядывал у того из-за плеча.

Оба собирали саранчу без перчаток, у обоих пальцы жёлтые от жира насекомого.

— Парни, да вы не волнуйтесь, — чтобы успокоить ребят он садится на корточки, стягивает респиратор и очки, — у вас вон уже почти два ведра, я одно куплю, вам меньше тащить… Всяк деньги легче нести, чем ведро саранчи.

— А за сколько купите? — Спрашивает старший.

Он всё ещё не верит Горохову, ружьишко не опускает.

— Тридцать, но вместе с ведром.

— Вместе с ведром? — Раздумывает старший.

А младший из-за его спины шепчет:

— Тридцать пять, Димка, проси тридцать пять, если с ведром.

— Эй-эй, вы не наглейте, старое ведро не стоит пять копеек, тем более, оно у вас треснутое. — Говорит Горохов.

— Ну, а сколько дадите? — Спрашивает Димка.

Геодезист привстает, лезет в карман галифе, достаёт оттуда мелочь. Отсчитывает три серебряных гривенника и копейку, он надеется, что мальчишки соблазняться на серебро:

— Тридцать одна копейка, вот за это ведро, — говорит он и указывает обрезом на полное ведро.

— Ну, ладно, — Димка тянет руку за деньгами.

— Дима, да что ты такой… — дёргает его мелкий. — Ещё у него копейку попроси, у него полная ладонь денег.

— Да, дядя, — одумался Димка, — ещё копеечку накиньте.

Горохов молча лезет в карман за копейкой и, отдав её Димке, грозит мелкому кулаком:

— Ух, жадный шкет.

Пацаны смеются, а он берёт ведро и спускается с бархана. По дороге оглядывается, не видел ли кто, как он покупал саранчу. Нет, вокруг никого, кроме этих пацанов, что ещё по холодку, по рассвету пришли сюда.

— Дядя, — кричит ему вслед Димка, — а зачем вам саранча?

Горохов оборачивается и отвечает:

— Я думал, ты знаешь, зачем нужна саранча, вообще-то из неё делают вкусный паштет. Тоже мне, сборщики саранчи…

Пацаны стоят довольные. Улыбаются, глядя на него. Кажется, он дал лишних денег.

Он дошёл до бабки Павловой. Та ему обрадовалась, она думала сначала, что он опять ночевать будет, но тут, в этом клоповнике, где на каждой стене по клещу, он ночевать больше не хотел. Геодезист разочаровал старуху и просил у неё пустое ведро на время и ножницы для чистки саранчи.

Сел чистить, бабка ходила вокруг и мешала, как могла, лезла с советами, заводила разговоры издалека, всё хотела о чём-то просить. Но Горохов её особо не слушал, он быстро и умело чистил саранчу.

— А ты, я вижу, умелец, — глядела на его руки старуха.

— Умелец, умелец, — рассеяно кивал он.

— Видно, много на своём веку прочистил.

Геодезист не стал ей говорить, что почти всё детство ловил и чистил саранчу, точно также вставал до рассвета, как те два пацана, у которых он купил сегодня ведро, также шёл на барханы, также без перчаток вытаскивал кусачих насекомых из сетей и тащил тяжёлые вёдра домой. Всё также, только братьев у него было трое.

Он сделал всё быстро, головы, ноги, крылья — долой. Жаль, у бабки кур нет, они это всё любят. Он на секунду задумался. За всё время он не видел тут ни одной курицы. Неужели куры не выживают в здешней жаре? Впрочем, он тут же забыл про кур. Крупную саранчу отобрал, подарил её бабке. В ведре осталась только средняя и мелкая. Самая вкусная, самая дорогая саранча.

Утро, ещё нет шести. У входа в «Чайхану», за рядами квадроциклов, под козырьком, с оружием и в брониках сидят двое бородатых. У одного на плече тот самый неприятный ППС «Шквал». Второй между ног поставил шестизарядный охотничий карабин.

— Мужики, я саранчу Антонине принёс, — говорит им Горохов. — Работает заведение? Она на месте?

Этим двоим всё равно, что он там принёс. Они почти спят, один, тот, что со «Шквалом», лениво косится на геодезиста, говорит медленно, нехотя:

— Заведение работает круглосуточно. Антонины ещё нет, но саранчу у тебя повар примет.

— Понял, — говорит Горохов и собирается пройти в дверь.

— Куда? Куда ты попёрся, шайтан твою маму… — говорит всё тот же бородатый.

Геодезист остановился, не понимая.

— Через зал поставщики не ходят, — морщится охранник. — Иди с заднего хода. Вход на кухню сзади.

— А, понял…

— Понял он, геккон безмозглый… — бурчит бородатый.

Дверь сзади закрыта, пришлось постучать. Там уже другой бородатый приоткрыл дверь. У этого армейская винтовка, затвор вытерт до белого металла. Цевьё тоже блестит, как будто специально начищали, от рифления следа не осталось. Винтовочка старая, но это старьё иной раз понадёжнее многих новых образцов будет. Раньше сталь была намного качественнее, чем сейчас. Бородатый глядит на геодезиста: «Ну? Чего надо?»

Горохов показывает ему ведро с саранчой:

— Вот… Я вчера с Антониной договаривался, что она купит.

Охранник, не говоря ни слова, открывает ему дверь, отходит на шаг назад и сразу закрывает за ним дверь на засов.

Горохов проходит внутрь, ставит ведро на какой-то стол у стены:

— Доброе утро, кто примет товар?

Он ещё в прошлый раз осмотрел кухню. Но сейчас всё рассмотрел внимательнее. Отсюда направо дверь в туалет и мойку, налево — к холодильникам и стеллажами, а прямо — выход в зал, ему отсюда был виден край барной стойки. Сзади бородатый на выходе.

— Салим, — говорит здоровенный мужик с волосатыми печами, — глянь, что там у него.

Молодой и худой парень отрывается от сковороды, быстро подходит и заглядывает в ведро.

— Не лучший товар, — говорит он.

— Дрянь? Дрянь не возьмём, — говорит здоровый.

— Нет, не дрянь, но не лучший, — Селим запускает руку в саранчу. — Пойдёт, но ведро не полное.

— Она хоть чищенная?

— Чищенная.

— Дай ему двадцать две копейки.

— Двадцать две? — Горохов изображает кислую мину.

— А чего ты хочешь? — гремит мужик с волосатыми плечами. — Товар так себе, ведро не полное. Бери, что дают, или уноси свою саранчу.

— Ладно, давайте деньги, — Геодезист протягивает руку.

Салим кидает ему в ладонь несколько монет, пересыпает саранчу в кастрюлю и отдаёт ведро.

Горохов, взяв ведро под мышку пошёл по кухне к выходу в зал. А там, у выхода, официантка с подносом ему навстречу:

— Эй, парень, ты куда, из кухни нельзя выходить, Али нас прибьёт за это, — кричит она Горохову, и тут же поворачивается к своим: — Вы что, не видите, он в зал попёрся с ведром…

— Э-э, — орёт мужик с волосатыми плечами. — Выходи через другую дверь. Нельзя отсюда в зал ходить.

— Извините, — геодезист разворачивается. — А Али, это тот с бородой?

— Это такой… — начинает официантка, но слов не находит и показывает, что это за человек, руками. — Это заместитель Ахмеда, главный в ресторане.

— Понял, такой солидный мужчина. Сигары курит.

— Ага.

— Ясно, спасибо, — кивает Горохов и идёт к выходу на улицу.

Он входит в ресторан, как положено, с главного входа. У него ведро подмышкой. Утро, столов свободных много. Да почти все свободны. Он ставит ведро под стол. Машет рукой той самой официантке, что не пустила его, когда он хотел пройти через кухню.

Женщина его замечает, подходит.

— Сейчас есть только гороховые оладьи, — говорит она, стоя у его стола.

— Вчерашние? — спрашивает он немного разочарованно, не хочется ему есть вчерашний горох.

— Со вчерашнего дня остались, но наш повар так их разогреет с подливой, что ты и не догадаешься, что они вчерашние. И свежий хлеб будет готов через десять минут.

Геодезист молчит, думает.

— Можно пожарить филе бедра дрофы — это быстро, — она замолкает, смотрит на него с укором, — но это будет стоит четырнадцать копеек.

— О, четырнадцать, — удивляется Горохов, — нет, давайте оладьи.

— Пить что будешь? Брага, водка, чай, сок красного кактуса?

— Воду со льдом и мятой.

Официантка смотрит на него уже с явным презрением. Поворачивается и почти уходит, но, сделав пять шагов, вспоминает что-то и поворачивается:

— А девочку не желаешь?

— Девочку… — он опять думает. — Девочку… Из этих… Из ботов?

— Конечно из ботов, — она опять его презирает, — натуральные девки сами себя предложат.

— Да нет, для женщин ещё рановато, — он улыбается ей, — для этого требуется романтичная обстановка.

Она его не слушает, чисто по-женски закатывает глаза и уходит.

А Горохов не стал сидеть за столом, встал и пошел к стойке. От входа в ресторан до противоположной стены двенадцать метров. Сейчас охраны два человека. Они всегда сидят за одним и тем же столом под большим кондиционером. У одного пятизарядный дробовик, у второго карабин. И дробовик дрянь, и карабины он такие не любит.

У двери в кабинет сидит Тарзан. Он тут, судя по всему, всё время сидит.

Официантка забирает со стола Тарзана тарелки. То ли давно тарелки у него не убирали, то ли жрёт он много. В общем, тарелок у неё целый поднос. Тот сидит с сытым и невозмутимым видом. Смотрит на входную дверь. Его, кажется, ничего не волнует после завтрака.

Горохов подходит к стойке. Осматривается. От входа в ресторан до выхода на кухню двенадцать метров. Между ними как раз барная стойка, можно пройти от входа до выхода. Зал открыт, столов много. За кабинетом ещё один выход, коридор. Там туалеты.

Бармен поначалу внимания на него не обращает, что-то пишет в грязной тетради. Наконец, подняв голову, смотрит на него молча: «Ну, чего тебе?»

— Решил рюмочку пропустить, да официантка уже ушла.

Бармен молниеносно наполняет ему рюмку, стучит ею по видавшей виды стойке:

— Три копейки.

Горохов расплачивается, берёт водку и делает шаг не к своему столу, а в направлении кабинета. Тарзан, который сидел и дремал после завтрака, ожил сразу, он смотрит на Горохова пристально, взгляд внимательный, осмысленный, рука, что лежит на столе, дёрнулась, сам он напрягся. Горохов остановился в двух метрах от стола. Тарзан уже готов встать.

Лапища у него дай Бог. Пальцы короткие, тупые, почти без ногтей, темные. Смахивают на короткие обрезки двадцатой арматуры.

Значит, к двери он никого с оружием не подпустит.

— Эй, ты… Ты бы не ходил вокруг него, — советует бармен. — А то покалечит.

— Понял, понял, — говорит геодезист и идёт к своему столу.

Гороховые оладьи были лучшие, что он ел в своей жизни. Два серых оладушка величиной с ладонь были залиты кислой подливой из кактуса и завалены сладким луком. Да и хлеб был отличный, только что из печи.

Перед тем, как уйти, он зашёл в туалет. Туалет большой и чистый, а над раковиной маленькое мутное окошко. Такое пыльное, что свет едва пропускает. Оно высоко, но при желании из него можно вылезти на улицу. Горохов, прислушиваясь, не идёт ли кто, аккуратно влез на раковину и проверил окно. Нет. Оно не открывалось. Забито наглухо.

Прямо рядом с дверью в туалет, была ещё она дверь. Она заперта. Наверно, там держат ботов для любовных утех. Больше их держать, вроде, негде. Ну, не в кабинете же Ахмеда. Хотя, чёрт его знает.

Геодезист выходит в зал, кидает мелочь на стол, осматривается ещё раз. Никто на него не смотрит. Тарзану, бармену, охране он не интересен. Тем нескольким мужичкам, что пришли позавтракать, тоже. Даже парочка тех, что пришла сюда похмелиться, и те не пытаются поймать его взгляд, чтобы заговорить. Он забирает своё ведро и выходит на улицу.

⠀⠀

Глава 26

Прежде, чем зайти в банк, он заскочил в лавку Коли-оружейника. Самого Коли не было, за прилавком стоял пацан лет восемнадцати.

Появление Горохова его не обрадовало, ему пришлось отрываться от книги.

— Добрый день, мне бы десяток патронов, — он показал обрез парню, — четыре жакана, шесть картечи.

Парень не соизволил с ним поздороваться, просто сказал лениво:

— Двадцать копеек.

Геодезист положил деньги на прилавок, а продавец прямо из-под прилавка вытащил протоны и выложил их перед Гороховым.

Он надеялся, что на этом торговля закончится и можно будет снова взяться за книгу, но Горохов спрятал патроны в карман, а уходить не собирался.

Наглый пацан уставился на Горохова: «Ну, и что тебе ещё нужно?»

— У вас гранаты есть?

По взгляду мальчишки он сразу понял, что есть, но он ему ни одной не продаст.

— Нет. Гранты городской голова продавать запретил, — нехотя говорит пацан.

— Я нашёл осиное гнездо, пристав просил меня его уничтожить, может, продадите парочку? — не сдавался геодезист.

Наглый юноша вздохнул:

— Пристав тебе сказал, так и гранат пусть даст, у него их целый склад, а нам гранаты продавать запрещено.

— Ну, ладно, понял, — говорит геодезист и назло пацану всё не уходит, — а инсектицид у вас есть?

Пацан опять вздыхает, идёт в подсобку, возвращается оттуда с флаконом из белого стекла на четверть литра. Горохов сразу узнаёт этот флакон по чёрной крышке и чёрной этикетке. Да, это то, что нужно. Вот только этикетка почти выцвела, средство, видно, не один год лежало в кладовке. А пацан ещё и говорит, ставя флакон на прилавок:

— Рубль.

Горохов даже не понял сначала, что он имеет в виду. Он спрашивает у продавца:

— Что? А почему не пять?

— Остряк, да? Пришёл шутить тут, людей от дел отвлекаешь. Мне и без твоих шуток тут весело было, — говорит наглец.

— Очень дорого. — Отвечает геодезист, борясь с желанием подойти к пацану поближе или вытянуть сопляка через прилавок к себе.

Тот, изображая на лице мину усталости, поясняет:

— Флакон последний, больше нет, не нравится — можешь поискать по другим лавкам. Но не найдёшь, это товар у нас редкость.

— Он стоит двадцать копеек. — Пытается вразумить его Горохов.

— У нас он стоит рубль, а за двадцать копеек ты его и в Углегорске не купишь.

— У меня нет рубля, — говорит геодезист, хотя, деньги у него есть, но он их так глупо тратить не собирался.

— Могу дать в долг, если есть документы. Ты ж, вроде, к нам на буровые нанялся.

— Документы есть.

— Так что, берёшь в долг?

— Беру, — вдруг соглашается геодезист.

Продавец даже обрадовался, кажется, быстро достаёт из-под прилавка толстенную книгу, раскрывает её. Забирает у Горохова удостоверение и начинает записывать его имя в книгу.

Сделал всё быстро и, возвращая удостоверение, сказал:

— Десятого числа у вас аванс, отдашь рубль десять, если не отдашь десятого, двадцать пятого отдашь рубль двадцать. После двух рублей проценты будут начисляться на проценты. Постарайся вернуть вовремя.

Теперь он был доволен, куда-то скука его подевалась, сообщал все условия весело, всё объяснял и пододвинул Горохову книгу:

— Распишись.

— Что-то проценты у вас не милосердные. — Он стал читать всё, что было написано напротив его имени.

— Ты берёшь или не берёшь? — пацану снова становилось скучно.

— Беру-беру, — сказал геодезист, расписываясь в книге.

Пацан спрятал книгу под прилавок:

— Не забудь вовремя рассчитаться.

— А если забуду? — на всякий случай уточнил Горохов, пряча флакон в левый карман.

— Лучше не забывай, — сказал пацан и в его голосе, в его ухмылке, появилось что-то мерзкое, весьма похожее на угрозу.

— Постараюсь не забыть. — Сказал Горохов и вышел на улицу.

До открытия банка ещё много времени. К тому же Людмила явно не была самым пунктуальным банковским клерком. Но на всякий случай он решил дёрнуть ручку входной двери. И не ошибся, дверь открылась. Горохов удивился и вошёл. А вот то, что Людмила впустила его в операционный зал, не заставив разоружиться предварительно, его совсем не удивило. Она была взволнована. Сама вышла ему на встречу из-за своего толстого стекла.

— Вот! — Она подошла к восточной стене и для убедительности похлопала по ней. — С этой стороны вы подойдёте.

— Хорошо, подойдём с этой стороны, — спокойно согласился Горохов.

— Подойдёте? Так вы точно не сможете всё сделать один?

— Не уверен, что смогу сработать сам. Никогда не грабил банки, — признался он.

— Чем меньше людей знает о деле…

— Не волнуйтесь, как закончим дело, он сразу исчезнет.

— Исчезнет? — Она уставилась на него, смотрела в упор.

Он специально произнёс слово «исчезнет». Словечко-то со смыслом, с неприятным смыслом, а ему хотелось знать, как она отреагирует на это.

Людмила смотрела на него пару секунд, а потом сказала твёрдо:

— Ну, раз по-другому нельзя, пусть так и будет.

«А бабёнка-то с характером, согласна, значит, на «исчезновение» помощника. Лишь бы деньги получить. Молодец. Крепкая бабёнка, далеко пойдёт».

Он сделал нужные для себя выводы и потом спросил:

— Так инструменты, резак, лестница — будут?

— Всё будет, — сказал она. — Скажите, куда привезти, Бабкин привезёт, к ночи привезёт. И потом под утро заберёт всё обратно. Всё положит на место, никто и не подумает, что брали.

— О! — Горохов удивился. — Сам привезёт, сам увезёт. Любопытно, как вы с ним договорились? Ему придётся заплатить или… Или это будет маленькой женской тайной?

Людмила смотрит на него неодобрительно:

— Вы на что-то намекаете?

— Я просто спрашиваю.

— Мне не пришлось его долго уговаривать.

— Я в вас ни секунды не сомневался.

— Лучше смотрите, что нужно будет делать. — Она снова похлопала по стене.

— Я уже прикинул, как всё сделать. Я уже посмотрел на дверь в хранилище.

— Может быть, вы знаете, где провод сигнализации, что ведёт к посту дежурного?

— А вот это интересно, показывайте.

Она провела его за стойку, наклонилась и указала на провод, что шёл под ней:

— Перережете здесь, а потом здесь. Это питание. А это провод от источника бесперебойного питания…

«Чёрт, а ноги у неё почти идеальные. Чуть-чуть бы ей зада прибавить…Самую малость».

— Куда вы смотрите? — она прервала своё объяснение. Она явно недовольна. — Я вам сейчас рассказываю, что нужно делать, чтобы не сработала сигнализация… А вы…

— Я всё понял, сначала нужно перерезать провод к аккумуляторам, — говорит Горохов.

«Кстати, а откуда ты всё знаешь про сигнализацию?»

— Будьте внимательны, ночью меня с вами не будет, — говорит она серьёзно. — И, если вы откроет дверь, не обрезав сигнализацию, сюда явятся люди пристава.

— Извините, я просто засмотрелся.

Она взглянула на него очень серьёзно и сказала:

— Сделаете дело, и у вас будет возможность рассмотреть всё, как следует.

— Очень на это надеюсь, — сказал Горохов также серьёзно.

— Нужно всё сделать сегодня ночью, — продолжает Людмила. — Завтра может приехать Брин.

«Она, кажется, никогда не называет его мужем».

— И завтра же прибывает караван за водой.

— Караван будет завтра? — переспрашивает Горохов.

— Да, это точная информация. Водовозы уже в Александровске сегодня будут.

— Отлично, — говорит геодезист спокойно, — значит, грабим завтра в ночь. Приставу будет не до нас. Он уже готовится к приезду каравана. — Горохов стал объяснять ей: — Если пристав умный, а на вид он именно такой, он разгадает наш нехитрый ребус с ограблением на щелчок пальцев. Да учитывая то, что я пытаюсь отвести от нас подозрения. Он возьмёт вас и чуть надавит…

— Никуда он меня не возьмёт, — с вызовом сказал Людмила, — и ни на что не надавит.

Она сказала это так уверенно, что Горохов призадумался на секунду, а потом спросил:

— Это потому, что он человек Коли-оружейника, а Коля не против, чтобы мы ограбили Брина и Ахмеда?

Красавица поджала губы, скосила на него глаза неодобрительно. На такие провокационные вопросы она явно отвечать не собиралась.

— Всё равно будем грабить в ночь, когда придут водовозы. Тут будет суета, нам будет так легче, — принял решение Горохов.

— Я боюсь, муж приедет, — волновалась красавица. — Он первым делом придёт проверить, как дела в банке.

— Тем лучше, тем очевидней будет ваша непричастность. Я думаю, что в день приезда он не кинется тут же отвозить товар, он хотя бы переночует дома.

Она смотрела на него и не могла решиться, наконец, произнесла:

— Ладно, может быть, вы и правы, я просто не хочу упустить случай. Бабкин спрашивает, как вам передать инструменты? Куда пригнать квадроцикл. Он хочет, чтобы всё потом вернули ему. Ну… Сделали всё за ночь и вернули.

Геодезист опять подумал и потом сказал:

— Правильное решение. Завтра ночью пусть подгонит квадроцикл к водораспределительной станции, которая на восточной дороге. Пусть меня не ждёт, поставит машину и уйдёт. А до рассвета пусть опять придёт — всё вернём ему.

— Я прошу вас, будьте внимательны, накладок быть не должно… — со всей возможной серьёзностью сказала Людмила. — Иначе…

Горохов понимающе кивал. Он и сам знал, что будет иначе. Он прекрасно понимал, с кем имеет дело.

Тут в банк вошёл человек, остановился в тамбуре.

— Добрый день, — тут же ласково заговорила Людмила в микрофон. — Мы рады вас привставать в стенах Губахабанка. Будьте добры, оставьте всё своё оружие в корзине, что справа от вас.

Горохов, не прощаясь, пошёл к двери.

У него появилось ещё одно дельце, уже день размышлял над ним, но вряд ли он сейчас мог застать нужного ему человека дома. Он хотел выспаться, но на всякий случай сначала сходил на западную, самую фешенебельную улицу города. Туда, где были рестораны и роскошные дома. Геодезист прошёл мимо нужного ему дома, не останавливаясь. У двери четыре звонка. Значит, в доме четыре жильца. Хорошо, что в таких домах над кнопками звонков стоят таблички и именами жильцов. Прямо как в Соликамске, в самом дорогом квартале.

Он не стал таскаться по улице туда-сюда. На улице кроме него никого не было, это привлекло бы внимание. Он дошёл до конца улицы и повернул на север.

Миша открыл ему дверь.

— О! Ты пожрать принёс? А воды?

Горохов дал ему баклажку воды, прошёл в дом. Скинул пыльник.

— Паша с Валерой ещё не вернулись?

— Не-е, — отвечал Миша, не без радости разворачивая свежий хлеб. — По моим подсчётам к вечеру должны. Как там на улице?

— Полтинник уже.

— Да, тут у них жарко, — согласился старатель. — Не то, что у нас.

— А ты, Михаил, откуда будешь?

— Да у нас вся ватага с Кирса, — ответил Миша, жуя жирный бутерброд из жёлтого хлеба с паштетом из саранчи. — Знаешь, где это?

— Нет, не знаю, — признался Горохов.

— Вот и никто не знает, — как-то невесело произнёс старатель. — А Омутинск знаешь?

— Омутинск знаю, я там был.

— Вот, Кирс дальше по реке, на север…

Он хотел рассказать что-то про свой Кирс и Омутинск, но Горохов уже подошёл к ванне с серой слизью, в которой почти не было видно червяков. Вылезли они из ванны, что ли? Он запустил в слизь руку и сразу почувствовал удивительную сухость. Он вытащил из ванны руку полную слизи, стал её разглядывать:

— Слушай, Михаил, а ты когда-нибудь видел такое?

— Да нет, первый раз такое вижу, — признался старатель. — В Кирсе так лечить ещё не умеют. Это тут, на югах…

— Верно, Миша, верно, — задумчиво произнёс геодезист, — только тут, на югах, такое увидать можно.

За все долгие годы скитаний по пустыни он видел и шаманов, и лекарей, и настоящих докторов, но никогда, никогда Горохов не видел ничего подобного. Он стряхнул слизь в ванну. Та скатилась вся, почти не оставив ощущения влаги на коже. Поначалу он не придал значения тому, как этот странный, кривой и косой заика Валера его вылечил. Но это было, когда дело касалось его лично. Он не видел себя раннего, не помнил, что с ним тогда было. Зато он видел товарища Миши, когда того уже вытащили из ванны. Судя по всему, когда его туда положили, у мужика не было четверти спины. Зажившая рана была огромна.

Размышляя обо всём остальном, он уже не мог не думать о том, как с такой раной человека смогли поднять на ноги за три дня. Да как его вообще вернули с того света?

— Слушай, если ты бывал в Омутинске…

— Миша, — прервал его Горохов. — А ранение у твоего товарища серьёзное было?

— Да он едва дышал, у него рёбра фонтаном из спины торчали… А чего ты спрашиваешь?

— Ничего, мне нужно поспать пару часов. — Горохов постелил пыльник на верстак и стал укладываться.

— А товар-то когда забирать будем?

— Завтра, Миша, завтра в ночь, а сейчас мне нужно поспать два часа.

— Понял, я буду тихо…

⠀⠀

Глава 27

На этой улице на сей раз были люди, и не так уж мало. Мужчины и женщины с детьми, прятавшиеся от дневной жары в домах, в сумерках стали выходить, чтобы пройтись, пообщаться. Они останавливались, чтобы поговорить и, разговаривая, поглядывали на проходящего Горохова. Да, выглядел он тут явно чужим. Геодезист не решился позвонить в нужную ему дверь, решил пройти дальше по улице и подождать, пока совсем стемнеет.

И когда солнце уже стало скрываться, а люди с улиц ушли, он вернулся и, остановившись у нужной ему двери, нажал на кнопку звонка.

Ждать пришлось долго, он уже подумал, что нужно нажать ещё раз, когда из коммутатора донёсся красивый, но строгий голос:

— Кто?

— Альбина, меня зовут Горохов, я дней пять назад был у Севастьянова, вы оформляли меня на буровую мастером.

— И что вам нужно, Горохов?

Эта фраза в её устах звучала очень высокомерно.

«Ничего, я собью с тебя спесь».

— Мне нужно с вами посоветоваться, не могли бы вы впустить меня? Тут люди ходят, не в наших с вами интересах, что бы меня тут видели.

— Не в наших интересах? Говорите, что вам нужно, или уходите, — твёрдо сказала Альбина.

— Ну, хорошо… Я только что был в дому у Брина.

— Что? У кого?

— У банкира Брина…

— И что вы там делали? — В голосе женщины проскочила нотка заинтересованности.

«А интонация-то как быстро поменялась, уже не требуешь уйти?»

— Слушайте, Альбина, что я там делал, не важно. Важно то, что я там видел. Может, впустите меня?

— Что вы там видели? — делая паузы в словах, спросила она.

— Да я видел там документы, которых у Брина быть не должно. Говорю же вам, впустите меня, мне нужно с вами посоветоваться.

Пауза — две, три пять, семь секунд…

«Ну, открывай же».

И засов электрозамка щёлкает.

«Наконец-то».

Он открывает дверь, входит в дом, поднимается по лестнице, ища её квартиру. Хотел постучать в дверь, но та раскрылась сама.

Злая она еще красивее. Волосы тёмно-каштановые, глаза больше, карие, смотрит исподлобья. На ней лёгкий халат, она целомудренно придерживает его ворот, чтобы он не распахивался на груди, и Горохов лишнего не увидел. Она встала в проходе и дальше прихожей его пускать не собиралась.

«Ну, ладно».

— Надеюсь, вы одна?

— Собираетесь меня ограбить?

— Нет, я…

— Что за документы вы видели у банкира, и как вам это удалось?

— Квартальные отчёты нашей компании, копии. И очень похоже на то, что они настоящие.

— Откуда вы знаете, что они настоящие? — холодно спрашивает она.

— На прошлой работе я сам такие составлял.

Он глядит на него с презрением:

— Наверное, Брин в отъезде, а эта дешёвка Людочка вас приютила, вот вы и порылись в его бумагах.

— Вы к ней несправедливы… Она вовсе не дешёвка, и меня она не при… — он не нашёл правильного слова. — В общем, это не то, что вы там себе напридумывали.

Он больше не собирается стоять в прихожей. Он легко, хоть она и пыталась этому противодействовать, отстраняет её и идёт из прихожей в комнату.

— Я вам не позволяла входить, — шипит женщина, хватая его за рукав. — Мой мужчина сейчас придёт.

— Ваш мужчина? — он, ухмыляясь, хватает её за правую руку. — А где его вещи?

Она думала, что он хочет руку поцеловать, и старается вырвать руку, но он не отпускает и нюхает её пальцы.

— Вы не курите, а в комнате у вас две пепельницы, — он выпускает её руку. — Наверное, у вас и вправду есть мужчина.

Он проходит, берёт одну пепельницу, проводит внутри пальцем:

— В комнате чисто, а в пепельнице пыль. Наверное, ваш мужчина был тут давно. Может, он и сегодня к вам не заглянет?

— Убирайтесь отсюда, — говорит Альбина сквозь зубы. Она говорит это с таким презрением, что он чувствует себя неуютно.

— О, кажется, я вам не очень нравлюсь. Хорошо, я уйду, но прежде, чем уйти, я хотел услышать от вас совет.

Она смотрит на него всё также.

— Я вот не могу решить, к кому мне пойти с моей информацией про документы: к самому Севастьянову или, может, просто к начальнику безопасности компании? Не помню, как его фамилия. Как вы считаете, Альбина?

Она молчит. А он, усаживаясь в шикарное кресло, продолжает:

— Думаю, что к Севастьянову идти не нужно, пойду к начальнику охраны. В таких компаниях, как наша, люди очень компетентные. Готов поспорить на медную пятёрку, что он за три дня найдёт утечку. — Он изобразил на лице гримасу, которая выражала сожаление. — Даже, не знаю, что будет с тем, кто сливает информацию Брину. Думаю, что его даже не найдут.

Кажется, его слова достигали цели, женщина начинала волноваться. Она теребила ворот халата, облокотившись на косяк, и внимательно слушала каждое его слово.

— Таких людей закапывают в барханы, поверьте, уж я-то знаю. Иногда закапывают живьём, а иногда просто бросают на песке связанного, чтобы прожарился. Это днём, а если хотят, чтобы мучился еще больше, бросают ночью, чтобы вся пустынная живность его жрала, — продолжает Горохов. — Ведь это не шутки, документы — дело серьёзное. Не знаю, как у вас, а в других компаниях начальники экспедиций воду продают налево. Бывает такое, бывает. Хозяева и акционеры компаний об этом только догадываются, но поймать их не могут, потому что начальники экспедиций всегда заодно с начальниками безопасности компаний. А как их поймаешь? Да никак. Никто не знает, сколько в водной линзе под землёй воды. Если ещё качалки стоят, то счётчики поставить можно, а если вода под давлением сама идёт, то поймать их невозможно. Только… — Горохов поднимает палец. — Только если кто-то заинтересованный будет считать водовозы, что приходят за водой. Акционеры компаний не могут, они сидят в Соликамске. А вот Брин… Брин может. Ведь может?

Альбина не отвечает.

— Посчитает он все цистерны, что проходят через Губаху, а потом посмотрит, сколько отображено в квартальном отчёте, и ему сразу будет понятно, сколько воды крадёт Селиванов у своих родных акционеров. Кажется мне, что немало, так немало, что за такое могут и бросить на съедение саранче.

Он замолчал, пристально глядя на неё, ловя каждое её движение. Мало ли, может, у неё под халатиком оружие. Так-то, конечно, не видно… Но чем чёрт не шутит.

— Что вам нужно? — наконец спрашивает она уже без всякой этой спеси, без этого раздражающего высокомерия.

«Вот, кажется, мы дошли до фазы конструктивного консенсуса».

— Да ничего особенного, — говорит он и сразу успокаивает её, — деньги мне не нужны.

— Не нужны, а что тогда?

— Мне нужно место, где я могу переждать пару дней, где меня никто не будет искать.

— Переждать? Чего переждать? Кто вы вообще такой?

— Я геодезист Горохов.

— Геодезисты не ищут себе мест, где их никто не станет искать.

— Я необычный геодезист. Я геодезист, которому нужно тихое место.

— У меня всего одна кровать.

— Думаю, что мы уместимся. — Говорит Горохов.

— Я не буду с вами спать в одной кровати. — Опять в её тоне появляются нотки высокомерия.

— Почему же? — притворно удивляется он.

— Ну, хотя бы из-за того, что у меня есть мужчина.

— Мужчина, который к вам заходит два раза в месяц? Или даже раз?

Альбина смотрит на него с негодованием:

— Это ваша Людочка вам насплетничала?

«Почему-то у Людмилы в этом городе не очень хорошая репутация».

— Если у мужчины есть женщина, к которой он не ходит, пусть он не удивляется, если к ней начнут ходить другие мужчины. Особенно если женщина такая красавица, как вы.

Она что-то хотела ответить, кажется, с негодованием, но он прервал её жестом и встал из кресла:

— Где у вас душевая?

Она молча отошла от прохода и указала ему куда идти.

— Надеюсь, у вас есть стиральная машина?

Она открыла дверь и указала ему на стиральную машину.

— Спасибо, — сказал Горохов, — я надолго.

— А если придёт Севастьянов, что вы будете делать?

— А не поздновато ли для него? У него рабочий день, кажется, начинается в четыре.

— Ну а если?

— Буду с ним драться.

— Драться? — Кажется, первый раз за весь их разговор на её лице мелькнула тень улыбки. — Хотела бы посмотреть на это.

— За место в кровати такой женщины, как вы, рискну подраться даже с таким влиятельным человеком, как Севастьянов.

Она загадочно потрясла головой и сказала:

— Я принесу вам полотенце.

— Буду вам признателен. Кстати, я бы поужинал ещё.

— У меня только кукуруза, хлопья и банка консервированного красного кактуса. — Чуть растерянно произнесла женщина.

«Даже хлеба нет? Что это за еда? Может, поэтому Севастьянов к тебе перестал ходить?»

— Согласен на всё, — сказал он.

Когда он уже помытый, чистый и почти счастливый сидел на полу, пытаясь разобраться в настройках неизвестной ему системы стиральной машины, девушка постучалась и, получив согласие, вошла.

Она была очаровательна, он видел, как красивы её бёдра, потому что на ней не было ничего, кроме лёгкой и короткой рубашечки.

— Еда на столе, приготовила, что смогла.

— Вы очень красивы, — он встал и провел пальцем по её плечу.

— Идите, ешьте, — произнесла она, чуть смущаясь. — Я накрыла в комнате.

— Ваша машинка не отдаёт мои вещи.

— Я разберусь с ней. Идите…

Она наклонилась к машинке, а он с удовольствием посмотрел на её роскошный зад.

«Да, не зря себе Севастьянов выбрал такую секретаршу, а вот не ходит к ней зря».

А она заметила, что он не ушёл, а стоит у двери ванной и рассматривает её, и засмущалась, кажется, ещё немного:

— Идите, ешьте, я сейчас приду. Вытащу вещи и приду.

Тело у Альбины почти идеальное, у Людмилы ноги, конечно длиннее, она более изящная, но блондинка больше похожа на подростка, в ней меньше женственности. Меньше шика, роскоши. Зато хитрости больше.

— Можно курить в постели? — спрашивает Горохов.

Альбина молча встаёт с кровати и быстро, словно стесняясь своей наготы, идёт к столу, берёт пепельницу и красивую коробку с сигаретами. И так же быстро идёт к кровати, ныряет под лёгкую простыню.

«Она точно стесняется, глупая».

Он взял дорогую сигарету из коробки, а Альбина взяла зажигалку и поднесла ему огонёк.

Она старалась ему угодить в любом его желании, словно он занимал место в её постели по праву, по её выбору, а не пришёл к ней с угрозами и шантажом. Честно говоря, Горохов не понимал её мотивов и не очень-то верил. Женщина она сильная, с характером. Да ещё и склонная совершать необдуманные поступки. Поступки под настроение. Например, продажа документов жуликоватому банкиру. Явно не из-за денег она на это пошла. Людмила говорила, что Брину Альбина продаёт отчёты за копейки.

«Что у баб в головах — никогда не угадаешь, вот так заснёшь в одной кровати, она, вроде, милая и ласковая… И не проснёшься».

— А ты давно с Севастьяновым знакома?

— Давно, двенадцать лет, ещё до того, как он женился.

— Он был знаком с тобой, но женился на другой? Неужели она красивее тебя? — удивляется геодезист.

— Не знаю, не мне судить… Но без неё он бы не стал начальником экспедиции, это точно. Она из хорошей семьи. Она неплохая женщина, я часто с ней встречаюсь. Тут не избежать встреч, поэтому мы стареемся не устраивать сцен.

— А, вот оно в чём дело, — Горохов выпустил дым в потолок. — А ты, наверное, всех знаешь в Губахе?

— В Губахе все всех знают, тут есть два десятка семей, половина из них — это люди нашей компании, вторая половина — это люди города. Местные здесь немного странные, но, в общем, люди неплохие.

— Странные? Что это значит? Кто-нибудь из местных у тебя вызывал удивление?

— Удивление? Ну… Да, наверное, — она легла на бок, чтобы быть к Горохову лицом. — Есть тут один человек, сам такой невзрачный, владелец небольшого магазина и мастерской, а его все очень уважают. И голова города, и мой.

«Мой — это Севастьянов, а невзрачный владелец магазина — это, судя по всему, Коля-оружейник».

— А Ахмеда ты знаешь?

— Кто же его не знает? Он и пристав тут всем заправляют. Когда на улице кто-то сильно дебоширит ночью, так все кричат, что Ахмеда позовут.

— Не пристава, а Ахмеда? — Удивляется Горохов.

Он смотрит на неё, да, она прекрасна. Натянула простыню, грудь прикрыла, но плечи и руки её ему отлично видны. Плечи такие, что лучше и быть не могут. Из них не торчат ключицы, но они не рыхлы из-за лишнего жира или дряблой кожи. Да ещё и кожа чуть смуглая. Он хочет целовать эти плечи, однозначно хочет, но попозже, сначала дело…

— Пристав, наверное, не придёт? — предполагает он.

— Просто его меньше боятся. Пристав занимается даргами и казаками, разбойниками вне города.

— И казаки тут озорничают?

— Последнее время — нет, компания откупается от них водой. Они даже помогают нам, охраняют дальние выезды на местность.

— А в городе, значит, командует Ахмед.

— Да. А ещё Ахмед нашей компании поставляет этих ужасных существ.

— Каких ещё существ?

— Ну, этих… Биороботов. Ботов.

— Ах, вот как… Ботов? А почему же они ужасны, я видел их, ничего себе, очень даже симпатичные. Почти как люди.

— Не все симпатичные, вы, видно, не всех видели, — говорит она. — Некоторые вовсе на людей не похожи. Я была на презентации, когда он предлагал нам разведчиков для дальних рейдов по пескам. Они ужасны, они больше похожи на огромных насекомых.

Всё, что говорила она, было ему интересно. А вот эта информация Горохова заставила сосредоточиться на каждом её слове, он потушил сигарету, поставил пепельницу на прикроватную тумбочку и почти сразу позабыл про роскошные плечи красавицы.

— И вы купили их?

— Нет, нет, даже моему они не понравились, хотя он любит всё новое и необычное. И начальнику безопасности не понравились.

— А что в них такого ужасного?

— Говорю же, они похожи на насекомых, ноги у них назад, ну, колени назад. Стоят, переминаются, я всё боялась, что прыгнут. Глазами своим огромными смотрят, огромная саранча, только с кожей пятнистой, как у даргов.

— А у тебя нет их фотографий или технической документации какой по этим гадам? — Интересуется геодезист.

— Нет, что вы, Ахмед ничего не оставил по ним, это всё было так секретно, презентация была тайной, меня взяли туда вести протокол.

— А кто ещё был на той презентации?

— Доктор Салманов и ещё два неизвестных мне человека, они неместные.

— Доктор Салманов… Это который доктор Рахим?

— Да, его так все зовут.

Горохову нужно было знать больше, Альбина, кажется, была большой его удачей, мало того, что эта обиженная, сладкая женщина, входящая в элиту города и компании, которая хочет отомстить своему мужику, так она ещё и кладезь нужной информации:

— А ещё что-нибудь подобное Ахмед вам предлагал?

— Ну, если вы про что-то страшное и секретное, то нет. Но вот совсем недавно устраивал презентацию, там все были: и пристав, и городской голова, с жёнами все пришли. Месяца два назад это было, он показывал бота-охранника.

— Охранника?

— Тоже мерзкий на вид, такие глаза у него уродливые, огромные, Ахмед говорил, это для того, чтобы он мог видеть в любой темноте.

— Глаза навыкат, почти на лбу? И ручки такие маленькие, — вспоминал геодезист.

— Да, ручки маленькие, но этими маленькими ручками он сантиметровый пластик рвал в клочья. Потом Ахмед подвёл его к стене и сказал: «Охраняй место». А затем достал пистолет и выстрелил в него.

— В него выстрелил, в бота? Куда выстрелил?

— Прямо промеж глаз. У бота от головы… кусок черепа от затылка отлетел, кровь по всей стене. А он спокойно говорит, и голос у него такой, — Альбина поморщилась как от чего-то неприятного, скрипучий… Он говорит: «Получил повреждение, продолжаю охрану локации». А Ахмед начал ему в грудь стрелять, пока патроны в пистолете не кончились. А из того даже кровь не шла, ну, вернее, шла, но совсем несильно. Только дырки на одежде. Он даже не упал.

— И по нему тоже документации нет?

— Нет, помню, что модель называлась как-то странно. «Тарзан», кажется.

— «Тарзан», значит? — произнёс он задумчиво. — Забавное название.

— Кажется, так он назывался.

Да, Альбина однозначно была его большой удачей. Но сейчас, лёжа в постели с роскошной женщиной, он даже не смотрел на неё. Да и спать ему расхотелось.

Ему нужно было знать кое-что, но напрямую он про это спрашивать не решался, уж больно неоднозначная реакция была у людей, когда он касался этой темы. Поэтому он начал издалека:

— А доктор Рахим вправду так хорош, как о нём говорят? У меня рука, — он поднял левую руку, на которой отчётливо были видны следы от ран, — всё ещё плохо работает. А он такой ценник заламывает… Думаю, есть ли смысл платить столько, если он ещё и не лечит.

— Я не заметила, что она у вас плохо работает, — сказала Альбина и пальцем потрогала белый шрам над локтем. — А лечит он хорошо, у нас двух ботов на буровой придавило, у одного, говорят, от ног ничего не осталось, а он за два месяца их восстановил. Не хуже новых стали. И рабочих наших он хорошо лечит. Хорошо, но всё равно он странный…

Кажется, разговор направлялся в правильное русло и нужно было его поддержать:

— Странный? Что значит странный?

— Ну, он не всегда на месте. Часто в отъездах.

— Ну, просто у него много пациентов.

— Может, вы и правы. — Она, кажется, решила не продолжать разговор на эту тему.

«Нет, нет, нет, давай дальше».

— А что ещё в нём странного?

— Ну, как-то раз Клинчук…

— Это…?

— Это руководитель оперативного отдела компании…

— Понял.

— В общем, он писал докладную записку Севастьянову по персоналу, я её перепечатывала, и там была пара абзацев, в которых он сообщал, что доктор Салманов очень много внимания уделяет ботам, которых ему привозят на лечение. Он их куда-то увозит и потом привозит, и два человека не из местных ему в этом помогают. А ещё он часто общается с одним местным… — Альбина немного морщится. — Таким уродливым типом…

— Как его зовут?

— Фамилию не знаю, а зовут Валера-генетик.

— Я его видел, — сказал Горохов.

— И как вам он?

— Незабываемый паренёк.

— Да, такого трудно забыть. В отчёте говорилось, что он десять лет назад приехал сюда с родителями. Он не мог ходить самостоятельно, у него были скрючены руки, он почти не мог говорить, его отец возил в коляске, а сейчас он сам ходит. Семья была небогатой, денег у них хватило только на старый дом, на лечение у них денег не было, а потом он сам как-то излечился. В общем, он дружит с доктором, ну, или не дружит, но они точно много общаются и часто вместе исчезают из города.

Горохов молча слушал её, запоминая каждое слов красавицы. Да, Альбина была большой его удачей, большой. А когда она замолчала, он потянулся к ней, запустил руку в тяжёлые волосы, взял её за затылок, заглянул в глаза, привлёк к себе и поцеловал в губы. Во всяком случае, она не сопротивлялась.

⠀⠀

Глава 28

Он вышел от Альбины, когда ещё солнце не взошло. Ей нужно было на работу, квадроцикл за ней приходит в половине пятого.

— Ты дашь мне ключи? — Спросил он, перед выходом уже накидывая пыльник. — Я буду осторожен. Меня никто видеть не будет.

Она сразу протянула ему их, словно заранее приготовила:

— Горохов, а вы сегодня придёте? — Даже утром она продолжала обращаться к нему всё ещё на «вы».

— Нет, и завтра не приду, — говорит он, пряча тесак в ножны, а револьвер в кобуру. — Кстати, насчёт документов не волнуйся. Если получится, я заберу их у Брина.

Альбина ничего не ответила, но её взгляд был весьма красноречив.

Чистые вещи — это очень приятно. Даже его видавший виды пыльник после того, как с него сошла грязь и чёрное пятно от крови на левом боку, выглядел не таким уж и старым, несмотря на дыры от пули.

Нужно было торопиться, он заскочил в дом к Валере, захватил ведро и пошёл к озеру за саранчой. Пришёл на тот участок, где покупал саранчу у пацанов, а там никого.

Торопился, выходит, зря, пришлось их подождать часик. Но сидеть, сложа руки, не стал. Стал, как только рассвело, собирать из сетей саранчу. Выбирал лучшую, только мелкую и среднюю. Мальчишки появились, когда солнце уже было высоко, а у его ног стояло старое ведро полное отборной саранчи.

— Семь часов, у вас так вся саранча засохнет, — сказал он им. — Я уже себе собрал ведро. Думал уходить. Денег бы не оставил, зачем лентяям деньги…

— Э, дядя, не шалите, — строго сказал старший, заглядывая к нему в ведро.

— Ага-ага, — поддержал его брат. — Гоните денежки. Саранча наша.

Горохов, делая вид, что недоволен, расплатился с ними и пошёл к бабке Павловой.

— Ты опять где-то саранчи набрал! — восхитилась та.

— Набрал, бабушка, набрал. Ножницы дадите, так я вам часть саранчи оставлю, я лишней взял.

— Дам, дам…

Он сел чистить саранчу, а она присела рядом, стала помогать, ловко обрывая насекомым всё лишнее без всяких ножниц, исключительно своими изуродованными проказой пальцами.

— А ты, милок, никак с севера сюда приехал?

— С севера, бабушка, с севера.

— За деньгой?

— За деньгой, за ней.

— И зря.

— Почему же?

— Место тут плохое.

— Отчего же тут плохо, бабушка?

— Да от всего, сынок. Живёшь-живёшь и не заметишь, как проказой зарос.

— Так на севере тоже проказа имеется, — говорит он.

— Всё равно уезжай, плохое это место.

— Ну, хороших мест сейчас уже и не осталось.

— Уезжай отсюда, говорю, — вдруг сказала старуха таким тоном, что он престал срезать саранче крылья и лапы.

— А чего?

— А не будет тут счастья, проклятый это край.

— Да как же так, люди-то тут живут, вон — качают воду. Охотников и промысловиков много. Воды тут много, саранчи много, чего же тут счастья не искать?

— Лет двадцать пять назад так и было. Так и было… — Старуха вздыхает, облизывает жёлтые от жира саранчи пальцы. — А теперь с каждым годом хуже становится, всё жарче, каждый год печёт всё крепче. Гадов разных всё больше и больше. Раньше дом из чего угодно строил и жил, а сейчас жить невозможно, если дом не герметичен. Даже ночью от жары не отдышаться. Нет уже сил, каждую ночь клещей выковыривать из боков. Паука, на той неделе в углу нашла.

Он понимающе кивал, да, жить рядом с барханами сложно, если дом такой, как у неё.

— А ещё эти… — говорила старуха, беря себе новую пригоршню саранчи из ведра.

— Какие эти?

— Да чудища эти… Боты эти, всё больше и больше их тут, раньше роботу можно было найти, хоть город подметать или панели солнечные от пыли мыть, а сейчас все места этими дуроломами заняты. Копейки не заработать стало… Нет, дурное место эта Губаха… Дурное стало, уезжай отсюда, пока молодой.

Горохов кивал, соглашаясь, но ничего не говорил ей. А старуха, видя в нём такого молчаливого слушателя, продолжала:

— Была у подруги Наташки своей на той неделе, так она такое мне рассказала, что не поверишь…

— И что такого рассказала подруга ваша?

— Наташка-то? О! Она у меня траву жуёт много лет, вот… За травой ездит далеко, тут, у нашего озера, подлюки траву рвать не велят… Только своим позволяют…

— Падлюки — это люди Ахмеда?

— Они, сколопендры поганые, — кивает бабка, — объявили всё здесь своей землицей, а кто им такое право дал? Я иной раз ходила раньше травы собрать, а теперь постоянно слышу: «Стой, куда пошла». Туда не ходить, сюда не ходить, тут не стоять, траву не собирать…

— Так подруга-то что говорит? — Перебил её Горохов, ему казалось, что рассказ про подругу будет поинтересней, про Ахмеда и его людей ему и так всё было ясно.

— А, так она за травой на восток, за озеро ездит, далёко-далёко. С мужем ездит, он тоже травожуй. Далеко ехать туда. Да, не один час по жаре ехать, а что делать, охота пуще неволи, вот… Им, травожуям, и тридцать вёрст не крюк. Как приспичит, так они поедут за край карты.

Горохов молча слушает бабку, а та торопится рассказать.

— И говорит она мне, приехали раз на хорошее место. Говорит, там много стеблей молодых было, она их брать раньше не стала, думала, что возьмёт, когда подрастут, когда соку наберут, а тут приехала… Говорит, сердце охолонело, ни одного стебля на всём берегу, как скосили. Говорит, с корнем рвали даже самые малые, что от земли на двадцать сантиметров поднялись. Такие стебли ещё брать нельзя, в них вкуса ещё нет, так всё одно — порвали всё. Муж сразу ружьишко-то схватил и пошёл в барханы следы искать, Наташка-то за ним. Унять хотела. Думает, не он убьёт, а его убьют, старого дурака, вот и кинулась. А следы, как нашли, так и удивились.

— Чему же удивились? — спрашивает геодезист, высыпая из ведра последнюю нечищеную саранчу.

— Следам, следам удивились, — отвечает бабка со значением, — муж у неё всю жизнь в степи, рыбак да охотник, и отродясь, говорит, таких следов не видал. Следы, вроде, человеческие, но нет, не человеческие. Лапа длинная.

— Так, может, это дарги были.

— Дарги вдоль реки кочуют, за озеро не ходят…

— Ну, раньше не ходили, а теперь ходят…

— Да послушай ты. — Бабка даже немного злится. — Пошли они от греха подальше к своему квадру, думают, что за зверь такой, лучше уйти отсель подобру-поздорову. Пошли… Вышли к берегу, и тут! Нос к носу с этим гадом столкнулись. Прям как ты и я, вот так близко были…

— И кто ж это был?

— И вот! Самая в том суть! Кто ж это был?! Кто ж то был, они и сих до сих пор понять не могут! Не зверь, не человек. На человека похож мало, гадина голая, что от солнца дневного не прячется в степи.

— Так, может, всё-таки дарг? Они солнца не боятся.

— Мы, по-твоему, тут даргов не видели? — Старуха даже злится. — Говорю ж тебе, не дарг. Дарг бы драться кинулся, а этот, Наташка говорит, постоял, поглядел на них глазом нечеловеческим и попрыгал по песку дальше.

— Ну, может, зверь какой, мало ли в степи зверей разных? Идут с юга те, что мы раньше не видели.

— Ага, — обрадовалась бабка, — и я так сказала ей, а она говорит: «А где ты видела зверей, что с котомкой ходили и в котомку эту складывали стебли полыни. Да ещё хорошо складывали, стебель к стеблю».

— Ишь ты! — Горохов, кажется, был даже удивлён рассказом.

— Вот так вот, — назидательно говорит старуха, — говорю тебе, уезжай отсюда, пока молодой. Тут всё больше и больше всякого пакостного будет, людям тут скоро места не останется совсем.

— Надо подумать, — сказал геодезист, поднимаясь и беря ведро.

— Подумай, сынок, подумай, — сказала старуха. — А я бы не думала, сегодня бы поднялась да на север подалась.

Дверь на кухню ему открыл тот бородатый, который был вооружён с ППСом. Он даже спрашивать ничего не стал, увидел Горохова и распахнул дверь. Они всё время меняются, на главном входе в ресторан были сегодня не те, что сидели там вчера. На сей раз товар у него принимала Антонина. В духоте кухни эта женщина умудрялась сохранять относительную свежесть, она ему улыбнулась:

— Принёс товар? Ну, покажи хоть, что носишь.

Горохов был спокоен за качество товара, он поставил ведро на стол:

— Вот, хозяйка, принимай.

Она немного поковырялась в саранче, а потом, вытерев руку тряпкой, сказала:

— Нормальный товар, дам тебе тридцать копеек.

— Хорошо, — не стал спорить геодезист, — пуст будет тридцать.

— Ну, хочешь, покормлю ещё? — Вдруг произносит Антонина.

— Ну, раз приятная женщина предлагает, чего ж отказываться, — улыбается Горохов.

— Танька, — кричат Антонина толстой официантке, — дай человеку хлеба с паштетом и компот из кактусов.

— В зал подать? — Спрашивает Танька. — Или тут есть будет?

— В зал, — говорит Горохов, — тут у вас уж очень жарко.

Он, забирая пустое ведро одной рукой, приобнял другой рукой Антонину:

— Спасибо хозяйка.

— Тише ты, тише, — она высвобождается от его руки, смеётся, — какой бойкий.

Он идёт к выходу. Бородатый с ППсом «Шквал», что сидит у двери, смотрит на него неодобрительно, а геодезист ему улыбается как лучшему другу.

Да, кухня тут совсем неплоха. Горячий хлеб, острый паштет и компот из холодильника — всё очень вкусное. Горохов уселся за тот стол, за которым сидел в прошлый раз. Отсюда ему было видно весь зал.

Двое за столом под кондиционером. Один с винтовкой, один с дробовиком. Тарзан дремлет у двери в кабинет. Золотозубый бармен с пистолетом подмышкой что-то записывает в грязную тетрадь. Ещё пару пьяных мужичков с ними, потёртая баба с изъеденной проказой лицом. Вот и всё. Утро — самое лучшее время. Тихо, ещё прохладно.

«Тарзан, Тарзан, Тарзан…»

Горохов ест и разглядывает этого странного… Человека? Да нет же, какой он человек, с такими-то глазами, которые находятся чуть ли не на лбу.

«Значит, пуля в башку тебя не остановит. И целая обойма в грудь тоже. Ну, ладно…».

Доев, он выходит на улицу. Там два бородатых дремлют под козырьком в тени. Ещё и вентилятор вытащили себе. Хорошо устроились.

Он проходит вдоль рядов квадроциклов, они все стоят под навесом, останавливается у самого роскошного. Белоснежный агрегат только что вымыт, сияет так, что на него смотреть больно. Горохов начинает его разглядывать. Такая большая машина стоит рублей триста, не меньше. Светоотражающее стекло, кабина герметичная, значит, внутри мощный кондиционер. Большой бак для топлива и емкий аккумулятор. Да нет, не триста — больше он стоит. Машина очень дорогая.

— Э, — один из тех, что сидит на веранде замечает его, — отойди оттуда.

— Слушай, друг, а сколько такой квадр стоит? — спрашивает геодезист.

— Отойди оттуда, я тебе сказал, — вместо ответа бородатый берётся за карабин.

Второй тоже начинает шевелиться. Горохов поднимает руки:

— Я всё понял, парни, ухожу.

У него нет сомнений насчёт того, кому принадлежит этот квадроцикл. На таких машинах ездят только самые главные бандиты в округе.

⠀⠀

Глава 29

Его мотоцикл на фоне белого квадроцикла, что он только что видел, выглядел в лучшем случае крепеньким, но рабочим старьём.

Он проверил всё, что мог, после чего согласился забрать его у недовольного механика. Тот попытался выторговать у него ещё денег, но Горохов сразу пресёк эти глупости:

— Мы с вами договорились на два рубля, деньги вы уже получили.

На этом разговор он закончил и поехал к Валере. Он не был уверен, что тот уже вернулся, но больше всего сейчас он хотел поговорить с ним.

Дверь ему открыл Паша, тот самый, с которым Валера увозил раненого. Значит… Значит, Валера приехал. Горохов вошёл и поздоровался со всеми за руку. Тонкую ладонь генетика он не выпускал дольше других:

— Валера, друг, наконец-то я вас вижу. Мне очень нужно с вами поговорить.

Генетик от такого внимания сразу стал ежиться и морщиться, было видно, что он вообще не очень любит геодезиста. Валера аккуратно высвободил свою руку и спросил:

— О-о чём вы хотели поговорить?

— Мужики, нам с учёным нужно пошептаться…

— Нам идти некуда, — сразу завил Миша.

— Понимаю, нам с Валерой тоже, поэтому мы будем говорить тихо, а вы нас, пожалуйста, не слушайте.

— Говорите, — сказал Миша и улёгся на кушетку.

— Мы не слушаем, — сказал Паша.

Горохов подошёл к ванне с серой слизью и запустил туда руку, дождался чувства сухости, вытащил пригоршню слизи и тихо заговорил:

— Валера, а не расскажите мне о том, как так вы научились лечить людей этой дрянью, а? Меня вылечили за три дня, а рана-то у меня была серьёзная. И их товарища с того света вернули.

Валера округлил глаза и молчал. Смотрел на руку геодезиста, в которой была серая слизь.

— Валера, я давно болтаюсь по свету, во многих оазисах бывал, и на севере у учёных людей бывал; такого чуда я нигде не видел. Не скажете, что это и откуда оно у вас? — продолжал геодезист.

Валера покосился на Мишу и Пашу. Но те были далеко и вряд ли слышали, о чем Горохов его спрашивал. В комнате было тихо, а Горохов ждал, пока он ответит ему.

Валера так и не нашёл, что сказать этому неприятному для него человеку, который лез и лез к нему со своими опасными вопросами.

Горохов стряхнул слизь в ванну и продолжил:

— Я тут услыхал, что вы водите дружбу с опасными людьми.

— С какими ещё опасными людьми? — без запинки спросил генетик.

— Ну, с какими? С доктором Рахимом, например. Вы ведь знаете доктора Рахима Салманова. С бандитом Ахмедом дружбу водите.

— Я с Ахмедом дружбу не вожу, — тихо сказал генетик.

Он был очень напряжён, геодезист чувствовал это. Разные глаза генетика, находящиеся на разной высоте относительно друг друга, неотрывно глядели на Горохова.

— Понял, с Ахмедом просто по работе пересекаетесь. А с доктором Рахимом дружите, да?

Генетик опять не ответил. Он только тихо сопел своим кривым носом и продолжал следить за каждым движением геодезиста.

Горохову всегда давались разговоры с людьми, он не был большим психологом, просто сам по себе он был человек крупный и небезопасный на вид. Нет, он не запугивал людей, в этом нужды не было, но уж слишком много было в нём угрожающего: большие руки, привыкшие к оружию, пристальный взгляд. Даже то, что он всегда был вежлив, не располагало к нему людей, а наоборот, настораживало. Большинство людей всегда говорили с ним коротко, стараясь закончить общение побыстрее, а вот он не торопился. Он спрашивал, спрашивал и спрашивал, задавал, казалось бы, нелепые и не относящиеся к теме вопросы, внимательно слушал ответы. И никогда не отпускал людей, пока не выпытывал всё, что ему нужно, или пока человек не начинал злиться. И всегда, всегда наблюдал за собеседником, чувствуя его и замечая мельчайшие изменения в мимике и поведении. Это часто деморализовало собеседников и делало их разговорчивыми, хоть разговорчивость эта была эффектом некоего морального насилия.

Но с Валерой всё было не так. Во-первых, он заикался. Во-вторых, по его дёрганому и нездоровому лицу вообще нельзя было угадать его эмоции. Ну, только скука хорошо отображалась на его лице, когда глаза генетика несинхронно разворачивались в противоположные стороны. Это был шикарный фокус, который ставил геодезиста в ступор. А Валера повторял это финт каждую минут их разговора.

«Чем? Чем его взять? Как перетянуть его на свою сторону? Деньги? Да они ему не нужны, он и про то, что я ему должен, не вспоминает. Пообещать, что оставлю его в покое, если поможет? Чёрт его знает, что ему нужно».

Честно говоря, он не находил ключа к генетику. Но тут ему в голову пришла одна идея.

Горохов начал думать, что это неказистый человек вообще сейчас попробует от него убежать. А может, даже и напасть… Ну, такое ощущение не покидало его. Уж больно неприятен для Валеры был этот, казалось бы, простой разговор.

— Ладно, Валера, ладно, — успокоил его Горохов всё так же тихо. — Мне нужно только одно, как только я это получу, я отсюда уеду. А вы можете и дальше водить дружбу с местными типами, вот только…

— Что только? — спрашивает Валера.

«Мало того, что у него глаза разные. Он ещё и умудряется ими мигать несинхронно, абсолютно несинхронно, такое впечатление, что за каждый глаз отвечает отдельное полушарие».

— Дружба с подобными людьми добром не кончается. Поверьте мне, я это хорошо знаю, — говорит Горохов. — Они дружить не умеют.

— А вы, вы дружить… дружить умеете? Вы кто и откуда вы? — в голосе генетика не столько волнение, сколько паника. Мужики, хоть и стараются делать вид, что их не слышат, но как тут не услышать, Валера почти кричит последние слова.

«Ну, наконец-то, хоть какая-то эмоция, так, говорим дальше и подводим к главному».

— Дружить я умею, а сам я геодезист с того берега реки, — говорит Горохов и жестом показывает Валере говорить потише.

— Что вам нужно? — спросил генетик, сразу понижая тон.

— Ну, а что самое ценное в вашем славном городке? То, что нельзя продавать чужакам и людям с севера? То мне и нужно. — Уклончиво говорит геодезист.

— Вам нужен биоробот? — догадался генетик.

— Блестяще, Валера, блестяще. В самую цель и с первого раза. За ним я и приехал, я его куплю у Ахмеда или у доктора Рахима. Найду где-нибудь деньги сегодня-завтра и куплю. Но… Это я сделал бы и без вас, в этом проблемы нет.

Валера смотрит на него и ждёт продолжения.

— Но этого мне мало, друг мой, помимо модели мне ещё понадобится вся возможная информация по ботам. Кто, как, что, откуда? Мне нужно знать всё, что знаете вы. И тут уже ваша очередь.

— Это категорически запрещено… — всё так же без запинки и медленно говорит генетик.

— Не сомневаюсь, Валера, ни секунды не сомневаюсь, что это запрещено.

— За один этот разговор нас могут убить… — Валера вообще не заикался. Горохов даже начал думать, что обычно генетик заикается специально.

— И это я понимаю, — произнёс он. — Но у меня есть, что вам предложить. Это что-то, ради чего вы согласитесь рискнуть.

— Что? Деньги? — спрашивает генетик.

«Вот и проверим сейчас догадку, надеюсь, что сработает».

— Деньги? — Горохов поморщился. — Валера, вы ели когда-нибудь яблоки?

— Яблоки? Я про них читал, — ответил генетик.

Заметно, что этот вопрос его удивил.

— Я отвезу вас туда, где они растут, там вообще всё растёт: и яблоки, и персики.

— В Норильск? — медленно спросил Валера.

Геодезист прижал палец к губам:

— Тише, Валера, тише. — Он помолчал и огляделся. — Вам, Валера, ведь на самом деле не нужны деньги. Если бы вы хотели, они бы у вас были. Я бы мог предложить вам их, но я предложу вам то, что вас действительно заинтересует.

— Что? — только и спросил генетик.

Вот теперь он действительно заинтересован. Но, кажется, он сам не знал, что его может заинтересовать.

— Лабораторию. — Горохов обвёл дом рукой: — Не такую помойку, как ваша, уж простите меня, а настоящую лабораторию, с настоящим оборудованием, с помощниками, с лаборантами, с хорошими фондами и бесконечным электричеством. Ну, и хорошую зарплату. И жить вы будете не среди песков и пещных клещей, а среди яблонь, на которых поют птицы.

Сначала Валера молчит.

«Наверное, думает, как выглядят яблони».

А Горохов его не торопит, тоже молчит, наконец, этот странный человек спрашивает:

— И что вы ходите узнать взамен?

«Ну, вот, у нас, кажется, получается диалог, теперь главное — не давать ему опомниться».

— Всё, друг мой, я хочу узнать всё. Во-первых, откуда взялись боты? То, что это технологии пришлых, это и так понятно, но откуда они у вас? Во-вторых, как их делают? Кто их делает? В-третьих, если, конечно, это имеет отношение к данному вопросу, что за санаторий, о котором все говорят?

Валера смотрел на него некоторое время, а потом спросил:

— А кто вы такой?

— Вопрос разумный. Конечно, при нашей сделке вам бы хотелось знать мои полномочия, — неторопливо ответил Горохов, — скажу вам лишь то, что я тот, кто может обещать вам лабораторию. Такого ответа вам достаточно, чтобы рассказать мне про санаторий?

— Я отвезу вас туда. — сказал Валера, сказал он это обыденно и просто. — Но я сдал уже квадроцикл, нужно будет пойти и взять другой напрокат.

— В этом нет необходимости, — произнёс Горохов негромко, — у меня есть мотоцикл.

Мужики-старатели сидели тихо, поглядывали на них, а геодезист и генетик всё шептались и шептались. Кажется, они нашли общий язык, хотя были абсолютно разными людьми и внешне, и по характеру.

Горохов присел на углу захламлённого верстака и что-то быстро писал. Письмом это назвать было нельзя, в тексте букв было намного меньше, чем цифр, и писалось всё столбцами. Наконец, он закончил, отложил карандаш и замысловато свернул бумажку.

Генетик нацепил на себя парусиновую шляпу с большими полями; шляпа подвязывалась под подбородком длинной верёвкой. Его пыльник был ему короток, даже не доставал до колен. Перчатки старые, ботинки старые. Он взял с собой пистолет — это была одна из самых убогих и дешёвых моделей, что Горохов только видел.

— Валера, а как вы мне его покажете, там что, нет охраны? — Спросил он, глядя, как генетик прячет пистолет во внутренний карман пыльника.

— Ох-о-о, — снова стал заикаться генетик, — охрана есть. Но я проведу вас.

— Это люди Ахмеда?

— Н-нет, там другие… люди.

— Валера, — сказал геодезист многозначительно, он откинул полу пылинка и постучал пальцем по рукояти револьвера. — Думаю, вам не нужно говорить, что какие-либо фокусы… Чреваты.

— По-по… Ясно, ясно. Всё, я готов.

Они пошли к двери, Валера открыл дверь и хотел пропустить Горохова, но тот выпроводил на улицу его самого, а сам задержался у двери. И когда Паша подошёл запереть за ними дверь, он протянул ему бумажку:

— Там, где ваш товарищ лечится, главврача помнишь?

— Помню, а что?

— Она моя хорошая знакомая, вы всё равно через неё возвращаться будете, если я сегодня не вернусь, передай ей это.

— А что тут? — Спросил Паша, беря бумагу раненой рукой.

— Никому не показывай, лично ей в руки. — Сказал геодезист и повернулся к двери.

— А что насчёт банка? — Напомнил из комнаты Миша.

— Если не вернусь, то уезжайте отсюда побыстрее, без меня вам его не взять, а если вернусь, то всё в силе. Сегодня будем брать. Отдыхай пока.

— Ну, — сказал Горохов, садясь на мотоцикл, — нам далеко ехать?

— Не-не… Двадцать пять километров, — ответил Валера, забираясь на заднее сиденье.

— Наверное, за озеро, на восток?

Генетик потряс головой в нелепой шляпе. Поля шляпы по-дурацки мотались туда-сюда:

— На ю-ю… ю-у-гх, — произнёс он, — двадцать пять километров, бы-бы… Доберёмся быстро.

Геодезист осматривает его ещё раз с ног до головы, судя по лицу, осмотром он недоволен:

«Что это за человек, как он тут дожил до своих лет — непонятно. Оружие — дрянь, одежда — дрянь, а он собирается на юг двадцать пять километров ехать. Тут на километр от города отойдёшь — на ос наткнёшься. Воду! Воду, идиот, даже не взял! Интересно, у него в его пистолете хоть патроны есть?»

У Горохова была полная фляга, в мотоцикле ещё одна. Горохов, на всякий случай достал из тайника патроны и вставил их в револьвер. Время десять, начиналось самое пекло.

Ну, двадцать пять километров он выдержит спокойно в любую жару, а вот Валера, мотоцикл? Ладно, надо ехать, у него нет времени, ему сегодня ещё банк грабить.

⠀⠀

Глава 30

Проехали «Чайхану», заведение Ахмеда, и сразу взяли левее. Та дорога, что шла на юг, вела к буровым и лагерю вододобытчиков. Они же поехали чуть на восток. Дороги тут не было, но барханы были невысокие и нечастые, поэтому ехали они с приличной скоростью и почти не петляли. Горохов был внимателен, не гнал, шёл тридцать-сорок километров, не больше. Местность новая, дикая, неприятная. Даже следа от других колес не видно. Пару-тройку дней тут точно никто не ездил. Запросто можно нарваться на сколопендру или осиное гнездо. Он смотрел вперёд, выискивая глазами то, что могло показаться ему опасным или хотя бы необычным. Но ничего необычного, кроме цвета песка, не заметил. Тут песок становился темнее, краснее, выглядел более безжизненным.

Валера, сидя за ним, указывал рукой, куда поворачивать и с какой стороны лучше объехать длинный бархан. Кажется, он эти места знал.

Горохов и не заметил, как они проехали большую часть пути, он продолжал внимательно смотреть вперёд, когда генетик постучал его по плечу и прокричал, указывая на большой бетонный столб, торчавший из песка метрах в ста от их пути:

— Во-во-восемь километров.

«Кажется, так и есть, восемь километров до цели поездки, не больше».

Он кивнул и инстинктивно прибавил газа, самую малость. Ему очень хотелось побыстрее увидеть этот самый «санаторий».

Они ехали ещё минут пять, не меньше, когда в ста метрах по правую руку…

Он не мог это спутать ни с чем, он прекрасно знал эту картину с детства. Чёрный, точёный силуэт на фоне серого песка и синего неба. Даже в пяти сотнях метров от себя он такое заметил бы, а тут сто, ну, может, сто пять метров до него.

Так стояли дарги на самом гребне бархана, когда всматривались вдаль или с вызовом и желанием продемонстрировать свою удаль дразнили врага, приплясывая на самой верхушке бархана, призывая врага сделать выстрел. Горохов сразу лег в вираж, вправо, к ближайшему бархану, с ускорением, так, что пыль из-под заднего колеса пошла клубами. Валера вцепился в его пыльник, едва не вывалившись из сиденья.

Валера что-то пытался сказать, но времени слушать его заикания не было, нужно было срочно оценить обстановку и по возможности убить людоеда, что торчал чёрным стволом на большой куче песка.

Валера попытался его схватить за рукав, но он вырвал руку, не до него было.

Кажется, придётся быстро убираться отсюда, но куда? Дальше на юг? На восток? Скорее всего, назад уже ехать нельзя. Они расстреляют их, там уже залегла пара чёрных, и когда они с Валерой поедут, то начнут стрелять в них как в тире, с удобствами. Сейчас главное — не мельтешить и не волноваться. Нужно принять верное решение, а для этого необходимо разобраться в ситуации и обязательно, обязательно осмотреться.

Он не глушит мотоцикл, ещё бы этот не подвёл, а то Бог знает, что там наремотировал противный механик.

Быстро бежит к невысокому бархану, взводя курки на обрезе, падает на песок. Людоед продолжает стоять там же, где и стоял, наглая тварь. Он смотрит в его сторону. Они смотрят друг на друга, но дарг не уходит с бархана и не поднимает оружие.

Горохов его убьёт, Горохов не сомневается в этом. Сто метров — дистанция вполне подходящая, солнце чуть к нему, но южнее, не в глаза.

В правом стволе обреза жакан. Жаканом со ста метров в цель не попасть, его начнёт болтать из стороны в сторону после тридцати метров полёта. В левом картечь, но разлёт такой, что в лучшем случае одна картечина достанет дарга, а вот револьвер…

Да, его любимый револьвер будет в самый раз, геодезист тянет из кобуры оружие. На такой дистанции ему и оптика не нужна. Он положит пулю прямо в круглое брюхо этого худощавого существа, положит с гарантией. Тут думать и сомневаться не нужно. Да, а потом уже он будет разбираться, как выбраться отсюда. Чем меньше врагов, тем больше будет шансов у них остаться в живых.

Он взводит курок. Знакомый до боли щелчок, сколько раз он его слышал. Геодезист немного волнуется, но и намёка на дрожь в руках нет. Он влепит ему пылю в брюхо… Только не понятно, почему дарг не спрыгивает с верхушки бархана.

И тут Валера, что всё время пытался что-то сказать ему, вдруг лезет на бархан, осыпая песок своими старыми ботинками, чуть не наступая на полы пыльника Горохова и начинает размахивать руками.

— Да, что ты делаешь, дурак, — шипит Горохов, хватая его за штаны и пытаясь стащить вниз. — Он не промахнётся в стоячего, слезай оттуда.

Но Валера ещё пытается что-то кричать. А дарг не стреляет и не стреляет, он вдруг поднимает винтовку двумя руками над головой, и так продолжает держать её, пока Валера «пляшет» на гребне бархана.

Горохов больше не пытается стащить его вниз, не пытается целиться во врага, он просто сидит, привалившись на песок, и смотрит то на генетика, то на дарга. Он ничего не понимает, но револьвер держит в руке, мало ли что.

— По-по-по-э… — Валера даже договорить не может.

Горохов смотрит на него неодобрительно и ждёт, когда генетик закончит фразу, а на бархане рядом с первым даргом появляется второй, он тоже стоит и ничего не делает.

— Надо ехать, — с трудом выпалил Валера и тяжело задышал, как будто пробежал несколько километров.

Горохов молча указывает револьвером на даргов. Весь его вид — это немой вопрос.

— О-о-они нас не тронут, — говорит генетик. — Он-он… Это охрана санатория.

У геодезиста нет слов. В его голове не укладывается такое, не может дарг не убивать, не может он не нападать на человека, не может он охранять. Дарг — это главное зло в пустыне, дарг хуже белых пауков, ос и сколопендр. Геодезист ничего не понимает.

А Валера не собирается ему ничего объяснять, нет, не собирается. Он поднимает его обрез с песка, хватает Горохова за рукав и тянет, и тянет:

— На-на-над… Поехали дальше, это наши друзья.

«Друзья?»

Горохов смотрит на генетика с подозрением, но ничего не говорит.

Он встаёт с песка, всё ещё ожидая, что один из даргов вскинет винтовку и начнёт целиться в них. Но ни один из «друзей» этого не делает, а Валера всё тащит его к мотоциклу.

Горохов забирает у него обрез, спускает курки, прячет револьвер в кобуру, а Валера уже лезет на мотоцикл. Геодезист идёт за ним.

У него куча вопросов к этому странному человеку, но говорить с ним непросто из-за его этого заикания, да и ехать надо. Он ещё раз бросает взгляд на даргов, что так и стоят на бархане под палящим солнцем и садится на мотоцикл.

Он издали понял, куда они едут. За пару километров, прямо среди барханов, он увидал белый куб бетонного здания. Невысокая дюна навалилась на бетон с севера и востока. Они подъехали и остановились у чёрной от старости двери из железа, к которой вели два пролёта ступенек из такой же древней арматуры. Здание было построено ещё до пришлых, в этом сомнений не было. Только предки так неразумно и расточительно могли тратить бетон и отличную сталь.

«Ещё один друг?»

Метрах в тридцати от входа в здание прямо на раскалённом песке сидит на корточках ещё один дарг. Борода и голова жёлтые. Это у них седина так проявляется. Они от старости не белеют, а становятся пегие. Это старый и опытный дарг. Он держит винтовку промеж ног и кажется абсолютно безопасным. Когда Горохов смотрит на него, он поднимает руку.

«Зараза, как ты не поджаришься на этом песке».

Геодезист чисто машинально взводит курки на обрезе. Он и не думал этого делать, это рефлекс, а ещё так ему спокойнее. Он знает, что этого дарга он успеет убить, не вытаскивая револьвера, из обреза. Картечью, жаканом, чем угодно. Это его успокаивает.

А Валера уже стучит башмаками по лестнице, идёт вверх:

— Пэ-пэ… Идите за мной, — говорит он уже с верхней площадки.

Стараясь не упускать дарга из виду, Горохов поднимается по ступеням из старой арматуры вверх. Он не видит ни ветряков, ни солнечных панелей, только электрический замок на двери.

«Неужели тут есть генератор, и кто-то привозит сюда рыбий жир?»

Тем временем генетик быстро, видно, делал то много раз, нажимает кнопки и легко отворяет тяжёлую дверь. Они входят. Щёлкает рубильник.

«Да, тут точно есть генератор».

В помещении прохладно, не больше двадцати пяти градусов, а на потолке с треском вспыхивают огромные, длинные лампы. Таких ламп геодезист не видел никогда. Он задирает голову. Свет белый, всепроникающий, но не слепит, даже когда смотришь на эти лампы. Кругом белый пластик: столы с неизвестными приборами, стеллажи, стеллажи у стен. Чистота и… ванны посреди большого пространства. Ванны прозрачные, как самое чистое стекло, и вода в них прозрачная. Всё хорошо освещено, и он видит, что в каждой ванне лежит что-то алое, красное, большое. Плавает в чистейшей воде. И из странных конструкций, что стоят рядом с каждой ванной, эти красные и большие комки тянутся разные трубки.

Всё, что он видит, сделано не людьми. Или, может, далёкими предками, что жили ещё до Прихода. Те тоже могли создавать удивительные вещи, строить исполинские заводы и машины. Но… нет, это сделали не люди. Не люди. Вот почему это место — великий секрет, вот почему за один вопрос про «санаторий» к нему приезжал сам Ахмед. Их с Валерой сразу убьют, если узнают, что Валера привёл сюда чужака.

В этом нет сомнения. Горохов почти всю свою сознательную жизнь искал нечто подобное, но до сих пор не находил. Поэтому сейчас он запоминал всё, что видел, он словно фотографировал всё это, чтобы потом по памяти воспроизвести на бумаге, если понадобится. Расположение ванн, формы приборов, стеллажи и то, что стоит на стеллажах, огромные прозрачные баки в углу, в которых медленно бегут вверх ленивые пузырьки, количество трубок, что тянулись от приборов в ванны. Всё, всё, всё, чего только касался его взгляд, тут же отпечатывалось в памяти.

Валера молчал, а Горохов прошёл вперёд и остановился у ванны. Там, полностью погруженное в прозрачную жидкость, плавало тело, тело было женское. Через жидкость было видно каждую красную жилку, даже самую мелкую, крупные сосуды мерно пульсировали в такт работящему сердцу.

— Проститутка? — Спросил Горохов, снимая перчатку.

Валера отрицательно покачал головой. Нет.

Горохов потянулся к прозрачной жидкости, перед тем, как коснуться её, поглядел на генетика, тот не собирался его останавливать. И тогда он опустил руку в ванну с телом. Да, те же самые ощущения, что он чувствовал, когда опускал руку в ванну с протоплазмой, что стояла у Валеры дома.

Те же, да не те. Сначала он почувствовал сухость, а потом и неприятное чувство жжения. Он взглянул на генетика:

— Протоплазма?

Тот кивнул и сделал ему знак вытащить руку:

— А т-то клетки кожи начнут делиться. Это вам не ну-ну-ужно.

— Валера, а что такое протоплазма?

— Точно не знаю, до-доктор Рахим сам не знает, говорит, что это ам-ам-аминокислоты почти законченных форм, бе… белки в первородном состоянии. Ещё не клетки, но-о уже не вещества.

— Тут она чистая, новая, а у тебя дома…

Валера кивнул.

— А у тебя дома отработанная? Типа, зачем выбрасывать такую ценную вещь?

Валера опять кивнул.

— Нам обязательно нужен будет образец.

Валера молча пошёл к шкафу у стены, открыл его и взял оттуда склянку с крышкой. Покрутил крышку.

— Должно быть гер-гер-ге…

— Герметично, — догадался Горохов.

— Да… И ещё, — он взял с полки в том же шкафу несколько небольших брикетов, — о-н-на живая, ей нужно п-питание.

— Дома ты для этого червей используешь?

Валера улыбнулся. Улыбка у этого человека была такая же, как и всё остальное в его внешности.

— Валера, а точно его нельзя забирать? — Спросил геодезист, разглядывая красное от сосудов и вен женское тело.

Валера трясёт головой:

— Дерма не сформирована, нужно ещё пя-пять дней минимум. О-о-она умрёт без дермы. А потом ещё д-дней семь для от-отладки нервной с-системы. Нужен ко-омплекс не-нейрофизиологии, это препараты и упражнения. Иначе она буде-ет… — он поставил ладонь вертикально и показал, как она трясётся.

— Вибрировать?

— Па-адть и качаться, всё ронять. Нужно с-с… Нужно за-аставить мозг и эн-эс работать в едином комплексе.

— «Эн-эс» — это нервная система?

Валера кивнул.

— И ждать придётся две недели, не меньше? Раньше ни один из этих ботов не сварится, не сформируется, как там вы это называете.

— Тут не-ет созревших модулей. — Валера качал головой. — Две недели минимум…

«Дьявол, вряд ли мне дадут тут спокойно прожить ещё две недели».

⠀⠀

Глава 31

А Горохов уже радовался, считая, что заберёт одного из ботов, что плавали тут в протоплазме, с собой, а не получалось.

Он понимающе кивает и продолжает смотреть на женское тело в прозрачной протоплазме, на работающее почти в самом его центре большое сердце. Зрелище это странное: и отталкивающее, и завораживающее одновременно.

— Валера, а если это не проститутка, кто это?

— Се-се-сек-ре… — тянет генетик.

«Да говори ты уже, как ты меня раздражаешь».

— Се-екре…

— Секрет? — Предполагает геодезист.

Валера трясёт головой и наконец его прорывает:

— Секретарь.

— Секретарь? — Горохов опять удивлён, кажется, в этом «санатории» можно бесконечно удивляться. — Неужели бот может выполнять функции секретаря?

— Это д-дорогой биоробот с увеличенным мозгом и с расширенным фу-фу-функционалом.

— Дорогой?

— Триста двадцать рублей. У него мо-мощный мо-мо-мозг и глубокая бионика.

— Триста двадцать? — Горохов рот открыл от удивления. — И кто же такого заказал? Севастьянов?

Валера кивает.

«Значит, Альбину на списание. Интересно, её вычислили или она просто ему надоела? И ещё интересно, её выгонят или она просто исчезнет? Если вычислили, то, наверное, исчезнет».

Он, наконец, отрывает взгляд от плавающего в протоплазме тела и спрашивает:

— А что такое расширенный функционал? Это и секс, и на машинке печатать?

Валера кивает.

— А глубокая бионика?

Валера морщится, видно, что тут кивком головы не отделаешься:

— Бы-быстрый метаболизм — высокая регенерация, но-но и быстрое старение.

— Так, значит, быстрый метаболизм. И боты не болеют, а раны на них быстро заживают…

Генетик кивает.

— Но от него они стареют быстро…

— Два года и у них по-о-являются заеды на губах, гри-рибки на ногтях, а-артриты и болезни су-у-уставов. И работают они с высо-окой интенсивностью, но не больше т-трёх лет.

— А Ахмед говорил мне, что девка, которую я куплю у него, проработает пять лет, — вспоминает Горохов.

Генетик дипломатично пожимает плечами, оспаривать слова столь уважаемого в этой местности человека он явно не собирается.

— Ну, три года бот отработал, а что дальше? — продолжает интересоваться геодезист.

— Рецикл, — без запинки выговаривает Валера.

— Рецикл… Это опять в ванну? На переработку?

Генетик кивает.

— Ясно, — Горохов всё ещё смотрит на алое женское тело в ванне. — Значит, быстрый метаболизм это высокая регенерация, высокая производительность, но быстрый износ…

— И выс-высокие расходы на п…на питание.

— Угу, ещё и жрут много?

Генетик кивает. И продолжает:

— Глуб… Глу-у…

— Глубокая бионика…

— Да. Это многоур-ровневая им-иммунная си-истема, как у человека — это дорого. Мет-метаболизм, высокий метаболизм тут не нужен. Полный мозг. Почти все функции, ка-ак у человека. Многое п-помнит. Высокий уровень обучаемости, мн-многое умеет, долго работает.

— Долго работает?

— До-до… Рахим говорит, что десять лет. Но данные не про… проверены.

— А как же они обучаются? — Горохов стоял рядом с ванной и глядел, как генетик берёт одну из трубок, что шла из прибора, что-то делает с кнопками на ящике, пока из трубки не начинает сочиться прозрачная жидкость, он начинает набирать её в сосуд. — Сами они или, может, им курсы какие-то нужны, типа школы для биороботов?

Валера, крепко закрутив крышку, отдаёт сосуд геодезисту, а сам идёт к стенному шкафу и открывает его. Там стопки брошюр, он берёт одну сверху и приносит её Горохову.

«Установка задач и алгоритмирование функций у биомодулей с низким уровнем самообучаемости».

Геодезист прочёл название дважды, прежде чем начал понимать смысл написанного. Он взглянул на Валеру и пальцем указал на ванну с женщиной:

— Инструкция для неё?

Валера тряс головой и указывал на соседнюю ванну с большим ботом:

— Подсобный рабочий. А о-она — это высокий ур-ровень самообучения, дорогой мозг, большой, много функций. Для нее… еще нет и-инструкции.

— Инструкции даёт доктор Рахим?

Валера кивнул.

«Эх, с этим доктором бы как-нибудь сговориться, но его, кажется, на лабораторию не купишь».

Горохов стал внимательно осматривать брошюру. Бумага хорошая, крепкий, тонкий пластик. Тридцать пять страниц, не считая обложки. Шрифт ровный. Добротная работа.

Он попытался найти хоть один намёк на место, где она напечатана. Нет, ничего.

— А откуда доктор Рахим их берёт? У вас в городе что, есть типография?

Валера снова трясёт головой:

— Их привозит Виктор.

— Виктор? — Горохов молчит, думает пару секунд. — А построил всё это тоже Виктор?

Генетик неуверенно кивает:

— Думаю, чт-то он. Это он учил до-до-до…

— Доктора Рахима.

— Доктора Рахима пользоваться об-оборудованием и…

— А доктор Рахим научил работать вас? — Горохов идёт к шкафу и берёт брошюры, быстро читает заглавия, пролистывает их. Всего насчитал их три вида.

— Да, н-научил работать ме-меня.

Все брошюры, по одной каждого вида, он прячет во внутренние карманы пыльника. Карманы полны всякой всячиной, там уже нет места, но оставлять ничего нельзя, всё это очень интересно. Он почти ничего не понимал из того, что успевал прочесть. Но ничего страшного, есть люди, которые во всём разберутся. Если он, конечно, довезёт до них эту бесценную информацию.

Он поднимает глаза на Валеру — этого тоже нужно обязательно довезти.

— Валера, а что это за Виктор, кто он, откуда? — Наконец, рассовав все брошюры по карманам, спрашивал Горохов.

— Их… их…

— Их? Он не один? — Догадывается геодезист.

Валера показывает два пальца.

— Двое. И какие они?

— С-странные… — Говорит Валера.

Горохов вдруг усмехнулся: слышать от такого человека слово «странные» в адрес других людей… Наверное они и вправду странные.

— А что в них странного? — Продолжает геодезист.

Валера думает секунду, кажется, он не может чётко объяснить, что странного в Викторе и втором человеке, но вдруг находит то, что искал:

— Им не б-бы… им не бывает жарко. И дарги и-их почитают.

— Дарги их почитают? Что значит «почитают»? — Горохов не понимал смысл этого слова. — Почитают? Что это?

— Когда он… они видят их, то садятся на пе-есок и склоняют головы…

— Дарги садятся на песок и склоняют головы, когда их видят?

Валера кивает, а Горохов ему не верит.

«Да бред же, дарги почти животные, у них почти не развит мозг, слабый речевой аппарат, у них нет развитой социальной системы и религиозной нет».

А генетик словно прочитал недоверие в глазах геодезиста и продолжил:

— Они с-считают их ве-вестниками Праматери. Называют их Первыми сыновьями, а себя считают вторыми.

— Да? Праматери? И откуда вы знаете, кем они кого считают?

— Они мне… мне сказали. М-много раз говорили. Спрашивали, почему я не-е склоняюсь перед Первыми с-сыновьями.

— Сказали? Вы что, знаете язык даргов? — Горохов просто не может поверить, что кто-то умеет разговариваться с людоедами.

— Я н-немного знаю. Он не-не-несложный, та-ам мало слов.

«Да, этого чудика нужно обаятельно увезти отсюда, он полезен, хотя про Виктора он вряд ли что расскажет. Про Виктора, ботов и «санаторий» нужно будет докторишку поспрашивать, этот доктор Рахим многое знает».

— Ладно, бог с ними, с даргами и со странными Викторами тоже. Вы мне вот что скажите: зачем вам сюда наркоманов возят? — Горохов снова подошёл к ванне и указал на тело, что плавало там. — Это один из них?

Валера сначала долго смотрел на геодезиста, а потом медленно кивнул.

— Тут только наркоманы или…?

— Все, — выдохнул Валера.

— Старики, прокажённые, другие больные?

Валера кивает.

— А ещё, наверное, те, кто не понравился Коле оружейнику или Ахмеду, так? — продолжает Горохов.

Генетик молчит, смотрит на него разными глазами и отвечать не хочет.

«Так, подобных вопросов лучше избегать, а то от них он даже моргать перестал».

— Валера, — вкрадчиво говорит геодезист, — меня не волнует то, кто и как сюда попал. Меня интересует, как люди становятся ботами, их не просто в протоплазму бросили, и они стали изменяться; не сами же они выбирают, кому стать разнорабочим, а кому проституткой.

Валера, кажется, выходит из столбняка, в который он впал от предыдущих вопросов. Он кивает.

— Ну, и как же они начинают меняться в нужную вам сторону?

— Д-для этого ну-нужен конструкт.

— Конструкт? Что это, как выглядит, откуда берётся?

— Н-набор белков, он вводится в кровь. Выглядит? Я-яйца гекконов видели?

— Даже ел их, — говорит Горохов.

— Констру-укт выглядит как бе-белок яйца.

Горохов пошёл вдоль стен, заглядывая на полки, отрывая ящики и рассматривая их содержимое. Банки с реактивами, непонятные устройства, стопки полотенец, много-много всего непонятного, интересного, что стоило бы взять с собой, но брать это уже некуда, у него и так все карманы набиты. Он останавливается и указывает на огромный белоснежный чан, стоящий в углу и поднимающийся до самого потолка:

— Это…?

— Про… Прото-оплазма…

— А конструкт привозит, конечно же, Виктор? — Размышляет вслух Горохов.

Генетик кивает.

— Он привозит всегда только то, что нужно, про запас не оставляет?

Валера опять кивает.

«Хорошо бы этого Виктора повидать. Как-нибудь…».

— Часто приезжает Виктор?

Валера пожимает плечами…

— Он с кем больше общается, с вами или с доктором?

— С… с … С доктор… Со гов… говорит со мной мало, только по воп… вопросам технологий…

— Ясно, а когда приезжает, он останавливается у доктора?

— Не-е знаю, — Валера снова пожимает плечами, но вспоминает. — О-од-дин раз я видел его квадр у «С-столовой». Стоял вечером та-ам.

— У какой столовой? У «Столовой» татарки Кати?

Валера кивает и говорит:

— Мы ту-тут уже долго, меня могут искать.

— Может искать доктор?

Валера кивает.

— Нам нужно уезжать?

Валера опять кивает.

Горохову очень не хочется уезжать, у него куча вопросов и по оборудованию, и по биороботам, и по всяким разным приспособлениям, что стоят тут повсюду. Раз надо, то надо. Но последний вопрос он задаёт:

— Валера, а можно выращивать ботов без людей? С нуля, так сказать.

Валера кивает. И, видя немой вопрос геодезиста, объясняет.

— Пе-переделать человека — три ме-ме-месяца. Ну, четыре, сделать заново — т-т-три года.

— Вот оно что. Время. Тогда понятно.

— А ещё… расход протопла-азмы. Передела-ать человека в ра-ра-а… в подсобного рабочего — тридцать литров. Сделать заново — двести.

Генетик подошёл к двери, положил руку на замок и остановился, ожидая геодезиста.

Тот ещё раз огляделся и нехотя двинулся к двери.

«Эх, сюда бы специалистов».

⠀⠀

Глава 32

Пятьдесят пять? Нет, пятьдесят восемь. Воздух висит густым маревом, не шелохнётся, ни намёка на ветер или облачко. Таким воздухом даже дышать горячо, но его рука тянется не к маске респиратора и не к очкам. Курки обреза под пальцем, он взводит оба. Обрез в левой руке, правой он откидывает полу пылинка, чтобы сразу взяться за револьвер. Он готов, но Валера, похлопывает его по плечу, успокаивая.

А как ему успокоиться, если прямо в тридцати шагах от лестницы, по которой им предстоит спускаться, на небольшом бархане на карточках сидят на песке два дарга. Не по-человечески огромные, словно раздавленные ступни их ног утопают в раскалённом песке. Их неприкрытые половые органы тоже почти касаются песка, а им хоть бы что. А чуть дальше такой же на холмике сидит, ждёт. И на углу дома ещё два, в теньке притаились, он сразу их не заметил, и в двадцати шагах от мотоцикла ещё два. Да сколько же их тут? Даже если он будет стрелять быстро и не будет промахиваться, ему всё равно не победить. Два патрона в обрезе, четыре патрона в револьвере. Нет, без шансов. Горохов становится так, чтобы между ближайшими даргами и им стоял Валера. С угла те двое его не достанут. А вот те, что у мотоцикла, опасны. Но они ближе всего, значит, картечь и жакан из обреза они получают первыми.

Но Валера ведёт себя странно, он продолжает его хлопать по плечу:

— Не-е… Не волнуйтесь, о-они охраняют нас.

Горохов на секунду отрывает взгляд от людоедов, чтобы с удивлением взглянуть в разные глаза генетика. В его мире дарги никого из людей охранять не могут. Дарги это ЛЮ-ДО-Е-ДЫ. Они могут только сторожить свою пищу.

— Не… не волн-нуйтесь, пойдёмте, — говорит генетик и, как следует, хлопнув тяжёлой дверью, начинает спускаться по лестнице. — Идите за… зам-мной.

Горохов понимает, что тут, наверху, он просто отличная мишень почти для всех дикарей, и спиной к стене, старясь не выпускать людоедов из глаз, начинает спускаться за Валерой вниз. Обрез наготове, правая рука почти на рукояти револьвера. Он переводит взгляд с одного на другого, они все, все смотрят только на него. Но винтовки не поднимают. Он почти спокоен, случись что — он двумя движениями убьёт или смертельно ранит двоих ещё до того, как кто-то из людоедов успеет поднять оружие. А дальше? А дальше, как повезёт. Если всё завертится… Нужно будет пробиться за угол и там перезарядить дробовик.

А Валера, который уже спустился вниз, поднимает руку и странно сгибает её. Раз, два, три. Это какой-то знак. Тот дарг, которого Горохов увидал первым, тоже встаёт и… направляется к ним. Подходит, встаёт совсем близко от геодезиста. Винтовку он держит как палку. У него пегая борода, совсем пегая, ни одного чёрного волоса. И на голове чёрного мало. Зубы большие, жёлтые, крепкие. Он их скалит зачем-то. То ли хвастается, то ли так улыбается. Потом что-то говорит гортанно, это мерзко звучит, рыхло и неразборчиво, Горохов, даже если захочет, не сможет это воспроизвести:

«Эрхгархуннх, атаса».

— Это значит «утро», — без привычного заикания говорит Валера.

«Что за дурь, на часах почти три, какое ещё утро? Очень хочется нажать на курок».

Горохов вздыхает. Людоедов нужно убивать всегда и везде, где только увидишь, но, кажется, не в этот раз. Сейчас, когда он на пороге самой большой своей удачи, он должен беречь себя. И главное — беречь информацию, что добыл. Да и этого странного генетика тоже надо бы сохранить.

— Эрхгархуннх, атаса, унга? — Говорит Валера.

«Этот уродец трёх слов не мог сказать, чтобы не начать заикаться, а тут вон какие слова выговаривает».

— Унха унга, эрхгархуннх, атаса. — продолжает дарг и вдруг, сделав шаг к Горохову, трогает рукав его пыльника.

Людоед, дикарь прикасается к нему! Да как такое может быть!

Геодезист едва сдерживается, чтобы не сделать что-нибудь. Большой палец его левой руки мечется между курками на обрезе. Но ничего делать нельзя, нужно ждать…Так странно он себя никогда в жизни не чувствовал.

— «Утро», ещё у них значит «новый», — поясняет генетик. — Они видят вас первый раз и называют вас «Новый».

Теперь он видел всех людоедов так хорошо, как не видел никогда. Ну, живьём, естественно. Молодых среди них не было, все пегие. Головы и бороды почти жёлтые. Они все улыбались ему как другу. У всех крупные, жёлтые зубы без изъяна. Все поджарые и слегка пузатые. Ещё один подходит к Горохову и зачем-то трогает его, проводит рукой по рукаву, улыбается и произносит гортанно:

— Харкха.

— Он назвал вас сколопендрой. — Негромко говорит генетик.

Геодезист не смотрит на Валеру, он старается не отводить взгляд от дикарей, а это не просто, Валера продолжает:

— Они уважают сколопендр, считают его злым духом песка, считают очень опасным зверем.

— Поехали отсюда, — говорит Горохов, ему очень тяжело находиться так рядом с дикарями.

Он напряжён и начинает уставать, от этого состояния.

Он с детства вёл с ними бесконечную войну, как и все его родственники и друзья. Его семья, его селенье и все селенья вокруг год за годом противостояли накатывающим с юга волнам людоедов. Каждый год, в январе, в начале весны, когда вся степь чернела от дождей и плесени, самые смелые и опытные мужчины уходили на юг, чтобы найти стойбища кочевников-людоедов, пришедших от южных скал за зиму. Если таких стойбищ не находили, год считался удачным. А если находили, все мужчины, включая пятнадцатилетних мальчишек, собирались на войну.

И та война была непримиримой. Без переговоров, без пленных, без разделения на мирных и нет. Та война была на уничтожение. Все знали, что если не уничтожить пятнистых существ, так похожих на людей, то жизни в этих местах, которые они давно считали своими, им уже не будет.

— Да, поехали, — соглашается генетик.

Он что-то говорит даргам, те нестройно и гортанно отвечают ему. Кажется, Валера попрощался с ними. Да, наконец-то. Они идут к мотоциклу. Но Горохов всё ещё на взводе, он оглядывается через каждые два шага и старается держаться так, чтобы Валера был между ним и ближайшим даргом. Курки на обрезе не опускает. Нет, он никогда доверять этим опасным существам не будет:

— Откуда вы знаете их язык? — Спрашивает геодезист, когда они уже подходят к мотоциклу.

Валера только что говорил без запинки, а тут опять начал заикаться:

— Т-три го-ода… уже тут, с ним… Каждый раз немного разговариваю, он… он… дарги любят поговорить, им н-нравится, когда я их слушаю, всегда приходят ко мне го… говорить.

«Чёртов умник, надо же, умудрился выучить их тарабарщину».

— И почему же они вас до сих пор не сожрали?

— Дарги считают, что мы ра-раб… рабы Старших Сын… Сыновей. И что мы с-служим им, а значит, и Праматери… Нас не-нельзя есть.

«Поганые дикари, как им не жарко, как вся их кожа не полопается от меланом на таком солнце».

Горохов садится на мотоцикл, Валера тоже залезает на своё сиденье.

— Вы думаете, Праматерью они считают пришлых? — Спрашивает его геодезист.

— Д-да, — сразу отвечает генетик. — Их бе-белок не такой как… как… как у на-ас, у всех су-у… существ, что живут в пустыни, не такой белок…

— Может, мутация? — Говорит Горохов, заводя мотор.

— Не так… Не так быстро. Нет.

У него был ещё десяток вопросов к этому странному человеку, но разговаривать во время езды на мотоцикле было невозможно.

Пыль, дорога среди барханов и невыносимая жара. На солнце шестьдесят? Горохов старался не смотреть на термометр, словно от этого зависит температура. Глупо, но это было его личным, маленьким суеверием: в такую жару, если не смотреть на термометр, то и теплового удара не будет.

Валера начинает хлопать его по плечу, Горохов сразу притормаживает:

— Что?

— Нам на… на север. Пря-ямо.

— Я знаю, — говорит Горохов, оттягивая респиратор, — но мы и так сглупили, когда выезжали из города по южной дороге, заедем в город с востока.

Он снимает с крепления мотоциклетную флягу, отпивает почти горячей воды и часть выливает себе на лицо. Тридцатисекундное облегчение. Флягу протягивает за спину генетику. Того уговаривать не приходится, он хватает флягу и жадно пьёт.

Горохов чуть оборачивается:

— Валера, так как вы считает, биороботы — это дело рук пришлых?

Валера отрывается от фляги, переводит дух, а потом обводит всё рукой:

— Ту… тут всё, всё дело рук п-пришлых.

— А зачем они дали вам биороботов?

— Не им… им… Не знаю, может, хотели посмотреть, что мы бу-удем с ними делать.

«Бред».

— А этот Виктор, он какой?

— О-одно слово — Старший Сы-ын Праматери.

— Что это значит?

— Ид… Идеальный.

— Что значит «идеальный»? — Не отставал Горохов, забирая у генетика флягу.

— В-всегда знает, что делать. Всё умеет, и е… ещё не носит очки от солнца, и-и щетина не-е растёт. Никогда не растёт. Лицо ка-как у девушки.

— Он бот… — Догадался геодезист.

— Ес-сли так, то очень… очень п-продвинутый. Нереально продвинутый.

— И как же нам его… заполучить? А, Валера?

Тут Валера посмотрел на него с удивлением:

— Е-его заполучить?

— Ну, да.

— Жи… живым?

— Конечно живым, на кой чёрт он нужен дохлый?

Валера продолжает смотреть на него с ещё большим удивлением.

— Или ты думаешь, что дарги кинутся его отбивать?

— Он… он вас убьёт сам, и в-всё. И меня то-оже… убьёт.

— Думаешь, сможет?

— Я же го… говорю он ид… идеа-а…

— Да я понял, понял, он идеальный. — Горохов протирает лицо и натягивает респиратор. — Ладно, поехали в город, всё обдумаем, а дела будем делать, исходя из своих ограниченных возможностей.

Дневная жара с двенадцати до пяти иногда бывает полезна. Они, петляя между барханов, доехали до восточной дороги, что вела к озеру, нигде не встретив, ни единой души. Когда выехали на дорогу — остановились. Горохов стал вглядываться вдаль.

— Что т-там? — Спросил Валера.

Геодезист указал пальцем на город, что виднелся вдали. Над городом тяжёлым облаком весела серая пыль.

— Сам-мум? — Предположил генетик.

«Самум? Да ты вообще из дома выходишь?»

— Нет, воздух висит, не колышется даже, тишина, ни облачка на небе, откуда тут быть буре, — говорит Горохов.

— А, ну-у тогда это… это поезд пришёл. За-а водой.

— Караван! Точно! — Сказал геодезист.

Он высадил Валеру ещё до водораспределителя. Жарко, но ничего, добежит генетик до дома. Им лучше не светиться вместе. Уже и так обругал себя не раз за то, что в открытую выезжал с генетиком из города. Сам же поторопился на главную улицу.

Так и есть, ещё издали он увидал белые, но сильно запылённые «морды» тягачей с никелированными цистернами на сорок кубов. Они были так высоки, что их даже поверх домов было видно. Конечно, колёса-то у машин в человеческий рост. У каждого ещё и прицеп на двадцать кубов. Шестьдесят кубометров воды, в поезде пять машин.

В Соликамске воды для бедных и из реки хватает. Ничего, попьют очищенную от амёб, тем, у кого нет денег, и желтоватая вода с горчичным привкусом пойдёт. То, что лёд из неё плохо получается, тоже ничего, нищие и тёплую пить будут. А вот тем, у кого деньги есть, подавай чистую, артезианскую.

Горохов даже не стал считать, сколько в Соликамске стоит такой поезд. Очень большие деньги. А кроме тягачей ещё и бронетранспортёры, разведывательный багги, транспорт, цистерны с горючим. Охрана не маленькая, это большой секрет, правда, о котором все знают, на таких поездах в оазисы привозят ещё и наличные деньги, а увозят цветнику, поэтому охрана тут серьёзная. В общем, всё это на главной улице. И пыль вокруг стоит до неба.

Горохов остановился у банка, а там очередь, даже в холл не войти. Очередь в банк города Губахи! Видно, сегодня день получки у буровиков, а ещё приезжие на автопоезде разменивают своё серебро на местную мелочь. Геодезист занял очередь и отошёл в тень, стал смотреть на столпотворение, он и представить не мог, что в такую жару, тут, на солнце, может собраться столько людей. Да и не в жару. Как в Губахе может быть столько людей вообще?

По улице, поднимая пыль, сигналя без перерыва, катит машина, длинная, дорогая с застеклённой кабиной и кондиционером. Она останавливается у головы колонны прямо напротив банка. Это не Ахмед. Из машины выходит высокий человек в полном бронежилете. Разминает ноги, подтягивает ремень. Поправив на плече винтовку, идёт вдоль остановившихся тягачей.

Это не кто иной, как пристав Меренков. Горохов сразу решает с ним заговорить. В этом не было необходимости, но нужно, что называется, «лезть на глаза». Когда ты на глазах, то у людей меньше к тебе вопросов. Он догоняет пристава и, сравняв шаг, заговаривает:

— Господин пристав.

— А, ты, геодезист, — у пристава глаз намётанный, он узнаёт Горохова и в маске, и в очках, — как твоя рука?

— Уже нормально, спасибо.

— Нормально, а чего ты тогда не на работе?

— Послезавтра выхожу, — говорит Горохов. — Послезавтра начинаем демонтировать вышку.

— Ну, хорошо.

— Господин пристав.

— Ну?

— Я вам про осиное гнездо говорил.

— Помню. Я тебе гранату на то дал. Взорвал его?

— Нет, ещё я…

— А чего тянешь? — Пристав остановился. — Ждёшь, пока заедят кого-нибудь?

— Вот я про это и хотел поговорить.

— Говори.

— Я зашёл в оружейный магазин брызгалку от ос купить. — Горохов лезет в карман и достаёт оттуда флакон с инсектецидом.

— Молодец, — говорит пристав, ничуть не считая Горохова «молодцом».

— Денег не было, я в долг взял.

— И что?

— Так рубль на счёт мне записали.

— А от меня-то что нужно?

— Может, поговорите с лавочником, чтобы списал долг, я ж не для себя старался…

— Слушай, геодезист, — не очень-то дружелюбно говорит Меренков, — я тебе задание дал, ты взялся. Давай-ка без всего вот этого, а? Долг тебе списать, ещё чего-нибудь сделать… Взялся-делай. И сделай так, чтобы потом не ходить и не клянчить помощи. Видишь? — Он указывает рукой на огромные машины. — Мне сейчас не до тебя…

— Значит, рубль мне не спишут? — Спрашивает Горохов.

Пристав только рукой махнул и пошёл по своим делам. Геодезист вздохнул, пошёл прятаться в тенёк и ждать своей очереди.

⠀⠀

Глава 33

— У меня муж вернулся, — тихо сказала Людмила, когда клиент вышел из зала и его место у стойки занял Горохов.

— Прекрасно, — ответил он. — Муж вернулся, водный поезд пришёл, много всякого народа в городе. Приставу будет не до нас. Всё складывается удачно.

— Он вернулся с партнёрами, — продолжает она.

— С партнёрами? Кто такие?

— А, — она пренебрежительно машет рукой, — перекупщики. Спекулянты. Они приехали за этой цветниной. Пара барыг с охраной.

— Что за охрана?

— Четверо, хорошее оружие, бронежилеты, рации, всё такое. По виду бывшие солдаты.

Геодезист насторожился:

— Надеюсь, товар ещё там, — он кивнул на крепкую дверь хранилища.

— Ещё там, но сегодня после закрытия они придут его смотреть.

— Думаете, они сегодня его заберут?

— Не знаю. — Она смотрит на него с укором: «Я же говорила, что вчера нужно было всё делать».

— Вы будет присутствовать при торговле?

— Конечно, — с вызовом говорит Людмила.

Горохов чуть подумал, рассматривая крепкую дверь хранилища:

— Торговцы приехали с водовозами, уезжать будут тоже с караваном, так спокойнее, сегодня забрать товар не должны, охраны у них для здешних мест маловато, им нет смысла забирать его и самим охранять до отъезда, товар будет тут лежать. Но рассчитываться будут в день отъезда. Вы посоветуйте Брину залог вперёд взять. Хоть десять процентов.

— Зачем?

— Посоветуйте, посоветуйте. — Настоял Горохов. — Не выйдет, так не выйдет, а если выйдет…

— А если выйдет, ещё и залог прихватим?

Горохов не стал раскрывать ей свих мыслей, просто сказал:

— В девять часов пусть Бабкин пригонит квадр с инструментами, стремянкой и горелкой к станции водораспределения, что у восточной дороги.

— Вам самому придётся к нему сходить и сказать об этом, — говорит Людмила.

— Нет, не придётся, — твёрдо отвечает геодезист, — это ваша работа.

— Я не могу бросить мужа и гостей, — зло говорит она. — Это сделаете вы.

«Ну и характер у неё, злая, упёртая, если её не закопают в бархан в ближайшее время — будет богатой».

— Нет, я уверен, что вы найдёте время сходить к Бабкину, — он смотрит на неё с усмешкой, — это ваша работа. И, скорее всего, я не могу дать Бабкину того, что вы ему пообещали.

Красавица сейчас ненавидит его, её зелёные глаза просто сверлят его лицо, убила бы взглядом, если бы взгляды убивали. Её губы поджаты, она ничего ему больше говорить не хочет. Людмила тянется к микрофону:

— Добрый день, «Губахабанк» рад приветствовать вас, перед входом в операционный зал, будьте добры, оставьте оружие в корзине, что слева от вас…

Разговор закончен. Горохов, всё ещё улыбаясь, идёт к выходу. Выйдя на жару, геодезист останавливается. Он не идёт сразу к Валере. Сначала он делает вид, что ему надо по нужде и что он ищет место. Но народу перед банком много, и он обходит здание, находит узкий проход. Протискиваясь между двух заданий, он оказывается сзади банка. Оглядывается. Отличное место. Окна сюда не выходят ни из одного из ближайших зданий. Из банка выходила сюда дверь, но теперь она забетонирована. Раньше это был дворик, тут даже столбы бетонные для навеса сохранились, а сейчас сюда выбрасывают хлам. Местечка лучше для вскрытия крыши не придумаешь. Видно, этот банк никогда не грабили. Да и кто осмелится грабить банк человека, который дружит с главным грабителем в округе. Он даже нашёл место, куда ставить стремянку, отошёл на пару шагов, осмотрел часть крыши. Да, всё хорошо, место отличное.

Генетик, Паша и Миша его как будто ждали. Смотрели на него, ожидая, что он им скажет. Такое впечатление, что он стал у них главным, а он, едва кивнув им, сел к захламлённому верстаку:

— Валера, мне нужны бумага и карандаш.

Геодезист достаёт из кармана флакон с протоплазмой, кубики подкормки, брошюры о ботах. Раскладывает всё это перед собой, бесцеремонно сдвигая хлам к стене. Миша и Паша смотрят на него, ждут, что он скажет, но он просто смотрит на брошюры и молчит.

Валера находит ему то, что он просил, кладёт перед ним и Горохов сразу начинает писать. Все остальные продолжают ждать. А он исписывает лист столбцами цифр с редкими буквами.

Миша не выдерживает, он, кажется, не любит ждать:

— Так мы идём сегодня в банк?

— Да, — коротко бросает Горохов, не отрываясь от писанины.

— Втроём?

— Нет.

— Паша всё умеет, — настаивает Миша. — И рука у него почти прошла.

— Нет, он останется тут, у него будет… своё задание. А ты, Миша, отдохнул бы.

Миша явно недоволен, он был из тех людей, что всегда чем-то недовольны, но ничего больше не говорит, заваливается на кушетку, поставив рядом дробовик.

А геодезист, как закончил писать, подзывает к себе Пашу, тот сразу подходит.

— За дверью мотоцикл, — говорит Горохов, — если до рассвета мы с Михаилом не появимся, садишься на него и гонишь в Александровск, к Васильевой.

— К врачихе? — Спрашивает Паша.

— Да. Передашь ей всё это. Банку, книжки и вот это, — геодезист показывает Паше исписанный лист бумаги.

— На словах ничего не передать?

— Нет, все, что нужно, уже тут записано.

— Так вы с Мишей можете не появиться?

— Никто ни от чего не застрахован, всякое может случиться, главное — всё это ты должен передать Васильевой. И никто об этом ничего не должен знать.

Горохов взглянул на генетика, тот тоже ждал его распоряжений, но ему геодезист ничего не говорит, на него у геодезиста свои планы.

Паша кивает. Он относится к этому заданию серьёзно, это Горохову нравится. Он больше нравится Горохову, чем грубый и недовольный Миша.

— Слышь, мужик, — Миша привстаёт на локте на своей кушетке, — а ты вообще кто?

— Я же вам говорил уже, — отвечает Горохов, — я геодезист.

Миша морщится и снова укладывается на кушетку. Пусть полежит, отдохнёт, день уже идёт к концу, сумерки скоро.

Горохов и сам ложится полежать прямо на верстак. Он закрывает глаза.

В городе суета, ночь, люди гуляют. Даже в «Столовой» татарки Кати сидят приезжие, хотя обычно в это время она уже закрыта. И солдаты, и водители, и техники. Люди пристава тоже на улицах, все при оружии, следят за порядком.

Миша немного нервничал:

— Дай закурить.

А вот Горохов абсолютно спокоен, тянется за сигаретами. Он перед выходом из дома подозвал Валеру. Валера этого как ждал, подошёл сразу.

— Валера, — говорит геодезист тихо, — если не вернусь, а Паша доедет до нужного места, через какое-то время к вам приедет другой человек или пара людей. Покажите им «санаторий», а потом они заберут вас с собой на север. Ясно?

Валера кивает. Не спрашивает, куда заберут, кто приедет. Он всё понял, это хорошо.

Миша, стоя так, чтоб на него не попадал свет от фонаря, тянет к Горохову руку за сигаретой.

— Ты ж только что курил, — говорит ему Горохов, протягивая пачку.

— Да, я вообще-то не курю, — говорит Миша, — это так, чтобы успокоиться.

Миша неловко тянет сигарету из пачки, геодезист подносит ему огонь. Миша прикуривает. Пальцы у него корявые и чёрные от какой-то тяжёлой работы. Такими пальцами можно гайки без ключа отворачивать или вытягивать леску с десятикилограммовой прозрачной рыбой-стекляшкой.

«Миша, да ты рыбак, надоело у себя в глуши рыбу ловить, решил за цветниной с товарищами сходить, думал разбогатеть по-быстрому, вот теперь тут стоишь, ночью банк собираешься грабить. Куришь и думаешь, что лучше бы рыбу ловил бы да масло из неё выжимал».

Горохов невольно усмехается и говорит:

— Ты не вибрируй, Миша, если сорвётся, сядешь на мотоцикл и ещё до рассвета уедешь из этого славного городка.

— А если нарвёмся на кого? Людишки тут опасные.

— Опасные, опасные, — соглашается геодезист, — ничего, отобьёмся.

Он говорит это и серьёзно, и спокойно, как раз таким тоном, какой и нужен этому мужику, чтобы успокоиться.

Тихо, почти бесшумно к водораспределителю подъехал квадроцикл. Горохов тронул рыбака за локоть. Миша зажал сигарету в ладонь. Человек, приехавший на квадре, слез и стал осматриваться, пытаясь вглядеться в темноту. Фигура крупная, грузная. Бабкин.

«И на кой чёрт ты это делаешь, поздороваться хочешь? Уходи давай».

Бабкин, чуть потоптавшись, наконец, поворачивается и уходит в темноту.

«Интересно, что же тебе Людмила обещала такого, что ты вот так по ночам на сомнительные дела ездишь?»

Да, такая женщина, как Людмила, может всякого наобещать, а такой мужичок, как Бабкин, может поверить всем обещаниям.

— Ну, вот наш инструмент и приехал, — говорит Горохов.

— Хорошо, что квадроцикл электрический, — говорит Миша, стреляя окурком в песок.

Горохов подходит к окурку, закапывает его. Так будет лучше, а то мало ли. Они идут к квадроциклу. Миша по-деловому заглядывает в ящик с инструментами, осматривает сложенную стремянку, проверяет баллоны и резак со шлангами.

«Слава Богу, теперь хоть делом занят и не волнуется».

— Вроде, нормально, — говорит Миша, беря в руки резак, — проверим горелку?

— А ты знаком с таким оборудованием?

— С таким — нет, это крутой инструмент, у меня всё попроще.

— Проверяй.

Даже в темноте понятно, что рыбак знает, что делает. Это хорошо, что ему тут попались эти бедолаги. Реальная помощь.

Сначала шипение, чиркнула зажигалка и, хлопнув в тишине ночи, синим, засветилась струя горячего газа. Миша несколько секунд регулировал струю. Выбрал оптимальное давление и сказал с завистью:

— Да, хороший инструмент.

— Ну, тогда гаси его, поехали, испытаем в деле, — произнёс Горохов, садясь за руль квадроцикла.

Да, казалось, что всё просто, приехал, вскрыл крышу, спустился в банк, обрезал сигнализацию, взял, что нужно, вернул инструмент к водораспределителю.

Но на самом деле приехавшие тягачи, что стояли вдоль главной улицы города, худо-бедно, но охранялись. Ещё всякий праздный и пьяный люд, в основном из приехавших с караваном, таскался из заведения в заведение. У одного из заведений, что был рядом с оружейной лавкой, почти напротив банка, хозяин выставил двух девок ботов. Мало того, он их раздел догола, так и стояли две красотки под фонарём, во всей первозданной красоте, а вокруг толпились мужички и солдаты из водного каравана.

— Ты видал?! — Восхитился Миша, когда они проехали мимо девок, мимо людей, собравшихся вокруг них.

— Что? — спросил Горохов.

— Девки голые прямо на улице стоят, красивые какие!

— Это боты, — отвечал геодезист, он больше смотрел на банк, к которому было не просто подобраться в такой сутолоке.

— Боты? Искусственные девки? — удивлялся рыбак. — Ишь ты, что придумали. А сколько же стоит взять попробовать такую? Не знаешь?

— Попробовать копеек двадцать, кажется. Не помню точно.

— А купить такую себе?

— Дорого, Миша, дорого, пока банк не ограбишь, нужных денег не соберёшь. Ты бы лучше думал, как нам инструмент у всех на виду за банк затащить.

Какой там, Миша чуть голову не свернул. Пока мог, так и пялился на голых искусственных женщин:

— А хороши бабы-то. Прям по мне обе. Даже не знаю, какую бы купил. И рыжая хорошая, и чёрная.

Горохов заехал за угол, сюда свет фонарей с улицы не доставал, и выключил мотор. Посмотрел на часы. Одиннадцать.

— Посидим часика три, — сказал он. — Веди себя тихо.

— Может, я пройдусь? — Произнёс Миша.

Горохов просто повернул к нему голову.

«Дурак, никак собрался на голых ботов посмотреть».

Ощутив на себе тяжёлый взгляд геодезиста, рыбак тут же пояснил:

— Маску снимать не буду.

Геодезист, чуть помедлил, прежде чем ответил:

— Напомни мне, я что-то подзабыл, кого из нас ещё меньше недели назад искали люди Ахмеда?

Миша ничего не ответил, завалился в кузов квадра, прямо на баллоны с газом. Затих.

Через час веселье на улице не прекратилось. Каждые полчаса по улице проезжал патруль из людей пристава. Девок с улицы убрали, но перед заведением всё ещё торчали люди, выпивали прямо на улице. Охрана каравана время от времени проходила вдоль всех тягачей. Водители и механики вылезали из кабин, стояли, выпивали прямо у огромных колёс своих машин или приводили женщин и помогали взбираться в кабины. Приводили не ботов, простых, некрасивых и часто с тряпками на лицах, прокажённых. Миша, кажется, заснул в кузове, но Горохов был начеку. Смотрел внимательно из-за угла из темноты и запоминал всё.

Ещё прошёл час, когда народ стал расходиться с улицы потихонечку. Потом прошёл ещё час, хозяин ботов снова вывел девок на улицу, но людей уже почти не собрал. К двум часам на улице стало прохладно и тихо, все расходились спать. Только пьяные ещё орали где-то дальше по улице, им отвечали такие же пьяные женщины.

Уже был третий час ночи, когда геодезист толкнул рыбака в ботинок:

— Пора.

Тот точно спал, уселся в кузове:

— Что? Сколько времени?

— Третий час, до рассвета четыре часа, нужно успеть.

И не давая Мише перелезть из кузова на сиденье, он включил двигатель и не спеша выехал на улицу.

— Ты не суетись, — сказал он рыбаку, подъезжая к банку. — Охрана в том конце улицы. Все угомонились.

— Понял, — ответил Миша, приходя в себя после сна.

Горохов остановился прямо на углу банка. Миша быстро вылез из кузова и за несколько движений все, что было нужно, покидал в узкий проход между домами. Геодезист даже не успел ему помочь.

Горохов дал «газу» и увёл квадроцикл из-под света в тень соседнего здания. Отлично, их никто не заметил. Ну, во всяком случае, он не видел никого, кто их мог бы увидать.

Когда Горохов пришёл на задний двор банка, Миша уже поставил стремянку и разматывал шланги резака. Всё это он делал в темноте, так как фонарик был только у геодезиста. И когда тот пришёл и дал ему фонарь, он сам полез на стремянку и разжёг резак.

А дальше опять начались проблемы.

Под кровельным листом оказался толстый слой пластика — уплотнитель. И он моментально начинал гореть, как только резак прожигал в железе дыру. Гореть и дымить вонючим дымом, который чувствовался далеко за приделами заднего двора банка.

— Горит паскуда, — ругался Миша, перчаткой сбивая маленькое пламя с крыши.

«Горит? Это только полбеды».

Вместе с огнём от резака валил и дым. Дым был едким, конечно, он чувствовался далеко за приделами заднего двора банка.

— И что будем делать? — спросил Горохов.

— Ножницы, в ящике с инструментами есть ножницы по железу, — сверху говорил Миша.

Горохов полез в ящик, нашёл ножницы и, передавая их рыбаку, он подумал, без помощника тут намучался бы один.

⠀⠀

Глава 34

Кое-как прорезали в крыше дыру. Влезли на крышу, втащили туда инструменты и лестницу. Лестницу спустили вниз и только после этого спустились в темноту здания.

Прежде, чем резать дверь хранилища, нужно было обрезать провода сигнализации. А, чтобы их обрезать, нужно было попасть к кассе, за стойку, а дверь туда Людмила заперла. Пришлось ещё взломать и эту дверь. А она тоже была ничего себе, крепкая. Только после неё им удалось перерезать те провода, на которые Горохову указывала Людмила.

— Ну, всё, теперь только дверь, — сказал Горохов, вставая с колен после того, как перерезал провода под стойкой.

Рыбаку Мише ничего говорить было не нужно, он уже настраивал горелку резака. Хлопок, шипение, Миша подходит к двери. Синее пламя коснулось двери чуть выше первого замка, а Горохов, взяв ломик, пошёл к кассе. Ну, нельзя же, грабя хранилище банка, не вытряхнуть содержимое из кассы. Несмотря на внешнюю хрупкость, касса оказалась довольно крепкой.

«Ну, неплохо, четырнадцать рублей».

Половина, правда, мелочью, и значительная часть — железо. Но зато эти все деньги он собирался забрать себе, это была только его добыча. А Миша тем временем уже сверху и справа от замка разрезал железо, оставалось немного. Геодезист не успел пойти к кулеру и выпить воды, как железо громко звякнуло, а затем с хлопком утихло шипение резака.

— Всё, готово, — сказал Миша, вставая с колен.

— Ну, чего ждёшь, открывай.

Миша аккуратно положил резак и потянул дверь. Геодезист пошёл с фонариком к нему.

В хранилище больше ничего, кроме двух крепких капроновых сумок, не было. Они стояли на стальном стеллаже.

— Ваши? — Спросил Горохов.

— Наши, — сразу ответил Миша.

Только что он был в нормальном состоянии, а тут вдруг опять злой. Горохов светил ему фонариком. Миша подошёл к сумкам, заглянул в первую, во вторую и опять сказал зло:

— Наши, всё, вроде, на месте.

Только тут Горохов понял, почему он опять злится — обе сумки были в бурых потёка и пятнах. Кровь. Кровь его товарищей, вот Миша и не радуется.

— Ну, раз ваше, то забирай, пора уходить, — сказал Горохов.

Уходили, как и пришли: сначала собрали инструмент и шланги резака, потом сумки, резак и инструменты вытащили на крышу. Оттуда спустились, всё пронесли по проходу между стенами дома и банка. Горохов вышел на улицу, на свет. Как ни в чём не бывало остановился, закурил, огляделся. Дело шло к утру. На улице ни души, даже охраны поезда не видно. Всё тихо. Он пошёл за угол, там, в темноте, нашёл квадроцикл, завел его и не спеша подъехал к углу банка. Миша быстро закинул всё в кузов и запрыгнул сам. Квадроцикл не спеша покатился к перекрёстку, а оттуда на восточную дорогу, к водораспределительной станции.

Там они машину и оставили. Горохов не знал, пришёл ли уже Бабкин за квадроциклом, возможно, и пришёл, время шло к началу работы, поэтому они всё старались делать быстро. Просто поставили квадр туда, откуда вязли, и по темноте, захватив сумки с цветниной, ушли.

Валеру в эти дела Горохов посвящать не хотел, поэтому он вызвал Пашу из дома, и уже втроём они стали делить украденное.

— Медь ваша, всё остальное моё, — Сказал геодезист, разглядывая в одной из сумок отличные медные пластины толщиной сантиметр.

В общем-то, особо и делить ничего не пришлось.

— Не жирно ли тебе, ты себе и свинец, и олово оставляешь, — забурчал Миша.

— Это не мне, а тому человеку, что нас навёл.

— Какому ещё человеку? — Продолжал Миша.

— А это, Михаил, не вашего ума дело, — заявил Горохов, — у вас в сумке самая лучшая медь, что я видел, тут больше, чем на тысячу, только барыгам не сдавайте, выставьте на аукцион в Соликамске.

— Да всё поняли мы, — сказал Паша.

Геодезист выгреб из кармана кучу мелочи, протянул ему деньги:

— Это вам на дорогу. Ты помнишь, кому всё нужно передать?

— Помню, — сказал Паша, принимая деньги. — Врачихе Васильевой.

— Правильно. Берите мотоцикл и уезжайте сейчас.

— Может, поедим сначала? — Спросил Миша.

— Михаил, через два часа, ну, может, через три, тут будут искать мужика, который ходил по всему городу и искал резак.

Миша что-то пробурчал по своему обыкновению.

— Да, Миша, поехали, — говорит Паша и берёт сумку левой рукой, правую протягивает Горохову. — Спасибо тебе, друг.

— Больше не связывайтесь с бандитами и не бухайте, пока дело не сделаете, — нравоучительно советует ему Горохов, пожимая руку.

— Ладно, спасибо, мужик, что помог, — говорит рыбак Миша, тоже пожимая ему руку. — Я… Ну, злой бываю. Но это так… Это оттого, что друзей тут поубивали у меня эти сволочи…

— Да всё нормально, Михаил, — у Миши рука крепкая как кусок железа, — а насчёт этих сволочей не переживайте, рано или поздно они своё получат.

— Думаешь? — с какой-то детской надеждой спрашивает Миша.

— Уверен, Миша, уверен, — усмехается Горохов.

Мотоцикл завёлся, тихо урчит двигатель, уже светать начинает. Миша садится за Пашей:

— Мужик, а ты всё же кто?

— Ну, вы и тупые, — отвечает Горохов, — я уже, по-моему, всем в этом городе сказал — я геодезист.

Даже в темноте он понимает, что мужики смеются:

— Ну, ладно, геодезист, бывай, удачи тебе.

— Езжайте уже.

Фара мотоцикла включается, двигатель набирает обороты, и мужики, что на свою беду попали в этот город, уезжают из него.

Горохов берёт тяжёлую сумку. Нет, он не идёт к Валере, он идёт через дома, на край города, к барханам. Там он прячет сумку в песок. Он умеет это делать так, что никто и не догадается, что тут что-то спрятано. Только после этого он возвращается к дому Валеры. Тот открывает ему дверь. Горохов смотрит на заспанное странное лицо странного человека и говорит:

— Валера, а вы не хотели бы уехать отсюда?

— От… от… Уехать? — Валера не понимает, о чём идёт речь.

— Да, уехать, тут всякая… неприятная кутерьма может начаться, мне бы не хотелось, чтобы с вами что-то случилось.

— С-случиться? Со… со мной? — Удивляется генетик.

— Да, и с вами тоже.

— А-а вы? Останетесь тут од-дин?

— Я привык, я всегда один.

— А в-вдруг вам понадобится пом… помощь?

— И в этом случае вы мне поможете?

Валера кивает.

— Ну, смотрите, Валера, я вам предлагал уехать, если что случится, пеняйте на себя.

Горохов проходит в дом, скидывая на ходу пыльник, стягивая фуражку. Он заваливается на кушетку:

— Я вас предупредил, Валера, а теперь мне нужно поспать пару часов, если не возражаете.

Генетик несколько секунд стоит рядом с ванной. Он не возражает, просто геодезист лёг на его место.

Солнце уже встало, но жары не чувствуется. В городе пыль, дует резкий порывистый ветер. Горохов снимает очки, обычно их носят от солнца, сейчас они помогают от пыли, что летит в лицо. Он поднимет глаза вверх, там всё серое от пыли. Ничего страшного, пыль уляжется, а ветер — это хорошо. Возможно, он принесёт облака. Тут, на юге, уже месяц не было облаков. А ещё лучше, если ветер нагонит с севера тяжёлых туч и на раскалённый песок степи выльется хоть немного воды.

Тягачи с прицепами всё ещё стоят на центральной улице, только первый уехал на заливку воды.

Сначала дело. Прежде, чем пойти позавтракать, геодезист берёт старое своё ведро и идёт вдоль тягачей до перекрёстка, там сворачивает к озеру и к участкам. Около водораспределителя квадроцикла нет, Бабкин забрал его. А сразу за водораспределителем, у дороги, патруль. Армейский квадроцикл с пулеметом и трое людей. Это не бандиты, это люди пристава.

— Эй, мужик, — машет геодезисту один из трёх, — сюда подойди.

Горохов спокоен, жестом указывает на себя, как будто не понял, что кричат ему. Солдат машет ему рукой.

Нет, ищут не его. Один ему машет, двое других развалились в кузове квадра, слишком расслабленные. Искали бы его, уже оружие снимали бы с предохранителей. А так, валяются лениво, глядя на дорогу.

— Чего? — спрашивает геодезист подходя.

— Куда идёшь? — спрашивает солдат.

— За саранчой, — он показывает солдату ведро.

— У тебя что, участок есть? — спрашивает солдат.

— Я бабке Павловой сеть ставил. Её и проверяю, ещё и покупаю у двух пацанов по возможности.

Солдат заглядывает в ведро, на стенках ведра жёлтый жир от саранчи.

— Он не наш, документы у него спроси, — говорит один из солдат, что сидит в кузове.

— А, да, документы есть?

Горохов молча лезет в карман, достаёт удостоверение и контракт с компанией вододобычи, всё это отдаёт солдату.

Тот предаёт всё тому, что сидит в кузове квадроцикла. Это, видно, старший. Старший смотрит сначала удостоверение, потом читает контракт. Горохов спокоен, там всё в порядке. Он даже и вида не подал, когда старший начал о чём тот говорить по рации. Старший что-то запросил, а ему приказали ждать. Горохов вздохнул, спросил у солдата, что заглядывал к нему в ведро:

— А что случилось? Каждый день здесь ходил, а сегодня документы проверяют.

— Банк ограбили, — лениво отвечает солдат. — Не знаешь, что ли?

— Банк? Какой? — удивляется геодезист.

— Что значит какой? — косится на него солдат. — Тут что, по-твоему, много банков?

— «Губахабанк»?

— «Губахабанк». Теперь из-за этого караван тут ещё на один лишний день застрянет.

У старшего что-то прошелестело в рации. Он говорит: «Есть». Протягивает солдату бумаги Горохова, тот передаёт их геодезисту.

Горохов прячет свои бумаги и идёт дальше.

Пройдя полкилометра, сворачивает с дороги на юг, находит первого попавшегося мужика с саранчой, покупает у него ведро. И уже по барханам, чтобы ещё раз не встречаться с патрулём, возвращается к бабке Павловой.

Он уже знает всех в лицо, возле двери у кухни сидит, тот, что вчера был на веранде у стоянки квадроциклов. Горохов просто показывает ему ведро с саранчой, и бородатый молча раскрывает ему дверь. У бородатого пятизарядный карабин, Горохов это оружие не любит, ещё и модель плохая, ненадёжная, это из-за плохого дешёвого железа. Он продаёт саранчу повару с волосатыми плечами, бизнес у него выходит никудышней, ни разу он не остаётся в выигрыше.

«Минус три копейки, да уж, на саранче в Губахе не разбогатеешь, видно, поэтому Ахмед занялся ботами».

Горохов садится за свой стол, заказывает себе еду. Сегодня работает официанткой Таня. Противная баба, она не нравится Горохову, залезла своими пальцами ему в кашу, а под ногтями-то грязь. Он сказал ей пару слов, она ему в ответ нагрубила. Золотозубый бармен не одёрнул её, только покосился в их строну, и всё. Ну, и чёрт с ней. Горохов ругаться не стал. Он проголодался и хотел холодной воды.

В зале было почти пусто, даже сидевших под кондиционером бандитов не было. Видно, грабителей искали.

В общем, всё было необычно, это было ясно, когда Горохов подходил к заведению. Перед ним он не увидал белоснежного, застеклённого квадроцикла. Ахмеда на месте не было. Занят, бородатый. Видно, какие-то у него дела с утра.

Горохов пошёл к банку. Естественно, там толпились люди, им всем что-то было нужно, единственный банк в городе. А на пороге банка Людмила повторяла и повторяла всем одно и то же:

— Господа, вам не о чем волноваться, это технический сбой. Банк скоро возобновит работу. Вероятно, что уже во второй половине дня.

Она ему нравилась. Нет, даже не тем, что была красивой. Красивые нравятся всем. Она нравилась ему своей выдержкой, умением держать лицо. Что бы ей ни выкрикивали, она улыбалась и опять говорила:

— Ещё раз повторяю: все платежи будут исполнены, но с небольшой отсрочкой. Вы все получите свои зарплаты. Вам не о чем волноваться. Банк скоро возобновит работу. Вероятно, во второй половине дня.

— Да знаем мы всё, — раздражено проорал немолодой уже мужичок в тряпке на лице, — вас ограбили.

— Господа, уверяю вас, вам не о чем беспокоиться, банк скоро возобновит свою работу, возможно, что уже во второй половине дня.

Горохов протиснулся вперёд, почти вплотную к ней. Она увидала его и… она обрадовалась. В её красивых зелёных глазах всего на долю секунды мелькнуло озорство, но геодезист успел его рассмотреть. И сказал с заметной угрозой в голосе:

— Дамочка, вы обещали обналичить мой чек за неделю, неделя прошла, что с моими деньгами?

Она повернулась к нему и очаровательной улыбкой ответила:

— Господа, повторяю, вам не о чем беспокоиться. Банк скоро возобновит свою работу, вы все получите всё, что вам положено в порядке очереди. Возможно, что банк возобновит свою работу во второй половине дня.

Он довольно бесцеремонно схватил её за рукав пыльника, дёрнул к себе:

— Дамочка, ты со мной не играй, я таких игр не люблю, где мой чек?

Она попыталась высвободить руку, но он не отпускал её.

Наоборот, притянул её к себе ещё ближе и, почти не шевеля губами, тихо сказал:

— У водораспределителя.

Она с силой вырвала у него рукав, крикнула звонко:

— Хамло.

И не сказав больше ни слова, открыла дверь и зашла в здание банка. Звякнул замок.

— Всё, теперь можно до обеда не ждать, — крикнул кто-то.

— Да, до обеда не откроют, — согласился Горохов и пошёл в «Столовую».

Больше ему идти было некуда, ну, не к Валере же.

⠀⠀

Глава 35

Всё-таки, она отчаянная баба. Ветер, над городом висит пыль, звёзд не видать, только светлое пятно. У водораспределителя света вообще нет. А на улице ночь, пьянь, на выездах патрули, а она приехала одна на квадроцикле. Пистолетик на бедре, как будто он её спасёт в случае неприятностей.

Горохов ставит ей в кузов сумку с цветниной.

Она стягивает маску с лица:

— А почему сумка одна?

Людмила рассчитывала на две сумки, Людмилу выдаёт тон, она уже почти на взводе, чтобы начать орать, ей просто нужно кое-что уточнить.

— Часть я отдал людям, которые мне помогали. — Спокойно говорит геодезист. Он достаёт сигареты, предполагая, что разговор будет не очень лёгким. — Вы говорили, что заплатите мне тысячу, так вот, считайте, что свою тысячу я уже забрал.

— Что? Тысячу? — Она тянет из кармана фонарик, раскрывает сумку, копается в ней. Её голос выдаёт ярость. — А где медь? Тут что, один алюминий остался? Вы что, отдали этим свои помощникам всю мою медь?

— Там не один алюминий, — спокойно отвечает он, — там ещё куча отличного свинца. Свинца там на четыре аккумулятора хватит, там его рублей на восемьсот. В сумке металла больше, чем на тысячу рублей. Вы говорили, что товара в хранилище на две тысячи, тысяча вам, тысяча мне. Ваша доля получилась больше тысячи рублей, чем вы недовольны?

— А олово? — Зло спрашивает она и даже в глаза Горохову светит фонариком. — Олово вы тоже отдали помощникам?

— Олово у меня. — Горохов отводит глаза и закуривает.

— А, значит, медь вы отдали каким-то неведомым, а может, и придуманным помощникам, а олово оставили себе? Там олова на пять сотен рублей было!

Горохов лезет в карман, достаёт из него большой моток паяльной проволоки, он протягивает его ей:

— На четыреста пятьдесят, если быть точнее.

Людмила светит на проволоку фонариком и пытается тут же схватить моток, быстро тянет руку, но геодезист убирает проволоку, и её хищная лапка хватает воздух.

— Мне нужно три сотни рублей. — Говорит он, с удовольствием затягиваясь. — И ещё одну услугу от вас.

— Я не оказываю услуг, — зло говорит Людмила, — пошатайтесь по кабакам, найдёте кого-нибудь, кто вам услугу окажет, денег ведь у вас теперь предостаточно, вы ведь ещё и кассу взломали.

— Было бы странно, если бы мы, взломав хранилище, не тронули бы кассу, тем более что денег в кассе было не так уж и много.

— Но и не так уж мало, — зло говорит она.

— Кстати об услугах, говорите, что не оказываете услуги, а как же вы договорились с Бабкиным? Думаю, что с вашей жадностью денег вы ему не предложили. — Он незаметно улыбнулся, не мог удержаться, хотя понимал, что лучше не злить её дальше.

— Не ваше дело, как я договорилась с этим дураком, — шипит Людмила и снова светит фонариком ему в лицо, словно глаза ему хочет выжечь.

— Хорошо-хорошо, — примирительно говорит он и снова отворачивается от света, — не моё — так не моё. Вы олово брать будете или мне другого помощника искать?

— Что вам нужно? — Она пытается говорить спокойно.

— Во-первых, сто пятьдесят рублей, мне Ахмед обещал продать бота-девку, а во-вторых, мне нужен ещё один бот, ну, например, разнорабочий. Сам я его покупать не хочу, нужен человек, который его купит и передаст мне. И за это я отдам вот этот замечательный кусок оловянной проволоки.

— Вам нужны боты? — Спросила Людмила, сразу вдруг становясь спокойной, даже намёка на злость не осталось.

— Да, — сказал Горохов.

В эту секунду он понял, что совершил ошибку. Эта была ошибка. Геодезист ещё не понимал в чём её суть, но уже знал, что ошибся. Он всегда хорошо чувствовал людей, он следил за мимикой, за жестами людей, за тембрами их голосов, даже за дыханием, если получалось. Теперь, когда он её почти не видел в темноте, он мог полагаться только на свой слух. И слух его не подвёл, Людмила изменилась моментально. За секунду, на щелчок пальцев. Как раз после его просьбы о покупке бота. И следа не осталось от её раздражения, которое буквально разрывало её только что. Вдруг голос её стал спокоен, и в нём отчётливо слышались нотки заинтересованности. И он сразу вспомнил, также быстро она переменилась, когда он спросил её о «санатории». Ещё тогда он должен был понять, что эта тема опасна и что сама эта женщина тоже очень опасна. Она, кажется, не та, за кого себя выдаёт. Да, теперь в этом у него сомнений не было.

А она говорит ему спокойно:

— Значит, вам нужны сто пятьдесят рублей и ещё нужен бот разнорабочий?

— Да, — отвечает он, а куда ему уже деваться. Теперь придётся играть с ней дальше.

— Хорошо, я помогу вам его купить. — Говорит Людмила.

«Кто бы сомневался».

— Берите, — Горохов протягивает ей олово, — чтобы не думали, что я жулик.

Она забирает проволоку и небрежно кидает её в сумку.

«Что, уже и не радует тебя такой замечательный кусок олова? Вот-вот готова была за него глаза выцарапать, а тут так небрежно кинула, словно его тебе навязали, уже не нужен, что ли? Что случилось с тобой, красавица?»

— Я так не думала, что вы жулик, — говорит она. — Подумай я, что вы жулик, я бы с вами не связалась. Деньги, сто пятьдесят рублей, принесу утром. О покупке бота договоримся попозже. Вы где ночуете, у старухи Павловой?

«Так-так-так. Вот мы уже и интересуемся. Да-да, так я тебе и сказал, где ночую. Что ответить? Сказать, что сам найду её? Нет, нужно расставить все точки над «и». Нужно выяснить, что она задумала, и уже от этого отталкиваться».

— Нет, я не живу сейчас у Павловой, — говорит Геодезист. — Я сейчас живу в степи, пока всё не уляжется. Сможете мне туда принести деньги?

— В степи? — спрашивает Людмила.

«Явно удивлена. Не ожидала такого».

— И как я вас в степи найду? Я не очень хорошо знаю окрестности.

«Всё ты знаешь, а если и не знаешь, то разузнаешь. Если захочешь, и сколопендру мелкую в степи отыщешь».

— Да легко, я живу на участке бабки Павловой, это сто шестой участок. Хорошее место, пауков почти нет.

— Я не знаю, где это, — говорит она.

Но теперь он в её голосе отчётливо слышит фальшь.

— Ерунда, туда легко добраться, — он указывает на дорогу, — два километра на восток, к озеру, и потом полкилометра на юг. Увидите два камня, что валятся один на другой, там я и буду.

— Хорошо, я вас найду, — произносит она. — Буду рано.

«Да уж не сомневаюсь».

— Привезите воды, у меня мало, — говорит Горохов.

— Хорошо, а еды? Могу привезти и еды, сама приготовлю по такому поводу.

«Ты девочка, кажется, переигрываешь».

— А за еду буду вам признателен. Тем более за еду, приготовленную вами, — ответил он.

Сильный северный ветер поднимал тучи пыли и мелкий песок, трепал его пыльник, забивал пылью респиратор. Горохов останавливался, влезая на небольшие барханы, пытался определить, будет самум или всё закончится просто сильным ветром. Нет, бури не будет. Он не чувствовал большого перепада давления в воздухе. После этого он шёл дальше. Идти можно было спокойно даже в темноте и в пыли. Рядом с городом ты не нарвёшься ни на варана с ядовитым укусом, ни на кислотную сколопендру. Даже осы из того гнезда, что он нашёл, и те были тут скорее по недоразумению, их выведут, если они не сменят место, не улетят на юг. Вообще-то, он сам собирался сделать это, дело было, конечно, опасное, но для степняка привычное, только вот всё руки не доходили.

А теперь всё менялось, возможно, даже и хорошо, что он не извёл ос. Геодезист шёл по тёмным пескам в клубах налетавшей с севера пыли, время от времени включая фонарик.

Он хотел просто проверить, что с осами, на месте ли их нора или уже сменили жильё.

Сейчас он не волновался по поводу ос. Сейчас они на него не нападут. В ветер эти твари вообще не летают, все, на что хватает их — это разгребать песок и пыль на входе в нору. Очень они не любят, когда им заваливает выход из норы.

Геодезист нашёл бархан, нашёл нору. Он подошёл к норе достаточно близко и даже не побоялся посветить в нору фонариком. Насекомые шевелились в канале норы. Их было много. Он видел, как десятки опасных тварей, дружно и не останавливаясь, выталкивают и выталкивают песок и пыль к выходу из норы.

Да, с осами было всё в порядке, а ветер… Ветер к утру стихнет. Не бывало такого, что влажный северный ветер не стихал до утра.

Горохов такого не помнил.

Убедившись, что осы живы, он повернул на восток, к сто шестому участку. Во мраке и пыли ориентироваться было трудно, но он умел даже в пыли выбрать правильное направление. Как говорится, компас в помощь. И, когда не было ещё трёх, он уже был на месте.

Нет, не на сто шестом участке, о котором он говорил Людмиле. А у дороги. Ветер уже стихал, геодезист сел на бархан и, задерживая дыхание, снял респиратор и выбил его об колено. После чистки дышать стало намного легче. Он ещё попил воды, хотя ему сейчас и не очень хотелось. Всё-таки, северный ветер приносил с собой не только пыль, но и приятную прохладу. Теперь ему нужно было дождаться, пока ветер утихнет совсем, а песок с пылью осядут.

А пока геодезист этого ждал, он ещё и думал — все, что он делал и собирался ещё сделать, могло и не пригодиться. Он не знал, что там творится в голове у хитрой жены банкира Брина. Но лучше быть готовым ко всему. Он всё обдумал, пока было время.

Ветер, как он и предполагалось, стих. Видимость значительно улучшилась, пыль оседала, и в сером небе стали загораться утренние звёзды.

Он встал с бархана. Пора. Он никогда так не ходил. Раньше, передвигаясь по степи, он старался обходить песок, если была такая возможность, старался идти по твёрдому грунту. Идти так, как ходят в степи дарги, а ходят они, не оставляя лишних следов.

Теперь же он шёл так, чтобы следов на песке оставалось как можно больше, чтобы их было видно издали. Геодезист шёл на юг к сто шестому участку по девственному песку, который только что уложил сильный ветер. Настроение, как ни странно, было совсем не боевое. Тревоги не было и вовсе. На западе обозначился алый край горизонта, было совсем не жарко. Он даже закурил.

Так и дошёл до участка бабки Павловой. Постоял у бетонного столба с выцветшим номером «сто шесть». Пошёл к двум камням, навалившимся друг на друга, потоптался вокруг них и уже от них пошёл на запад, к осиному гнезду. Шёл всё так же, не заботясь о том, что оставляет глубокие следы на песке.

У осиного гнезда пошёл поосторожнее, следы на песке, конечно, оставлял, но старался идти тихо, слишком близко к бархану, где чернела нора, не приближался. И правильно делал. Ночь уходила, ветер стих, и осы уже были отчётливо слышны. Даже в тридцати шагах от норы.

«Гудят, заразы».

От осиного гнезда он повернул на север, к дороге. А там уже от пыли ничего не видно, вся дорога в квадроциклах и пеших людях.

Утро, все спешат: кто на озеро, кто на барханы за саранчой и полынью.

Геодезист на дорогу выходить не стал, а пошёл опять на восток, но только по барханам, чтобы видеть дорогу и не быть видимым самому.

Он нашёл самый высокий бархан, с которого было видно дорогу, и уселся на песок, чтобы с дороги не было видно его. Закурил.

Теперь нужно просто ждать. Скоро станет ясно, зря он всю ночь таскался по песку или нет.

Он глядел на дорогу. Если вскоре на дороге появится одна Людмила с водой, едой и деньгами, то его опасения и приготовления были напрасны. А если нет…

Он выкинул окурок.

«Ах, Люсечка, Люсечка, кто же вы такая на самом деле?»

Из дорожной пыли вынырнул мощный квадроцикл. Двое в седлах, двое в кузове. Все при оружии. Вывернул с дороги на юг, почти как раз в том месте, где Горохов дожидался утра.

Геодезист поправил фуражку. Он, не отрывая глаз, следил за машиной.

Квадр скрылся за барханами, его не было видно, но в рассветных лучах отлично была видна пыль, что шлейфом поднималась в том месте, где проезжал квадроцикл. У него не осталось ни малейшего сомнения, что эти бойкие ребята летят к сто шестому участку.

«Эх, Люсечка, видно, не зря тебя торговка булками звала проказой. Кто же ты такая, Люсечка?»

Всё, пришло время вскрывать карты. Он знал, что теперь он не отболтается, теперь им мозги не запудришь, теперь ему ни удостоверения, ни контракты с вододобытчиками не помогут.

Два патрона в обрезе, четыре в револьвере и граната — это всё, что у него есть против четверых опытных людей. Против людей, у которых есть рации, многозарядное оружие и куча гранат? А возможно, ко всему прочему ещё есть и дрон с камерой. У него нет шансов.

Вернее, не было бы, не подготовься он к их приезду.

Горохов встал, влез на бархан, глядя в ту строну, в которую ехал квадроцикл, а потом быстрым шагом спустился и пошёл, пошёл на восток. Туда, в ту точку, в которой он сегодня уже был дважды.

Пошёл, а потом и перешёл на лёгкий бег. Да, лучше делать всё побыстрее, ребята за ним приехали ловкие, быстрые. С такими не шути.

Сейчас его волновал только один вопрос, нет, вернее, вопросов было много, но главным был один: есть ли у них коптер с камерой или нет?

⠀⠀

Глава 36

Если есть, то дело плохо, придётся от него прятаться. А попробуй спрячься от коптера в пустыне. Можно, конечно, его сбить, но это только если повезёт.

Пробежав полкилометра, он снова вскарабкался на высокий бархан. Остановился. Нет, ребята ехали как раз к сто шестому участку, и как раз доехали. Он даже видел, как квадр мелькнул на одном из барханов на юго-востоке. Всё шло по плану. Главное — чтобы теперь они не останавливались. Теперь они должны были взять его след, что вел на запад, к городу. Ждать не стал, не такое уж большое расстояние было между ними. Ничего, они возьмут его след. Он быстро пошёл на запад, а потом опять перешёл на бег.

Бегать в респираторе кому-то покажется пыткой, но он бегал так с детства. Без респиратора бежать нельзя, ты не протянешь и пяти километров, остановишься и начнёшь откашливаться, отхаркивая пыль, отвратную песчаную тлю и белёсых песчаных блох, от которой начинает мутить сразу, как только несколько этих микроскопических тварей попадает в «дыхалу». А к респиратору можно привыкнуть. Длинный-длинный вдох и резкий выдох. Длинный-длинный вдох, резкий выдох. Когда респиратор забивается, его выбивают прямо на ходу, стараясь не делать вдохов, пока он снова не окажется на лице.

Сейчас бежать ещё легко, нет даже тридцати пяти, но когда днём температура переваливает за пятьдесят, тогда да, понадобится очень, очень много воды.

Горохов оббежал длинный бархан, завалился на песок, стал вглядываться. Всё шло отлично, они шли по его утреннему следу, по тому следу, который он оставлял специально для них, шли как раз туда, где он собирался их встретить. И коптеров в небе видно не было. Всё шло так, как ему было нужно.

Он вскочил и снова побежал на запад. Когда он оказался на месте, он ещё раз остановился, чтобы убедиться, что эти ловкие ребята идут в нужном направлении.

Ему пришлось даже прибавить шага, так как они приближались к месту встречи быстрее, чем он рассчитывал. Это могло спутать ему карты, поэтому последний отрезок он уже бежал быстрее.

И когда он, наконец, залёг на нужный ему бархан, до прихода квадроцикла оставалось не больше двух минут. Надо было отдышаться. Начинать дело, когда сердце так колотится, всё равно, что впустую тратить дорогие патроны. Теперь Горохов всё делал не спеша. Он достал флягу, неторопливо дыша носом, допил всю воду, что была в ней. Восстанавливал дыхание. Проверил патроны в обрезе, взвёл курки. Проверил патроны в револьвере, но в нём курок взводить не стал. Достал, осмотрел гранату, а затем достал главное своё оружие, то, на что он рассчитывал больше, чем на всё остальное вместе взятое. Вот оно бы не подвело, и тогда всё будет отлично.

А они шли сюда, теперь он отчётливо видел пыль над барханами, которую поднимали колёса квадра. Они были близко, они чётко шли по его следу.

«Молодцы, толковые ребята, быстрые».

Он увидел их, когда до квадроцикла осталось не больше ста метров.

«Бородатые? Офигеть, интересно, что же вам Люсечка такого сказала, когда травила вас на меня? Неужели рассказала, как я по её наводке банк ограбил?»

Горохов поднял обрез.

Нет, он не собирался убивать кого-то из них или даже ранить, с такой дистанции из обреза дробовика попасть очень сложно, ему нужно было кое-что другое.

Он выстрелил на удивление удачно. Картечь взметнула песок в метре перед квадроциклом. Возможно даже, пара картечин попали в машину. Он тут же выстрелил ещё. Вернее, нажал на спусковой крючок, но вместо оглушительного и страшного хлопка услыхал сухой и хилый щелчок. Осечка? Осечка! Горохов быстро взводит курок, снова нажимает. Щелчок!

«Ах ты, Коля-оружейник, тля ты песчаная!»

Но и одного выстрела хватило, чтобы бородатые ребята на квадре заскочили за ближайший бархан. Геодезисту даже показалось, что он слышал шелест, это мощные траки квадра шелестели по грунту при торможении. Точно, они встали, остановились. Над барханом разом выросло пыльное облако.

Нет, попадать он в них не хотел. Когда стрелял, он хотел, чтобы они остановились, а не пронеслись мимо нужного ему места на большой скорости.

Горохов, не глядя, менял патроны в обрезе, глаз он не отрывал от более важных вещей. Очень жаль, что у него нет рации, он очень хотел бы знать, что у них там происходит. Больше всего он надеялся на то, что они сейчас рассредоточатся для обычного боя в пустыни, боя в барханах. Они всё знают, всё умеют, должны, должны рассредоточиться. Он опять взвёл курки.

Так и есть, один из них выскочил из-за бархана, пробежал, чуть согнувшись, и спрятался за другим. Молодцы, молодцы. Всё делаете, как положено, как учили. Сначала рассредоточиваетесь, потом растягиваете фронт, определяя местонахождение противника, потом сжимаете с флангов, подавляя огнём, а потом подходите на бросок гранаты. Только вот одного вы не учли, ребятки. И вот теперь Горохов берёт главное своё оружие. Это не револьвер, нет. Это флакон инсектицида с некогда чёрной этикеткой с белым пауком. В детстве он даже боялся прикасаться к этому флакону, настолько страшен был этот паук, нарисованный на бумаге. Не без труда сворачивает крышку флакона, нюхает. Запах есть, но он не сильный, в нос не шибает, как должен. Инсектицид старый. Конечно, старый, судя по этикетке, ему куча времени. Горохов начинает выливать его на себя, тут жадничать или экономить нельзя, дело будет серьёзное. Он льёт его на фуражку, на пыльник, на перчатки на штаны. Особенно на пыльник, на плечи, рукава. С осами шутки плохи, у них жала по сантиметру, пыльник для них не преграда.

Наконец он отбрасывает пустой флакон.

«Ну, ребята, вы рассредоточились?»

Он поднимает дробовик и стреляет. Он стреляет не в небо, не во врагов, которых, кстати, и не видит даже, он стреляет в бархан, в песок. В тот бархан, на котором отчётливо видит чёрную нору.

Если хочешь разозлить степных ос, ничего лучше придумать нельзя, как попытаться засыпать, обвалить их нору. Жакан ударил точно, чуть выше входа. Сверху на выход из норы посыпался песок. Маловато. Надо ещё, чтобы твари осатанели от злости. Он целится, жмёт на спуск. Щелчок! Осечка, да что такое!

«У этого Коли что, каждый второй патрон с браком?»

Он быстро взводит курок, снова целиться, жмёт на спуск. Выстрел.

«У него капсюли дрянь».

Картечь разметала песок вокруг входа в нору. Вот, это был хороший выстрел. Он видел, как почернели края гнезда, он не мог слышать, но отчётливо представлял, как воздух вокруг того бархана наполняется зловещим гулом. Рой выходил защищать гнездо. Он даже, кажется, видел тёмное облако, что начинало кружиться рядом с барханом.

«Отлично, давайте-давайте, у вас будет много еды сегодня».

Геодезист перезарядил оружие, сполз по песку вниз. Вот теперь главное — не попасть под пулю в течение десяти минут. Он огляделся, убедился, что рядом никого из врагов нет и, согнувшись, стал отходить на север, к дороге, внимательно оглядываясь на каждом шагу.

Ему, вроде бы, послышалось, как кто-то заорал. Он даже приостановился. Очень хотелось бы, что бы этот звук не был желаемой иллюзией. Впрочем, почему иллюзия, осы разлетаются от гнезда метров на двести, сначала разведчики, они ищут врага, обидчика, а потом, когда находят, дают знать всем остальным. И минуты не пройдёт, как к тебе полетят осы солдаты. Если от разведчика ещё можно отмахнуться тряпкой, то, когда на тебя полетит десяток других ос, тут тебе уже ничего не поможет.

Сухо хлопнул выстрел. Не рядом. Горохов упал на песок, осмотрелся. Нет, никого не видно. Выстрел был негромкий, далёкий.

Это неспроста. Никто, конечно, не будет стрелять в ос, но люди делают много нелепых движений, когда сталкиваются с этим бичом всего живого в степи. Видно, до кого-то они уже добрались.

Он снова встаёт и, пригнувшись, идёт дальше на север. Проходит сто метров. У невысокого бархана он останавливается, ложится на песок, поднимает голову и наблюдает.

Отсюда ничего не видно. Ос с такого расстояния не рассмотреть, а ловкие мужики где-то там, за барханами. Со звонким жужжанием прилетает оса. Прилетела и, продолжая монотонно жужжать, повисла в воздухе в метре от него.

Висела в одной точке, головой к Горохову. Висела так неподвижно, что её рукой, кажется, можно было коснуться. Висела — размышляла или принюхивалась. А он не шевелился, чтобы не провоцировать её. Она была так к нему близко, что он отчётливо видел в конце её противного тела серую иглу миллиметров в пять длинной, даже на вид эта игла была очень твёрдой. Он видел её не всю, геодезист знал, что половина этой неприятной иглы спрятана в неприятном теле.

«Ну, ты что, дура, не чувствуешь, что ли, чем я облился?»

Оса всё чувствовала, ближе она не подлетала. Провисев так не менее половины минуты, она, наконец, полетела на юг. Там для неё имелись более приятные цели.

Когда оса улетела, краем глаза геодезист заметил движение. Он среагировал на движение, мало ли, может, это враг, угроза. Сначала, даже пригнул голову к песку. Но когда пригляделся — сразу успокоился.

Прямо на него шел, вихляясь как пьяный, человек. Он перелез через высокий бархан, то и дело, отклоняясь всем корпусом назад, ноги его заплетались, его шатало из стороны в сторону.

Горохова кусали осы. Один раз, совсем в детстве. Ну, тот случай он помнил плохо, его просто нашёл брат, с которым они в степи собирали кактусы. А вот последний раз, когда его укусила такая же тварь, какая только что висела тут перед ним, то он почувствовал, как ему не хватает воздуха. Боли не было, место укуса просто быстро онемело, а вот воздуха ему сразу стало мало. Хотелось делать и делать вздохи, делать глубокие вздохи, но это не помогало. Воздуха словно не было вокруг. И от ощущения, от страха, что ты задыхаешься, начинается быстро колотиться сердце. А потом без всякой причины твои руки тебя перестают слушаться, а ноги слабнут и запутываются на ровном месте. Ты словно идёшь против сильного ветра, хотя воздух кругом неподвижен. Твоя рука даже не может поднять оружие или отмахнуться от снова кружащей вокруг тебя осы.

У этого типа оружия не было, и он, раскачиваясь или зависая на месте с поднятой ногой, шёл на бархан, за которым прятался Горохов.

Почти белый, новенький пыльник с карманами, полевая шляпа, респиратор, очки — всё у него было добротное, а из-под респиратора торчала чёрная, словно крашеная, борода.

«Молодец, молодец, давай, давай, давай. Уже почти ушёл от гнезда этих тварей, тебе почти удалось… выжить».

Горохов смотрел на него с интересом.

«Судя по тому проворству, с каким ты задираешь свои непослушные ноги, тебя цапнула всего одна оса, тебе почти удалось».

Наконец, этот мужик дошёл до бархана и на удивление быстро влез на гребень, тут геодезист уже схватил его и легко опрокинул на песок.

— А-а… — заорал мужик, но даже и не пытался сопротивляться.

Горохов присел рядом и ещё раз осмотрелся. Вокруг никого, степь и тишина. Он быстро и со знанием дела обшарил карманы, пояс, подмышки мужика в надежде найти оружие, оно бы ему не помешало, но у этого урода ничего нет. Даже плохонького пистолета или подсумка с патроним и гранатами. Видно, скидывал все, чтобы бежать было легче. Даже рации у дурака не было, совсем голову потерял. А Горохов очень надеялся на рацию.

Геодезист ставит колено ему на грудь, упирает ему в скулу ствол обреза:

— Вот и всё, бандит, до свидания.

Он, конечно, не будет стрелять, он пугает мужика. А пугать он умеет.

— Не… не убивай… — выдохнул тип.

— Заслужи, — коротко сказал геодезист. — Не убью.

Он услыхал жужжание, резко обернулся. Две крупные осы повисли в метре от него. Их с собой притащил этот тип. Но осы повисли в метре от него, висели и не приближались.

«Принюхиваются? Что, дуры, не по нутру вам инсектицид? Даже старый и выдохшийся не по нутру?»

Осы не улетают. Это раздражает, но нужно делать дело:

— Кто послал? — Сухо и коротко спросил Горохов, поглядывая в сторону ос.

— Ахмед.

«Ах, Люсечка, Люсечка».

— Кто сказал, где я?

— Проказа, — сипит мужик.

— Что? — не понял Горохов. — Кто?

— Люся-банкирша, — говорит бандит.

— И что она сказала вам, что я банк ограбил?

— Нет… — говорит мужик через вздох. — Нет… Сказала, что ты ходил и у всех про санаторий спрашивал.

— Ах, вот как, что ещё?

— Ахмед сказал тебя взять, а Люся сказала, что ты опасный… Чтобы с тобой не чикались, если зарогатишься — сразу тебя кончать.

— А Люся-банкирша ещё и сказала, где меня найти?

— Да… Мужик, не убивай, ты обещал…

— Обещал, обещал, — соглашается Горохов, а сам поворачивает бандита на бок и стягивает с него его отличный пыльник. — А оружие где твоё?

— Не знаю, потерял… Мужик, ты обещал. — Сипит бандит.

— И что ты за боец после этого, если ты оружие в степи теряешь? — Говорит Горохов, а сам посматривает по сторонам.

Ни бандитов, ни ос не видно, кажется, и те, и другие сейчас занимаются друг другом.

— Ты обещал, мужик, ты обещал. — Бандит уже с трудом говорит.

— Я помню, помню, — говорит геодезист, скидывая свой страшный, рваный пыльник.

Но большую и толстую пуговицу у ворота срезать не забыл. Он никогда про неё не забывал. Срезал её, положил в задний карман галифе.

Теперь он быстро перекладывает из карманов старого пыльника все свои вещи в карманы новой одежды. Заодно он стягивает с головы бандита шляпу. Свою старую, видавшую виды фуражку с треснувшим чёрным козырьком он почему-то не выкидывает. Он её скручивает, прячет во внутренний карман нового пыльника.

— Мужик, помоги, мужик, — просит бандит, видя, что Горохов собирается уходить.

— Я обещал не убивать, а вот насчёт «помоги» — нет, не припомню, — говорит геодезист. — Мне пора, да и ты тоже не залёживайся. В двенадцать часов тут будет верный полтинник. И это только воздух. А на уровне колена и ниже температура будет под шестьдесят. Час полежишь — тепловой удар, два часа — ты труп. Да и осы, кажется, возвращаются, вон, летают уже, кружатся, давай: волю в кулак, и ползи к дороге, тут напрямки метров триста всего, не больше. Покедова, мужик.

— Дай хоть воды, — сипит бандит.

— У меня ни капли не осталось, — говорит Горохов, не оборачиваясь.

Он думал, что придётся пострелять, а осы ему только помогут, а оно всё вон как красиво обернулось. Геодезист остановился. Там, ближе к осиному гнезду, осталось очень много всего нужного: и оружие, и патроны, даже отличный квадроцикл. Но возвращаться туда в новой, не вонючей от инсектицида одежде, было нельзя. Опасно. Поэтому он вздохнул и быстрым шагом пошёл вдоль дороги, на запад, к городу.

Всё, всё, что он тут сделал, всё шло к чёрту. Всего один неправильный вопрос, вернее, просьба, и все его усилия пошли прахом. Теперь, как говорят картёжники, вскрываемся. У него в этом милом городишке было два дела, и он не закончил ни одно из них. Ни одно. Теперь нужно было отсюда уматывать, и уматывать как можно быстрее. Пока с людьми Ахмеда, возможно, он про всё это ещё не знал, покончено. Но это только пока. Сколько времени он и дальше будет в неведении? Вот только это время и есть у него в запасе. А дальше? А дальше нужно будет искать новые осиные гнёзда, иначе конец. С такими, как Ахмед, не договоришься. Особенно после того, как ты угробил его людей. Нет, такое ему не простят. Нужно срочно брать Валеру и убираться из города с максимальной поспешностью. Или даже бросать Валеру, а потом организовывать его эвакуацию. Да, сейчас нужно спасаться самому.

Горохов даже остановился, на пару секунд решая эту непростую задачу. Нет, в город зайти ещё придётся. Будь у него вода, можно было бы рискнуть и сразу отсюда рвануть на север, на Углегорск, тут не так уж и далеко, но без воды… Нет, со степью шутить нельзя, лучше встретиться с людьми Ахмеда, чем рискнуть пройти по степи даже двадцать километров без воды.

Значит, город. Хорошо, что сменил пыльник и головной убор. Надо просто взять транспорт, любой, какой первый на глаза попадётся, взять воды, захватить Валеру и рвать отсюда. Рвать, не решив ни одной из поставленных перед ним задачи. Или…

Он опять остановился. Да нет, это слишком, слишком рискованное дело. Но уходить, не выполнив ни одного задания… В принципе, к решению одного задания он почти готов. Почти. Почти! Конечно, он всё рассчитал и всё перепроверил, но завершать дело он собирался в совсем других условиях, совсем в других.

«Ах, Люсечка, Люсечка, вы спутали мне все карты, всё мне испортили, всё».

Он так и стоял между двух барханов, не в состоянии принять решения. Такое с ним не случалось никогда.

Два, два, всего два пути: либо быстро сматываться отсюда, прихватив генетика, либо завершить дело. Хотя бы одно из двух дел.

— Это глупо, — сам себе сказал он, понимая, что вот-вот сделает неправильный выбор. — Тебя, дурака, пристрелят.

Тем не менее, он решился и пошел, взяв чуть южнее, на юго-запад, туда, где высились большие барханы, на которых колыхались на лёгком утреннем ветерке сети для саранчи.

⠀⠀

Глава 37

— Доброе утро, — сказал он, подходя к немолодому мужику, что выбирал из сетей саранчу.

— И вам не болеть, — сдержано отвечал тот.

Перед ним стояли два ведра, одно пустое, одно наполовину заполненное.

Горохов заглянул в вёдра:

— Куплю вашу саранчу, тридцать копеек вместе с ведром отдадите?

— Что? — Растерялся мужичок.

— Сорок, — сказал геодезист, протягивая ему деньги и беря пустое ведро. — Согласны?

— Ну, берите, раз надо… Но давайте я вам хоть полное ведро соберу.

— Не нужно, — Горохов взял пустое ведро и прямо на глазах у изумлённого мужика наполнил его песком до половины, а из второго высыпал в него саранчу.

Получилось полное ведро нечищеной, живой саранчи. Горохов её примял, чтобы она не расползалась, сказал изумлённому мужику «спасибо» и быстрым шагом пошёл к городу.

Отойдя на десять шагов, остановился, указал рукой на восток:

— Там осиное гнездо, меньше километра отсюда.

— Осы, у нас? Тут? — Удивился мужик.

— Да, вы пока туда не ходите, я, кажется, разозлил их.

— Как вы живой-то ушли? — Кричал ему в след мужик.

Но Горохов не ответил, он быстро шёл к городу. Шёл и планировал действия, взвешивал шансы. В принципе, он был готов к делу, но удача ему не помешала бы.

Дело, дело, дело. Это дело занимало сейчас все его мысли, он планировал его уже почти неделю, и был к нему готов. Сам себя он убеждал, что остаётся в Губахе только из-за дела, вернее, из-за двух дел, не хотелось ему признаваться, что он идёт в город делать очень опасную работу из-за того, что не может забыть темноволосую женщину с роскошными плечами.

Он не мог её здесь оставить, зная, что её начальник уже заказал ей смену, а эта смена лежит сейчас в ванне в санатории, у него не было сомнений, что оставаться в городе Альбине просто опасно. Реально опасно. Эти ребята из отделов внутренней безопасности вододобывающей компании вовсе не те, с кем можно шутить. Тех, кто начинает работать на сторону, они рано или поздно вычисляют и нейтрализуют. Это касается любой вододобывающей компании. Вода — это большие деньги. А там, где деньги, всегда есть желающие отщипнуть от них, поэтому сотрудника компании, который работает на сторону, будь он даже из совета директоров, всегда остановят. И не важно, что ты продавал никому ненужные отчёты. Сегодня ненужные отчёты, а завтра у тебя потребуют драгоценные карты разведанных участков. В общем, наказание в таких случаях всегда одно. Он собирался предупредить её ещё в тот момент, когда увидел в «санатории» бота-секретаря, но Люсечка, зараза, смешала ему все планы.

Можно было захватить с собой Валеру и, сбежав на север, оттуда попытаться послать Альбине послание. Но вероятность, что он успеет её предупредить до того, как она исчезнет, была невелика.

Вот и пришлось из-за неё сейчас делать то, что он делал. Он обходил по пескам город, чтобы войти в него по южной дороге, сразу к «Чайхане».

Шансы? Шансы-шансы… Да, шансы у него были. На его стороне была внезапность, дерзость и быстрота. Быстрота. Ему бы ещё хоть немного удачи, и всё было бы хорошо.

Он шёл быстро, едва не бежал, нёс ведро с песком и саранчой. На нём был чужой пыльник, хороший, но чуть маловатый ему, чужая шляпа, очки и маска. Один карман полон патронов для обреза, во втором граната, в револьвере четыре патрона. Нормально, но удача ему не помешает.

Выйдя с дороги к «Чайхане», он не свернул сразу к задней двери. Он сначала подошёл к главному входу. Всё тихо и спокойно, два бандита, как и всегда, сидели на веранде перед входом.

Белый роскошный квадроцикл был на месте. Ахмед тут. А ещё он отметил с удовольствием, что в стоявшем на самом углу квадре хозяин позабыл ключ зажигания. Это может ему пригодиться, если придётся уносить ноги.

Те двое, что сидели у входа, даже не взглянули на него, они почти дремали, развалившись на креслах под вентилятором.

«Прекрасно, хотелось бы, чтобы все остальные были также безмятежны».

Он повернул за угол, к железной двери, что вела на кухню. Обрез он засунул за пояс, справа, чтобы взять его левой рукой. Ведро нёс в левой, в правой же он сжимал тесак.

Перед дверью он на секунду остановился. Вздохнул. Сейчас нельзя ни о чём думать, нельзя ничего вспоминать. Нужно собраться, отбросить всё лишнее и приступать.

«Ну… Удачи тебе».

И он постучал рукоятью тесака в дверь. Постучал, чуть поднял ведро, отвёл тесак за спину.

Раз, два, три, четыре…

«Он там спит, что ли?»

Пять, шесть, семь…

«Да, возможно, придётся уходить, не сделав дела».

Восемь, девять, десять…

«Стучать ещё или уходить? Вдруг они готовы? И сейчас обходят, уже остановились у углов здания».

Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

«Да, кажется, придётся уйти, ждать дальше слишком большой риск».

И тут лязгает засов. Дверь чуть притворяется, но не так, чтобы мог войти человек. За дверью в приятной и прохладной тени худой бородатый бандит. Горохов поднимает ведро повыше, чтобы бандит видел саранчу.

Бандит поворачивает голову, кричит на кухню:

— Антонина, саранчу принесли, пускать?

Всё, дело пошло, Горохов сразу принимает решение, он уже не ждёт, что Антонина даст добро.

Ведро с саранчой летит на землю. Левой рукой он рывком дергает дверь на себя, бандит держится за ручку двери, но удержать дверь не может, от неожиданности он чуть вываливается на улицу, к Горохову, прямо на его тесак. Горохов резким движением загоняет железо ему в живот, под бронежилет. Снизу вверх, по самую рукоять. Сорок сантиметров железа должны достать до сердца. Спазм не даёт противнику даже пискнуть. Он хрипит, удивлённо выкатив на геодезиста глаза, а слабыми руками пытается оставить руку, которая всё глубже проталкивает железо в его тело. Это бессмысленная попытка. А Горохов ещё успевает левой рукой заткнуть ему рот. Он ждёт три или четыре секунды, пока бандит не замирает, его глаза не стекленеют, и он медленно сползает по стене на пол. Горохов отпускает бандита и укладывает так, чтобы тело врага не давало двери закрыться. Мало ли, вдруг придётся уходить.

— Впусти его, — кричит с кухни Антонина.

— Я уже вошёл, — тихо говорит Горохов, присаживаясь возле трупа и обшаривая его карманы, пока никто его не видит.

Он уже понял, что удача сегодня его не побалует. Геодезист рассчитывал, что у входа он возьмёт какое-нибудь стоящее оружие. Он не рассчитывал, конечно, на «Шквал» или на армейскую винтовку, это было бы слишком большим везением. Но и на убогую, старую двустволку, на которой воронение на стволах стёрто добела, он тоже не рассчитывал. В кармане мертвеца он нашёл всего два патрона к ней! Да, это никак не тянуло на удачу. Но теперь уже нельзя было останавливаться. Он быстро вытирает тесак, прячет его в ножны, берёт ружьё, проверяет, есть ли в нём патроны, заодно замки и работу курков. Ну, вроде, пружины свежие.

Входит из прихожей на кухню.

Там Антонина, повара и та самая официантка, что вчера дерзила ему. Очень кстати. Антонина идёт к нему:

— Ну, а саранча-то где твоя? И ты кто такой?

Горохов не снял ни очков, ни маски, она не узнаёт его в новом виде. А он на неё внимания не обращает.

«Официантка тут кстати».

На столе, на который облокотилась задом хамоватая баба, стоит поднос с тарелкой, не говоря ни слова, Горохов проходит мимо Антонины, берёт поднос со стола и даёт его официантке:

— Бери.

— Чего? Ты чего тут командуешь? — Сразу завелась баба, отталкивая поднос.

Горохов кладёт ружьё на стол, снова протягивает ей поднос, а левой рукой хватает её за шею, чуть ниже затылка. Без всякого милосердия сдавливает ей шею двумя пальцами:

— Бери, я сказал.

— А-а… Ой, да ты чего так. — Орёт официантка, но поднос берёт.

Повар с волосатыми плечами смотрит на него, сжимает широкий нож для рубки саранчи, Антонина тоже смотрит на него вместе со всеми людьми на кухне.

Геодезист продолжает крепко держать официантку за шею левой рукой, так что она всё время поскуливает, правой же поднимает со стола ружье, многозначительно показав его всем присутствующим.

— Мужичок, — вкрадчиво говорит Антонина, — а ты хоть знаешь, в каком месте ты находишься?

Горохов ей не отвечает, даже не глядит в её сторону. Он, толкая официантку перед собой, идёт к выходу в зал.

— Ой, чего ты, — поскуливает официантка, которую Горохов всё ещё крепко держит за шею, — чего ты?

Горохов чуть пригнулся, спрятался за официантку, двустволку он несёт в правой руке, опустив стволы вниз. Когда они со скулящей бабой были уже на пороге зала, золотозубый бармен, что стоял за стойкой, едва взглянул в их сторону.

«Неожиданность, дерзость, быстрота».

И вот тогда он начал. Шаг, он делает всего один шаг в зал и, войдя туда, он толкает бабу в шею так, что та с подносом и тарелкой вместе летит на пол. Летит с грохотом и воем.

И пока все удивлённо оборачиваются на неё, Горохов делает второй шаг и вскидывает ружьё к плечу.

Номер один — Тарзан.

«Говорят, что ты выдерживаешь пулю в голову из пистолета, а картечь из ружья выдержишь?»

Тарзан, как и всегда, сидит за столом у входа в кабинет Ахмеда. Официантка с тарелкой и подносом долетела почти до него, Тарзан смотрит на неё, привставая со стула, но на Горохова не глядит. Отлично.

Тропиться нет нужды, тут бандиты, они ему не ровня, он быстрее любого из них, а значит, нужно стрелять наверняка.

Но и выцеливать нет нужды, до Тарзана всего три метра.

Спусковой крючок. Выстрел. Дым.

«Нет, не так уж ты и крепок».

Стальные картечины попадают как надо, и они, разрывая голову боту и выбивая бурые ошмётки из неё, бьют в бетонную стену позади него, и рикошетом с визгом и щёлканьем разлетаются по залу. У Тарзана нет верхней часть головы. Он валится, опрокидывая стол на пол.

Он не обратил на то внимания поначалу, но, несмотря на утро, в кабаке на удивление много народа, раздаются крики, люди начинают прятаться под столы. Ему не хотелось бы задеть кого-то, но сейчас нужно делать дело.

Несмотря на отсутствие лица, Тарзан вскакивает, разбрызгивая вокруг себя бурую кровь и, чуть запнувшись об официантку, уверенно идёт к выходу из кабака, но налетает на угол стола, что стоит посреди зала, и валится на пол.

Горохов на него не смотрит. С ним всё ясно, даже если ты жив, но у тебя нет лица с глазами, то ты вряд ли может представлять угрозу.

Номер два — бандит со «Шквалом».

Эта чёртова мясорубка не должна начать стрелять. Тут просто негде укрыться от длинной очереди. Нет, нельзя давать ему выстрелить, иначе Горохову не дожить до того момента, пока патроны у него в автомате кончатся.

Он помнит того бандита, высокий, сильный, бронежилет носит на голое тело. И ещё шляпа с широкими полями. И сейчас он сидит левым боком к геодезисту за самым лучшим столом в кабаке. Сидит, смотрит зло на геодезиста и уже тянет своё страшное оружие к себе. Семь метров, но он в бронежилете. В руку, в голову? Нет, Горохов целится ему в бедро, оно прекрасно ему видно, а там толстенный сосуд с кровью.

Спусковой крючок — выстрел! Дым!

Картечь разорвала ему ногу почти у паха и сломала стул, бородатый рухнул на пол.

Номер три — бандит с карабином.

За столом с ним сидели ещё два бандита. Один растерялся, пытается спрятаться под стол, а второй вскакивает, у него полуавтоматический карабин. Он судорожно пальцами дёргает скобу предохранителя, но никак не может её сдвинуть. Горохов бросает ружьё, теперь ему оно ни к чему. Левой рукой выхватывает из-за пояса обрез.

У болвана нет бронежилета, и он стоит почти в полный рост. Нет нужды торопиться, он ещё даже предохранитель не снял. У геодезиста куча времени, стрелять только наверняка. Стоп…

Боковым зрением он видит шевеление слева от себя. Золотозубый подонок… Так и есть, он тянет из кобуры подмышкой пистолет.

«Сволочь. Так и знал, что будешь мешать».

Геодезист перекидывает обрез через левую руку, почти не целясь, жмёт спуск, даже не поворачивая головы. Всего три метра до этой туши в грязной майке.

Выстрел — дым!

Жакан бьёт золотозубого под правое ребро. В печень. Вся туша вздрагивает волной, роняет пистолет на пол. Он не жилец. А ещё удивлён. Они всегда удивлены. В их мире в них не должны попадать пули. Они должны убивать, а их… Нет-нет нет. Ведь это ещё и больно.

Кровища. Крупные капли разлетаются повсюду. Долетают до пыльника Горохова, но ему не до них, он переводит ствол обреза на того урода, что уже сдвинул скобу предохранителя. Он начинает поднимать оружие.

«Ну, молодец, только ты всё равно не успел».

Горохов жмёт крючок спуска.

Он желал себе хоть немного удачи перед тем, как постучать в дверь кухни. Но оружие, которое он взял у двери, было худшим из всех возможных. Уже там можно было понять, что сегодня удача — это не его.

Щелчок! Ни грохота, ни дыма! Осечка!

Его обрез не мог быть испорчен. Он сам его делал и проверял сам, как и мотоцикл, как и револьвер, как и всё остальное, что понадобиться в трудном деле. Это патроны!

«Будь ты проклят, Коля-оружейник, за такие патроны!»

Бандит с карабином уже опускает ствол.

Горохов делает шаг влево к барной стойке. Это его и спасает.

Выстрел из карабина был точен. Да и кто тут промажет с дистанции шесть-восемь метров. Не сделай геодезист шаг, так получил бы пулю в правый бок или бедро, а так пуля бритвой вскрыла карман пыльника и ударила в стену позади него. И на пол полетели, посыпались его патроны для обреза. Поганые патроны Коли оружейника.

А бандит снова целится в него, ведёт стволом. Не раздумывая, геодезист падает на пол, за стойку, почти на дохлую тушу золотозубого бармена.

Дальше всё пошло так, как ему никогда не нравилось. То есть, не по плану, совсем не по плану.

⠀⠀

Глава 38

Всё, всё вокруг было залито кровью золотозубого бармена. Туша его лежала горой между стеной и стойкой. Горохов валится прямо на него и сползает по туше к стене, быстро достаёт револьвер. Левым локтем и боком он лежит прямо в луже крови. Он не знает, с какой стороны: со стороны его ног или головы появится враг. И тут прямо в стойку со стороны зала начинают бить пули и картечь. Под стойкой стоит небольшой сейф, составлены стаканы, там же рядом стоят бидоны. Горохов видит, как в пластике барной стойки появляется дыра диаметром в палец — это ударила пуля, тут же дыра диаметром в кулак — это проломила пластик картечь. Тело бармена резко вздрогнуло. Труп получил порцию картечи, не будь его, картечь досталась бы ему. Хорошо, что золотозубый тут так удачно улёгся. А на него падают куски пластиковых стаканов, ему на лицо летят прозрачные капли водки из больших прострелянных бидонов, а пули и картечь всё бьют и бьют в барную стойку, оставляя дыры. Одна из пуль пробивает заднюю стенку сейфа и выбивает его дверь, разбрасывая мелкие деньги по полу.

Может, это заставило Горохова взглянуть на входную дверь. И очень, очень вовремя он это сделал. Наконец, проснулись те два лентяя, что дремали на веранде перед входом в кабак. Один из них распахнул дверь и что-то проорал, он явно не понимал, что происходит.

Горохов чуть приподнялся, пытаясь опереться, он скользил левым локтем в луже крови, но в итоге смог поднять правую руку с револьвером и выстрелить.

Пуля ударила бандита в лицо, под правый глаз, он умер, ещё не упав на землю. Второй, что стоял за ним, резко повернулся, но вместо того, что бы уйти за края двери, за стену, попытался бежать от неё, Горохов выстрелил ему в спину, в центр, промеж лопаток.

Неожиданно удачно и быстро удалось решить проблему двух уродов, что охраняли вход.

«Вот только всего два патрона осталось».

И тут снова пуля, пробив стойки и разбросав новую партию стаканов, ударила в тушу бармена.

Кажется, они всё уже должны были расстрелять, остановиться и начать перезаряжаться. Но тут к «бахающему» звуку дробовика и чёткому бою карабина, прибавилась звонкие хлопки крупнокалиберного пистолета.

Тут Горохов чуть приподнял голову и увидал, как немного, сантиметров на тридцать, приоткрылась дверь кабинета Ахмеда. Он видел только самый верхний угол двери. Пистолет стрелял, судя по звуку, из проёма двери. Мало того, что этот деятель постреливал из-за двери, так он ещё стал орать что-то, спрашивал у своих, кто за стойкой, пытался разобраться в ситуации, в общем, руководил. Нет, так, не пойдёт, так они ещё начнут думать и предпринимать какие-то осознанные действия, а не дырявить стойку, расходуя боеприпасы.

Лёжа на левом боку рядом с горой мяса, он левой рукой пытался залезть в карман пыльника. То и дело, переводя ствол револьвера от своих ног к своей голове. На случай, если кто-то появится.

Он смог вытащить из кармана гранату. Понимая, что это большой риск, всё-таки положил револьвер на труп бармена, а гранату взял в правую и зубами вытащил из неё чеку. Тут ещё один заряд картечи врезался в тушу бармена, и револьвер сполз в сторону, свалившись на пол, застланный битым пластиком и мелкими деньгами.

Он не сразу кинул гранату. Навесом, по большой дуге, она полетала прямо к углу приоткрытой двери кабинета. Кидать было неудобно, поэтому она чуть задела косяк, тем не менее, влетела внутрь кабинета.

«Надеюсь, её делал не Коля-оружейник».

Хлопок. Такой резкий, что, даже находясь за стойкой, он на секунду оглох.

«Нет, не Коля. Гранат сработала!»

Дверь из кабинета раскрылась с такой силой, что чуть не слетела с петель.

Геодезист лезет за труп, находит револьвер, поскользнувшись на крови, ставит клонено на мертвеца и поднимает голову над стойкой.

В зале трое, два бандита, один из которых с карабином, присел от неожиданного взрыва, другой, торопясь, мельтеша и нервничая, перезаряжает дробовик, встав на колено возле стола. Третий — это сам Ахмед, он медленно встаёт с пола, его качает, он держит в правой руке пистолет, а левой ощупывая свою голову. У него контузия.

«Как положено».

Поэтому первая пуля тому, у которого карабин. Нет нужды спешить, целиться нужно спокойно. Противник в шоке.

Горохов стреляет. Пуля попадает прямо над краем бронежилета. Точно в горло. Перебивает позвоночник. Бандит падает мёртвым.

Теперь тот, что заряжает дробовик. Он уже закончил, продёрнул затвор. Он ошалелыми глазами уставился на Горохова, а Горохов на него. Но почему-то геодезист отводит от бандита ствол револьвера. Почему? Геодезист пришёл не за ним, не за этим бандитом. Горохов целится в Ахмеда. Это было глупое решение. Бандит вскидывает дробовик и стреляет в Горохова, но слишком торопится, а тут, в такой ситуации, торопиться нельзя.

Жакан ударяет в столешницу барной стойки, левее головы геодезиста, отдирая от неё огромный кусок пластика, затем глухо бьёт в бетонную стену.

Может, оттого, что пуля разносит пластик так близко, Горохов стреляет плохо, он не сносит голову Ахмеду, а всего-навсего попадёт тому в правое плечо.

Ахмед орёт и плашмя падает на пол, Горохов снова валится за стойку.

Становится тихо. Бандит с дробовиком почему-то не стреляет. Дым висит такой, что всё вокруг кажется серым, что-то сыпется с потолка. От пороховой гари тяжело дышать. Револьвер пуст, Горохов шарит руками по полу, он в осколках пластика мелких деньгах и лужах водки и крови пытается найти пистолет бармена.

Ахмед начинает сначала стонать, а потом и ругаться. Видно, он уже отошёл от контузии и орёт:

— Эй, есть тут кто? Есть кто? Мне нужна перевязка! Ну, вы где все, уроды, есть тут перевязка у кого, я кровью изойду!

В проходе, что вёл с кухни, появилась Антонина и оба повара. Они кто с ужасом, кто просто с удивлением смотрят на него. Горохов видит их, наводит на них пустой револьвер, жестом показывает убраться. Он давно уже стащил маску и очки, его лицо и револьвер настолько выразительны, что говорить ему ничего не нужно. Достаточно жеста, и Антонина начинает толкать поваров обратно на кухню.

— Перевязка есть у кого, — уже надрываясь от злости, орёт главарь бандитов, — что, оглохли или обгадились от страха?

— У меня есть тряпка, — негромко говорит какая-то женщина и добавляет громче: — можно мне перевязать раненого?

Это вопрос к нему, к Горохову. Он на карачках как раз ползёт к концу стойки, к двери, что ведёт на улицу. Пустой револьвер не бросает, от битого пластика больно и рукам, и коленям, но он хочет добраться до бандита, что лежит у двери. У того бандита на руках лежит армейская винтовка.

— Можно я перевяжу его? — Снова спрашивает женщина.

— Нет, — орёт Горохов. — Бандита не перевязывать, если кто попытается — убью.

— Не слушай его, — орёт Ахмед бабе, — иди сюда, затяни рану, перетяни мне её.

— Нет, — снова кричит Горохов.

Он, наконец, добрался до бандита и быстрым движением, чтобы не попасть под огонь, хватает труп бандита за ногу и рывком тянет его к себе. Винтовка тоже «едет» к нему, он хватает её за ствол.

«Фу, наконец-то».

— Ты вообще кто такой? — Орёт Ахмед. — Чего тебе нужно?

Геодезист снимает оружие с предохранителя, дёргает затвор, заодно проверяя, есть ли в оружии патроны. Всё в порядке.

Он присел на колено у края барной стойки, прямо рядом с входной дверью и закричал громко и уверенно:

— Уполномоченный Чрезвычайной Комиссией Горохов, мой мандат номер сто шестьдесят. Я здесь по решению Трибунала. Ордер — семнадцать ноль семь дробь шестнадцать. Я пришёл за тобой, Ахмед Билалов. Ты, Ахмед Билалов, Трибуналом приговорён к смерти за многочисленные убийства и бандитизм.

— Так ты, гнида, уполномоченный! Уполномоченный, мразь, тварь! — орёт бандит. Ему уже нелегко, он делает паузы после каждого слова. — Что б ты сдох! Слушайте все, слышите меня? Все, кто тут есть, тот, кто пристрелит эту песчаную тлю, получит сто рублей, нет… Триста рублей. Один выстрел, и три сотни рублей у вас в кармане.

Горохов ничего не отвечает, он ждёт. А в кабаке висит абсолютная тишина.

— Ну, что, есть тут мужчины, Адик? Ты тут?

— Да, Ахмед, я тут. Тут.

Это, кажется, тот бандит, что с дробовиком. Он прячется за столом.

— Завали его, Адик, три сотни. Знаешь, ещё что… Я отдам тебе свой квадр, завали его, Адик. Завалишь?

— Да, Ахмед, да, — отвечает бандит.

Но Горохов не уверен, что этот Адик будет теперь с ним воевать, кажется, Адик так говорит, чтобы Ахмед от него отстал, кажется, этот умный Адик собирается отсюда свалить. Да, дураков нет, воевать с уполномоченным даже за шикарный квадр.

Геодезист удовлетворён. Он кричит:

— Слушайте все, сейчас я выйду! Если я увижу у кого-то оружие в руках, я того убью. Если я услышу хоть шорох у себя за спиной, я повернусь и убью всех, кто шевелился. Убью даже баб, даже ботов. Я не шучу, не верите, что я умею убивать, так посмотрите вокруг себя. Запомните, мне никто не нужен, кроме Ахмеда Билалова.

— Не бойтесь его, он пугает. Пугает! Пристрелите его. Не бойтесь. Ему просто везло, просто везло, — орёт из последних сил главный бандит.

— Да, мне везло. Мне не всегда везёт с деньгами, — орёт Горохов, — мне не очень везёт с бабами, но мне всегда везет, как только дело касается убийств. Насчёт убийств мне просто прёт, в общем, бросьте оружие. И никто, кроме этого бандита, не пострадает.

— Пристрелите его, — орёт Ахмед, — пристрелите, пять сотен рублей с меня. Адик, Адик….

— Я выхожу, — в ответ кричит Горохов. — Все бросьте оружие.

— Уполномоченный! — Это орёт тот самый Адик.

— Да.

— Я хочу уйти.

— Уходи.

— Адик, гнида песчаная, ты с моей руки жрал, — хрипит Ахмед.

Но Адику на него уже плевать:

— Уполномоченный, ты не будешь в меня стрелять?

— Бросай оружие и уходи через кухню.

— Точно не будешь? — Он уже совсем не хочет ни денег, ни роскошного квадра. Адик очень сильно хочет слинять отсюда.

— Точно, обещаю. Я не буду тебя искать, но если увижу, то убью сразу и без разговоров.

— Я ухожу, — кричит Адик, — вот мой дробовик, вот пистолет, я кладу его на стол. Можно мне уйти?

— Уходи. Уезжай из города. — Горохов выглянул из-за стойки.

Бандит поднял руки и боком, боком медленно шёл к выходу на кухню. Геодезист взял его на мушку.

— Уполномоченный… Ты обещал, ты обещал, — орёт Адик, он грозит Горохову пальцем, — ты обещал отпустить…

— Убирайся быстрее, — кричит Горохов.

— Адик, гнида, геккон вонючий, что б ты сдох в пустыне, что б тебя мотыльки ещё живого жрали, — шипит Ахмед.

Но Адик его не слушает, он уже не идёт, уже бежит к двери на кухню и ныряет в проход. Он уже не вернётся.

Геодезист проводит его стволом винтовки до выхода, но не стреляет в него, хотя и надо было бы. В банде Ахмеда нет ни одного человека, что не заслуживал бы смерти. Но слово уполномоченного свято, это должны знать все. Если он сказал, что отпустит, значит — отпустит.

Горохов, осторожно выглядывая из-за угла стойки, отыскивает глазами главаря банды.

Тот, кажется, кончается, лежит в двух шагах от дохлого Тарзана, в большой луже крови, револьверная пуля порвала жилу в руке, в плече. Кровотечение уже, кажется, остановилось, но крови, судя по луже, бандит потерял немало.

Геодезист встал и медленно, держа приклад винтовки у плеча, пошёл к Ахмеду.

В зале было человек восемь вместе с замершей на полу, но невредимой официанткой. Никто не шевелился. Все сидели или лежали на полу.

— Ахмед Билалов, Трибунал Чрезвычайной Комиссии вынес тебе смертный приговор, ордер семнадцать — ноль семь дробь шестнадцать. Я пришёл привести приговор в исполнение.

— Сдохни! Сдохни, гнида, поганый уполномоченный, сволочь, падла, — исходит злобой бандит.

Горохов носком ботинка цепляет его за бок и не без труда переворачивает на живот.

— В лицо стреляй сволочь, — задыхается Ахмед, — переверни меня на спину и стреляй в лицо.

Геодезист его не слушает, он закидывает винтовку на плечо, ногой становится бандиту на голову.

Ему вовсе не нравится то, что он собирался делать, но он сделает это, сделает это, чтобы все остальные бандиты или те, кто собирается выбрать это весёлое ремесло, знали, что рано или поздно за ними придёт уполномоченный и, может быть, сделает то, что делает сейчас он.

Горохов вытащил из ножен тесак.

— Стреляй мне в лицо, — из-под ботинка ещё шипит бандит.

Горохов не слушает его, Горохов замахивается тесаком.

Дело сделано, он вытирает железо о труп, прячет его в ножны.

— Антонина, — орёт геодезист.

Женщина как будто стояла в проходе, сразу появляется в зале.

Она бледна и старается не смотреть на то, как легко и просто крепкая рука уполномоченного, держит за длинную бороду голову самого опасного человека в округе, у головы открыт рот и глаза. Нет, она совсем не хочет это всё видеть…

— Да, господин уполномоченный, — говорит Антонина. — Звали?

— Антонина, будьте добры, принесите мне воды.

— Сейчас, господин уполномоченный, сейчас. — Она отходит на пару шагов. — Со льдом?

— Если вас не затруднит, — отвечает Горохов.

— Нет-нет, не затруднит, — говорит она и чуть ли не бегом кидается на кухню.

Сам геодезист стягивает с головы мягкую шляпу, вытирает ею лицо и небрежно бросает на пол, достаёт из внутреннего кармана свою струю фуражку с чёрным треснувшим козырьком, надевает её.

Антонина появляется в зале с полным стаканом воды и льда. Она несёт его аккуратно, подносит Горохову, тот берёт и говорит:

— Спасибо, Антонина.

Он медленно пьёт ледяную воду. Антонина стоит рядом, ждёт:

— Может, ещё чего-нибудь, господин уполномоченный?

— Нет, спасибо, а почему вы так на меня смотрите, Антонина?

— Ну… Ну, сколько живу, столько и слышала об уполномоченных, а вижу в первые.

— А-а…

— Столько о вас всякого рассказывают.

— И что же о нас говорят? — Горохов продолжает пить холодную воду.

Женщина обводит рукой вокруг, показывает на трупы, что лежат вокруг.

— Ну, вроде как, правду о вас говорят.

Горохов оставляет в стакане один лёд, отдаёт стакан ей:

— Отличная у вас тут вода.

Антонина кивает.

— Кстати, у этого вот геккона, — Горохов чуть приподнимает голову Ахмеда, — кажется, было много ботов.

— Было, было, — кивает Антонина.

— Антонина, я хотел бы парочку забрать с собой. Надеюсь, это возможно.

— Я даже не знаю, — отвечает женщина чуть растеряно, — одному уродцу вы башку оторвали, — она кивает на труп Тарзана, — а четырёх проституток позавчера, как пришёл караван за водой, отдали в лагерь вододобытчиков на вечеринку, так они их ещё не вернули.

— Ах, вот как, ну, как вернут, я парочку заберу? Вы не возражаете?

— Конечно, конечно, — кивает Антонина, — только лучше у Артура спросить.

— У Артура?

Антонина молча указывает на дверь кабинета.

— А, понял.

Геодезист кладёт голову на тело Ахмеда, снимает с плеча винтовку и идёт в кабинет.

Там темно, взрывом гранаты побило лампочки, свет только тот, что падает через дверь. У стола, чуть привалившись к креслу, лежит человек в светлой одежде.

Горохов направляет на него винтовку:

— Эй, Артур, ты жив.

Ему никто не отвечает.

— Молчишь — всажу пару пуль, — предупреждает геодезист.

— Не стреляй, — тяжко со всхлипом отвечает мужик.

— Жив, значит, отлежаться хотел?

— Жив, не стреляй только. — Продолжает Артур. — Не стреляй.

— Ты же бандит, я уполномоченный, почему же мне в тебя не стрелять? — Интересуется геодезист.

— Денег дам, денег, — всхлипывает Артур из темноты. — Квадроцикл мой забирай. Он новый, с кондиционером…

— Всегда одно и то же, деньги, квадр. Предложил бы ботов, что ли.

— Забирай, всех бери…

— Всегда одно и то же… — говорит Горохов разочарованно и два раза подряд стреляет в центр белого пятна.

Вешает на плечо винтовку и возвращается к Антонине.

— Антонина, как вернут ботов, вы мне пару штук придержите, Артур, кажется, не против.

— Конечно, — Антонина согласно кивает. — Конечно, как только вернут, я вам их пришлю, куда скажете, и рассажу, как их программировать.

⠀⠀

Глава 39

Он пошел, нашёл свой обрез, собрал несколько патронов для него, обыскал того бандита, у которого забрал винтовку, нашёл у него снаряжённый магазин к ней и гранату. И только после этого, махнув рукой Антонине, прихватив голову Ахмеда, вышел на улицу и остановился на веранде в тени.

Странно, тут уже должны были быть люди пристава, да и он сам, но никого, кроме праздных зевак, что стояли и смотрели на него, на улице не было.

«Что? Официальная часть откладывается? Ну, ладно, думаю, они в заботах и делах, и на бой, что шёл в кабаке, внимания ещё не обратили».

Можно было взять квадр, бросить в кузов башку и поехать делать дела, но какой смысл тогда её отрубать, если никто её не будет видеть? А ему было важно, чтобы все люди в городке видели, что бывает с бандитами, даже с самыми крутыми, поэтому он вышел из тени веранды на солнце и пошёл по главной городской улице, держа голову в руке.

Люди, что встречались ему на пути, останавливались, замирали, глядя на геодезиста и на его отвратительную ношу.

Он был, конечно, страшен, в перемазанном и чёрном от засохшей крови пыльнике, в чёрных от крови перчатках, в этой своей старой фуражке, с винтовкой за спиной, с тесаком на поясе и револьвером на бедре.

Он шёл небыстро, достав последнюю сигарету из пачки и с удовольствием делая большие затяжки. Он видел взгляды людей, что выходили из домов, чтобы его разглядеть.

«Да, отрубленная голова человека, это то, что вы никогда не забудете. И никогда не забудете, тех, кто эту голову отрубил. Вы всегда будете помнить, что есть такие опасные люди, как уполномоченные, которые придут за вами, если вы будете убивать людей».

Свою первую отрезанную голову Горохов увидел в тринадцать лет, и до сих пор прекрасно помнил тот момент.

Это была голова его приятеля, даже, скорее, друга, Серёги Ванина, он нашёл её у зарослей кактусов на гребне самого высокого бархана. Голову было видно издалека, дарги всегда их клали так, чтобы их было видно, поэтому она и привлекла внимание мальчишек, которые пришли нарубить кактусов. Они поначалу не могли разглядеть, что лежит на песке, и, осторожно сняв с предохранителей оружие, пошли к высокому бархану. А когда разглядели…

Так поступали дарги.

Обычно они пекли головы на песке, на южных склонах барханов, где песок раскаляется более всего и где голова за один день запекалась до нужного им состояния. Потом они крошили череп и ели мозги, но иногда они оставляли головы убитых на барханах, чтобы в тех поселениях, из которого они похитили человека, знали, кто в округе хозяин.

Когда Горохов, его брат и друг нашли на холме голову своего товарища, они не знали, что делать. Они стояли около высокого бархана в растерянности и таращились на голову паренька, с которым разговаривали ещё вчера. Сами они так и не осмелились забрать голову. Когда оцепенение от брезгливости и страха прошло, мальчишки бегом кинулись в селение за взрослыми.

Так он и дошёл до центра города под удивлёнными взглядами немногих зевак.

А там его эффект был сведён на нет густыми клубами пыли, рычанием мощных моторов, чёрным дымом выхлопа. Огромные машины, залитые под самые верхние люки чистой водой, строились в колонну, готовясь отправиться обратно на север. Водный караван уходил из города. Вокруг тягачей и прицепных цистерн сновали люди, солдаты стояли группками, тут же были армейские багги и бронетранспортёры. В общем, всем было не до него и не до отрубленных голов.

На центральной площади геодезист свернул на север, на улицу богачей. Теперь запылённая голова бандита не казалась даже головой, она напоминала грязную тряпку, которую скомкали и несут в руке, но он её почему-то не выбросил. Так, с головой в руке, он дошёл до нужного ему дома и ключом, который ему дали, отпер дверь, что вела в подъезд, поднялся на второй этаж и попытался отпереть дверь.

Горохов надеялся, что она дома, но сомневался, что это так, всё-таки, рабочий день в самом разгаре. Он сунул ключ в замочную скважину, но провернуть не успел, дверь открылась, на пороге стояла Альбина в коротком халате.

— О, Господи, — вскрикнула она, увидав его.

— Вы испугались? — Спросил геодезист.

— Вы сейчас ещё грязнее, чем были в первый раз. — Строго сказала она. — Вы всегда ходите такой грязный?

— Издержки профессии, — ответил он, немного смущаясь.

— О, Господи! А что это у вас? — Она увидела голову. — Что это?

Женщина приложила руки к груди, словно пыталась придержать сердце, то ли от ужаса, то ли от удивления.

— Что это? — Её и так большие глаза стали ещё больше. — Кто это?

Горохов понял, что с головой пришёл к ней зря, он поднял голову, поглядел на неё и, как бы извиняясь, сказал:

— Так это приятель ваш.

— Это, что… Это Ахмед, да? — Она была на грани обморока.

— Ну, да, — ответил он.

— Это вы его убили?

— Я.

— Пришли похвастаться?

— Да нет, — Горохов смутился.

— Зачем вы сюда это принесли? — В её голосе слышались нотки женского визга. — Вы с ума сошли? Унесите, унесите это, выбросите или похороните, что ли!

— Я пришёл… — Он не находил слов, хотя обычно за словом в карман не лез.

— Господи, фу, вы ещё весь в крови, это же кровь на вас чёрная? — Она не могла уняться.

— Да, кровь.

— Это его кровь? — Она брезгливо указала на голову.

— Нет, это кровь другого человека. — Чуть насупившись, сказал геодезист.

«Ещё в обморок хлопнись, фифа».

— Другого? Скольких же вы… — Она кривит свои красивые губы.

Никак не мог он понять поведения этой притягательной в своём коротком халатике женщины. Ну, голова, ну, кровь. И что?

«Ты в каком мире-то живёшь, в самом-то деле? Сама, между прочим, торгуешь секретной информацией, и ничего, не кривилась, наверное, а тут от головы бандита и убийцы глазки закатываешь».

Он степняк, родившийся и выросший на краю карты, с детства видел такое неоднократно, всю жизнь имел с подобными вещами дело и не понимал, почему женщина так на это всё реагирует.

«Сразу видно, городская».

А ведь он мог уехать из города, не устраивать бой в кабаке, не рисковать. Но разве ей скажешь, что он остался из-за неё. Нет, никогда он в этом никому не признался бы. Даже себе не признался бы.

— У вас деньги есть? — чтобы закончить неприятный разговор, спросил Горохов.

Теперь она смотрела не на голову бандита, а именно на него. Теперь, кроме закатывания глазок, она ещё и губки поджала, весь её взгляд так и говорил: «Я так и знала, что дело закончится деньгами».

— Да не мне, — раздражено и одновременно оправдываясь, говорил геодезист.

— А кому? — всё теми же поджатыми деньгами спросила она.

— Вам. Вам нужно убираться отсюда.

— Что? — её тон изменился. — Убираться?

— Убираться, убираться. Судя по всему, ваш Геннадий Сергеевич Севастьянов уже знает, что вы приторговывали документами.

— Откуда вы знаете? — Она не верила не единому его слову.

— Он заказал себе нового секретаря, через недельку-другую секретарь будет готов.

— Нет! — она не верила ему.

— Да, вы ведь и сами заметили, что отношение его к вам изменилось… Ну, изменилось?

— Нет! — сказала она со злым упрямством.

— Ну, вот, вы сами своим поведением подтверждаете, что я прав. — Горохов всё отлично видел по её мимике и поведению. — Я так думаю, что и пареньки из службы безопасности с вами последнее время беседы проводили.

Опять его слова попали в цель. Альбина стояла, не шевелясь, её глаза стали круглые, о голове, что геодезист держал в руке, она уже позабыла.

— Собирайтесь, — сказал он тоном, каким хотел её успокоить. — Уедете, они вас искать не будут. И не тяните. Тянуть нет времени, от этих ребят из вододобывающих компаний в этом городе даже я вас не смогу защитить.

— Они меня убьют? — спросила она медленно.

— Убьют, — кивнул Горохов, — и, если я за вас вступлюсь, возможно попытаются убить и меня. Это серьёзные ребята с большими деньгами, с ними лучше не рисковать. Пока тут стоит караван, вам нужно уезжать с ним, а он уже строится.

— А кто же вы такой? — Она смотрела словно сквозь него.

— Я уполномоченный, слыхали про таких?

Теперь она смотрела уже именно на него:

— Кто ж про них не слышал, ещё с детства слышала. Но никогда не видела.

— Ну, вот он я, не очень, да?

Она молчит.

— Посмотрели? И хорошо, собирайтесь, пока караван не ушёл. Берите самое ценное. Деньги ваши где?

— Деньги? — Она немного удивилась. — Ну, в кошельке, конечно.

— В кошельке? — Он удивился. — У вас все деньги в кошельке? И сколько же там?

— Рублей тридцать.

— Тридцать? Вы на такой должности накопили тридцать рублей? Неужели Севастьянов не платил вам нормально?

— Нет, у меня в банке ещё около тысячи, — ответила она и опять с обидой. Как это, Севастьянов не платил ей!

— Надеюсь не в «ГубахаБанке»?

— В «ГубахаБанке».

— Отлично, — он говорил с известной долей сарказма, — лучше и не придумать даже. Собирайтесь, попробуем забрать у них ваши деньги.

— А почему мы не сможем забрать мои деньги у банка?

— Слишком большая сумма, собирайтесь. Вам помочь?

— Я сама.

— Только берите самое ценное, то, что влезет в один рюкзак.

— Хорошо, — ответила она недовольно.

⠀⠀

Глава 40

— Мы пойдём пешком? — спросила она, когда они вышли из подъезда и огляделась.

Тут он пожалел, что не взял шикарный квадроцикл Ахмеда, а взял только страшную башку бандита.

— Да, пешком полезнее.

Он повернулся и пошёл.

— Стойте, — окликнула она его, — банк на площади, в той стороне.

— А дом банкира в той, — настоял он и пошёл дальше.

Когда она догнала его, он пояснил:

— На банке объявление, что до отхода каравана банк работать не будет.

Альбина кивнула. Он бы мог взять у неё рюкзак, но она не просила, пусть тогда сама тащит.

Они остановились у дома, где жила Людмила, Горохов нашёл кнопку с нужной фамилией и нажал на неё. Жал настойчиво и долго, уже думал, что не откроют, но тут из динамика над кнопками донесся вальяжный и нагловатый голос:

— Ну, кто там?

— Банкир Брин, меня зовут Горохов, я уполномоченный Чрезвычайной Комиссией. Мой мандат номер сто шестьдесят, откройте дверь.

— Что? Кто это там, а? — в голосе стало меньше вальяжности, и появилась тревога.

— Повторяю, меня зовут Горохов, я уполномоченный Чрезвычайной Комиссией. Мой мандат номер сто шестьдесят. Банкир Брин, откройте дверь немедленно.

— А в чём дело? — и намёка на вальяжность не осталось. — Я просто не понимаю…

— Мне нужно забрать деньги с депозита, а банк закрыт, откройте дверь, Брин, — строго и холодно продолжил геодезист.

— Ну… да, да, конечно…

Электрозамок щёлкнул, дверь чуть приоткрылась.

У этой бабы стальные нервы. С таким нервами она могла сама стать уполномоченной. Людмила стоит в прихожей, чуть облокотившись на стену. На ней только маленькая белая маечка в обтяжку и малюсенькие белые трусики. Её одежда не оставляет никакого простора для воображения. Всё, как говорится, на виду, но она не собирается бежать одеваться. Стоит, не шевелясь, с холодным взглядом и ничего не выражающим лицом. Взглянула на голову Ахмеда и бровью не повела. Такое впечатление, что к ней домой через день приходят люди, которые тащат отрубленные головы за длинные бороды. Хладнокровная. Да, сравнивать её с Альбиной нельзя, они совсем разные, но надо признаться, что Людмила женщина более эффектная, она выше, грудь у Людмилы идеальной формы, бёдра хороши, а ноги… Таких длинных и стройных ног Горохов не видел за всю свою жизнь. Ну, разве что, в дорогих стриптизах, на севере некоторые барышни могли составить ей конкуренцию насчёт ног. Но и то не все, не все…

А Брин другой, совсем другой. Чернявый, хитрый, в очках. Глазки юркие за очками, стреляют, смотрит то на Горохова, то на голову, на Горохова — на голову. Он, конечно, узнал голову, ему очень интересно узнать, как так всё вышло, но он умный и осторожный, конечно, он не будет спрашивать. Горохов уверен, что банкир захочет торговаться. Это невысокий и упитанный мужичок лет тридцати семи в майке и шортах не по росту, у него пистолет в кобуре под мышкой.

«Он что, по дому с ним ходит?»

— Очень рад познакомиться с настоящим уполномоченным, — Брин улыбается, но по его улыбке не скажешь, что он очень рад. — Проходите, друзья, хотите выпить?

— Нам некогда, — резко обрывает геодезист.

Горохову на него плевать. Главное, что бы этот мерзавец за оружие не хватался. Он говорит Людмиле:

— Альбине нужно срочно уехать, она хочет снять свои деньги.

— Снять деньги? — Спрашивает Брин и уже говорит Людмиле: — Дорогая, ты не помнишь, сколько на счету у Альбины?

— Девятьсот шесть рублей, — сразу отвечает его жена.

— Девятьсот? — Удивляется Альбина. — Мне казалось, что там больше.

— Девятьсот шесть рублей с копейками, и это по срочному вкладу, — сказала Людмила как отрезала.

Горохову немного неловко, перед ним стоит женщина в нижнем белье и даже не собирается одеваться. Она что, так весь разговор будет стоять? И муж ей ничего не говорит.

«Интересные у них отношения».

Альбина тоже, кажется, чувствует неловкость, справа от неё грязный Горохов с головой мертвяка, слева почти голая Людмила, как это всё… Она вздыхает.

— Нам нужны эти деньги сейчас, — говорит геодезист.

— Сейчас? — Брин пытается изобразить улыбку, но у него выходит жалостливая гримаса.

— Нет, дорогуша, — говорит Людмила, смотря на геодезиста.

«Дорогуша? Это она мне?»

— У нас сейчас денег, даже пары сотен не наберётся, — продолжает Людмила. — С караваном пришли торговцы, мы сделали большие вложения. В течение недели, я думаю, мы сможем закрыть Альбине счёт.

Она говорит таким тоном, что после её слов уже не хочется развивать эту тему дальше. Но Горохов продолжает:

— Нет, у неё нет времени ждать.

— А у нас нет денег, дорогуша…

У неё на лице полуулыбка, наглая такая, и глаза эти её зелёные тоже такие наглые.

«Опять это слово! Это она точно мне!»

— У нас на балансе только операционный минимум, сто восемьдесят девять рублей, мы его отдать не можем, — твёрдо говорит Людмила.

«Это тебе за дорогушу, пусть муженёк знает».

И Горохов сразу предлагает Людмиле, прямо при банкире:

— Отдайте цветнину Альбине, а её деньги заберёте себе.

— Люда, я не понимаю, о чем говорит господин уполномоченный? Какая цветнина, о чём он? — чуть растеряно спрашивает Брин, глядя на свою жену.

— Ладно, — чуть подумав, ответила красавица, она даже не удостоила мужа взглядом. — Как скажешь, дорогуша.

«Она что взбесить меня хочет, зачем она фамильярничает?»

— Я не понимаю, — продолжает Брин, он уже заметно нервничает, — какая цветнина, Люда? Вы что, знакомы с уполномоченным?

Она смотрит на него устало:

— Брин, не устраивай истерик. Я тебе потом всё объясню.

— Мне говорили, что ты во время моего отсутствия встречалась с каким-то мужчиной, — пищит муж.

— Вам не о чем волноваться, у нас были исключительно деловые контакты, — говорит Горохов спокойно.

— У моей жены были деловые контакты с государственным наёмным убийцей, и мне не о чем волноваться? — невесело улыбается банкир. — Серьёзно? Не о чем?

— Уполномоченные Чрезвычайной комиссии — это не наёмные убийцы, — замечает холодно геодезист. — Мы просто исполняем приговоры Комиссии. Мы государственные чиновники.

— Тебе понятно? — смеётся Людмила. — Они просто государственные чиновники. А ты, дорогуша, сообщил об этом Ахмеду, когда отрезал ему голову?

— Я зачитал ему номер приговора, — сообщил Горохов.

— Да уж, лучше вы были любовниками, — говорит банкир, и на лице его отчётливое предвидение большой беды. — О чём вы говорили, Люда? О чём ты могла говорить с таким человеком?

— Успокойся, Брин, уж с какими ты ублюдками общаешься, так лучше никому не знать, — резко говорит Людмила и морщится. И тут же добавляет уже Горохову: — Ладно, отдам ей цветнину, а её деньги заберу себе.

— Люда! — Восклицает банкир.

Но она его не слушает, она берёт с вешалки пыльник, накидывает его прямо на бельё:

— Пойдёмте.

И открывает дверь, но Горохов не уходит, он поворачивается к банкиру:

— Банкир Брин, у меня есть мнение, что вы в своём банке проводите мошеннически действия с чеками, об этом я сообщу в своём рапорте.

— Кто вам это сказал? — Брин указывает пальцем на жену. — Это она вам сказала эту глупость? Я ничего не проводил…

— А ещё, по моим данным вы являетесь соучастником убийства и ограбления старателей, — перебил его Горохов. — Об этом я тоже укажу в своём рапорте.

— Что? — банкир растерянно смотрит на Горохова, потом на жену. — Люда, Люда скажи ему.

— Что мне ему сказать? — резко спрашивает его жена. Она стоит уже у двери и, кажется, ненавидит своего мужа.

— Ну, ты же его знаешь, сделай что-нибудь, — лепечет банкир.

— Что? Что сделать? — почти кричит на него Людмила. — Денег ему предложить или себя?! Ты, Брин, совсем тупой? Ты не знаешь, что уполномоченные неподкупны?

Она распахивает дверь:

— Пойдёмте уже.

Горохов и Альбина выходят на лестницу, а Людмила с шумом захлопывает дверь и начинает спускаться.

Она даже не застёгивает пыльник, запахнула его и идёт вниз, наверное, идти недалеко. Так и есть, Людмила останавливается под лестницей, у двери в подвал дома:

— Стойте тут.

И через минуту выходит из подвала с той самой сумкой, которую Горохов ей передавал, она тащит её с трудом и небрежно бросает на пол.

— Вот, ваша цветнина, — Людмила присаживается на корточки, достаёт из сумки моток оловянной проволоки, прячет в карман, — это моё, тут и так больше, чем на тысячу, так ты мне говорил?

Горохов заглядывает в сумку, да, там лежат свинцовые решётки и жгуты алюминиевого кабеля — большое богатство. Он берёт сумку и, не говоря ни слова Людмиле, идёт к двери, чтобы покинуть дом.

— Эй, уполномоченный, — окликнула его жена банкира, захлопывая дверь в подвал. — А что будет с Брином? Вы его тоже прикончите?

— Не обольщайтесь раньше времени, его судьбу решит трибунал, — сухо ответил Горохов.

— А ко мне у тебя претензии есть? Нет? Я ведь тебе помогала, — не отстаёт Людмила.

— Будем считать, что нет.

— Ну, тогда держи. — Она протягивает ему пластиковую коробочку.

У Горохова сразу, сразу улучшилось настроение, как только он увидал эту коробку в руке белокурой красавицы. Это была стандартная коробка на двадцать пять патронов для его любимого револьвера.

— Патроны? — он даже не решился её сразу взять. — Откуда у вас они?

— Для тебя искала… Коля оружейник говорил, что ты ищешь такие. Вот, нашла.

Геодезист теперь схватил коробочку, разорвал плёнку, раскрыл коробку. Да, стандартная упаковка, настоящие, заводские патроны. Они никогда не дают осечек, пули утоплены в гильзы, но при этом откалиброваны для точности.

— Вот за это спасибо, — говорил он, снаряжая револьвер. — За это спасибо.

Смешно, конечно, это звучало, но он говорил искренне. Просто, когда его револьвер был заряжен, он чувствовал себя лучше, увереннее. Но Горохов никогда бы не стал уполномоченным, если бы верил во всё так легко. Он взглянул на Людмилу:

— На всякий случай, хочу вам сообщить, что эти патроны никогда не дают осечек, и если вдруг…

— Успокойся, дорогуша, это патроны спёр со склада компании твой дружок Бабкин, — говорит она. — Если только он их мог испортить…

«Ладно, поверю».

Он молчит, прокручивает барабан револьвера. Это пощёлкивание ему очень нравится. Кажется, он невольно улыбнулся. Кошачьи глаза банкирши это заметили. Людмила смотрит на Альбину и говорит, удивлённо поднимая брови:

— Мужчинам иногда так мало надо для счастья.

Альбина ей не отвечает, тогда Людмила продолжает:

— Слушай, уполномоченный, — она подходит к нему совсем близко, её пыльник расстёгнут, — ты ведь приехал сюда за Ахмедом, так чего ты интересовался ботами, «санаторием» и всем таким?

— А вот это вас не касается, — сухо говорит геодезист и прячет револьвер в кобуру.

Альбина открывает дверь, и они с ней выходят на солнце, а Людмила остается в прохладе дома. Она смотрит им вслед.

— Отвратительная баба, — говорит Альбина, — всегда терпеть её не могла.

Она косится на Горохова, ожидая, что он с ней согласится, но Горохов молчал. Ему Людмила не кажется отвратительной. Никогда не казалась. Может, противная, злая и опасная, но никак не отвратительная. С такими-то ногами. Дальше они идут молча.

А на площади пыль такая, что не продохнуть, там уже собрались десятки машин, это по большей части торговцы, что приехали с караваном.

Горохов находит грузовик поновее, у грузовика два человека. Один осматривает колесо, второй просто стоит рядом.

— Кто хозяин машины?

— А что нужно? — Почти грубо откликается один из мужиков.

— Даму до Соликамска не довезёте? — Кричит геодезист, пытаясь перекричать шум.

— Четыре рубля, — кричит в ответ торговец.

Горохов бросает на землю тяжёлую сумку, подходит к нему ближе. Тут торговец его разглядел, перед ним стоял очень грязный и хорошо вооружённый человек, стоял в шаге от него. И в руке у этого человек была сильно запылённая человеческая голова.

— Я уполномоченный Горохов, мандат сто шестьдесят, прошу вас взять эту женщину с собой, здесь ей угрожает опасность, из личных средств могу выделить вам рубль, — говорит Геодезист громко и чётко.

— О! Ну, раз так, — отвечает торговец, а сам то и дело скашивает глаза на мёртвую голову, — то возьмём.

— Конечно, возьмём, — добавляет второй, тоже глядя на голову, — только вы, дамочка, в туалет сходите, мы через пять минут уже выходим, сразу за разведкой пойдём, пойдём быстро, остановка будет только в лагере, это пять часов езды. Где ваши вещи? Эти?

Он берёт сумку с цветниной и рюкзак Альбины. Относит их в машину.

Альбина смотрит на Горохова испуганно:

— А может вы что-то перепутали? Может, мне остаться?

Горохов достаёт рубль, отдаёт его торговцу, а ей говорит:

— Вон лавка Коли-оружейника, он вас пустит. Давайте быстрее.

— А вы… Как я вас найду в Соликамске? — Спрашивает она.

— Главпочтамт, Горохову до востребования. Другого адреса у меня нет, — отвечает он. — Ну, бегите в лавку, они вас одну ждать не будут.

Она кивает и быстро уходит, растворяется в клубах пыли.

Он помог ей залезть в кабину грузовика, пожал руку, целоваться она не захотела, ну и ладно. Он дождался, когда грузовики торговцев тронутся и, поднимая ещё большую пыль, наконец, уедут с площади. Она смотрела на него, но не плакала, просто была печальна. Махала ему рукой, а он махнул ей в ответ. Хорошо, что она не заплакала. Жаль, что не поцеловала. Наверное, он слишком грязен и небрит для такого дела.

Пыли на площади сразу стало меньше, остались лишь огромные водовозы с прицепами, что тянулись вдоль главной улицы, но они не создавали суеты, просто стояли. Мимо них ходили конвойные солдаты, а техники и водители готовились к маршу.

А Горохов ни к чему не готовился, просто, оказавшись около магазина Коли-оружейника, взял и зашёл в него.

Наглый молодой парень стоял за прилавком, это был тот самый парень, что дал ему в долг флакон с инсектицидом, он, кажется, не узнал Горохова сразу.

У геодезиста уже пальцы устали всё время держать выскальзывающую бороду бандита, и он небрежно бросил голову на прилавок. Сначала была тишина, парень изучал то, что лежало перед ним, а поняв, что это, заголосил, как маленький:

— Па-а… Папа… Сюда иди!

Дверь в подсобку открылась, и из неё вышел Коля-оружейник, а за ним ещё какой-то мужик с оружием.

Они оба были с оружием, оба уставились на голову Ахмеда, которая лежала на прилавке, а Горохов смотрел на них. Смотрел и молчал. На лице теневого главы города была тряпка, такие тряпки носят прокажённые, чтобы их вид не отталкивал людей. А ещё у него были очки для коррекции зрения, они висели на самом кончике носа. И Коля, наконец, поднял глаза на геодезиста.

Горохов, может быть и вежливым, и корректным, когда нужно, может и шутить, но с этим вот он шутить не думает. Одним движением руки он срывает тряпку с лица оружейника.

— Э! Ты чё? — Орёт тот мужик, что был с Колей.

Он хватается за оружие, за дробовик, но Горохов уже выхватил револьвер, его ствол уже лежит на краю прилавка и нацелен в брюхо борзого мужика.

Коля делает рукой знак мужику, чтобы тот успокоился, но сам продолжает молчать.

Горохов знал, что нет у него на морде почти никакой проказы, чуть распухшая верхняя губа, чуть посиневший бугор под носом, в общем, ерунда, за двадцать рублей любой врач это всё выведет.

Коля таскает тряпку, чтобы прикидываться бедным, простым трудягой.

— Каждый второй патрон, что ты мне продал, давал осечку.

— Плохие капсюли, хороших капсюлей сейчас найти трудно. Бертолетову соль приходится делать самому.

«Брехня, думаешь, ты хорошо умеешь врать?»

Горохов глядит оружейнику прямо в глаза:

— Ты знал, кто я?

Оружейник только покачал головой.

— Знал, знал, — уверен геодезист. — Говори, кто тебе сказал о моём приезде?

— Да не знал я, не знал наверняка, только догадывался, — отвечает оружейник. — Знал, что этот дурак, — он кивает на голову, что лежит перед ним, — доиграется. Знал, что рано или поздно за ним приедут. Когда увидел вас, просто подумал, что это можете быть и вы.

— И не предупредил его?

— Он всем надоел.

— Надоел? — Горохов смотрит на оружейника пристально. — Ты, Коля, думаешь, что ты очень умный, думаешь, ты годами тут куролесил, деньгу зашибал всяким разным, как только мог. Вокруг города в каждом бархане по трупу, а ты решил, что пора подчистить за собой, думал, Ахмеда кончили, и всё, взятки гладки? Ты чистенький теперь, на него всё свалишь. Нет, не думай. Я буду писать рапорт, и напишу, что всем тут заправлял ты, ведь ты давал добро Ахмеду на грабежи и убийства старателей. Всех, что тебе ничего не были должны, можно было грабить, а твоих должников грабить было нельзя. Их ты сам и без оружия грабил. Так вы и работали.

Лицо у оружейника сало бледным, губы вытянулись в нитку, капли пота появились на висках. Страшным стало лицо. Но Горохов его не боялся, он почесал щетину на подбородке и продолжил:

— Ты лучше не жди, пока за тобой приедут, езжай через пару недель в Трибунал сам. Может, сможешь там договориться. Если за тобой пошлют человека, то уже не отбрешешься.

— Я… — начал Коля.

Но Горохов ударил стволом револьвера по прилавку:

— Заткнись. Ничего мне не предлагай и не вздумай пугать — убью сразу. У меня нет на тебя ордера, но я сочту твои угрозы реальными и убью.

Он повернулся к сыну оружейника, который весь их разговор слушал с ужасом, молодой не мог припомнить, что бы хоть кто-то в таком тоне говорил с его отцом, и от этого ему было жутко:

— Юноша, немедленно мне все долговые книги сюда, — Горохов опять постучал по прилавку стволом револьвера. — Сюда.

Юноша уставился на отца, а Коля оружейник едва заметно кивнул.

Парень достал из-под прилавка две больших книги, положил их рядом с мёртвой головой.

— Кажется, вы дали мне инсектицид в долг и под большие проценты, — говорил геодезист, беря одну из книг и начиная её листать, — а вы не имеете банковской лицензии, поэтому вам запрещено устанавливать процентные ставки и взимать с покупателей проценты, даже если вы кому-то даёте товар в долг. Ваши книги я конфискую.

Ему никто не возражал.

Тогда он спрятал револьвер в кобуру, взял книги, голову и вышел на улицу, как говорится, не попрощавшись.

⠀⠀

Глава 41

На улице он, недолго думая, «распушил» книги и, достав зажигалку, поджёг их. Оставил их на солнцепёке, смотрел, как они горят почти невидимым в солнечных лучах пламенем. Вот и ещё одно дело, помимо основных, он сделал. Помимо основных. Да, ему ещё нужны были боты. Антонина обещала прислать ему парочку, но кто в этом деле сможет помочь больше, чем сам доктор Рахим Салманов? Никто. А клиника этого доктора была видна с того места, где он жёг книги.

Хотелось есть, курить, быть может, даже выпить, но по опыту геодезист знал, действовать нужно быстро, пока по городу не разлетелся слух, что Ахмеду конец. Потом всё может поменяться.

Да, доктора нужно было брать и тащить в «санаторий». Задать там ему все нужные вопросы, а потом, может, и вывезти всё оборудование из санатория в укромное место, далеко-далеко на север. И главное, вывезти всё вместе с доктором и Валерой-генетиком. Вот тогда его миссию можно будет считать успешной на все сто. Именно поэтому обеду, курению и выпивке придётся подождать.

— Вы записаны на приём? — Донеслось из динамика, как только он оторвал палец от кнопки звонка.

— Я по поводу ранения в руку. Мы договаривались с доктором, что он меня примет, как только я найду деньги на лечение, — говорит Горохов, — я нашёл деньги.

— Хорошо, входите, доктор сможет вас принять.

У неё очень приятный голос, его хочется слушать и слушать, конечно, хочется увидеть и источник этого голоса.

Он поднимается по лестнице и видит эту девушку. Она изящно подпиливала себе ноготки длинной пилкой. Конечно, у неё нет породы Альбины или роста и вызывающего шика Людмилы, он она была очень мила. Азиатка с бледной кожей и красивыми глазами. Она вся такая ладная, что так и хочется взять её за плечи или потискать грудь. Девушка сразу спрятала пилку:

— Доктор ждёт вас.

Горохов, как был с головой бандита в руках, как был грязный, так и завалился на диван для ожидания.

Красотка в белом скользнула по нему взглядом и, улыбнувшись, произнесла:

— Можете заходить прямо сейчас, у доктора никого нет.

Он готов был поспорить, что она видела, что у него в руках. Но… Не придала этому значения? Словно это была не человеческая голова, а какая-то запылённая сумка. Его это удивило. Может, у медиков так принято.

Он встал и вошёл в кабинет, когда медсестра с безмятежным видом отворила перед ним дверь.

Доктор Рахим стоял посреди кабинета, словно ждал его. Он улыбался Горохову, указывал на него пальцем и говорил:

— Я про вас не забыл, не забыл, все наши договорённости остаются в силе.

Тут он увидал голову своего компаньона в руке у геодезиста. И сразу переменился в лице.

— Старые договорённости — это, конечно, хорошо, — холодно сказал Горохов, — но, боюсь, у нас с вами теперь будут договорённости новые.

— Новые? — растеряно спросил доктор.

— Новые-новые, — подтвердил Горохов. — Теперь вы будете выполнять все мои распоряжения, и не будете делать глупостей.

— То есть, мне не следует делать глупостей?

Горохов молча покачал головой. И доктор Салманов, кажется, всё понимал.

— У меня сегодня ещё пациенты, — просящим тоном продолжал он.

Горохов опять покачал головой.

— Я могу сказать медсестре, что бы она отменила приём?

— Хорошо, скажите ей и собирайтесь.

— Мы куда-то едем? — спросил доктор Рахим.

— Конечно, у меня на вас большие планы.

— Большие планы?

— Ну, конечно, я хочу, что бы вы устроили мне экскурсию в «санаторий», — сказал Горохов. — Всё мне объяснили, всё рассказали.

— А если не секрет, кто вы такой? Вы, наверное, уполномоченный?

— Именно. Уполномоченный Чрезвычайной Комиссией Горохов, мандат сто шестьдесят.

— Я так и знал, — произнёс доктор грустно и крикнул, чуть приоткрыв дверь: — Гюзель!

Тут же на пороге появилась медсестра. Она опять подпиливала ногти, в её руке была всё та же длинная пилочка. Она встала в дверях, такая собранная, внимательная и… Очень милая. Встала, ожидая распоряжения, и доктор его отдал. Его голос был твёрд, слова он произносил чётко. Салманов указал на геодезиста пальцем и сказал:

— Убей его!

Горохов даже улыбнулся. Зачем это всё? Это глупо.

А доктор кинулся бегом из кабинета, хлопнув дверью. Горохов бросил голову и ринулся за доктором, к двери, но перед ним встала эта милая и очаровательная Гюзель. В её крепкой правой ручке была длинная пилочка для ногтей. Он почти налетел на неё, вернее, она просто встала у него на пути. Встала и без всяких глупых слов, резко и почти без замаха ударила его этой самой пилочкой. Попыталась попасть в область шеи, горла.

Горохов едва успел среагировать, выставил левую руку, локоть. Пилочка для ногтей скальпелем вспорола рукав пыльника и застыла, не пройдя дальше, тут же санитарка ударила ещё раз, но уже не в локоть, а в левый бок геодезиста. Это был молниеносный выпад, на который он среагировать не успел. Было больно, это было как раз то место, которое ему недавно залечил Валера.

Горохова спасла его кольчуга. Сколько раз она его уже выручала. Женская пилочка для ногтей никогда не пробьёт ультракарбона. Это, всё-таки, не пуля. Пилочка пошла вдоль ребер, пока позволяла удивительно крепкая ткань, а потом, так как на пилочке не было ограничителя, рука санитарки по инерции соскользнула на лезвие.

Пилочка упала на пластиковый пол, даже не звякнув, а за ней на чистый пол упали три-четыре крупные капли крови и палец этой самой Гюзель.

Она сразу лишилась указательного пальца, и средний палец стал бесполезен, он просто болтался на коже. Санитарка остановилась, взглянула на свою руку. Её взгляд был спокоен, она была сосредоточена, она схватила болтающийся палец и одним движением оторвала его, словно вылезшую из одежды нитку, и небрежно бросила его на пол. Всё, она готова была продолжить.

«Чёртов бот. Конечно, это бот, девушки не обрывают себе пальцы с таким серьёзным выражением лица. Револьвер? Нет…»

Винтовка за спиной — долго. Он потянул из-за пояса обрез и не успел взвести курки, как она уже была рядом, разбрызгивая капли крови из обрубленных пальцев, правой рукой она выбила обрез у него из руки и тут же ударила его кулачком в лицо.

Со стороны это выглядит, наверное, смешным. Она бьёт его в лицо! Девочка весом в пятьдесят пять килограммов и ростом в метр шестьдесят бьёт его в лицо. А он, девяносто килограммовый мужик ростом почти в метр девяносто, закрывается по всем правилам и наносит ответный удар, вкладывая в него всю силу и всё своё умение.

Он не попал, девка увернулась, убрала голову, да так легко и просто, что это его обескуражило. Она очень неприятный противник. Бьёт его левой ногой в правую его ляжку, чуть выше колена. Боль резкая, сильная. Хочется сразу подогнуть ногу, переждать её, перевести дух, но чёртова девка тут же бьёт рукой. Этот удар он смог остановить и опять попытался её ударить. И опять то же самое. Удар пришёлся я воздух, санитарка быстрее его, намного быстрее. И опять она повторяет свой удар ногой, и опять туда же, чуть выше колена. Горохов не выдержал боли, отскочил и поморщился, и опять девица кидается на него. И первый раз ему везёт. Он левой рукой хватает её за горло, вернее, она налетела на его длинную руку сама. Он хватает её крепко.

«Теперь не уйдёшь!»

И бьёт её в лицо, как учили, вкладывая корпус в удар.

Такое впечатление, что он со всей своей дури ударил кулаком в крепкий мешок, набитый мокрым песком, аж кисть заболела. Таким ударом он валил на землю мужиков, что были на голову выше и на полцентнера тяжелее него. А эта зараза только откинула свою симпатичную башку, с которой слетела аккуратная белая шапочка, и сделала два шага назад. И всё. Тут же девица встрепенулась, подняла кулаки и снова кинулась к нему. Только вот Горохов уже был готов. Револьвер в руке, курок взведён. Выстрел. Он не промахивается. Он вообще промахивается редко. Всю жизнь стреляет, а тут выстрел в упор. Никто не промахнётся. Он видит, как на белоснежной форме бота расплывается красная клякса. Прямо в центре корпуса. Пуля десять миллиметров, любой сразу сложился бы, как тряпичная кукла. А эта… Пуля её не остановила, не задержала даже. Она снова тут, рядом.

«Не врала, значит, Альбина, рассказывая, что ботам пары пуль мало».

Санитарка бьёт его кулаком в лицо, он закрывается, чуть не роняя револьвер, а эта тварь вдруг резко бьёт его левой ногой в правый бок, да так сильно, что ему кажется, что он слышит, как хрустнули у него рёбра. Каким-то чудом удержав оружие в руках, он летит на пол.

«В корпус и в башку стрелять бессмысленно… Тогда куда?»

Он решается, больше у него вариантов не было. Ещё не успев упасть, он делает выстрел. А потом, упав и превозмогая боль в боку, ещё раз стреляет.

Оба выстрела были точны. Правая брючина её штанов от середины и ниже была залита кровью. Две пули он всадил ей в колено, она не могла опереться на ногу и пошатнулась, неуверенно взмахнула руками, ища равновесия. Нога вывернулась в обратную от естественного состояния сторону, но санитарка устояла.

«Тварь!»

И тогда он выстрелил третий раз в её разбитое правое колено, теперь она вообще не могла стоять ровно, и Горохов, понимая, что нужно её добивать, последнюю пулю, что была в барабане револьвера, загнал ей в её целое, левое колено. Её ноги сложились, и она уселась на них сверху. Сидела и подёргивалась, предпринимая попытки встать, но всё бесполезно, ноги её не слушались. Её милое, забрызганное кровью лицо не выражало ни удивления, ни сожаления. Бот быстро оценивал ситуацию, глядя на геодезиста. Недолго. Она упала на живот и поползла к Горохову, нет, не поползла, а рывками кинулась к нему и сразу почти схватила его за ботинок. Еле-еле он успел убрать свою ногу из-под её крепкой и цепкой руки. Он отползал от неё по белому пластику приёмного покоя, а она ползла за ним на свих сильных руках, каждыми движением приближаясь.

Заряжать револьвер было некогда, но совсем недалеко, у кресла, лежал его обрез. Стиснув зубы от боли в правом боку, он дотягивается до обреза, хватает его и одним привычным движением взводит курки, как раз тогда, когда её пальцы вцепились ему в лодыжку левой ноги.

— Убери-ка от меня лапы, — рычит геодезист и нажимает на спусковой крючок.

Грохот выстрела, её голова дёрнулась, картечь выбила её глаза и разнесла затылок. Санитарка уселась на полу, всё ещё шаря перед собой руками. Горохов, удивлённо глядя на это, снова нажимает на спуск.

Щелчок! Осечка!

«Ну, Коля, сволочь, будь уверен, что всё, что смогу, про тебя в рапорте напишу, и половина всего этого будет из-за твоих патронов».

Геодезист, торопясь, шарит в левом кармане, ища патроны для дробовика, находит и быстро снаряжает оружие, но стрелять ему уже нет необходимости. Бот, как сидел, так и сидит на коленях, он всё ещё пытается шевелить руками, ищет своего врага, но это, кажется, последние движения. Вся комната забрызгана его кровью, сам Горохов тоже в этой крови, но это полбеды. Он чувствует себя не очень хорошо. Помимо острой боли в боку, у него болит нога выше колена. Там, видимо, будет здоровенный синяк. Он пытается набрать в лёгкие воздуха, чтобы выяснить границы боли. Нет. Глубокий вдох не получается. Рёбра справа сломаны.

«Бьёт она страшно».

Горохов опирается на дробовик, тяжело встаёт и подходит к ней. Санитарка, кажется, всё ещё жива, но геодезист на неё не обращает внимания. Он подбирает свой револьвер, на ходу заряжая его, выходит из приёмного покоя, идёт вниз по лестнице. Голову Ахмеда он брать не будет, ему сейчас не до неё. Перед выходом он взглянул на сидящего на полу бота, который, несмотря на свои страшные раны, всё ещё не сдох.

«Когда их научат стрелять — нам всем конец».

⠀⠀

Глава 42

Он вышел на улицу, а там жара, суета. Приехал тяжёлый водовоз с прицепом, затормозил, подняв огромную тучу пыли, и встал в конец колонны. Никто и знать не знал, что свирепый бот только что чуть не убил Уполномоченного Чрезвычайной Комиссии.

Горохов огляделся. Искать доктора уже бессмысленно, он уехал и, возможно, сейчас катит по дороге на юг, к «санаторию». Рёбра болели — не вздохнуть, не то он повздыхал бы от расстройства. А ведь так всё хорошо складывалось, но кто мог знать, что у доктора такая охрана. Разве можно было предположить, что эта милая девочка в приёмной окажется такой опасной тварью.

Горохов пошёл, припадая на правую ногу, к Валере.

«Ты погляди, как ногу отбила, не наступить толком».

Он был уверен, что у него на ноге огромных размеров кровоподтёк.

Так, не спеша и прихрамывая, он дошёл до дома Валеры. Тот открыл ему дверь. Его необычные глаза таращились с удивлением на Горохова, когда тот ввалился к генетику домой.

— Эт-это вас в «Чайхане» т-так по… побили?

— Нет, к «Чайхане» я был готов, там всё прошло почти по плану, а вот с доктором Рахимом…

Горохов пристально смотрит на генетика, тот стал отворачиваться.

— Вы знали, что санитарка у доктора Рахима — бот-охранник? — С трудом скидывая с себя пыльник, продолжает геодезист.

Валера изобразил жест, который Горохов никак не смог перевести на простой человеческий язык, он то ли голову склонил налево, то ли плечами пожал. В общем, Валера странно дёрнулся и промолчал.

— Так знали или нет? — Не отставал от него геодезист.

— Ду-думал, но не знал. Я доктору Р-а-ахиму не был бо-ольшим другом. Он со мной не в-всем делился. Я ду-ду-думал, что она бот.

— Ду-ду-думал, — невесело повторил геодезист, приспуская штаны.

Всё правое бедро от колена было синим.

— Она бьёт ногой как кувалдой, сам не понял, как живым оттуда вышел. Надо было поделиться своими думами. Мы ведь с вами теперь, вроде как, партнёры. Кстати! А откуда вы знаете про «Чайхану»?

— С… соседка ск-казала, что все-ех людей Ахмеда побил кто-то. Я сразу на ва… вас подумал. — Генетик подошёл к нему, поднёс лампу и отсмотрел ногу. — Да, это… Си-ильно она вас била…

— Она мне ещё и рёбра сломала, — сказал Горохов, задирая рубаху и кольчугу.

— Да. Ско-орее всего, — говорит Валера, осматривая ещё один синяк, но уже на его боку, — вам ну… нужен покой.

— Очень нужен, — сказал геодезист, заправляя рубаху и застёгивая ремень на брюках. — Но ещё больше мне нужны боты и всё, что с ними связанно. Ботов мне обещала Антонина, сказала, что даст парочку. А вот то, что с ними связано, мы с вами должны найти.

Валера встал перед ним, один его глаз смотрит прямо на Горохова другой на стену, кажется, предложение геодезиста ему не по душе.

— Что? — Чуть грубо спрашивает Горохов.

Валера трясёт головой.

— В чём дело, мы поедем в «санаторий», может, Рахим ещё не спалил его и не взорвал, возьмём там всё, что может пригодиться для вашей лаборатории.

Генетик опять трясёт головой. «Ничего не выйдет. Не получится».

— Почему? — Спрашивает Горохов.

— Нас… нас с вами с… съедят.

— Дарги? — Догадывается Горохов. — Которые охраняют «санаторий»?

Валера кивает:

— О-они слушаются Рахима, он для них Старший Б-брат. Вернее, он с-слуга Старших Братьев.

Горохов хмыкнул, он не был из тех людей, что отступают у самого порога, в шаге от заветной цели. Даже сломанные конечности его сейчас не остановили бы.

— Ну, значит, попросим пристава или наймём людей. Да, если пристав не даст своих, так найду денег и найму людей. Сколько там даргов, десяток? Полтора? Вы знаете, сколько рядов охраняют «санаторий»?

— Н-нет. Не ну-ужно. — Генетик махнул рукой. — Не ну-ужно всего э-этого.

— Почему?

— Вс-всё, что там есть, у меня ту-ут, — он постучал себя пальцем по правому виску. — Са-са-самое главное, ценное это ко-о… конс…

— Конструкты? — Догадался Горохов.

Валера кивнул: «Да, именно».

— Но… но их там нет. Я сам их с-сделать не смогу. Про… про… протоплазму смогу, их — нет…

— А конструкты привозил Виктор? — Произнёс Горохов.

Валера кивает.

— То есть, доктор получал на бота заказ, сообщал Виктору, какой бот нужен, сам готовил человека для переделки, а Виктор привозил необходимый конструкт? Ну, а бота уже растили вы с доктором.

Генетик кивает несколько раз подряд.

Геодезист молчит, он думает:

«Ему нет смысла врать. А если не врёт, то его нужно отсюда эвакуировать, и побыстрее. Да, его эвакуирую, сам жду ботов от Антонины и с ними тоже ухожу, делать тут больше нечего, думаю, что Рахима и Виктора я тут уже не дождусь. Они тут уже не появятся. Лезть в степь и отвоёвывать «санатории» нужно сейчас, потом, когда соберу людей и снаряжение, смысла в этом может уже и не быть. Да, эвакуация генетика и ботов, на этом и остановлюсь. Пожалуй, это будет оптимальное решение».

Он ещё раз оглядел дом, ванну с мутной протоплазмой и червями в ней, захламлённые стеллажи и верстаки, старую мебель:

— Собирайте вещи, Валера.

— У… у меня мало вещей, только за-записи.

— Отлично, тогда берите их, и идем.

— Уезжаем?

— Да.

— П… п-прямо сейчас?

— А что вас тут держит?

— Ничего. Но… но дом. Он до… дорогой.

Горохов поглядел на потолок дома, на старый крошащийся уплотнитель под крышей, на облупленные стены, на окно с непрозрачными стёклами. Дом — старый бетон со щелями под крышей. И он сказал, взглянув на Валеру:

— Собирайтесь, а за дом не волнуйтесь, продадим его через банк, у меня там знакомые, они помогут.

Валера стал собирать старые тетради, отдельные листы, какие-то свои вещи и складывать всё это, нет, не в рюкзак и не сумку, а в корзину, плетённую из проволоки.

«Всё-таки, он очень странный человек».

Горохов сидел на краю стола и рукой аккуратно, чтобы не вызвать боль в груди, растирал себе бедро, надеясь, что оно престанет ныть от такого массажа.

А Генетик вдруг остановился, престал собирать бумажки с верстака, как будто что-то вспомнил, взглянул на геодезиста и заговорил:

— Од… один раз, на вахте у бур-ровиков, погибли лю-люди, и ран… были раненые. Компания пр-росила с-срочно у Ра-рахима разнорабочих.

— И? — Горохов заинтересовался, даже перестал растирать ногу.

— Он не стал ждать Ви… Виктора…

— Конструкт был у него?

— Не… Нет, мы по-пошли в «Столовую», и он вынес д-две банки к… к…

— Конструкта?

Валера кивает.

— Получается, у татарки Кати был конструкт?

— Д-да, — кивнул генетик.

— Валера, — серьёзно сказал геодезист, — а почему вы мне сразу об этом не сказали?

— За… Забыл.

— Валера, — теперь Горохов говорил уже достаточно жёстко, — мы не в игры играем, понимаете, «забыл». У нас дела так не делаются. Если мы партнёры, а я надеюсь, что это именно так, то вы отныне ничего не забываете и ни о чём не думаете. Всё, что касается дела, вы рассказываете мне. Напомню вам, если бы вы сказали мне, что у доктора Рахима есть бот-страж, сейчас, скорее всего, доктор был с нами.

Валера понимающе кивал.

— Ладно, давайте навестим «Столовую», — сказал Горохов, слезая со стола, — вы уверены, что там нет ботов охранников?

Теперь Валера тряс головой, выражая полную неуверенность.

— Вещи собрали? — Спросил Горохов, доставая из кобуры револьвер.

Валера кивнул. Он откинул барабан, проверил патроны. Горохов и так знал, что патроны все на месте, просто это был его персональный ритуал.

— Ну, тогда пошли.

Он ещё издали понял, что там что-то не так, что-то происходит. У тягачей, что стояли недалеко от «Столовой», собрались люди. Они явно прятались за ними, с опаской выглядывая из-за больших колёс.

— Мужики, что там? — Спросил Горохов у парочки техников и солдата, который были ближе к нему.

— В «Столовой» стрельба, — сказал один из техников.

— Стрельба? — Удивился Горохов. — Такое тихое место было всегда.

— Вот-вот, — поддержал разговор другой техник. — Мы там всё время сидели, а теперь эта мелкая официантка…

— Ёзге её зовут, кажется? — Вставил Горохов.

— Не знаю, как её зовут, короче, в общем, она стала всех выпроваживать.

— Ни с того ни с сего стала? Просто так стала выпроваживать? — Уточнил геодезист.

— Сначала стала просить всех на выход, но люди-то деньги заплатили, хотели выпить и поесть, не слушали её, не хотели выходить, так она вышла с оружием, вывела бабу полуголую на середину зала, поставила её на колени и выстрелила ей в голову, а потом как заорёт: «Всем покинуть помещение, или я продолжу стрелять!»

— Она так и сказала: «Всем покинуть помещение»? — Уточнил Горохов.

Техники переглянулись:

— Так и сказала, — произнёс один из них.

— А пристава вызвали?

— Пытаются связаться с ним, — сказал солдат, что прислушивался к их разговору, — он ушёл с группой разведки вперёд, но вряд ли он из-за стрельбы в кабаке бросит всё и вернётся обратно.

— Это точно, — согласился геодезист. — Сейчас для пристава главное — караван с водой.

Он выглянул из-за огромного колеса тягача. Стекло в одном из окон столовой имело маленькую круглую дыру с расходящимися от неё трещинами.

Недолго думая, он достал револьвер, взвёл курок, вышел из-за тягача и быстрым, насколько позволяла больная нога, шагом двинулся к столовой.

— Эй, мужик, ты куда, — крикнул ему вслед солдат, — рехнулся, что ли?

Стараясь не маячить перед окнами и держаться ближе к углу дома, он дошёл до угла без всяких приключений, остановился, прислушался. Сдвинувшись на пару шагов от угла к окну, он тихонечко заглянул как раз в то пробитое пулей стекло.

«Ну, конечно, отсюда хрен разглядишь, что в этом тёмном зале. Придётся входить. Интересно, зачем Ёзге прикончила бота, зачем затеяла стрельбу?»

— Что там? — раздалось у него за спиной.

Горохов обернулся и удивился. Это был Валера, и он совсем не заикался. Его глаза смотрели почти в одну сторону.

— Какого дьявола! Почему вы не остались там? — зашипел геодезист.

«Вот не хватало, что бы тебя тут, симпатягу, хлопнули, тогда мне вообще придётся возвращаться с пустыми руками».

Валера пожал плечами:

— Думал, мы вместе поищем к-конструкты.

— Стойте тут, пока не позову, — произнёс геодезист и склоняясь, чтобы его не было видно из окна, пошёл ко входу.

Уже у двери он присел на корточки и чуть приоткрыл дверь, просунул в щель револьвер и заглянул внутрь.

Он никого не увидал и отворил дверь посильнее, морщась от боли в ноге, прополз почти на корточках внутрь, внимательно вглядываясь в сумрак дома. Было тихо. И пахло. Но не плохой стряпнёй, не вином, не прогорклым маслом, в столовой пахло как раз тем, к чему он давно привык — порохом и кровью. А ещё тут, опять же, всё для него привычное, валялись пистолетные гильзы и осколки стекла, крошево штукатурки со стен.

Разглядеть, что происходило, было почти невозможно, и Горохов не решался поднимать голову. Но сидеть тут, высиживать под столом ему вовсе не хотелось, нужно было найти конструкты.

Он поднял голову, осторожно выглядывая из-за спинки стула.

И тут же услышал:

— Горохов, это ты? Увидишь эту мелкую тварь, сразу стреляй, она рехнулась.

Он сразу узнал этот высокий звонкий и красивый голос.

«Люсечка? Твою ж мать, откуда ты тут?»

— В кого стрелять? — Он сделал вид, что не удивлён.

— Она там, около стойки, с того конца, что слева от тебя. Это она всех тут перестреляла, — продолжала Людмила. — Она и меня хотела убить, но я в неё первая попала.

— Госпожа Брин, вы стреляли в ребёнка?

— Она рехнулась, она застрелила всех ботов-проституток и хозяйку Катю. Она ещё и меня собиралась убить! — Кричала Людмила.

Да, кричала, вот только Горохов ей несильно верил.

— Госпожа Брин, а что вы тут делали? — Крикнул он и вытянул шею, чтобы увидать угол стойки.

Людмила молчала, а он и вправду увидал Ёзге. Та сидела на коленях, привалившись к стойке. Девочка смотрела на него. Она плакала. Смотрела на Горохова, прямо ему в глаза, и плакала.

— Ёзге, это я, — крикнул Горохов, — ты меня помнишь?

Она только всхлипнула в ответ, да, она его помнила, она его узнала.

— Ёзге, ты ранена? — Продолжал он. — Не можешь говорить — кивни, просто кивни мне.

Девочка просто смотрела на него и плакала. Не кивала, не отвечала ему просто сидела у стойки и плакала.

— Да ранена она, ранена, — кричала банкирша.

— Не волнуйся, — продолжал Горохов, — со мной врач, отличный врач, его зовут Валера, ты его знаешь, он тебе поможет, — говорил он, осторожно вставая с пола, чтобы Ёзге его увидала.

— Нет, — вдруг резко крикнула девочка, — нельзя! Нельзя!

Горохов встал уже в полный рост.

— Сядь, дурак, — закричала Людмила, — она убьёт тебя.

Но геодезист не слушал, он поднял револьвер вверх. И тут увидел, что Ёзге двумя руками, двумя маленькими детскими руками держит большой армейский пистолет.

— Слушай, девочка, если ты ранена, то Валера тебя вылечит, знаешь, какой он хороший доктор, ты только положи пистолет. Если ты не сможешь идти, я тебя понесу. Хорошо? Ну, клади пистолет на пол.

— Я не могу… — вдруг завыла девочка. — Не могу.

— Что за ерунда, ты всё можешь, брось пистолет на пол, и я к тебе подойду. Возьму на руки, и доктор положит тебя в ванну, через три дня ты будешь здорова.

— Я не могу, — прокричала девочка.

— Да почему же? — Горохов старался говорить спокойно.

— Потому что у меня директива. А эта сволочь, банкирша, меня ранила, ранила, я не успела выполнить директиву, — кричала Ёзге. — Я должна выполнить директиву! А я не могу уже, не могу…

Он увидел, как девочка поднимает пистолет, и сразу свалился на пол. Девочки девочками, а пистолет у неё, между прочим, девятимиллиметровый, одной пули в башку ему будет достаточно.

Хлопнул выстрел. Тихо упала на пол пластиковая гильза.

— Ёзге не стреляй! — заорал он. — Подожди!

— Всё, кончилась, — крикнула Людмила, вылезая из-под стола, что стоял в самом углу зала.

— Что? — не понял Горохов, всё ещё не вставая с пола.

— Она башку себе отстрелила, — произнесла банкирша. — Можешь вставать.

Женщина осторожно шла по залу с пистолетом в руке, как раз туда, где сидела девочка.

Горохов приподнялся, дотянулся до красавицы и вырвал пистолет у неё из руки.

— Эй, ты что? — Возмутилась она. — Я ж за тебя.

— Так мне будет спокойнее, — сказал геодезист, пряча её пистолет в карман, — кстати, а что вы тут делает?

— А ты что? — Нагло ответила Людмила.

Её зелёные глаза… Даже если бы она пыталась, и то не смогла бы скрыть хитрость и изворотливость, что прямо излучали эти её глаза. А она и не пыталась. И со своей хитростью была очень привлекательна.

Горохов ей не ответил, в дверь заглянул Валера, и он сказал ему:

— Где может быть то, зачем мы сюда пришли?

— То-олько в холодильнике.

— Найдите их, — сказал геодезист.

Валера, покачиваясь, пошёл по залу за стойку, с опаской поглядывая на труп бота посреди зала и на труп Ёзге у стойки.

— Эй-эй, стойте, — закричала Людмила, — мне тоже тут кое-что нужно.

Она кинулась было за Валерой, но Горохов поймал её за рукав:

— Вам тут ничего не нужно, — холодно сказал он.

— Не нужно? — Она смотрела на него очень, очень сердито. — Мне не нужно?

— Нет, не нужно.

— О-фи-геть! Вы поглядите на него. Не нужно! Я тут уже два с лишним года. Два с лишним года в этой поганой глуши, в этой бесконечной жаре, в месте, где нет ни одного массажиста и ни одного бассейна! Где я каждый божий день стояла за банковской стойкой, как безмозглая дура, больше ни на что не способная, и каждый день ложилась в кровать с ничтожным придурком, и всё ради дела, ради нужного дела. И тут появляется вот этот красавчик и говорит, что мне теперь ничего не нужно.

Она ещё говорила, а с кухни уже вышел Валера. Он улыбался, насколько умел, и показывал геодезисту четыре стеклянные банки. Вернее, это были стеклянные блюдца в десять сантиметров, плотно закрытые крышками.

— Это то, что нам нужно? — Спросил Горохов.

Валера кивнул.

— Ну, тогда пошли.

— Се… сейчас. Н-нужна су-умка термос. Сейчас н-найду и поедем.

— Офигеть, — воскликнула Людмила. — Четыре! Дайте мне одну, Горохов!

Он покачал головой.

— Горохов, всего одну! Я тебя прошу, у тебя их четыре, — она вцепилась в рукав его пыльника и так тянула, что у него в боку заболело место, где были сломаны рёбра. — Дай мне всего одну банку, и я буду вечной твоей должницей. Вечной!

Сомневаться не приходилось. Она была настроена очень серьёзно. Геодезист даже обрадовался, что отобрал у неё пистолет.

— Так вы были в курсе всего тут происходящего? — чтобы как-то оттянуть время, спросил он.

— Я же говорю, я тут два с лишним года. Я уже всю их кухню знала, — отвечала Людмила. — Я уже думала, как подобраться к этой «Столовой», мне нужны были деньги, нанять людей, и тут ты появился.

— Зачем вам нужны были люди?

— Я думала, что она, — Людмила указала на Ёзге, — бот-страж. Я хотела ночью проникнуть сюда, но боялась делать это одна.

— Она бот-страж? — Горохов засмеялся. Он очень сомневался в правоте банкирши. — Да она вообще, по-моему, не бот, тут главная была татарка Катя.

— Иди сюда, — Людмила потащила его за стойку. Там на полу лежало грузное большое тело, по одежде и тряпке на лице Горохов понял, что это татарка Катя. — Вот это татарка Катя.

Людмила не поленилась, сдёрнула с лица мёртвой женщины тряпку:

— Вот твоя татарка Катя, это просто киоск гнилого мяса.

Горохов увидал страшно обезображенный проказой низ лица старой женщины. Это её он видел той ночью в окно. Это она ему говорила, чтобы он уходил.

— Проказа уже почти сожрала её мозг и нервную систему, она почти овощ, а всем здесь заправляла вот эта, — Людмила указала на Ёзге.

— Да не может этого быть, она очень умная девочка, разве боты могут быть такими, — не верил Горохов.

Банкирша посмотрела на него и скривилась. Что за болван! Она села на корточки перед телом девочки и начала расстёгивать ей ремень. Горохов был удивлен, но не мешал Людмиле.

«Да, эта Люсечка — стальная баба, ничем не брезгует, на всё способна».

Она, наконец, расстегнула ремень и стащила брюки до колен девочки:

— Надеюсь, ты знаешь, как выглядят женские половые органы? — Сказал Людмила вставая.

Никаких половых органов у девочки не было, там, где они должны были быть, вообще ничего не было, даже растительности.

Горохов был ошарашен. Он почесал лоб, сдвинув фуражку на затылок.

— Эт… это для эк-кономии. — За его плечом появился Валера. — М-мочевой пузырь объединяется с ки… кишечником, ни-ничего сложного. Только с… сфинктер нужен помощнее… и всё.

И Горохов, и Людмила с удивлением поглядели на него. У генетика на левом плече висела сумка-термос, и он умудрялся смотреть на них обоих одновременно, не поворачивая головы ни к кому из них.

— Валера, вы знали, что она бот?

— Не… не… не… — затряс головой генетик.

— А как вы поняли, что она бот? — всё ещё удивился Горохов.

— Эта тварь за два года ни на сантиметр не выросла, — отвечала Людмила чуть нехотя.

«А ты молодец, молодец».

— Ну, так что, вы дадите мне хоть одну банку? — Спросила она.

Геодезист ей не ответил, он повернулся к Валере:

— Всё в порядке?

— Д-да, — кивнул тот.

Горохов взял его под руку и повёл к выходу.

— Эй, стой, уполномоченный, стой, — закричала банкирша и кинулась за ними, опрокидывая стулья.

Горохов выпроводил Валеру на улицу и остановился в дверях перед ней:

— Извините, но у меня нет для вас лишних образцов, — произнёс он сухо.

Она подошла к нему вплотную, вцепилась ему в рукав своими красивыми, длинными пальцами с маникюром, прижалась к нему и заговорила вкрадчиво и с жаром, который мог убедить любого:

— Горохов, ты даже не представляешь, что ты можешь получить взамен на всего одну банку. Понимаешь?

— Я уполномоченный Чрезвычайной Комиссии, вы даже и представить не можете, что мне уже предлагали.

— Послушай меня, Горохов, — она не отпускала его. — Послушай, ты можешь прожить до семидесяти лет, до восьмидесяти, ты даже не представляешь, где мы находимся, для нас долголетие — это уже свершившийся факт. Хочешь дожить до восьмидесяти лет? Это возможно, это наша новая генетика, мы очень далеко ушли, но нам нужны новые и новые генетические образцы пришлых, чтобы уйти ещё дальше. Может быть… Может быть, и до бессмертия. Понимаешь, Горохов? Новая генетика — это возможность жить до восьмидесяти.

— При моей профессии это маловероятно, — геодезист усмехнулся, — пулям, как правило, плевать на генетику.

— Так ты сможешь бросать свою работу, нафиг тебе работать! За каждую банку с образцами мы тебе дадим десять тысяч рублей. Понимаешь, боты для исследований почти бесполезны, вылавливать в них нужные клетки очень сложно, нам нужны эти образцы. Именно они необходимы для исследований. И мы готовы платить. Сорок тысяч, Горохов! На эти деньги ты сможешь спокойно жить на берегу моря где-нибудь на Печорской Губе, под персиками, не болея проказой или ещё чем-то подобным. Мы дадим тебе всё!

— Да, а кто эти «мы»? Не могли бы вы уточнить, с кем я имею дело? — Спросил он.

— Этого я сказать не могу, — сразу ответила она, — ну, пока мы не договоримся, во всяком случае.

«Ну, я так и предполагал».

— Потом ты всё узнаешь, — обещала красавица.

— Очень хотелось бы, что бы так и случилось, но, к сожалению, у меня нет для вас лишних образцов. — Холодно сказал он и, вырвав из её пальцев свой рукав, вышел на улицу, где его ждал Валера.

— Подожди, — она бежала за ним, — подумай, не торопись, всё взвесь.

— Хорошо, я всё взвешу, — обещал геодезист, не останавливаясь, — но Валера с образцами уедет с караваном сегодня. Так мне будет спокойнее.

— Стой, стой, — закричала Людмила, — подожди!

Он почувствовал, что теперь она сильно волнуется. И они с генетиком остановились.

— Ну, что ещё?

— Я даю тебе информацию, и если ты сочтёшь её ценной, то даёшь мне одну, всего одну банку! А если информация ерунда, то ты не дашь мне образец. Давай?

— Ну, хорошо, — Горохов усмехался, заранее полагая, что выиграет.

— Брин и Коля оружейник послали людей, чтобы вернуть в город пристава и его людей, они хотят убить тебя.

Горохов перестал улыбаться и сказал почти с угрозой:

— Убить уполномоченного — верный способ дождаться двух уполномоченных.

— Им плевать, — с жаром продолжила Людмила, — они сделают всё, что бы ты отсюда не уехал. Они уже оговорили, кто и сколько денег даст. Сами они боятся, но за три тысячи люди пристава готовы на всё. Среди них полно отбитых мужиков со всей степи. Они убьют тебя, лишь бы ты не доехал до Соликамска.

А вот это было похоже на правду. Кажется, она не врала, и если это так, то ему никак нельзя было тут оставаться.

— Ну, эта информация стоит одной банки? — Спросила она с видом победителя.

Горохов повернулся к Валере:

— Ключ от вашего дома где?

— В… вот, — генетик достал из кармана ключ.

Горохов забрал у него ключ и протянул Людмиле:

— В холодильнике у Валеры стоит один конструкт, это гены рабочего-подсобника, они нам не нужны. Можете взять их себе, дом, кстати, тоже.

Геккон не хватает своим языком саранчу так быстро, как цепкая лапка Людмилы схватила ключ.

— Я с вами в расчёте, — сказал Горохов.

Но Людмила его не слушала, она чуть не бегом спешила к дому генетика.

— Но… У меня в… в холодильнике н-нет конструкта, — удивлённо сказал генетик.

— Я государственный служащий, — медленно и важно произнёс геодезист, — я работаю на государство, а она на частную лавочку. За информацию она получит ваш дом, а биоматериалы получит наша лаборатория. Вот так вот, друг мой. И никак иначе. Пойдёмте, нам пора уезжать.

Первый в колонне тягач громко заревел двигателем, выбросив в воздух чёрную струю выхлопа. Горохов прибавил шаг.

Там, в голове колонны, он сразу нашёл командира конвоя, у него была рация, он был крепок и мордат, был в хорошей броне и в каске. Разглядев четыре звезды на запылённом пыльнике, геодезист подошёл к нему:

— Я уполномоченный Горохов, мой мандат номер сто шестьдесят. Мне нужно доставить важного свидетеля в Соликамск. — Говоря это, Горохов разломил большую пуговицу и, достав из неё толстую и большую пятирублёвку из меди, сунул её в крепкую руку капитана. — Я прошу довезти меня и свидетеля до Соликамска.

Капитан взял монету и пару секунд стал её разглядывать. А потом поднял к Горохову глаза и сказал:

— Пару минут назад пристав со мной связывался.

Он сделал паузу.

— Пристав сказал, что в городе действует бандит, который выдаёт себя за уполномоченного. Он убил много людей. Пристав просил меня смотреть в оба, чтобы бандит не покинул город, прикрываясь конвоем, — продолжал капитан, возвращая монету Горохову.

Горохов сжал монету. Всё менялось, менялось. Теперь ему нужно было уходить. Доставать транспорт и быстро уходить. Быстро. Он взглянул на генетика.

«С ним? Быстро?»

А мордатый капитан, пока Горохов обдумывал сложившуюся ситуацию, потянулся вверх и постучал ладонью по железной двери тягача.

Дверь чуть распахнулась и сверху свесилась голова техника или водителя:

— Дима, — кричал капитан, перекрикивая урчание двигателя, — возьми двух пассажиров.

— Семёныч, так нельзя же, — кричал Дима сверху. — Сам же знаешь.

— Лучше тебя знаю, — кричал капитан, — бери пассажиров.

— А что в рапорте писать?

— Чрезвычайная ситуация, — крикнул капитан и, повернувшись к Горохову, сказал, — давайте, товарищ уполномоченный, загружайтесь.

— А как же пристав? — улыбнулся геодезист, протягивая капитану руку.

— Да пошёл он, — капитан пожал его руку, — мне эта местная сволочь никогда не нравилась.

Горохов, морщась от боли и в боку, и в ноге, полез за Валерой в кабину.

О, как там было хорошо: мягкие кресла, кондиционер, кулер с холодной водой. Даже туалет и место для сна второго водителя. Он уселся у окна, стянул пыльник, снял фуражку и спросил:

— Дима, а когда поедем?

— Первый сигнал от разведчиков был, ждём второго. Это минуты две-три, не больше.

Валера удивлённо вертел головой, ему тут всё было интересно, а геодезист откинулся на спинку кресла и вытянул ногу. Всё было хорошо, можно было и поспать. Только вот бок у него болел, но это ничего, он потерпит, до Соликамска всего три дня пути.

⠀⠀

Глава 1

Лодка еле тащится против течения. Иной раз кажется — она просто стоит на месте. Горохов знает, что до нужного ему места рукой подать, даже пешком по берегу, по барханам, он смог бы дойти часа за четыре, а на мотоцикле и в час уложился бы. Но ему было нужно именно приплыть туда в лодке. Вот он и плывёт. Берег оброс высоким рогозом, камышом. Какие-то диковинные твари шуршат там, шевелятся, иной раз вылезая на свет, на открытую воду. На всякий случай, он держит в левой руке дробовик. В правой сигарета.

Нет ещё и часа дня, а на термометре почти пятьдесят. Что тогда тут будет в три? Он запахнул пыльник поплотнее, чтобы жара не проникала под одежду. Нужно было укутать и голову, фуражки и тряпки, прикрывающей затылок и шею, было мало, но ему не хотелось суетиться. Надо было докуривать и убираться с солнца. Даже через толстую подошву сапог он чувствовал вибрацию и то, что старый и кривой лист железа раскалён. Он видел дым, что шёл из-под него. Нет, это было не марево, не горячий воздух, не выхлоп, это был легкий, едва заметный дым. Чувствовался запах гари. До Полазны было ещё часов шесть, не меньше. Впрочем, тут, на реке, с такой скоростью движения он мог ошибиться и неточно определить время и расстояние. Горохов на секунду оттянул респиратор, сделал последнюю, большую затяжку, стрельнул окурком в воду и плюнув на раскалённое железо пошёл по палубе к рубке.

Единственное место, где можно спрятаться от жары — рубка. Тут, под полом, молотит редуктор не переставая, шумно, но зато в рубке чуть больше тридцати. Можно раздеться и подремать. Конечно, могло бы быть ещё лучше, но рубка не герметизирована. Стёкла болтаются в рамах, швы сварки кое-где полопались, дверь запирается не плотно. Наверное, это худшее корыто, что ходит по Каме. Но никто другой за двадцатку идти до Полазны не соглашался. Пришлось нанять эту лодку.

— Жупан, — Горохов снимает фуражку, он почти кричит, чтобы перекричать грохот редуктора, — там из-под палубы дым идёт.

— Хрен с ним, — беспечно отвечает хозяин лодки, — это уплотнители в движке горят, всё нормально.

«Уплотнители горят — всё нормально? Ну ладно». — Горохов смотрит на капитана, отходит от него и садится, но садится не на шконку с грязным и примятым матрасом, а на мешки с горохом, что свалены у стены под кондиционером. Распахивает пыльник, стягивает перчатки и снимает с шеи респиратор. Самое прохладное место. Тут, наверное, тридцать, не больше. Андрей Николаевич вытягивает ноги. Да, так хорошо. У него есть примерено час. Но подремать, видимо, не получится. Левый берег пошёл крутой, высокий, а лодка так и жмётся к нему, как будто места на реке больше нет. Это Горохову не нравится. Судя по всему, этот Жупан человек беспечный, если не сказать тупой. Тем не менее он как-то выживает, гоняя по Каме свою колошу. Горохов встаёт:

— Слышь, капитан, ты бы не жался к берегу. Может возьмёшь ближе к середине реки? — Он показывает на крутые берега, нависающие над водой. — Тут город далеко, а дарги могут бродить вдоль берега, подойдут к реке и расстреляют твой прекрасный корабль. И меня вместе с тобой. Мы же тут просто мишень.

— Мы и на серёдке будем хорошей мишенью, не велика разница, только чтобы нас увидать тут, под берегом, нужно подойти к самому краю, а чтобы увидать на середине реки, нужно залезть на любой бархан в степи. — Жупан, кажется, смеётся над ним. — Не боись инженер, даргов к реке казаки не пускают, если кто нас тут и расстреляет, так это они. Казачки как раз тут по берегу кочуют.

«Казачки кочуют — это хорошо, лишь бы сейчас на берегу не сидели».

Они инженеру и нужны, для них он везёт ценный подарок. Ладно, пусть так. Горохов вглядывается в левый берег, он уже ищет место. Прежде чем он прибудет, им надо будет ненадолго остановиться. Ему нужно кое-что сделать. Жупан об этом предупреждён. Горохов подходит к нему и становится рядом. Пора уже начинать выбирать место для стоянки.

Капитан редко моется, хотя «опреснитель» на его корыте имеется. Он толстоват для здешних температур, фурункулы на лице и шее, зубы плохие, клочковатой щетиной пытается маскировать проказу на подбородке, от него попахивает самогоном.

— Значит, казаки? — спрашивает Горохов, глядя на левый берег реки.

— Да, они по берегу кочуют, им вода и масло для квадроциклов нужны, так что далеко от реки не отходят, а даргов… Даргов тут мало, — кричит капитан, перекрикивая работу редуктора.

— Всё равно мне кажется, что на середине реки будет безопаснее.

— Это тебе так кажется, инженер, — капитан опять смотрит на него чуть свысока: мол, что тебе там может казаться, саранча ты сухопутная, а после объясняет: — Там на серёдке омут на омуте, и в каждом по бегемоту, а в каждом бегемоте по пятнадцать-двадцать центнеров, они злобные — ужас, кидаются на каждую проплывающую лодку и бьют её снизу. Врежет так, что подпрыгнешь. В позапрошлый мой рейс один такой так врезал, что корма потекла. Шов на днище у винта разошёлся.

Горохов больше спорить не хочет, понятно, что Жупану лучше знать, как ходить по реке.

— Да и расход топлива на серёдке побольше будет, — добавляет Жупан и заканчивает разговор, — ты бы поспал инженер, до Полазны ещё часов пять хода, до темноты, думаю, дойдём, а если кто по нам начнёт стрелять, я тебя разбужу, — ухмыльнулся капитан.

— Ты забыл? — говорит ему Горохов. — Нам ещё остановиться нужно. Кое-что выгрузить. Ты давай ищи место, шутник. На левом берегу смотри.

Капитан опять ухмыляется. «Шутник». Горохов понимает, отходит от него, снова садится под кондиционер на мешки.

Но долго сидеть ему не пришлось.

— Эй, инженер, — кричит капитан, — вон место. И приметное, и глубокое, я там смогу к самому берегу подойти.

Горохов встаёт, смотрит куда кивает Жупан: по левую руку обрывистый, крутой берег. А на берегу как клык, над обрывом, торчит скала из жёлтого песчаника. Да, место приметное, его потом будет не трудно найти даже подходя к нему со стороны степи.

— Пристанешь? — Кричит он капитану.

Тот кивает головой:

— Прямо под тем обрывом.

Инженер кивает головой: добро. Начинает одеваться. Ему предстоит нелёгкая работёнка.

Напрягая и так дымящийся двигатель, лодка с разворота, на предельных оборотах, маневрируя против течения, подходит к удобному участку берега. Капитан всё выравнивает и выравнивает её, пока она не упирается носом в песок. Рогоза на этой стороне почти нет, не вырос, видно берег недавно менялся. Это хорошо. Пыльца не будет ежеминутно забивать респиратор, когда придётся копать.

Горохов уже закутался в пыльник, а голову, вместе с фуражкой, замотал большим платком, мало того, что уже перевалило за пятьдесят, так ему ещё в этой жаре предстояло работать. Физически работать. Он уже выволок из трюма на палубу кое-что: один небольшой, но тяжеленный ящик, один ящик лёгкий, двадцатилитровую канистру с рыбьим жиром, двадцатилитровую канистру с водой, упаковку с едой, кукурузные галеты, чипсы из дрофы, вяленое мясо варана и упаковку — шесть литровых банок с консервированными персиками. Редкий и дорогой деликатес, в эти края привезённый с далёкого севера. Дальше кофр с отличной шестизарядной семимиллиметровой винтовкой-полуавтоматом Т-6, новый дробовик, девятимиллиметровый восьмизарядный пистолет. И последнее, два тяжеленых баллона по двадцать литров. Баллоны стальные, на кранах заглушки и пломбы на проволоке. Они покрашены в унылый зелёный цвет. Ни единой буквы, ни цифры. Что в баллонах по внешнему виду не понятно. И именно они заинтересовали Жупана, он вышел на палубу без маски и без очков, лишь шляпу натянул на затылок и теперь рассматривал вещи инженера:

— А это чё? — Жупан катает подошвой ботинка один из баллонов по палубе.

— Убери ногу, — говорит ему инженер, — с огнём играешь. Бахнет, так от твоего корыта даже мусора не останется. Не говоря уже про нас с тобой.

— А, взрывчатка, — догадывается капитан.

— А что ты ещё хотел найти у горного инженера? Самогон? — Говорит Горохов, берёт лопату и спрыгивает с носа лодки на песок.

— Просто странно это: взрывчатка в баллонах, — продолжает Жупан.

— А что тут странного? Ты знаешь про омуты на реке и про бегемотов, а я знаю как перевозить взрывчатку. — Инженер отходит от лодки, осматривается.

Место хорошее, клык скалы крепкий, не обвалится. Всё, можно закапывать тут, вещи не засыплет песком при обвале стены. Он втыкает лопату в грунт и начинает перетаскивать вещи с носа лодки подальше от воды. Жупан ему помогает, подаёт их сверху. Пятнадцать метров чуть вверх по песку и с небольшим грузом. Казалось бы ерунда, но это не тогда, когда на термометре за пятьдесят и ты закутан от жары в тряпки и дышишь через респиратор. Пока несколько раз сходил от лодки до нужного места, пока всё перенёс — весь взмок. Остановился передохнуть, перевести дух, стянул респиратор и показав лопату Жупану крикнул:

— Не хочешь помочь?

— Я капитан, мне по рангу не положено, — ответил тот и пошёл в рубку.

— А, ну да, конечно… — Горохов натянул маску и стал копать.

Три удара лопатой — остановка. Передых. Снова три удара. Грунт мягкий, влажный, но пятьдесят три градуса и в респираторе… Это не просто. Наконец яма была готова, он сложил туда вещи, и присыпал землёй наполовину. Эту землю как следует утрамбовал. Это хорошо, что Жупан ушёл в рубку. Горохов оглянулся на лодку, всё в порядке, Жупана не видно. Он достал из-за спины, из-за пояса, твёрдый прямоугольный брус величиной чуть больше ладони, замотанный изолентой. С одной стороны бруса кусок железного листа, с другой стороны замысловатая скоба с пружиной. Инженер очень аккуратно взводит пружину до щелчка и кладёт этот брусок на утрамбованную землю. Дальше не спеша, и руками, а не лопатой, начинает насыпать на брусок землю. И лишь присыпав его он снова берётся за лопату. Через пять минут всё закончено. Потом, там же, в паре метров от схрона, присыпает и лопату.

Инженер устал так, что еле влез на раскалённую палубу лодки. Как только он влез, сразу затарахтел мотор, зашумел бурун под кормой, винты стягивают лодку назад. Горохов успевает достать небольшой секстан. Смотрит на солнце, на часы. И шепчет:

— Пятьдесят восемь, сорок шесть. Пятьдесят шесть, сорок.

Он запоминает эти цифры и идёт в рубку, ему очень нужно раздеться, остыть. И выпить воды, конечно.

Всё, доплыли без лишних приключений. Горохов стоит рядом с Жупаном, он бы вздохнул спокойно, Полазна уже видна в горячем мареве уходящего дня, час хода и можно будет швартоваться, но река заметно обмелела. Проплешины песчаных банок всё чаще и чаще виднеются в рыжей воде. Как бы не сесть на одну такую. Жупан тут бывал не раз, но река часто меняется, по сути, меняется после каждых дождей, после каждой песчаной бури. Так что никогда не угадаешь, где под отравленной амёбами водой, прячется песчаная отмель. Инженер смотрит по сторонам, молчит, старается не мешать. Капитан сосредоточен, держит малый ход, всё время маневрирует. Уже не шутит и ведёт лодку то увеличивая, то уменьшая обороты двигателя. Проходит час, прежде чем они, минуя банки и отмели, входят в почти стоячую воду бухты. Горохов внимательно рассматривает всё вокруг. Бетонные пирсы? Сразу видно — древние, под облупившимся бетоном настоящее железо. Сейчас никто не будет тратить железо так бездумно.

У пирсов две лодки и баржа. Дальше за причалами дома. Настоящие дома из бетона. Ого, мачты ветротурбин! Солнечные панели. Место оживлённое. С некоторых пор. Ещё пять лет назад эта бухта была всего на всего последней удобной, укреплённой точкой, базой для старателей, что шли в Пермь за добычей. А теперь, погляди-ка, целый город.

Мужик машет им рукой с одного из свободных причалов. Жупан рулит к нему. Подходит, развернувшись бортом, и сразу на корму ему прыгает человек, хватает швартов, начинает швартовать лодку.

— Всё, приехали, — говорит капитан и глушит двигатель.

Тишина. После двенадцати часов непрерывного тарахтения двигателя и стука редуктора — это удовольствие. Горохов открывает дверь рубки, выходит на палубу, тут у реки респиратор лучше не снимать. Везде у кромки воды растёт рогоз, весь сплошь усеян красным грибком. В воздухе при каждом порыве вечернего ветра повисает облако красной пыльцы. Грибы — верная смерть. Только не быстрая. При вдыхании селится в лёгких и разрастаясь там, сводит человека за пять лет в могилу. Тут без респиратора лучше курить, чем дышать. На улице уже не так жарит, как днём, он смотрит на термометр, тот показывает тридцать девять. Это в семь часов вечера. Впрочем, Горохов думал, что будет хуже.

— Эй, — орёт ему с берега какой-то мужик в широкополой шляпе и чёрном респираторе, — чё привёз?

Через респиратор его не очень хорошо слышно.

Но Горохов понимает, мотает головой:

— Ничего.

— Как ничего? — Не верит мужик. — Я проверю.

Инженер кивает ему и делает жест рукой: конечно, проверяй сколько влезет. Мужик не один, их двое, но второй, тот, что с оружием, садится невдалеке на ящик, кладёт дробовик на колени. Первый лезет на лодку, останавливается около инженера, оглядывает его с головы до ног:

— Так, документики имеются какие-нибудь?

Инженер достаёт из внутреннего кармана пыльника бумагу, протягивает её мужику в шляпе, тот читает:

— Калинин Сергей Владимирович. Березняки.

— Ну, да.

— Горный инженер, значит.

— Горный инженер, — подтверждает Горохов.

— Далеко забрался, горный инженер. Чего приехал?

— Воду поищу у вас. Может найду что, — говорит инженер.

— Воду значит? — переспрашивает мужик в шляпе. Но документы отдаёт. — Ладно, давай, показывай, что привёз.

Горохов кивает на капитана:

— Вон хозяин.

Мужик в шляпе и Жупан начинают осматривать лодку, но в трюме ничего не находят, в рубке кроме пары мешков еды, тоже. Мужик явно разочарован, судя по всему, он хотел взять какую-нибудь пошлину, но никакого товара в лодке не было:

— А это что? — Радостно кричит, обнаружив на корме лодки мотоцикл под брезентом. — Чей?

— Мой, — говорит инженер. — Это не на продажу.

— А там, что ещё? — Мужик в шляпе заглядывает под брезент.

— Канистра с водой, канистра с маслом, патроны, пара гранат, еда, личные вещи, — отвечает Горохов. — У меня ничего нет на продажу.

Да, мужик явно разочарован, он кивает Жупану и уходит с лодки, забрав с собой дожидавшегося его товарища.

Горохов и Жупан, не без труда, скатывают по сходням мотоцикл с лодки, останавливаются на пирсе и закуривают:

— Короче, как договорились, — говорит инженер, — я пять дней помотаюсь по окрестностям, ты меня ждёшь. И потом обратно. Как вернёмся, я тебе отдаю пять рублей.

— Ладно, — кивает Жупан, Горохов ему уже заплатил пятнадцать рублей вперед, — жду пять дней. Может какой груз на обратку за это время найду. Или пассажиров.

— Думаю, найдёшь, — кивает инженер и протягивает капитану руку. — Отсюда, говорят, людишки с добычей, взятой в городе, на север отплывают.

— Вот этих вот — не нужно, — рассудительно произносит капитан, — половина из них так никуда и не доплывают. Пропадают по дороге вместе со своей добычей, вместе с транспортом. Говорю же, тут казаки орудуют по всему берегу.

Горохов понимающе кивает, на том они и расстаются.

⠀⠀

Глава 2

Быстро стемнело и городишко сразу поделился на две части. Дома тёмные — с закрытыми железными ставнями и дверьми. Дома светлые — окна и двери стеклянные, а внутри музыка, пьяный галдёж, а на улице зазывалы у дверей:

— Мужчина, мужчина, — он едва притормозил у одного такого здания, как к нему сразу, покачивая бёдрами, направились две женщины в масках, и почти без одежды, — заходите к нам, у нас два кондиционера, самогоночка сладкая, пиво холодное, травка изумительная, новенькие девочки, их только что завезли.

А у женщин неплохие фигуры, они обе идут к нему и на них падает свет из окна. Да, он теперь их разглядел, они совсем не старые, у обеих хорошие груди, едва скрытые небольшими лоскутами материи. Но почему они по улице ходят раздетые? Ну, ладно, пауков они не боятся, допустим, их тут в городе нет, но клещи? А мотылёк-трупоед? Он на вид мирный, но если сядет незаметно на открытый участок кожи, то укусит так, что подпрыгнешь. Даже простая песчаная тля, и та кусается.

— Спасибо, но мне нужно поспать, я с дороги, — отвечает он, но не глушит двигатель мотоцикла. Эти бабёнки его интересуют и не только с точки зрения секса.

Одна из женщин без всяких церемоний обнимает его, приникает к нему и говорит:

— Мужчина, заходите к нам, у нас сладкая самогоночка, холодное пиво, новые девочки.

«А, ясно, — тут он понимает, почему они почти голые на улице, — боты!»

Он уже видел таких пару раз. У них у всех хорошие фигуры и красивые лица. Просто тут темновато, да и они были в масках, поэтому сразу не узнал. В принципе можно было зайти, хотя бы поесть в этом заведении, но на углу торчала парочка теней. Он их ещё на ходу заприметил. Как тут оставить мотоцикл с вещами? Нет, место это не кажется ему безопасным. Горохов молча выкручивает газ и уезжает, оставив красавиц на дороге одних.

Свернул в переулок.

Полный мрак, пыль за мотоциклом, перед ним только свет фары. Пару раз луч света выхватывает из темноты силуэты. «А тут у них многолюдно по вечерам», — отмечает он для себя. Проулки, улочки и люди, которых толком в темноте не разглядеть. Рука сама вытягивает из кожуха, что справа от бака, обрез дробовика. На всякий случай. Места эти кажутся ему неприятными. Людишки в городе есть. Есть. Это и странно. Ещё один освещённый дом, тоже самое, что и в первом, кроме надписи: «Обеды. Комнаты». Дальше ехать ему не хочется. Тут же полуголая баба перед входом, фигура, что надо:

— Дорогой, заходи к нам, у нас девочки танцуют голенькие. Самогоночка…

— Пиво холодное, — догадывается инженер, глуша двигатель у самого входа в заведение.

— Пиво холодное, кондиционеры. Девочки все новые, только что завезли, — продолжает полуголая красотка в маске.

Мотоцикл на улице оставлять опасно, на нём ещё куча нужных и недешёвых вещей, но делать нечего:

— Присмотри-ка за моим мотоциклом, — говорит он женщине, которая подходит к нему.

И та сразу откликается:

— Дорогой, заходи к нам, у нас девочки танцуют голенькие…

Он прячет обрез под пыльник и толкает дверь.

Кондиционеры и вправду тут есть. В зале играет музыка и говорят люди, смеются негромко. Пьют помаленьку, не в дурную голову, поглядывают на девок, что рядком сидят у стены на длинной лавке, и на ту, что танцует. Горохов вдыхает этот воздух с удовольствием, расстёгивает пыльник. Снимает очки, маску, стягивает перчатки. О, как это здорово, когда температура падает до двадцати пяти. Народу много, две трети столов заняты, все курят, но воздух чистый. Кроме кондиционеров тут и вытяжка есть. Значит хорошие аккумуляторы, новые, раз на них всю ночь будет работать вся эта техника. Аккумуляторы, ветротурбины, девки-боты — городишко процветает? Впрочем, чего ему не процветать? Рядом огромная Пермь, там всяких богатств — только успевай собирать. Одна трансформаторная будка древних чего стоит, найди такую — и ты, и твои дети вместе со внуками обеспечены до конца жизни. Ну, если, конечно, у тебя получится выйти из города с добытым.

К нему между столами протискается женщина, нет, не бот, настоящая. Она носит комбинезон, немолодая, ей уже далеко за тридцать, лицо тронуто проказой:

— Заходите, есть свободный столик, — женщина ему улыбается. — вы у нас человек новый, я вижу.

— Да, новый, только что с лодки, мне нужна комната и место для мотоцикла. Найдёте?

— Найдём, найдём. Сейчас и комнату найдём, и мотоцикл ваш пристроим, — обещала женщина. И кричит куда-то. — Нинка! Нинка, иди сюда, давай ключи неси от гаража.

Сразу несколько человек из посетителей оборачиваются на них, это не то, что ему сейчас нужно, но уже ничего не поделаешь.

А сверху, по лестнице, сбежала бойкая девочка лет четырнадцати с ключами.

— Покажи мужчине, куда мотоцикл поставить. А я пока комнату подготовлю, — распорядилась женщина.

Всё вроде складывалось, но Горохов всё равно был настороже, он оглядывается: а людишки в заведении-то не очень… Народец тёртый, бывалый. Все при оружии. Женщин нет совсем, кроме кукол у стены да хозяйки. Видно старатели. А старатель… Это он сегодня старатель, а завтра грабитель, который сторожит у выхода из города других старателей. Сидит народец ест, пьёт, курит, смотрит, как девка почти голая танцует на небольшой эстраде.

— Дядь, ну что, будем ваш мотоцикл прятать? — Спрашивает его Нинка. — А то мне ещё столы убирать.

«Надо было переночевать на лодке у Жупана, а с утра начать поиски, но теперь-то чего рассуждать».

— Будем-будем, — говорит инженер.

Место это ему, конечно, не нравится, но ехать искать другое в ночи, в чужом, неприветливом городе, ему тоже не улыбалось. Он достаёт из кармана пять копеек, протягивает их девочке. — Ну, пошли, загоним.

Девчонка взглянула на него с удивлением, видно ей не часто тут давали деньги, но монету схватила сразу, без вопросов. И они пошли на улицу.

Загнав мотоцикл в малюсенькую конуру с громким названием «гараж», где уже стояли два квадра, он перенёс некоторые вещи в такую же маленькую комнатушку на втором этаже.

— Вот, — говорила хозяйка, показывая ему комнату. Восемь метров, малюсенькое окно, малюсенький стол, узкая кровать, вешалка — всё, — окно мы не открываем, солнечная сторона, матрас без насекомых, недавно проверяли. Тут вода в кувшине, удобства в конце коридора. Дверь крепкая, — она показывает ему дверь, стучит по ней костяшками пальцев — железо, — засов крепкий, вот ключ.

Горохов берёт из её рук ключ от двери:

— Мне нужен ужин.

— Еда у нас простая: каша, паштет, хлеб, чай.

— Отлично, принесите сюда.

— Самогоночки?

— Нет, вставать рано.

— Может пивка?

— Нет, — он не знает откуда в этом диком крае пиво, неужели сами здесь варят? И если сами, то сколько оно должно тут стоить?

— Всего с вас сорок восемь копеек будет, — сообщает женщина и следит за его реакцией на обнародованный ценник.

— Это всего за одну ночь? — Удивляется инженер. Это форменный грабёж. За такие деньги в Березняках можно снять не эту бетонную могилу, а нормальный номер в гостинице, в холле которой будет бассейн.

— За ночь, ужин и гараж, — подтверждает хозяйка.

— Хорошо, — нехотя соглашается Горохов и несмотря на то, что хозяйка, кажется, хотела получить деньги сейчас, заканчивает разговор: — Я жду ужин.

Лампа тусклая. Горохов попробовал воду из кувшина. Ну, конечно, привкус йода или щёлочи, вода не артезианская, из опреснителя. Но бесплатная, это лучше, чем ничего. Он вешает пыльник, идёт к кровати, переворачивает матрас, осматривает его, проверяет швы. Вроде всё нормально. Клопов нет. Это не мелочи. Ему сейчас никак нельзя болеть, а от клопов можно подцепить на недельку лихорадку с температурой. Дальше инженер отодвигает кровать и осматривает бетонные стены. За кроватью ничего нет, а вот за столом он находит то, что искал. Маленький, светлый, цвета песка клещ прицепился к стене. Горохов прижал его лезвием тесака и поднёс снизу зажигалку. Ну, вот теперь можно было и спокойно поесть, как раз девочка принесла поднос с едой. А после он улёгся на кровать, постелив поверх матраса свой пыльник. У него было пять часов до рассвета.

Солнце едва-едва показалось на востоке, на улице ещё было темно, а умытый и бодрый Горохов уже спускался в зал. Кое-кто из посетителей так и не ушёл вчера вечером, засиделся. Пять или шесть человек спали за столами и на лавках. Хозяйка, Нинка и ещё какой-то мужик, хлопочут в зале. Он садится за стол.

— О, вы рано. — Подходит к нему женщина.

— Да, придётся помотаться по степи сегодня, хочу начать до жары.

— Это правильно. А то сегодня опять будет под шестьдесят, — говорит хозяйка и тут же спрашивает. — А зачем же вам в пустыню? Я думала вы по торговым делам приехали.

— Нет, я не торговец, я горный инженер.

— Воду думаете искать? — Она кажется рада такому повороту дела.

— Посмотрю, — уклончиво отвечает он, — может повезёт.

— Ох, Господи, хоть бы нашли, вода у нас такая дрянь, два раза перегоняем, иначе в рот не возьмёшь.

— Ну, давайте завтрак, нужно торопиться.

— Сейчас. Хлеб только поспел, ещё горячий. — Женщина уходит на кухню.

Мимо проходит девочка с ведром и шваброй. Они и нужна инженеру:

— Нина, — он манит её к себе, а сам уже достаёт монету.

— Чего? — Сразу заинтересовалась девочка, поставив ведро на пол.

Он показывает ей новый железный блестящий пятак:

— Слушай, сбегай к пирсам, там одна лодка старая, капитана зовут Жупан, отнеси ему чай и хлеб. Сможешь?

— Приказано полы мыть, — отвечает девочка не сводя глаз с монеты.

— А ты пулей лети, если быстро обернёшься, я тебе ещё пять копеек дам. Сходи на кухню, отнеси дядьке чай, он его любит.

— Ладно, у хозяйки только, спрошу. — Нина забирает у него монету.

Через пару минут девочка уже выбегает из заведения с пластиковым термосом и свёртком. А хозяйка приносит Горохову завтрак.

Ну, так себе, этот горячий хлеб, а паштет из саранчи вообще дрянь, они тут только головы у насекомых обрезают, то и дело в паштете попадались то крылья, то голени. Нет, кухня здесь не очень… Тыква печёная не плоха, но разве её испортишь? Он уже налил себе свежесваренного чая, как в помещение вбежала Нинка. Она ещё говорить не начала, а Горохов уже всё понял. Он начал собираться, когда девочка подбежала к нему и сказала:

— Та лодка, что вы велели найти, ушла. Я там поспрошала, так вот она отчалила, как только светать стало. Уплыл ваш капитан Жупан, — рассказала Нинка.

— Уплыл? — Добродушно спросил Горохов. — Ну и Бог с ним.

Он достал целый серебряный рубль:

— Отнеси хозяйке, себе из сдачи возьмёшь пять копеек, но сначала принеси мне ключи от гаража, поеду, пока солнце не встало.

Говорил он это с видимой неторопливостью, так же неспешно проверял револьвер, патроны в обрезе, воду во фляге. Ждал с видимым спокойствием, когда Нинка принесёт ключи, но про себя считал каждую секунду. Когда девочка появилась, он встал, допил почти чёрный чай, и пошёл вслед за ней к дверям гаража.

⠀⠀

Глава 3

Карту Полазны и окрестностей инженер помнил наизусть. Он знал, чтобы поехать на север, сначала нужно взять на восток — и объехать затон, большой тихий затон с красной стоячей водой. Но одно дело знать карту, а другое ехать. Он добрался до трёхметровой стены на востоке, дальше пришлось спрашивать. Пока спрашивал, да искал среди домов проезд к восточному выезду из города, потерял минут десять. Но наконец добрался до распахнутых железных ворот. Отметил для себя, что тут с утра людно, что через эти ворота много народа выезжало из города. Еще заметил на бетонном блоке под навесом двенадцатимиллиметровый пулемёт. Прикинул сектор его огня. Он покрывал всю восточную дорогу, и прикрывал почти всю восточную часть городской стены. Два вооружённых человека у ворот, но эти так — для порядка, никого не осматривают, прячутся в теньке, курят. Горохов проехал спокойно, но эти двое на него, конечно, посмотрели. Сразу чужого заприметили, он уже думал, что потеряет тут время, но нет. Поглядели и всё. За воротами накатанная до твёрдости бетона ровная дорога, и почти сразу развилка в три стороны, одна на юг к Перми и пылящему вдалеке заводу, вторая на восток, и нужная ему на север. Северная дорога пустынная, он туда один свернул. Шла вдоль воды. Затон тут обмелел, амёбы было столько, что вода стала бурой, тягучей как масло и вонючей. Людишки какие-то копались в этом едком супе, выгребали амёбу. Он стал, что называется топить, выжимать из мотоцикла как следует. Это на первый, поверхностный взгляд его железный конь ржавая рухлядь с обшарпанным седлом, в которой даже аккумулятора нет. Мотоцикл так и должен выглядеть, чтобы не бросаться в глаза. На самом деле, машина имела хорошо отрегулированный, новый и неприхотливый мотор, готовый работать при любой жаре, при этом надёжный, и на удивление экономичный. И теперь Горохов летел на север вдоль реки на своём мотоцикле, моля Бога, чтобы успеть к месту быстрее хитрого капитана. Дорога пока позволяла держать хорошую скорость, песка на ней почти не было, так что он выкручивал акселератор не стесняясь. И надеялся, что успеет вовремя. Да, даже с учётом того, что Жупан идёт по течению, всё равно у инженера были шансы опередить его тихоходное корыто. Горохов, конечно, надеялся, что вся эта его утренняя суета занятие пустое, что Жупан не поехал потрошить его схрон, а нашёл себе какое-то дело. Но рисковать инженер не мог. Он оставался должен капитану пять рублей, а в песок при нём Горохов зарыл товара на двадцать пять. Это не считая непонятного ящика и ещё более непонятных баллонов. Жупан мог ради такого рискнуть. Зачем ждать пять дней из-за пяти рублей, когда можно выкопать из земли оружия, которое стоит намного больше? Из этой предпосылки инженер и исходил, выкручивая акселератор. Он не мог рисковать тем, что было в схроне. Мало того, было бы намного хуже, если бы капитан привёл к схрону каких-нибудь местных и с ними попытался бы выяснить, что там прятал инженер. В этом случае, речь уже не шла бы о финансовых потерях Горохова, речь уже не шла бы о выполнении задания, тут речь зашла бы уже о его жизни. Поэтому рисковать ему было нельзя. Он должен знать, что его схрон в полном порядке и, если получится, выяснить, куда делся капитан со своей ржавой колошей. А если с его схроном всё в порядке, то он просто перепрячет содержимое в другое место. И этот вопрос будет решён окончательно. В общем, он гнал мотоцикл на север, пока не закончилась эта хорошо утрамбованная дорога. Она начала сужаться от засыпавшего её песка, потом превратилась в тропу, а потом и вовсе ушла под небольшой свежий барханчик. И всё, слева по берегу реки шла почти непрерывная цепь небольших камней, а справа началась типичная степь. Барханы, барханы, барханы до горизонта. Какая уж тут скорость. Он остановился и из потайного отделения старой фляги вытащил секстан. Прикинул своё местоположение. До нужного ему места, до скалы-клыка, было всего двадцать пять, двадцать шесть километров. Это на прямую, по барханам придётся петлять не менее часа. Скорее всего он не успеет. Если не успеет — всё, можно сворачивать дело и брать направление на северо-восток. На Губаху. Ближе ничего нет. По степи, в лучшем случае, двое, а может и все трое суток. Это как пойдёт. У него почти полный бак, на багажнике канистра масла и канистра воды. Этого хватит, но впритык. Может быть, последние километры придётся идти пешком и уже без воды. И при этом все трое суток он будет рисковать повстречать сколопендру, шершней, присесть ночью рядом с пауком или не заметить варана, и, что самое опасное, налететь на стойбище даргов. Инженер спрятал секстан и завёл мотоцикл. Жаль, что у него не было возможности сделать схрон без посторонних глаз. Грустить, гадать, прикидывать, угадывать — теперь уже смысла не было. Надо ехать и всё проверить. Он дал газа и поехал объезжать первый небольшой бархан.

Звук мотора в степи разносится очень далеко, поэтому, не доезжая до нужной скалы-клыка километра, он нашёл укромное место, загнал мотоцикл в тень камня и заглушил двигатель. Выкрутил свечу зажигания, на всякий случай, и быстро, почти бегом, пошёл по обрывистому берегу, вдоль реки, прижимаясь вплотную к камням. Берег стал подниматься над водой крутым откосом. Камни нависали над рекой всё круче. Солнце уже начинало припекать. Горохов шёл так быстро, что ему не хватало воздуха, даже долгие и глубокие вдохи не помогали, но снимать маску тут, на берегу, нельзя категорически, даже на минуту. Он уже видел скалу-клык, когда услышал хлопок, который ни с чем перепутать было нельзя. Того, кто собирался потрошить его схрон, ждал сюрприз, и этот небольшой сюрприз сработал. Теперь у него уже не оставалось никаких сомнений: Жупан добрался до схрона, попытался его раскопать и, скорее всего, уже умирает, разорванный осколками небольшой мины, что оставил там инженер для непрошенных копателей. Горохов, хоть это далось ему не легко, ещё прибавил шагу, и уже через пару минут остановился осмотреться, прислушаться, и главное отдышаться. Стрелять, когда ты задыхаешься — дело бестолковое, глупая трата патронов. Он машинально взвёл курки на обрезе, привёл дыхание в норму и лишь после этого медленно пошёл дальше.

Вокруг клыка камни. Инженер забирается на них, даже не заглянув вниз, видит воду и корму лодки. Ещё чуть-чуть, осторожно приближается к краю, чтобы снизу не заметили. Всё так плохо, как он и думал. Сволочь Жупан притащил каких-то двух типов. Они попытались раскопать схрон и подорвались на мине. Всем троим и досталось, капитану осколок ударил в ногу, в бедро, кровь лилась из него изрядно. Жупан не без труда влез на нос своей лодки, и теперь помогал ещё одному, высокому и чернявому, с разорванной осколками, окровавленной кистью левой руки, втолкнуть на палубу лысого невысокого типа. На том ни респиратора не было, ни головного убора. Лысый был ранен сильнее других. Ему осколки прилетели в брюхо, и теперь он почти не шевелил ногами, а руками только зажимал рану на животе. Чернявый приволок его к носу лодки, и они вместе с капитаном пытались его туда втащить. Инженер встал на одно колено, аккуратно спустил курки на обрезе, отложил его и потянул из кобуры на правом бедре револьвер. Видит Бог, он не хотел этого, но отпускать эту троицу теперь уже было нельзя. В этом случае, можно было сразу отсюда направляться на север, в Губаху. И тогда год подготовки, и все материальные затраты, все усилия — всё на ветер. Нет, отпускать их нельзя. Никак нельзя. «Жупан, безмозглая саранча, почему ты не дождался своих пяти рублей, и не убрался отсюда целым и невредимым, жадный дурак, хотел получить больше? Это понять можно, но за каким хреном ты приволок сюда этих бедолаг? Боялся, что ли один всё сделать?»

Тихий щелчок. Горохов взвёл курок, с холодной отстранённостью прицелился капитану в грудь. Тридцать метров, возвышенность, цель не движется — тут не промахнёшься. Честно говоря, он не хотел стрелять. Но деваться ему было некуда.

Выстрел! Жупан сразу мешком валится на палубу, а лысый, которого уже втолкнули на палубу, падет рядом, бьётся своею лысой головой о металл. Горохов спокойно взводит курок, не торопясь целится. Больше никаких сожалений. Чернявый как раз поворачивается к инженеру лицом. Он не сразу увидел, что Жупан мёртв. Лица его за маской не видно, чернявый озирается, глаза, кажется, у него удивлённые: что это? Какого…? Кто стреляет?

Выстрел. Он тоже получает пулю в сердце. Почти плашмя падает тут же на песок. Горохов снова взводит курок. А лысый уже всё понял, брюхо разорвано, но жить-то ему хочется, придерживая рану на животе, он пытается на боку ползти по палубе.

Выстрел. На этот раз инженер торопится и стреляет плохо. Пуля бьёт лысого под правую ключицу. Теперь он даже и ползти не может. Горохов выругал себя, это не дело, нельзя в идеальных для стрельбы условиях так мазать, и снова взвёл курок. Выстрел. Теперь исправился. Эта пуля добивает несчастного. Четыре патрона — дело сделано. Он вытряхивает стреляные гильзы, но не выбрасывает их, прячет в карман, а на их место вставляет новые патроны. Ещё раз осматривается, чтобы убедиться, что вокруг никого. Тишина, река, песок, камни и небо с белым солнцем и без единого облачка. Он один тут живой. Только после этого инженер берёт обрез, встаёт и начинает спускаться к реке.

Дело нужно доделать. И сначала он снимает пыльник. Пыльник выцветший, почти белый, на нём не должно остаться никаких пятен. Перчатки он тоже снимает. Подходит к телу чернявого. Не без труда взваливает его себе на плечо, и утопая во влажном песке закидывает его на палубу, к уже лежащим там двум телам. Затем подбирает старенькую винтовку, маску, две шляпы, всё, всё летит на палубу. Тут ничего не должно остаться. Инженер осматривается, кроме его вещей и лопаты, ничего на берегу больше нет. Тогда он подходит к лодке, и, упираясь в борт, пытается столкнуть её, оттолкнуть от берега. Это дело безнадёжное. Придётся лезть в рубку. Когда плыли вверх по течению, он, от нечего делать, запоминал все действия Жупана. В общем, имел некоторое представление об управлении плавсредством. Тут, в закрытом помещении, ещё сохранилась прохлада. Горохов жмёт чёрную кнопку с подписью «Мотор». Сразу по палубе прошла дрожь. Рык, выхлоп чёрного дыма на корме. Ровное урчание. Отлично, мотор — есть. Он берётся за рычаг. За тот, что справа от штурвала. Тянет его до отметки «М.З» — малый задний. И сразу лодка едва заметно дёрнулась. Горохов сразу выскакивает из рубки. И вовремя.

Лодка медленно сползает с берега, он успевает спрыгнуть.

Жупан и два его товарища поплыли, лёжа на палубе, вниз по течению. Инженер на них не смотрит, пусть плывут. Теперь ему нужно разобраться со схроном. Чуть подумав, решает ничего не выкапывать. Снова накидывает песка. Разравнивает его. Присыпает лопату. Большой веткой колючки заметает следы. Осматривается. Да, всё нормально. Вечерний заряд поднимет песок с пылью и уже никто не разглядит и намёка на то, что здесь что-то происходило. Он собирает свои вещи и поднимется наверх, к скале похожей на клык. Оттуда бросает взгляд на реку, на уплывающую по течению кормой вперёд лодку. Если её и найдут, то всем будет ясно, что мужичков, что плыли на ней, расстреляли с берега дарги. Обычное дело. Такое здесь случалось уже не раз.

Он вернулся к мотоциклу, выпил воды, ввернул свечу зажигания. Настроение было дрянь, но нужно было делать дело. Он вытащил из потайного кармана в левом рукаве пыльника карту на тонкой прозрачной бумаге, снова достал секстан и компас. Уселся в тени камня и минут десять сидел, прикидывая куда ему ехать. Когда разобрался с картой — понял, что ехать ему недалеко. Нужное место было отсюда в получасе-часе езды. Солнце быстро ползло всё выше и выше так, что тянуть было нельзя.

Горохов поехал на северо-восток, почти навстречу ползущему вверх солнцу. Петляя между барханов, отъехал километров на пять от реки и там остановился, заглушил мотор, и с огромным удовольствием стянул с лица маску. Фу, наконец-то можно было вздохнуть без усилия. Он пару раз ударил влажной маской об перчатку. На перчатке остался влажный след, конденсат от выдоха. Он был уверен, что в маске немало страшных спор красного грибка. Но тут вдали от реки, в местном зное и сухости, споры долго не выживают. Инженер бросил маску на горячий бак мотоцикла, чтобы сохла, и достал сигарету. Пошёл размять ноги и покуривая, стал приглядываться к окружающим его пескам. Сразу бросились в глаза две цепочки следов. Дрофы. Не очень хороший знак. Нет, ничего против этих больших и вкусных птиц он не имел, наличие дроф — подтверждение того, что тут в достатке саранчи и гекконов, и верный знак того, что тут меньше пауков, чем везде. Птица ими не брезгует, их страшный яд её не берёт, но вместе с дрофами тут должны быть и вечные её преследователи — сколопендры. Значит нужно быть настороже. Он взобрался на бархан и пару минут смотрел во все стороны. Ничего не обычного, кроме… Он поглядел на термометр — обалдеть: сорок два, а ведь ещё и десяти нет. Жарко. Надо было выпить воды, и он вернулся к мотоциклу.

Следы дроф тут были повсюду. А ещё он нашёл окурок, несвежий, почти занесённый песком. Осмотрев окурок, он его выбросил, и завёл мотор. Следы мотоциклов или квадроциклов на песке живут обычно до вечера, не более. Как только на землю спускаются сумерки, поднимается резкий порывистый ветер, его называют зарядом, длится заряд не долго, минуту, две, три, иногда пять минут, но за это время песок и пыль затирают в степи все следы. Но вот окурок песком на замело. Где-то тут должны были быть люди. Далеко от реки они никогда не уходят. Им нужна вода и масло из рыб для моторов. А кто таскается по степи, не имея постоянного места? Степняки, кочевники, бродяги — казаки. А с этими людьми нужно было быть осторожным, любой молодой воин из этих кочевых сообществ может убить, выстрелив из-за бархана просто потому, что ему нужен мотоцикл.

Поэтому, инженер не гнал, ехал аккуратно, останавливался, приглядывался, прислушивался. И уже через час заметил то, что искал. В полукилометре от него, на длинном бархане была растянута сеть. Он поехал к ней. Пока ехал, увидал ещё одну. И нашёл место, где собранную саранчу перерабатывали. Теперь там пировал десяток гекконов, жадно пожирая выброшенные людьми головы и жесткие крылья и лапы насекомых. Люди здесь были утром, ещё недавно. Следы колёс на песке, ещё один окурок. И дальше на восток и на юг, на самых высоких и длинных барханах стояли сети. Он нашёл тех, кого искал. Инженер сначала достал карту и отметил это место. Затем, разорвав упаковку с бинтом, оторвал полметра. Светлая тряпка на колу значила — мне нужно с вами поговорить. Любая другая — убери сети с моей земли. Горохов собирался поговорить. Он влез на бархан и привязал к одному из кольев, на которых крепилась сеть, этот кусок бинта. Завтра на рассвете инженер снова будет тут, он надеялся, что теперь хозяева сетей в него сразу стрелять не будут.

⠀⠀

Глава 4

Дальше снова дорога с бесконечными петлями вокруг бесконечных барханов. Но на сей раз Горохов ехал на место, указанное в его карте. Где-то как раз между казачьими кочевьями и Полазной, он нашёл нужную ему местность. Здесь все барханы были испещрены свежими следами дроф, он даже, в тени под камнем, в относительной прохладе, нашёл гнездо с кладкой в десяток крупных яиц. О, редкий деликатес. Но инженер даже не подумал забрать яйца. Может потому, что… Он сегодня уже убивал. Горохов посидел рядом, поглядел на яйца, и пошёл по своим делам. Инженер опять достал секстан, карту и компас, залез на камень, осмотрелся, потом спустился, сел в тени и высчитал своё местоположение. Да, он был там, где нужно. Прямо в центре большой низины, которая была отмечена на его карте. Теперь карта ему была больше не нужна. Он достал сигарету, прикурил её, а после поджог тонкую бумагу. Посмотрел, как она сгорает. Пепел перемешал с песком. Докурил, закопал окурок, сел на мотоцикл, завёл мотор.

Тут с ума сойти можно было, время пол второго, а на термометре пятьдесят шесть. Инженер увеличивал скорость, замотался в платок, пил много воды, но всё равно чувствовал себя не очень и даже был близок к тепловому удару. Пришлось найти тень под камнем. Тут он облился водой, и сидел до пяти часов, пока температура не упала до пятидесяти градусов. Только тогда вылез из-под камня и поехал на юго-запад, к Полазне.

Когда въезжал в город, уже темнело, устал, ноги затекли, спина не разгибалась, есть хотел, кое-как вылез из седла. Нинка, запирая гараж, спросила:

— Ужин подавать?

— И побыстрее… И хлеба тройную порцию, — ответил инженер и не выходя в многолюдный зал за стеной, пошёл по крутой лестнице на второй этаж, к себе.

Горохов уже знал, что в его комнатушке кто-то был. Знал, как только открыл дверь, но не придал этому значения. То, что его будут проверять, было ясно с самого начала. Разделся, и с большим удовольствием плюхнулся на кровать, стал стягивать сапоги, стянул — остался в одних штанах. Как раз постучала Нинка в дверь, он впустил её. Девчонка принесла целый поднос еды и холодной воды. Инженера так и подмывало спросить её, этак невзначай, мол, никто меня не искал? Но этого делать было нельзя. Те, кто был в его комнатушке, пока он отсутствовал, не должны знать о том, что он знает о них. Еда была, как и вчера — так себе, и вода всё с тем же привкусом йода, но когда ты не ел весь день, и когда тебя весь день жарило солнце, то на такие мелочи обращать внимания не будешь. Горохов с удовольствием съел всё, тем более что хлеб тут был неплох, и выпил всю воду. А потом занялся делом. Он хотел знать, кто тут был и что искали. Уже первый, поверхностный осмотр позволил ему понять, что это были вовсе не гостиничные воры. Осматривали всё тщательно, заглянули в папку с картами, все до единой карты вытаскивали, возможно сфотографировали. Открывали ящик с инструментами, даже доставали и рассматривали нивелир. А вот денег, которые были «спрятаны» в один из кофров, не тронули. Не тронули.

«Ну, что ж, теперь нужно ждать гостей для более близкого знакомства».

Он разделся, намочил полотенце и стал себя обтирать, расходуя воду из кувшина, что стоял под столом. Воду нужно было экономить, вчера ночью, после двух часов, судя по всему, аккумуляторы подсели, и кондиционер, что охлаждал воздух в комнате, «подсдулся» и уже к трём часам тут было жарко, пришлось вставать и мочить простыню, спать под нею. Наверное, то же самое будет и сегодня, так что вода ему ещё пригодится, а заказать себе ещё кувшин — нет, не пойдёт, он сюда приехал как простой инженер, а не богатый торговец. Он должен экономить. После Горохов снова отодвинул кровать и стол, снова осмотрел стены, снова разглядывал швы на матрасе. В его нынешнем деле даже банальный укус обычного степного клеща мог серьезно помешать. Даже простая повышенная температура от заурядных укусов клопов и то могла затормозить дело. Он должен был исключить любой риск. Только после тщательного осмотра Горохов лёг в постель.

Чтобы успеть к сбору саранчи к казачьим сетям, ему нужно было выехать в три часа, то есть у него на сон и сборы было ещё шесть часов. Он устал и был уверен, что быстро уснёт. Если… Не будет думать о тех трёх бедолагах, что сейчас лежат на палубе старой и ржавой лодки, облепленные кучами серого, мерзкого мотылька-трупоеда. И плывут себе по течению, под степным небом, на котором отлично видно каждую звезду.

Горохов не любил выпивать на ночь, алкоголь притуплял восприятие, поэтому сон после выпивки даже небольшого количества алкоголя будет излишне крепкий. В этот вечер он не пил. Ещё до того, как в железную дверь ударили, он уже сидел на кровати, револьвер был в его руке, а курок на оружии был взведён.

За дверью двое. Как минимум. Ещё не было двух, когда в дверь постучали. «Ошиблись? Собрались пограбить? Или это те, кто копался в вещах?»

— Что надо? — спросил он и на всякий случай положил на стол обрез.

— Открывайте, инженер, — донесся из-за двери голос, — разговор есть.

Тон повелительный. Голос, явно, принадлежал человеку, который привык к тому, что его слушают.

— А кто вы такой? — Горохов не торопился к двери.

И тут послышался женский голос, это была хозяйка:

— Господин постоялец, с вами хочет поговорить начальник безопасности Полазны, господин Тарасов.

— Минуту!

Инженер быстро надевает галифе, натягивает сапоги, подходит к двери, прислушивается.

Если бы его хотели ограбить, то не стали приходить бы ночью, все деньги и ценные вещи забрали бы днём. Горохов револьвера не спрятал, и курка не опустил, подошёл к двери и отодвинул засов. Ну вот и они. Входят, один за другим, три человека, два высоких крепких, один невысокий, лица холодные, глаза острые, внимательные, трезвые. Те, что высокие, при оружии. Сразу смотрят на его револьвер, за ними невысокий, широкий человек в чёрном пыльнике и чёрных галифе. В руках у него чёрная шляпа. Пижон, сразу видно. Кто может в местах, где температура днём дотягивает почти до шестидесяти, позволить себе носить чёрное? Только тот, кто передвигается от кондиционера до кондиционера. У этого человека в чёрном, даже в квадроцикле кондиционер стоит. Наверное, это и есть начальник местной безопасности Тарасов.

— Уберите оружие, — властно говорит «черный».

Горохов не собирается спорить. Он надевает ремень с кобурой, прячет в неё оружие.

У Тарасова большая лысая голова в шрамах, на поясе многозарядный пистолет, начальник безопасности серьёзен. Осматривается, подходит к инструментам, что стоят в углу, делает вид, что видит их впервые, но инженер уверен: это они были тут пока его не было.

— Уж, извините за позднее вторжение, но днём вас не было.

— Понимаю, — кивает Горохов, — работа у вас такая.

— Да, да… Работа-работка у нас такая, — говорит Тарасов. — А вы к нам откуда приехали, с какой целью? Может документики у вас имеются какие-нибудь?

— Приехал из Соликамска, но сам я из Березняков. — Горохов лезет в свой пыльник, там, во внутреннем кармане, бумаги, он протягивает их Тарасову.

Но тот их не берёт. Документы берёт один из высоких. Читает вслух:

— Калинин Сергей Владимирович, Березняки, горный инженер.

— Инженер, значит? — Большая голова начальника безопасности поворачивается к инженеру. — А к нам зачем пожаловали?

— Я, — Горохов успокаивающе поднимает руки, — всего на пару дней, может на недельку, это максимум, после уеду на юг.

— На недельку? — Переспрашивает Тарасов, а сам, всё так же не отрываясь, внимательно смотрит на Горохова.

Горохов этот взгляд знает, он сам подобными вещами пользуется. Пристальный сверлящий взгляд, взгляд человека, который не верит ни одному твоему слову, это хороший способ разбалансировать собеседника, заставить немного нервничать. У инженера нет и намёка на расслабленность, он знает с кем имеет дело, и согласен играть по его правилам:

— Уверяю вас, я тут больше недели не задержусь, — убеждает он Тарасова, — да и цены местные мне не позволят.

А тот продолжает его сверлить взглядом:

— Ну, хорошо, неделька, так неделька, а зачем вы приехали, неужели собрались искать тут воду?

— Не тут, не тут, — быстро говорит Горохов, — севернее и чуть восточнее, вдоль реки должны быть линзы. Здесь, на правом берегу реки, сплошные низины, вероятность водяных линз достаточно высока.

— А в Березняка уже нет воды? — продолжает допрос, а это именно он, начальник безопасности.

— Там все берега давно поделены, всё застолбили крупные компании, а тут никто и не ищет.

— И вы не боитесь? — спрашивает Тарасов. — Дарги, казаки, старатели, у которых не вышло дело.

— Если я найду воду, будет и финансирование, а будет финансирование, то и с казаками договоримся и от остальных отобьёмся, — разумно объясняет инженер. И добавляет: — Думаю, что и вам хороший источник воды не помешает. Ведь Полазна пьёт опреснёнку из реки, причём воду первого перегона. А тут настоящая вода, это большая ценность.

По виду этого Тарасова и не поймёшь, что у него в голове, как он вообще отреагирует на эту информацию. Скорее всего понесёт её своему руководству и потом они вынесут вердикт. И каков он будет, остаётся только догадываться.

— Ладно, — Тарасов делает знак, и его помощник возвращает инженеру документы. — Вы, Сергей Владимирович, приплыли сюда на лодке, кажется.

— Да, меня сюда привёз капитан Жупан, — отвечает Горохов.

— Плыли из Березняков?

— Из Соликамска.

— Приплыли и произвели расчёт?

— Нет, он должен был ждать меня пять дней, за это время я собирался произвести разведку, снять метки на местности и либо рассчитаться с ним и отпустить, либо отплыть обратно. Я должен был ему ещё пять рублей.

— А вы знаете, что он не стал вас ждать?

— Знаю, на рассвете я отправил к нему местную девочку с чаем, с завтраком, она вернулась и сказала, что не нашла его лодку.

— И что, он отплыл, не дождавшись денег от вас? — Спрашивал Тарасов.

— Ну, судя по всему, отплыл. Этот Жупан казался мне ответственным человеком. Но когда мы расставались, он сказал, что будет искать груз или пассажиров на обратный путь, я подумал, что он нашёл себе что-то более выгодное, чем мои пять рублей за пять дней ожидания.

Тарасов всё глядел и глядел на него всё с тем же выражением недоверия на лице:

— Этот ваш Жупан пошёл в заведение, что прямо там, возле пристаней и стал пить, а после сел играть в карты. И на рассвете сел в свою лодку вместе с теми, с кем играл и отплыл куда-то.

Он замолчал, как будто ожидая, что инженер ему что-то на это скажет, но Горохов, благоразумно, молча ждал, и тогда начальник безопасности продолжил:

— С вашим Жупаном играл в карты человек, который работает на господина Дулина, и сегодня этот человек не вышел на работу. И нигде в городе его нет. А господин Дулин очень расстраивается, когда вот так вдруг, исчезают его люди и ваш Жупан…

— Стоп, — первый раз за всё время Горохов осмелился прервать начальника безопасности, он даже поднял руку, показав Тарасову ладонь, — давайте всё сразу уточним: этот Жупан никакой не «мой», я его нанял на один рейс. И всё. Моих вещей на лодке не было, он должен был ждать меня пять дней у причала, я должен был ему пять рублей, больше меня с ним ни что не связывало. Я не знаю с кем он играл ночью, ночью я был тут, я не знаю куда он уплыл, утром я выехал в степь и пробыл в степи почти до вечера. Я к этой истории никакого отношения не имею.

Его речь была вполне себе убедительна и окончательна, тем более инженер был уверен, что Тарасов уже опросил хозяйку заведения на предмет того, что новый постоялец делал ночью. И та сказала, что постоялец, встал только на заре, а его мотоцикл был в гараже. Горохов был уверен: если его никто не видел, когда он сделал дело на берегу у скалы, похожей на клык, ему нечего было бояться.

Он сказал всё это конечно убедительно, только вот этот Тарасов был не тем человеком, которого было легко убедить.

— Если это так, — сказал он многозначительно и повторил: — Если это так, то вам не о чем беспокоиться.

Горохов понял, что начальник безопасности дело не оставит. После этой неприятной фразы гости покинули комнату инженера. А тот, заперев засов, сняв ремень с кобурой, пошёл и сел на кровать, стянул сапоги: «Жупан, идиот, выпил и сел играть в кабаке с местными, те, конечно, пьяного развели, выиграли все деньги, что Горохов ему заплатил, потом ещё и в долги этого недоумка загнали. А ближе к утру потребовали рассчитаться. Пригрозили отобрать лодку, а Жупан с дуру и сказал про схрон инженера, думал, что рассчитается, тем, что там спрятано. Вот и рассчитался. Так бывает с игрочишками, конец у них у всех почти всегда одинаковый».

Всё это осложняло ему задачу. Если кто-то прошлой ночью в том кабаке слышал, что Жупан рассказывал про схрон инженера своим партнёрам по карточному столу, значит риск значительно возрастал. Дело становилось очень опасным. Этот Тарасов, кажется, не дурак, перетряхнёт всех, опросит… И рано или поздно всплывёт информация, что эти трое поехали искать какой-то схрон.

«Да. Хоть собирайся и уезжай, с местными лучше не шутить».

Было жарко, и вправду аккумуляторы в гостинице после двух ночи сдыхали, кондиционер еле-еле дул. Инженер вылил на себя остатки воды из кувшина. Вздохнул, посидел немного, поразмышлял. Пару минут, не больше. Взвесил все за и против. Против была только его собственная безопасность. Риск, конечно, на лицо, но слишком много уже было вложено в это дело.

«Ладно, будем надеяться, что никто ничего не слышал, а меня у скалы никто не видел».

Надежда на авось? Нет, Горохов на «авось» никогда не полагался, поэтому до сих пор был жив, он просто производил подсчёт вероятностей. И сейчас он считал, что всё должно сложиться в его пользу. А Тарасов пусть ищет, конечно, своего человека, на то он и начальник безопасности у Папы Дулина.

Горохов встал, на часах половина третьего, смысла ложиться уже не было. Он стал собираться в долгую дорогу, в степь.

⠀⠀

Глава 5

Он не очень торопился, нужно было подождать пока рассветёт, иначе можно было приехать раньше, чем к сетям пожалуют сборщики саранчи. Их ещё не было, и он стал прохаживаться по округе, пока не жарко. Было тихо, он не надевал маску, вдыхал полной грудью не нагревшийся воздух. Саранча ещё не вся спряталась в песок. Кое-какие особи ещё шелестят в воздухе. Машинально и без всякой злобы инженер раздавил очень опасного паука на склоне бархана. В принципе, это место ему нравилось. Низина, река километров пять-шесть на запад. Всё указывало на то, что тут есть вода. Камни встречаются не часто. Здесь можно бурить. Завтра он приедет сюда с инструментом, ещё раз поглядит и посчитает.

Солнце едва выползло из-за горизонта, степь засыпала. Живность пряталась. Но все барханы вокруг и одна длинная, но невысокая дюна, были испещрены следами гекконов. Ну, а раз тут есть ящерицы и саранча, конечно, здесь, естественно, водятся и дрофы. Да, дроф тут было много, и козодой в этих местах скорее всего тоже водился. Но ему попались и следы опасного животного. Прогуливаясь вдоль одного из барханов, он наткнулся на широкую, почти незаметную полосу сантиметров двадцать.

«Большая тварь», — отметил он про себя и взвёл курки на обрезе.

Дальше не пошёл, конечно, нужно было пойти прикончить это опасное существо, пока след свежий, но это заняло бы время, а у него его не было. Инженер направился к мотоциклу. Повернул и через сотню шагов набрёл на ещё один такой же след, только поуже. Да, сколопендр тут было предостаточно. Если сегодня всё сложится, придётся ими заняться.

Горохов ещё на подъезде к сетям увидал трёх людей с оружием. Сапоги они не носили: самодельные башмаки, обмотки, короткие, почти белые пыльники, головы укутаны в тряпки. Они стояли на бархане и смотрели в его сторону. К ним он и направил мотоцикл. Подъехал почти вплотную и заглушил мотор.

— Здравы будьте, добры люди, — произнёс он, слезая с мотоцикла.

— И тебе, здравия желаем, — отвечал ему один из них, не снимая маски и не спускаясь с бархана, так и говоря сверху.

Горохов и не ожидал другого, казаки люди гордые, а если говорить честно, то и заносчивые. Эти жители бесконечных степей и раскалённых песков, на всех других смотрели свысока. Конечно, они кичились свой выносливостью, своей выдержкой, врождённой приспособленностью жить в адских условия юга и умением стрелять почти без промаха. В общем, для них он был каким-то горожанином или северянином.

— Это ты что ли оставил метку? — продолжал казак. Кажется, он был немного озадачен тем, что какой-то северянин знает об их способах извещения.

— Я, — отвечал инженер достаточно твёрдо, лебезить и заискивать перед этими жителями пустыни нельзя было ни в коем случае, — мне нужно говорить с атаманом Васильком.

— А о чём ты хочешь говорить с Васильком? — спросил казак.

— А ты Василёк? — теперь уже спрашивал сам Горохов.

— Я?.. Нет, — чуть подождав, снизошёл до ответа казак.

— Так зачем ты спрашиваешь?

— Чтобы знать, — уже достаточно грубо отвечал казак. — А то всякий торгаш будет атамана спрашивать, а у атамана и своих дел хватает. Говори, что хотел или уматывай отсюда.

— Я не торгаш, — отвечал Горохов, — скажи Коле Васильку, что инженер Калинин хочет с ним говорить по хорошему делу.

Инженер это вам не торгаш, казаки переглянулись и теперь уже заговорил не тот, кто говорил до этого:

— А ты что, знал Колю Василька? — спросил второй.

«Знал?» Горохов чуть задумался, получается, что собранная для дела информация устарела? Коли Василька уже в живых не было?

— Его знал мой друг Каменков. Он имел с Васильком дела, — ответил инженер и уточнил: — Так что, Коля уже не с нами?

— Нет. Пусть песок хранит его кости, — сказал тот, что заговорил второй и сделал жест, который у казаков выказывал почтение.

— Пусть песок хранит его кости, — повторил Горохов и сделал такой же жест. — А кто теперь водит ватагу вместо атамана Василька?

— Его племянник, Лёва Василёк по прозвищу Ходи-Нога, — сказал тот, что говорил с ним первый.

«Главное не засмеяться, когда буду с ним говорить, — подумал Горохов, усмехаясь под респираторной маской. — У этих степняков забавная методика выбора прозвищ».

— А как мне его увидеть? — спросил инженер.

— Езжай на северо-восток, отсюда через девять километров начнётся каменная гряда, там наш кош. Кто спросит, так скажешь, что Салов дал добро.

— Понял, скажу "Салов дал добро", — ответил Горохов и сел на мотоцикл.

Примерно через семь километров он увидал вдалеке каменную гряду, невысокие, похожие на зубы, скалы из красного песчаника, что тянулась с запада на восток.

И тут же на один из барханов, что был от него метрах в пятидесяти, выскочил невысокий казак с винтовкой, а винтовочка направлена была в его сторону:

— А ну стой! — орёт казак высоким голосом.

Горохов бросает газ, поднимает руки, показывает перчатки: смотри — у меня в руках ничего нет:

— Я к атаману, меня Салов пропустил! — кричит он, чуть оттягивая маску, чтобы было слышно, чтобы этот с винтовкой не дурковал.

— Он к атаману, — кричит кому-то тот, что стоит на бархане, — его Салов пустил. — И через секунду уже кричит Горохову: — Езжай. — Машет рукой в сторону начинающейся гряды камней. — Вон туда.

Да, голос у него высокий. Теперь Горохову ясно, это пацан лет двенадцати. Инженер заводит мотоцикл, и едет к гряде.

Девять километров двести метров по спидометру. Салов был прав. Умение точно определять расстояние ещё один полезный навык степных людей. Природный дальномер у них — что надо. Причём они отлично определяют дистанцию и когда прицеливаются, и расстояние, когда едут по пустыне. Этот навык распространён в степи поголовно. Наверное те, у кого с этим делом было туго, не успели оставить наследников.

Палатки всегда ставят с севера, прячут от солнца. Тут, у камней, с северной стороны, в тени стояли большие квадроциклы, прицепы, мотоциклы, бочки с рыбьим маслом, на одном прицепе аккумуляторы, на солнце разбросаны панели. Где-то у палаток тихо гудят кондиционеры. Палатки стояли вплотную к камням, так прохладнее. Горохов заехал с северной стороны, загнал свой мотоцикл в тенёк, заглушил мотор. Тут же со всех сторон к нему побежали дети. Все любопытные, почти все без масок, глаза даже не синие, не серые, у некоторых почти белые, как и волосы, а сами смуглые. Лица чистые, ну не в смысле не грязные, грязи-то на них хватало, а в смысле, что опухолей и желваков проказы на них нет.

Детей много, три десятка, наверное, все не старше десяти. Тут те, кто старше, уже помогают взрослым. Остановились, взяв его в круг, смотрят.

— Эй, торговец… А что привёз? — Кричит ему синеглазая девочка, кажется она тут самая старшая и поэтому заводила.

— Я не торговец, — говорит Горохов, слезая с мотоцикла. Он достаёт из сумки коробку с фруктовыми леденцами, скорее всего эти дети о таких даже не слыхали. Протягивает коробку девчонке. — Подели на всех, по-честному.

— Сама знаю, — заносчиво говорит та и берёт коробку без каких-либо «спасибо». Дали и дали, чего за это благодарить. Пусть этот тип сам «спасибо» скажет, что не отняли.

— А атаман у вас где? — спрашивает инженер и усмехается, глядя как у детворы сразу вырос интерес к коробке.

— А кто его спрашивает? — доносится сзади.

Горохов оборачивается на голос, видит пару женщин, за детскими головами, и ещё несколько стоят у своих палаток, все смотрят на него. Все они без пыльников, без масок, без головных уборов, в лёгкой, тонкой, домотканой одежде, волосы собраны на затылках. У каждой длинные, золотые серёжки, на пальцах у некоторых ещё и кольца есть, у каждой на запястьях по несколько разных браслетов и тонкие, наколотые узоры украшают кисти их рук, а у одной и целое монисто из золотых замысловатых монеток. Вся грудь в золоте. Женщины, без исключения, поджарые, сухие, полных в степи не бывает. Почти все по-домашнему в коротких штанах по колено, голени голые. Это непривычно.

— Я инженер Калинин, меня сюда пропустил Салов, мне нужен атаман.

— Странно, — говорит та, у которой золотое монисто, — атаман как раз с Саловым поехал саранчу собрать.

Тут Горохов даже растерялся на мгновение. Он ещё раз оглядел женщин, что смотрели на него, детей, которые не на шутку увлеклись дележом конфет, а потом сказал:

— Ладно, подожду тут.

— Ну, жди, — усмехнулась женщина, повернулась и пошла к большой палатке.

И другие женщины тоже утеряли к нему интерес, тоже стали расходиться. Но не все. Некоторые остались, их было трое, они, эти трое, были молоды, все хорошо сложённые, две светлых, а одна темноволосая, но все привлекательные, если не считать их степную поджарость и первые признаки проказы на лицах за изъян. Переговариваясь меж собой и посмеиваясь, подошли к нему, не особо церемонясь заглядывали ему в багажные сумки:

— Так ты не торговец? — спросила самая высокая из них.

— Нет, — отвечал Горохов, доставая сигареты и закуривая, — я инженер.

— О! Инженер, — с уважением сказала темноволосая. — А сюда чего приехал? Колодец рыть?

Он усмехнулся и покачал головой в ответ:

— Нет, не колодец.

— А чего же делать хочешь? — спросила вторая женщина, темноволосая, глазастая, немного резкая, чтобы быть приятной. У неё родинка на подбородке.

— Об этом я с атаманом поговорю, — отвечает Горохов.

— А мотоцикл твой? — спрашивает сероглазая, самая красивая из них и свою руку в тонких узорах татуировки кладёт на «газ». Узоры на руке красивые, но руки у неё грубые, и под ногтями грязь. Впрочем, грязь под ногтями тут у всех женщин, эти дамы совсем не такие, как в городах. Здесь попросту нет воды, чтобы часто мыть руки.

— Мой. — Инженер аккуратно убирает её руку с руля: этого делать не нужно.

— А ты из городских? — интересуется третья, высокая.

— Из степных.

— Но с севера? — не отстаёт от него третья.

— С запада, из-за реки я.

— А, из-за реки, — понимает его высокая, — там, говорят, даргов много.

Горохов молча кивает: да, много. Он бы с удовольствием закончил этот разговор, ему сдаётся, что женщины не сами его затеяли, что их послали разузнать о нём побольше. А это ему не нравится. Чем больше информации о тебе, тем быстрее можно найти дыру в легенде.

— А ты женат, инженер? — спрашивает самая красивая, у неё почти чистое лицо, лишь небольшая припухлость под носом, которая почти не портит казачку. Она поглядывает на подруг и все они улыбаются с этакой женской многозначительностью.

— Нет, — инженер качает головой.

— Нет? А чего? — спрашивает высокая. Тут и интерес в голосе слышится и какая-то тревога: отчего это может быть не женат мужчина в расцвете лет?

— Да, как-то всё не ладилось, — отвечает инженер нехотя. Теперь он думает, что может женщин и не подсылал никто, кажется, они сами пришли. Он уже думает: не прогнать ли навязчивых и болтливых баб. Но решает подождать: надо выглядеть добряком.

— А дети? Дети есть у тебя? — не унималась красивая.

— Не знаю, может быть где-то и есть, — он смеётся.

Женщины тоже улыбаются:

— А как же без жены-то жить или может ты, инженер, к любви не способный? — ехидно спрашивает тёмненькая с родинкой на подбородке. У неё тоже татуированы руки, узоры уходят с кистей рук под одежду, а сама так и сверлит его глазами.

А он не отвечает, опять смеётся: «Вот бабы! Ни стыда, не совести…! Нет. Всё-таки нужно их гнать», — Горохов стреляет окурком в ближайшую кучу песка, и тут из-за камня, с дюны, в тень, съезжает квадроцикл, за ним ещё один, и ещё.

Ну, вот и отвечать не нужно. Одна из женщин сразу уходит, а та, что потемней и та, что красивая, остаются.

Горохов по одежде узнаёт человека, что едет на первом квадроцикле, это один из трёх, что его встречали, с которыми он уже разговаривал.

Казак слезает с квадроцикла, стягивает маску, очки и держит их в одной руке, хороший дробовик в другой, и говорит беззлобно:

— Самара, ты всё мужа себе ищешь?

— Так ты бы мне нашёл, атаман, я бы и не искала, — с вызовом отвечает ему тёмненькая с родинкой.

«А, это и есть атаман. Лёва Василёк по прозвищу Ходи-Нога. Молодой, лет тридцать, не больше».

— Занялась бы делом, женщина, или вон почисть саранчу, — говорит молодой атаман. — Инженер, пошли в дом, а то наши бабы тебя заедят. Заодно расскажешь, зачем приехал.

Наглая Самара только фыркает ему в ответ, но атаман ей ничего не говорит. Всем известно, что казачки очень своенравны. Горохов идёт за атманом в большую палатку, что раскинута под самым большим камнем.

⠀⠀

Глава 6

Тихо, почти бесшумно работает кондиционер, тянет по низу приятным холодком. Молодой атаман и ещё один уже не молодой казак сели напротив. Женщина в золотом монисто приносит им чай. Теперь инженер рассмотрел её как следует. У неё холёные руки, видно в доме есть слуги или рабы, она на вид благородна, только под правым ухом виден желвак проказы. Он достаёт из ранца две банки консервированных персиков и бутылку ликёра из кактуса, протягивает всё это женщине:

— Это вам. Выпьете с подругами.

— Ой, спасибо вам… — Она берёт подарки. Улыбается. Ей всё нравится.

А Горохов достаёт ещё одну коробку из ранца. Ставит её перед атаманом. Это сорок восемь отличных патронов. Калиброванные стальные пули семь шестьдесят две, покрытые медью, с крепкой прозрачной гильзой и с капсюлем, не дающим осечки.

— О, — произносит старый казак уважительно, берёт коробку с патронами чтобы взглянуть на них поближе. — Его лицо и пальцы обезображены степной болезнью, нижняя губа уже синяя, казак пришептывает, но он, кажется, не придаёт этому большого значения, — с медью.

— Спасибо, — произносит Лёва Василёк, он тоже посмотрел патроны, — это ценный подарок.

Они все выпивают чая. И атаман произносит:

— Ну, ладно, а что тебя к нам занесло, инженер?

— Дело… Дело, — Горохов чуть помолчал, — я вчера осматривался тут, в степи, и нашёл местечко, в котором должна быть вода.

— Я ж тебе говорил, что он тут из-за воды, — сразу произнёс старый казак, сидевший рядом с атаманом.

— Да, Еремей, да, — кивал Лёва Василёк, — ты говорил.

— Чуть на юго-запад от ваших сетей, есть низина, — продолжал инженер, — мне нужно просто произвести подсчёты, но уже и так ясно, что там есть полость, надо только узнать её размеры и конфигурацию, чтобы определить объём. Для этого нужно будет пробурить пару дыр в земле. Если линза будет больше двадцати тысяч кубов, мы все заработаем денег.

— Сколько денег? — сразу спросил Еремей. — Мы сколько заработаем?

Инженер выдержал паузу, по сути, ему нужно было прикинуть ту цену, что он готов был дать им. Их квадроциклы он видел — старьё, у этой ватаги нет лишних денег. Палатки тоже. Вот и тут они сидели на стареньком войлоке из пуха степной колючки, а не на хорошем ковре, и чай пили из когда-то красивых, но сейчас уже облупившихся, обколотых по краям чашек. А ведь гостю предлагается всегда лучшее. Нет, у Василька денег не было, можно было начинать с тысячи.

— Тысяча рублей, — произнёс он, внимательно глядя на атамана, — пять сотен сразу, как только доберусь до воды.

— Ишь ты, тысяча! — Воскликнул Еремей. — А ты инженер, я запамятовал, откуда будешь?

— Я из Березняков, — ответил Горохов, уже понимая куда клонит старый казак.

— Березняки, я слышал, город большой?

— Большой.

— Вот, — говорит Еремей удовлетворённо, — большой город, а скажи-ка, дорогой человек, почём там чистая вода, в твоём большом городе?

— Значит, хочешь посчитать? — Спрашивает у него инженер.

— А что ж… И хочу. Мы тут тоже не дураки, авось цифры знаем.

— Посчитать значит хочешь? Ну, что ж, Еремей, давай посчитаем. Запоминай: аренда одной буровой — восемь сотен в месяц. Это без труб и расходников, баржа — сто двадцать рублей. Охрана — четыре сотни. Тягачи и прочий транспорт — тысяча двести со страховками. Рабочим заплатить — две сотни в месяц, за меньшие деньги в ваше пекло никто не полезет. Вам тысячу. Посчитал, Еремей? А если воды не будет, или её будет мало, убытки будешь со мной делить?

— На кой чёрт мне твои убытки, — говорит старый казак, машет на инженера рукой, — я казак, а не торгаш, чтобы барыши и убытки считать.

Горохов сдержался, не стал напоминать ему, что только что он собирался высчитывать прибыли от продажи воды в Березняках. Ни к чему это, ему наоборот, нужно было расположить к себе этих людей. Ведь от того согласятся ли они ему помогать, будет завесить успех всего дела.

— Ладно, — инженер, подумав согласился увеличить сумму, он смотрел прямо в глаза этому казаку, и говорил с максимальной убедительностью, — тысяча двести. Это хорошие деньги, атаман, запчасти для техники, новые коптеры, сейчас на них стали ставить новые камеры, ты удивишься, увидев их разрешение. Опять же, аккумуляторы, новые экономные кондиционеры, солнечные панели, сульфадиметоксин, аскорбиновую кислоту, медицинские наборы, шприцы… Всё что угодно — хорошие патроны, мины, рации, любое оружие… И главное, вам почти ничего не нужно будет делать. Только охранять меня и моих людей от даргов. Но ведь ты и так охраняешь свою территорию, свои кочевья. Так что для тебя, по сути, ничего не изменится. А денег прибавится целая куча.

— Это, конечно, так, — снова заговорил Еремей, — но даргов тебе бояться нечего, они тут не появляются.

— Не появляются? — удивился Горохов.

— Нет, не появляются, — отвечал ему старый казак. — Они вылазят откуда-то из-за Чусовой, из-за Лысьвы и прут на Губаху или на Тёплую гору. По реке они не идут. Там сначала их Дулин к реке не подпустит, а дальше мы и другие атаманы. Только по тому берегу они ходят, тут — нет.

Всё это было хорошо, но вот почему молчал сам атаман Василёк?

Всё время болтал старик Еремей. Это Горохову не нравилось.

— Тем более, — произнёс он, — значит и работы у тебя особой не будет. А деньги будут, бери и покупай, что тебе нужно.

И опять молчит молодой атаман. Горохов понимает, если человеку что-то выгодно, но он не соглашается на предложение, значит на то есть причина. Причина? Какая? Кто-то предлагает ему что-то более выгодное? Исключено! Никто из нормальных водоискателей не пойдёт в эти бедные водой и опасные места. Значит… Значит оценивает риски, значит атаман чего-то побаивается. Чего? Вернее, кого? И инженер продолжает убеждать:

— Ну, а если сложится так, что воды тут будет мало, или её будет в достатке и я её выкачаю, на твоей земле останутся скважины. Тридцатиметровые скважины. Понимаешь, атаман? А это значит, что в одной из них всегда будет собираться чистая вода, двести или триста литров в день всё равно у тебя будет. Пусть даже всего двести, но это будет настоящая вода, а не то, что ты пьёшь сейчас, — для убедительности Горохов поболтал невкусный чай в обколотой чашке. — Хочешь, продавай её в Полазну, хочешь, сам пей.

— Да, дело конечно неплохое… — начал Еремей.

Но Горохов даже не взглянул в его сторону, он ждал ответа атамана. И тот, поставив чашку на войлок, заговорил, чуть наклонившись к инженеру:

— Легко согласиться с тобой, инженер. Посулы, посулы… Разве устоишь перед твоими обещаниями: медикаменты, патроны, запчасти… А нам так много всего нужно: у меня поршневые на двух квадроциклах еле дышат, инжекторы на всех нужно менять, думаю наплевать на расход топлива, карбюраторы поставить, а ведь на всё деньги нужны, на всё… То, что я в город саранчу и рыбье масло продаю, так мне только на патроны, на самые нужные запчасти и на медикаменты впритык хватает…

— Вот, а когда я воду найду и выкачаю, скважины-то у тебя, на твоём кочевье останутся, ты ещё будешь из них двести литров воды в день продавать. — Сразу зацепился за его слова инженер.

— Да, буду, если дадут, — как-то зло отвечал атаман Лёва Василёк по прозвищу Ходи-Нога, Горохов не успел спросить кто это ему «даст», как он продолжил, — пять лет назад наша ватага могла выставить шестьдесят казаков, а сейчас и сорока не соберём, — он ещё больше наклонился к инженеру, — да и то, у двенадцати из них ещё и борода не растёт. Нас тут не трогают, потому что наше кочевье пустое, а появись тут вода… Ну, ладно, от казаков я от кого-то отобьюсь, с кем договорюсь, а что мне с этой сволочью из Полазны делать? А ведь они тут сразу объявятся, как только ты здесь суету со своими людьми наведёшь.

— Думаешь, появятся? — спрашивает инженер.

Тут оба казака засмеялись, засмеялись невесело, стали брать свои чашки, делать большие глотки чая. И Еремей опять заговорил вперёд атамана:

— Эх, мил человек, сразу видно, что ты из далека. Ещё не понял, что вся Полазна бродягами и ворами набита. Сброд поганый со всей Камы там собрался. Вот приглядись, когда там будешь, там и баб-то почти нет, одни мужики, рабы, да боты-шалавы. И без малого все эти мужики там живут промыслом, в Пермь ходят за цветниной, а это дело опасное. По краю-то Перми весь металл собрали, весь, даже железяки, и чтобы найти хоть что-нибудь, нужно вглубь идти, а вглубь города идти страшно, какой только подлости там не водится. Я по молодости туда хаживал, тех зверей видал, посмотрел гадов, так те были милахи добрые против нынешних зверей, в общем, погибель там сплошная. Вот… Они и промышляют чем могут, там, в Полазне-то самой, конечно, порядок, там Папа Дулин всех вот как держит, — старый казак показывает крепко сжатый кулак, — а тут, в степи, им интереса нет, понимаешь?

— Понимаю. Интереса нет — они сюда и не суются, — произнёс Горохов. — А появится интерес…

— Да… А как воду ты тут найдёшь? Думаешь не придут? — спрашивает на сей раз Лёва Ходи-Нога.

— Значит думаете, как только узнают, так и придут? Ну… Может быть, — неопределённо сказал инженер. — Может и придут.

Старый казак и молодой атаман смотрят на него и понять не могут, то ли не понимает инженер, то ли… Не боится, лихого народа?

— Вот и я про что… — снова начинает шепелявить старый казак, — они придут к тебе, а ты придёшь к нам, мол, деньги получили, ну так защищайте, а у нас народа всего ничего… Чем мы тебе поможем? Пацанами сопливыми?

Горохов его слушал и слушал, не перебивал, хотя у него уже было готово новое предложение. Ещё в Березняках, когда он планировал дело, этот вариант Горохов предусмотрительно рассматривал, моделируя разные ситуации, и когда казак замолчал он сказал:

— Хорошо, давайте так: вы разрешаете мне искать воду на вашей земле, и защищаете меня от степного люда и от даргов. А если придёт кто хоть из Полазны или ещё откуда, я разберусь с ними сам. Горожане вас касаться не будут, ваше дело дарги и казаки, ну и живность степная. Ну, что? Идёт?

Атаман и Еремей переглянулись, кажется такой оборот им пришёлся по душе. И видя, что они почти согласны, инженер произносит, как будто размышляя в слух:

— Правда, если я сам буду решать свои проблемы, то и затрат у меня будет больше, давайте тогда, я вам дам пять сотен до начала дела, как только буровую привезут, и ещё пять сотен, когда вода пойдёт. Согласись, атаман, так будет справедливо?

Лёва Ходи-Нога уже поднял руку, чтобы махнуть: «ладно». Но его опередил старый казак Еремей:

— Эй, инженер, накинь хоть ещё сотню. Пять сотенных сразу и шесть, когда вода польётся.

Горохов смотрит на него с улыбкой:

— О, а говорил, что казак, а не торгаш…

Еремей думал было обидеться, затряс своей синей губой, да тут атаман стал смеяться, и Горохов тоже, тогда и Еремей тоже начал посмеиваться.

— Ладно, будь, по-вашему, господа казаки, — сквозь смех соглашается инженер, — тысяча сто рублей с меня. Пять сотен плачу вперед.

Он протянул руку для рукопожатия атаману, а потом и старику. Да, они оба были довольны сделкой.

— Эй, Анна, — крикнул Лёва Василёк.

И сразу из-за полотняной стены появилась женщина с монисто:

— Чего вам?

— Давай кормить гостя, — распорядился атаман, — и это… Подай чего-нибудь перед едой.

Конечно, речь шла о выпивке, и это был хороший знак. Для тех, кто разбирался в степной жизни и степных обычаях, было ясно, что статус инженера вырос со статуса «торговца» до статуса гостя. Торгаша степной люд никогда не пустит за свой стол. Торгаш плут, считай, что вор, а казак воин. Как им за одним столом сидеть самогон пить? Да никак. Не сядет казак с торговцем пить, никогда не сядет.

Женщина принесла пластиковую бутыль, маленькие чашечки, быстро поставила их перед мужчинами, хотела разлить самогон, но Василёк забрал у неё бутылку, и стал разливать водку сам.

⠀⠀

Глава 7

Горохов старался не пить много, но еду приносили и приносили, а потом пришли ещё казаки, так он и просидел с ними почти до одиннадцати.

— Слышь, инженер, сейчас пекло начнётся, — говорил ему повеселевший Еремей, когда он стал собираться, — ты бы посидел хоть до трёх, а то под этим делом, — он намекал на выпивку, — по жаре ездить дело тоскливое. Не ровён час, случится что может.

— Ничего, — отвечал он, — как-нибудь.

Горохов вышел, попрощался со всеми, и пошел к своему мотоциклу. Инженер был доволен сделкой. В принципе, по плану, он закладывал на договор с местными казаками бо́льшую сумму. В общем дело потихоньку двигалось. Конечно, не так, как ему хотелось, но шло. Теперь нужно было делать следующий шаг. Он завёл мотоцикл и махнув рукой теснящейся в тени скал детворе, взял на юго-запад, к Полазне.

Хорошее место было у Василька — каменная гряда с хорошей тенью, что укрывает от жары и вечернего ветра, хорошие, не очень высокие барханы, удобные для расстановки сетей. Степь богатая живностью. Вон сколько следов на песке. Ещё и вода у него будет своя, а не из речки. Вот только солнце… Солнце тут испепеляющее, двенадцатый час, а термометр показывает пятьдесят два. А что будет к трём? Шестьдесят? Нужно было прибавить хода, уж очень не хотелось ему искать тень, чтобы пережидать жару как в прошлый раз. До Полазны полтора часа хода, и ему хотелось доехать хоть на десять минут быстрее, чтобы не жариться на самом солнцепёке. Но это оказалось не простым делом. Сначала он шёл очень неплохо, и иной раз на открытых участках разгонял машину до пятидесяти километров в час. Тут, где на каждом десятом бархане стояла казацкая сеть, волноваться было не о чем, но как только казачьи угодья закончились, ему пришлось сразу сбросить скорость. Инженер увидел краем глаза, едва успел уловить слева от себя фонтан песка, вернее песчаный всплеск, на невысоком бархане, который был метрах в двенадцати от него. Хоть и был он не очень трезв, но интуитивно сделал всё правильно: сразу выкрутил акселератор до упора. Отличный мотор взвыл, выдал такие обороты, что его даже немного заболтало из стороны в сторону, и мотоцикл быстро унёс его вперёд. Лишь метров через тридцать он прижал рычаг тормоза и повернулся. Никаких сомнений, из бархана выползла вполне себе немаленькая сколопендра, метра на полтора в длину и сантиметров тридцать в ширину. Белёсая, полупрозрачная, недавно поменявшая шкуру тварь, выползла из песка посмотреть, узнать, что стало с той шумной жертвой, в которую она плюнула своей кислотой. Горохову повезло: кислота сколопендр не только прожигает всё насквозь, она ещё и достаточно токсична, чтобы надолго отравить, лишить сил поражённое ею существо. И теперь ловкая и быстрая многоножка болтала своей коричневой башкой с огромными жвалами из стороны в сторону ища свой обед в том самом месте, где едва заметно дымился песок, облитый её кислотой. Горохов вытащил из кожуха обрез, стянул вниз на нос запылившиеся очки, взвёл один курок, поднял оружие и почти не целясь выстрелил. Картечь разорвала опасное животное надвое, заодно подняв фонтан песка с земли. Передняя часть сколопендры ещё повозилась в грязи из песка и своих внутренностей, но не долго. «Хотела сожрать меня, тупая тварь, а ещё и часа не пройдёт как тебя облепит и начнёт высасывать из тебя питательную влагу, почти незаметная, белёсая песчаная тля. А как только солнце начнёт садиться, на тебя, выбравшись из песка, приползёт саранча со своими крепкими жвалами, а как стемнеет, на твой запах слетятся и мотыльки-трупоеды, а за ними прибегут гекконы, и ко всему этому пиру, ночью, по холодку, прибегут дрофы и прилетят лакомиться саранчой божественного вкуса козодои, которых с большим удовольствием, если они мне попадутся, съем я».

Инженер отвернулся от убитого зверя и сделал то, что всегда делал в первую очередь. Вытащил из оружия пустую гильзу и вставил на её место патрон. Оружие в степи всегда, всегда должно быть готово к бою. Было очень жарко, но весь хмель выветрился, как не бывало. Он уже готов был снова ехать, но прямо перед колесом увидал ещё один извилистый след сколопендры. На этот раз, судя по следу, она была мельче той, что он убил. Да, их тут кучи, кажется, этим вопросом тоже придётся заниматься всерьёз. Теперь инженер заглушил двигатель и не торопясь пошёл по следу. Он не то, чтобы хотел выслеживать и убить эту опасную многоножку по этой страшной жаре, но хотел хотя бы убедиться, что она не зарылась в песок в ста метрах впереди него. Что не спряталась в бархан на его пути. Конечно, этим увлекательным занятием лучше заниматься поутру, а не когда на термометре… Уже пятьдесят три?! Он достал из кармана платок, стал обматывать им голову. Ещё и воды нужно выпить обязательно, такая жара это не шутки. Тепловой удар не предупреждает о своём приходе заранее. Он бьёт сразу. Просто у человека либо всё плывёт, либо темнеет в глазах, его сознание туманится и он, слабея, падает на песок. Воздух прогрет до пятидесяти, значит, песок раскалён до шестидесяти. И если человеку не помочь, высока вероятность, что он с этого песка уже не поднимется вовсе. Обматывая на ходу голову, и не надевая очков, он пошёл по следу и прошёл так метров сто. Эти твари хитры, на конце их мерзких тел, что-то типа щётки, которой она приглаживает следы, что оставляет без малого сотня их острых лап. Сколопендра вползает на бархан, всегда на северную, не солнечную его сторону, и несколькими резкими движениями закапывает себя в песок. Опытный человек найдёт место, где она зарылась, но только в том случае, если нет ветра, или не было вечернего заряда, который сгладит на бархане все складки и полностью засыплет песком её следы. Это животное может лежать в склоне бархана несколько суток, лежать и ждать своей добычи. И когда услышит, что кто-то проходит мимо, ей будет достаточно просто высунуть из песка свою клыкастую коричневую башку и выпустить струю ядовитой кислоты, которая запросто прожигает мощное, теплостойкое оперение дрофы и парализует птицу. Но вторую сколопендру он не нашёл, в поисках более оживлённого места она свернула на север. И чёрт с ней, он повернул обратно к мотоциклу. Очки инженер так и не надел, оружие, обрез, нёс в руке опустив его к земле, сейчас он собирался выпить воды побольше и быстрее уехать отсюда, но опять… Что-то он увидал краем глаза. Там, в ста десяти, ста двадцати метрах от него на юг, было открытое место, без барханов — камень, твёрдый грунт почти без песка, густо поросший колючкой и кактусами, а за этим местом небольшая скала и «привалившаяся» к ней недлинная, пологая дюна, ничего необычного, кроме… На этой дюне, в тени скалы, стояло нечто… Нечто непонятное. Оно стояло как человек, вертикально, но человеком это не было, нет… Руки как у человека, но прижатые к груди, вроде и голова как у человека, хотя и не такая, а всё остальное: грудь, живот, свисающий меж широко расставленных ног, вернее лап… Всё это было совсем не человеческое. Инженер даже не мог понять, что там, и как, и куда свисает, так и стоял, и вглядывался, пытаясь разобрать, что это вообще было такое. Он судорожно лезет в кобуру револьвера, но не за оружием, там, в отдельном кармане, лежал оптический прицел к револьверу. Он вытащил его и сразу поднёс к правому глазу.

Какая-то чертовщина! У этого существа кожа была светло-зелёная, гладкая, с бликом, а лицо… Морда, или что-там у него могло быть, это было вовсе не лицо человека… Вообще и близко не лицо… А его огромные ноги… У него колени были вывернуты назад как у саранчи! И брюхо чуть свисало между этих лап. Горохов не отрываясь рассматривал это существо в оптику, удивляясь его глазам и сложному устройству заменяющему существу рот. А это, в свою очередь, рассматривало инженера. Неотрывно и так пристально, что Горохов, не отдавая себе отчёта, взяв обрез под мышку, переменил руку с оптикой и большим пальцем руки, скинул ограничительную скобу на кобуре револьвера, чтобы без задержки, одним движением выхватить его, если понадобится. И тут же это существо сдвинулось с места, одним долгим движением длиннющих лап, сместилось в сторону, словно уплыло и скрылось за скалой. Как не было его. Горохов ещё постоял пару секунд, а потом спрятал оптику на место и закрыл скобу кобуры, чтобы револьвер не выскочил из неё на кочке. Теперь он не мог просто так уехать отсюда. Как человек, родившийся и выросший в степи, он должен был обязательно увидеть следы, что оставило на песке и на грунте это странное существо. По-другому в степи нельзя, по-другому тут не выжить. Ты всегда должен знать, кто прошёл по этому бархану до тебя, кто тут рядом с тобой сейчас. Только увидав и распознав след, ты определишь, кто его оставил и время, когда это случилось, и только после этого ты сможешь принять правильное решение. Он завёл мотоцикл и медленно поехал через территорию, заросшую колючкой, управляя машиной правой рукой, а в левой держа обрез. Инженер пару раз останавливался и осматривал всё вокруг, осторожно подъехал к той самой дюне, к той самой скале. Ещё раз оглядевшись, заглушил двигатель и держа обрез наготове, стал подниматься по песку на гребень дюны. Нашёл то, что искал. Да, он не видел таких следов ни разу за все годы, проведённые в пустыне. «Это» конечно же ходило без обуви. Ну, а почему оно должно было быть обутым? Попробуй ему ещё обувь на его ноги найти. Три пальца, два вилкой — вперёд, один мощный — назад. И вот тут он спустился с дюны, а тут… Горохов обомлел! Стал считать шаги.

«Вот это животина! Вот это у неё ноги! — Он был, признаться, удивлён, ведь между следами больше трёх метров. — Это с какой же скоростью оно бегает по песку?»

Горохов вспомнил, что говорил казак Еремей про походы в Пермь, и подумал, что нужно будет его расспросить про подобных зверей, а также поинтересоваться, часто ли люди из ватаги Василька видят тут подобных.

«Неужели это прибежало сюда из Перми? Сколько отсюда до развалин великого города? — Он посмотрел на юг, на солнце, прикидывая расстояние. — Километров сорок, не меньше, и это с его-то голой блестящей кожей и по здешнему солнышку. Хотя с такими-то ногами, с таким шагом, это животное и за ночь может сюда добраться».

Появление этого существа было совсем не кстати. Всё, что могло внести хоть малейшее изменение в его планы, ему не нравилось. Его участок, участок о котором он договорился с казаками, от реки с запада на восток был почти шесть километров, и с юга на север почти три. Скоро сюда приедут люди, которые не выросли в степи, и для которых местная живность представляла особую опасность. Поэтому Горохову ещё здешних сколопендр перебить нужно, осмотреть участок на предмет шершней, в общем и так забот не мало, а тут ещё какая-то неведомая, с большого человека ростом, тварь. Остаётся только догадываться, что она жрёт.

Он опять взглянул на солнце. Даже не глядя на термометр было ясно, что нужно убираться отсюда. И инженер пошёл к мотоциклу.

Горохов еле добрался до своей гостиницы. Час дня, на термометре пятьдесят восемь, а с годами такие температуры он переносил всё труднее. Что не говори, а молодость уже осталась за плечами. Два часа на таком солнце и его не покидало чувство бесконечной усталости. Сейчас его даже жажда не мучила. Хотя первые признаки обезвоживания были, как говорится, налицо. Но у него ещё были дела, и дела неотложные.

— Мне нужно помыться, — произнёс он устало, усаживаясь за стол, напротив стола, за которым вела дела хозяйка. Она оторвалась от тетради, в которую что-то записывала и ответила:

— Подождите минуту, сейчас запишу кое-что, а то забуду. Отчёт пишу.

— Пишите, пишите, — согласился он, подзывая жестом Нинку и вытягивая затёкшие на мотоцикле ноги, — а что за отчёт, если не секрет?

— Отчёт по аренде, и по налогам, — отвечала хозяйка, — я ж это заведение арендую.

— О, так тут ещё и налоги платят? — Спросил Горохов и тут же заказал у пришедшей Нинки воды.

— А как же, у Папы Дулина с этим не забалуешь, налоги обязательно плати, иначе… — она многозначительно замолчала, уставившись в тетрадь.

— Иначе будут неприятности, — договорил за неё инженер.

Видимо, женщина не хотела развивать эту тему и просто кивнула, не отрывая глаз от тетради.

— Нина, — Горохов отпил неприятной воды. — Мне нужно помыться.

— Водные комнаты все свободны, одна копейка два литра, мойтесь сколько хотите. — Сразу сообщила девчонка.

«Два литра — копейка?! Даже если Папа Дулин заберёт у вас половину того, что вы тут набарышничаете, всё равно вы останетесь с хорошей прибылью!» — Он уже прикидывает сколько денег с него эти ловкие арендаторы возьмут за сегодняшний день. Но это никак не может повлиять на его желание хоть немного помыться, почувствовать на себе воду, после изнуряющего, полуденного зноя.

— Так, где эти водные комнаты у вас? — Спрашивает инженер девочку, снова отпивая воды.

— Пойдёмте, я покажу, — услужливо отвечает та.

⠀⠀

Глава 8

После воды, после чистой одежды, конечно ему полегчало, теперь он и поел с удовольствием. А во время еды к нему подошла хозяйка и напомнила, что он должен заплатить шестьдесят шесть копеек, это с учётом обеда и помывки.

«Отсюда надо съезжать, — думал Горохов, молча рассчитываясь с ней. — Как говорится: это ни в какие ворота».

Он вернулся к себе в комнату, сел писать письмо, а написав, повалялся на кровати под кондиционером, валялся до шести, пока температура не упала ниже сорока и лишь тогда покинул заведение. Время до темноты у него было. Шесть часов пять минут. До того, как с востока накатится темнота, ещё два часа. И он хотел кое-что за это время успеть. Во-первых, сразу пошёл вниз по улочке, к пристаням. Начал было волноваться, что сегодня дело не выгорит, так как у пирсов стояло всего две лодки. Инженер, ещё спускаясь по пыльной улочке увидал, что к одной из них подъехал старый тягач с прицепом, на котором стояли бочки. А ещё на прицепе… На прицепе сидели, свесив ноги, два огромных, двухметровых бота, каждый килограмм по сто пятьдесят. Несколько лет назад, один такой его сильно удивил своим появлением, теперь боты никого не удивляли, особенно здесь, на юге. Из лодки на пирс спустился человек, ещё один вылез из тягача, и они, перекинувшись парой слов с капитаном организовали разгрузку. Один бот спустился в трюм лодки, второй стал чуть наклонять бочки на угол, и снимать их с прицепа, относить на лодку и там аккуратно опускать их в темноту трюма. Пластиковая бочка в двести литров, пусть даже масло весит легче воды, всё равно почти сто восемьдесят килограмм, а вон с какой лёгкостью бот берёт и несёт такую тяжесть к лодке. Горохов идёт к месту погрузки. Возможно, это было то, что ему нужно. Он направляется к тому человеку, что вылез на пирс из лодки.

— Добрый вечер, — произнёс он, подходя к нему.

Человек разбирался с куском провода, зачищал концы от изоляции коротким ножом. Немолодые глаза над маской внимательно рассматривают инженера:

— И вам доброго вечера.

— Вы капитан? — спрашивает Горохов, разглядывая лодку.

А лодка-то, как раз, была неплоха. Чистая палуба, канаты сложены аккуратно, рубка как новая, не запылённые двойные стёкла, хорошая резина на уплотнителях. Это Горохову нравилось, порядок говорил о том, что хозяин человек ответственный, человек которому можно доверять.

— Я. Если вы про фрахт, то трюм у меня полон, есть место только на палубе, — сразу предупредил капитан, он весьма умело орудовал ножом зачищая провод. — Если груз не габаритный, и до трёх тонн, то смогу закрепить.

— Нет, я без груза, у меня просто письмо. Вы же на север идёте?

— Уважаемый, я ещё не рехнулся, чтобы отсюда ходить на юг, на юге Пермь, а я на тот свет пока не собираюсь.

— Нет-нет, — Горохов смеётся, — в Перми у меня знакомых нет. А сможете передать письмо в Пожве?

— Пожва другое дело. Ладно. Попробую. — Неопределённо отвечал капитан, кидая обрезки изоляции в рыжую воду.

— За сутки успеете дойти до Пожвы? Вы ведь на север по течению пойдёте?

— Уважаемый, все реки всегда текут на север, — поучительно говорил капитан, теперь поглядывая, как боты загружают в трюм последнюю бочку, — так что, пойду конечно же по течению, но на малых оборотах, чтобы жир экономить, если за сутки не дойду, дойду часов за двадцать шесть, конечно, если никаких по пути приключений не случится.

Теперь он явно ждал предложения от инженера.

— Рубля будет вам достаточно? — Спросил Горохов, протягивая ему конверт и серебряную монету.

— Ладно, достаточно, — не то, чтобы радостно согласился капитан, забирая у него всё это. — Кому передать? Только имейте ввиду, мне там долго чалиться нужды нет. У меня груза на Пожву нет, зайду туда только ради вашего письма.

— Не волнуйтесь, это минутное дело. Передайте письмо буровому мастеру Дячину. Он сейчас живёт в гостинице «Придорожной». Она прямо напротив причалов. Он ждёт письма.

— А… Я знаю эту гостинцу, — капитан спрятал письмо и деньги во внутренний карман пыльника, — что-нибудь передать на словах?

Это было как раз то, что нужно, инженера устраивало, если по реке пойдут подобные слухи и он говорит:

— Да, скажите, что я начну измерения уже завтра, но пусть он поторопится, вода тут точно есть.

— Значит нужно передать, что вода есть, вы начнёте измерения завтра, пусть ваш этот мастер поторопится, — повторил капитан.

— Точно, — сказал инженер и протянул ему руку, — надеюсь, что приключений не будет и вы дойдете спокойно.

— И я надеюсь, что завтра к ночи, буду в Пожве, — произнёс капитан, пожимая руку инженеру.

Инженер не спеша пошёл по улице, прикидывая в уме сроки: сутки письмо будет идти вниз до Пожвы, трое вверх по течению будет тащиться тяжело гружёная баржа с оборудованием. Значит у него четыре, а скорее всего пять дней на разведки, на карту, на геосъёмку местности, на составление плана бурения и на очистку территории от сколопендр. В принципе, времени достаточно. Да, достаточно. А пока он собирался посмотреть город. У него, до выезда сюда, была набросанная от руки и по памяти карта города, которую он тщательно изучал, но как выяснилось уже при первом знакомстве с городом, карта была весьма условна. Это Горохов понял, когда ещё в первый раз пытался найти восточный выезд и немного заплутал. Теперь, пока было время, он собирался изучить город тщательно. Вплоть до проулков и самых грязных и опасных забегаловок. Хорошее знание местности не раз выручало инженера в его прошлых делах. И тем более он не собирался пренебрегать этим сейчас, в этом сложном и очень опасном деле. Инженер знал: город делится на две неравные части, верхнюю и нижнюю, на условную четверть и три четверти. В большую часть города, в ту, что была ниже, входили и пирсы, и цементный завод, литейный цех, и цеха опреснителей, также оружейные и автомастерские, производство взрывчатки и топлива, гостиницы, столовые и многое, многое другое. Но интересней для инженера, была вторая часть города, верхняя. Даже отсюда, снизу, были видны мачты ветротурбин всех возможных высот и мощностей, которыми пользовались те, кто жил там, на верху. А ещё панели, панели, панели на всех крышах всех домов, и ко всему этому в верхнем городе была и электростанция, да, настоящая электростанция, так что вечером и ночью, никто не беспокоился, хватит ли до утра аккумуляторов, улицы там были освещены, камеры наблюдения всегда работали. Банк! Там работал банк, это был самый южный банк из всех существующих. А ещё в верхнем городе были хорошо увлажняемые плантации, правда небольшие, и больница, по словам тех, кто там был, очень неплохая. Но не банк, не больница и не электростанция были самыми ценными заведениями города Полазна. Главными заведениями были склады и Контора Папы Дулина. По словам людей сведущих, в хорошо охраняемых складах Полазны были собраны сотни тонн самых ценных материалов. Медь, алюминий, свинец. Все уже переплавленное в чушки — грузи и вези. Тут можно было найти и драгоценное олово, и редкий хром. Серебра, золота, этого тоже хватало, в общем тут было всё, что душе угодно. А уж железа столько, что не хватит лодок, чтобы его за раз перевезти на север. Контора Папы Дулина готова была купить всё, что вытащат из Перми старатели. Конечно, ценник Контора давала не такой, какой можно было взять на аукционах в Березняках или Соликамске, но ты ещё попробуй доберись до этих северных городов с добытым. А тут — продал всё Конторе, получил в банке чек, который примет любой банк на севере, и плыви себе домой налегке. В общем Полазна зарабатывала на старателях, скупая у них товар и предлагая им взамен склады с рыбьим жиром, с оружием и патронами, со всяким нужным в степи снаряжением и самой разнообразной колёсной техникой.

И Горохову на всё, что было в верхнем городе очень хотелось взглянуть, приглядеться. Но это было не просто. Дело в том, что вся Полазна была обнесена бетонным забором, как говорили, от даргов и казаков, но и верхний город отделяла от нижнего ещё одна стена. Город в городе. Трёхметровая, крепкая, с «колючкой» поверху. И если в нижний город можно было приехать любому, то попасть в верхний без пропуска было нельзя. Такие правила тут ввёл Папа Дулин, который, как говорят, пережил несколько покушений и больше не хотел рисковать. Инженер остановился у стены и как бы невзначай оглядел её справа налево. У него и капли сомнений не возникло, что стена с той, с внутренней стороны, просматривается ещё и камерами. И… Он заметил узкую щель в одном из домов, что был там за стеной. Бойница для пулемёта, с роскошном углом обстрела.

Да, люди не ошибались, когда рассказывали ему, что верхний город, по сути, неприступен.

Он пошёл дальше, разглядывая дома, что были по эту строну стены. Даже тут дома добротные, крепкие, все как один с солнечными панелями. Во всех домах окна на северных стенах, встречаются и не маленькие. А ведь большие окна — это роскошь: двойные стёкла, резиновые уплотнители, да ещё в такой дали. Всё это стоит немалых денег. А ещё, что бросается в глаза, так это то, что на улицах нет песка и даже пыли по углам. Всё убрано. Значит и на уборку улиц денежки у властей есть. Он идёт вдоль стены, от главной улицы, что ведёт вверх от пирсов, проходит четыреста шагов. После поворот направо, мастерская по ремонту квадроциклов, и за ней узкий проулок. «Нужно будет узнать, куда он выводит». Тренированный ум инженера всё это запоминает, всё систематизирует, укладывает в виртуальную карту. Возможно, эта информация ему никогда не пригодится, но может так статься, что она спасёт ему жизнь. Так что пусть будет. Пусть будет. И Горохов идёт дальше, он не торопится, хотя скоро уже начнёт темнеть. Ну и ладно. Везде над забором фонари, так что он не заблудится и всё что нужно рассмотрит и ночью.

Заведение с красочной вывеской «Кама». Солнце ещё не село, а уже на улицу выходят зазывалы. Женщины, у них длинные ноги с красивыми, полными бёдрами. У степных женщин таких бёдер не бывает. Они вызывающе привлекательны в своих обтягивающих, микроскопических одеждах. Боты. В этом инженер не секунды сомневается, с удовольствием разглядывает их и даже отвечает что-то, на их однообразные приглашения, хотя прекрасно понимает, что отвечать им не нужно, это абсолютно бессмысленное занятие, как, например, делать им комплименты.

Он закуривает, стараясь не снимать надолго респиратор, река всё-таки близко, и идёт дальше вдоль стены, фиксируя для себя расстояние и расположение следующего перекрёстка, проходит электромастерскую, что предлагает установку, ремонт и чистку солнечных панелей. Прохожих становится всё больше, люди выходят на улицу, жара спадает, самое время поработать. И вот первые ворота в верхний город. Он запоминает. «Двести шагов от перекрёстка на запад, ориентир: большой двухэтажный дом с киловаттной ветротурбиной на высокой мачте».

За распахнутыми воротами небольшой дом-будка с окнами. Он едва делает два шага, как дверь будки раскрывается, охранник даже не выходит на жару, он кричит из дверного проёма:

— Пропуск!

— Нет, извините, я не прохожу, я просто хотел спросить, а тут больше не у кого: я правильно иду к цементному заводу? — Горохов давно заготовил этот вопрос.

— Нет, — кричат ему из проёма, — дальше конец города: стена и река, а цементный завод в обратной стороне, на востоке, иди обратно по этой дороге до конца, цемзавод будет направо от выхода. Увидишь.

— Понял, спасибо, — кричит инженер, делает знак вежливости и уходит.

«Ну, да, пропуск», — ему говорили, что просто так, за здорово живёшь, в верхний город не зайти, что нужно приглашение либо от Конторы, либо от банка. Ещё можно пройти, если кто-то поручится, или по разрешению службы безопасности. И никак иначе. Строгости службы безопасности. Инженер ещё раз огляделся. Стена, камеры, охрана. Да, тут не забалуешь. Поэтому здесь, в степи, среди даргов и казаков, среди всякого сброда со всего юга, и может существовать город со складами и банком.

Он не послушал совета охранника из будки и пошёл дальше на запад вдоль стены. Хотел дойти до конца дороги, и вскоре и правду оказался на самой окраине города, откуда было видно реку.

Домики тут, на окраине, у забора, были победнее. Понятное дело, те кто имел деньги, не хотели жить рядом с рогозом, который рос сразу за забором. Тут и днём, и ночью, грибка столько, что и дома будешь ходить в маске. Он уже хотел развернуться и уйти, но остановился, увидал, что по реке плывёт баржа. Неплохая такая баржа, большая, судя по осадке, хорошо гружёная. Горохов не очень хорошо разбирался в судах, что ходили по реке, какое в ней водоизмещение, он определить не мог: две тысячи? Три тысячи тонн? В общем, гружёная баржа уверенно прёт против течения по самой быстрине, по середине реки и на фоне заходящего солнца. Да и Бог бы с ней, какое дело инженеру до этого судна? Да никакого, если бы не одно «но». Она уверенно шла против течения, то есть на юг, наверное, старалась успеть куда-то до захода солнца.

На юг? В Пермь? Неужели в Пермь!? Но ведь все знают, что дальше Полазны дороги нет. Вот и пару часов назад, капитан, забиравший у него письмо, говорил, что жизнью своей ещё дорожит, чтобы на юг плавать, а этот на барже, что, не дорожит? Вместо того, чтобы развернуться и уйти, Горохов достаёт сигареты, закуривает, чуть оттягивая маску респиратора. Он провожает взглядом баржу, пока та не скрывается в закате. «Очень интересно».

⠀⠀

Глава 9

Инженер опять поднялся рано, за три часа до рассвета, и стал собираться. В кабаке под его комнатой стоял приглушённый гул разговоров, галдёж, играла музыка, хозяйка кричала на разносчицу. Умылся, почистил зубы, протёр тело мокрой простынёй. Мыться с утра — пустая трата денег. Намного приятнее сэкономить и помыться, приехав с жары. Инженер выглянул в окно: как там на улице? На улице многолюдно. К пирсам, один за другим, проехали два гружёных тягача. На соседней крыше, два человека демонтируют большую панель. Люди хотят до жары успеть сделать все нужные дела. Он проверяет канистру с водой, та полна едва наполовину. Нужно доливать. В канистре вода чистая, он её привёз с собой, здесь, в гостинице, опреснёнка, жаль портить хорошую воду, но, если едешь в степь, канистру лучше иметь полную. Аптечка. Тут всё в порядке, все баснословно дорогие инъекции на месте: биогель, антибиотик, стимулятор, регенератор, все нужные таблетки, всё цело. Дальше топливо. Горохов спустился в гараж. Нужно заправляться. Вчера, когда осматривал город, он видел мастерскую, там наверняка есть рыбье масло для мотоцикла. Инженер заказывает себе завтрак в номер, а сам идёт в гараж. Проверяет резину и амортизаторы — всё в порядке. Свечи, стартёр — тоже всё в порядке. За мотор он спокоен. Оружие. С револьвером всё, как и всегда, всё нормально. Обрез… А с ним-то, что может быть?

Инженер проверяет патронташ, патронов достаточно. Можно завтракать и ехать. Да, сегодня у него немало дел. Нужно, по возможности сегодня, до жары, набросать карту, и прикинуть место для первой скважины. Если он всё правильно посчитает, может удастся вообще обойтись одной. Инженер знает, что вода там есть. Но вот где лучше начать бурить — это вопрос. Хочется поближе к берегу, чтобы тянуть меньше труб, но при этом не хочется налететь на камень. В общем, нужно смотреть, нужно считать.

Стук в дверь. Наверное, Нинка или другая разносчица принесла завтрак. Он отворяет — а там чёрный пыльник начальника безопасности. Тарасов и два его спутника:

— Не разбудил? — Он вытирает свою большую, лысую голову платком. — Угу…Вижу, что не разбудил.

— Нет, я уже встал, — Горохов насторожился, хоть и по его виду этого не видно. На лице у инженера только выражение досады: "ну что вам ещё нужно? Я же всё уже рассказал". — Вот, жду завтрак.

Он жестом приглашает Тарасова к себе, а за ним, конечно, входят два здоровенных его спутника. Комнатка и так маленькая, а тут, когда её заполнили эти крупные люди, она стала просто крошечной. Инженер ждёт, что скажет начальник безопасности и тот начинает (оглядывая комнату, он видит канистры, аптечку, ящик с теодолитом, рейки, буссоль, всё это собрано возле двери).

— Собираетесь куда-то? — его маленькие глазки не отрываются от инженера.

— Еду в степь. — Тот демонстрирует спокойствие и показное терпение. — Пока жара не началась.

— А… И что там делать будете?

— Кое-что померить хочу. Набросать геодезическую карту.

— А вчера где были?

— В степи, где же ещё?

— Ага, — Тарасов смотрит на него всё так же, — в степи, а потом?

— А, — вспомнил инженер, — ещё на пристани, письмо передавал, а потом по городу прошёлся.

— Прогулялись перед сном?

— Прогулялся. Посмотрел город.

— А в степи вы… Там ни с кем не встречались? — Спрашивает начальник безопасности.

— Встречался с казаками. С Лёвой Васильком.

— На предмет?

Его кажется всё интересует. На первый взгляд это не очень хорошо, но это на первый взгляд, Горохову, по большому счёту, нужно чтобы о его работе говорили. Тем не менее Горохов молчит, он всем видом демонстрирует Тарасову, что тот злоупотребляет.

И тут Тарасов снисходит до того, чтобы пояснить непонятливому инженеру своё любопытство:

— Мы тут живём… Сами видите… На краю мира, в окружении всякой сволочи. Степь вокруг заполнена бандитами, разнообразными атаманами Васильками, Карповичами, и прочими бродягами… Ещё и даргами. Так что, если мы хотим выжить, нам нужно знать всё, понимаете? Всё.

— Я говорил с ним насчёт территории, насчёт их кочевий.

— Договорились? — любопытствует Тарасов.

— Договоримся если найду воду, — отвечает Горохов, не желая раскрывать все нюансы их с Васильком договора. Незачем ему всё это знать. Начальник безопасности понимает, мол, ладно и продолжает потом:

— Угу, ну ясно. — И тут же уже другим тоном заводит новую песню: — А ваш знакомый так и не объявился.

— Что? Какой знакомый? — Горохов делает вид, что сначала не понимает о чём идёт речь, но тут же спохватывается: — А, вы про Жупана что ли?

— Про Жупана, — кивает Тарасов, — про него, про него. Мы тут поговорили с людьми… И знаете что? Он ночью по пьяной лавочке бахвалился, что знает про какой-то схрон.

— Что за схрон? — Горохов делает вид, что это мало его заботит. Спрашивает, что ли, из вежливости: ну, мол, говори, раз тебе неймётся.

— Они сначала играли в карты, а потом говорили про схрон.

— Про схрон? — Инженер на секунду задумывается.

И начальник безопасности увидав это уточняет:

— Тоже слыхали про схрон?

— Нет, не слыхал, — инженер был спокоен, если бы они знали про схрон что-то конкретное… То уже не тут бы с ним разговаривали. Тем не менее разговор становился всё неприятнее и неприятнее.

— А вы с этим Жупаном остановок нигде не делали? — продолжает Тарасов. — Может вспомните?

«Неужели нас кто-то видел? Но откуда? Других лодок на реке не было, это точно, может кто с берега?»

Инженер чуть думает и отвечает:

— Капитан останавливался пару раз, приставал к берегу, один раз ночью, вернее, вечером. После заряда стояла большая пыль, он сказал, что не видит куда плыть, а второй раз днём, температура была за шестьдесят у него начали гореть прокладки в двигателе. Он сказал, что мотору нужно чуть поостыть.

— Отлично! — Голова начальника безопасности снова покрылась потом, он снова её вытирал платком. — А сможете показать то место, где вы останавливались днём?

— Нет, рубка была местом, где ещё можно было находиться, я не вылезал на палубу. Там было под шестьдесят, — отвечал Горохов.

Этот разговор всё больше заставлял его напрягаться. Между прочим, он уже подумывал о револьвере, висевшем на бедре, уже один раз, косился на спутников Тарасова и даже рассчитывал свои действия, если вдруг что… Но это, кажется, были преждевременные мысли. Спутники начальника безопасности были расслаблены. Впрочем, они просто могли делать вид, что они расслаблены. Так что нужно было держаться настороже. И он закончил:

— Я не видел, где он причаливал, я всё время лежал под кондиционером на мешках с едой.

— Да вы не нервничайте так, — произнёс Тарасов примирительно. Он даже изобразил подобие улыбки. — Это же просто разговор.

— Да уж как тут не нервничать, — с едва скрываемым раздражением отвечает инженер, — вы всё время у меня что-то спрашиваете, к чему я не имею никакого отношения, я же вам уже говорил…

В эту секунду кто-то стучит в дверь, все люди, находившиеся в комнате, напряглись, Тарасов смотрит на Горохова:

— Ждёте гостей?

— Никого я не жду, — не очень дружелюбно отвечает тот, а сам уже думает, что будет делать… В кого будет стрелять в первого, — никаких гостей я не приглашал.

Тарасов кивает и подойдя к двери открывает её, а там была Нинка с подносом. Горохов перевёл дух, а начальник службы безопасности и говорит почти радостно:

— О, вот и завтрак поспел. Ну, не будем вас больше задерживать, завтракайте, инженер.

Нинка, испуганно косясь на него, быстро ставит поднос с едой на столик, и чуть не выбегает из комнаты.

Два спутника Тарасова тоже выходят, он сам, вдруг останавливается в двери, не давая инженеру её закрыть:

— Последний вопросик. А вы с Жупаном одни были на лодке?

— В рубке мы были точно одни, — твёрдо говорит Горохов.

— Угу, — задумчиво произносит начальник безопасности, — значит в рубке вы были одни. Ясно, ну кушайте, кушайте.

«Вот сволочь какая въедливая», — инженеру даже есть расхотелось, хотя он всегда с утра голоден. Горохов присел на край стола, задумался, поигрывая ложкой: да, этот Жупан, безмозглый картёжник, дурак, который спьяну сел играть в кабаке в карты с местными жуликами, серьёзно осложнил ему жизнь своей выходкой. Но, с другой стороны, у этого Тарасова пока ничего нет. Ну пронюхал он про схрон. И что? Ну да, Жупан проигрался двум ловкачам, предложил им какой-то схрон в погашение долга. А вместо этого отвёз их в тихий уголок, да и кончил обоих. А сам теперь тут не появится. Вполне себе правдоподобная версия. Да, это могло быть похожим на правду. Но вот ему самому пока к схрону подходить было нельзя. А он пока и не собирался. Только тут он вспомнил про время. Да, точно, через полтора часа уже взойдёт солнце, то есть до жары у него было всего семь часов, а ему ещё нужно было два часа на дорогу.

Надо было выезжать побыстрее, он тут же сел есть, и опять убедился, что здешняя стряпня не стоит денег, что за неё просят.

Только-только рассвело, а он уже подъезжал к нужному месту, температура была вполне рабочей, и он сразу принялся за дело. Нужно было снять геометки, а для этого требуется два человека, пришлось попотеть, побегать туда-сюда, пока на нанёс на миллиметровку первые точки. Через два часа кое-что стало вырисовываться. Низина, хорошая такая, продолговатая низина. Верный признак длинной линзы. Она шла с уклоном от востока на запад, к реке. Карта, которую он купил у старого геодезиста, у которого от проказы уже плохо сгибалась пальцы, не врала. Вода тут должна была быть.

— Вода там есть, клянусь, — почти шептал старик синими изуродованными губами, когда они сидели в дешёвой столовой в Соликамске. — Но, друг мой, я вам врать не буду, вы там не накачаете больше двадцати тысяч кубов. Не хочу вас обманывать, линза не будет высокорентабельной.

— Но двадцать тысяч есть? — переспрашивал Горохов задумчиво.

— За двадцать тысяч ручаюсь, — говорил старый геодезист.

Горохову больше и не было нужно:

— Десять рублей, как договорились? — он протянул старику крупную медную монету с цифрой «десять».

— Да-да, десять, но мне прямо неловко у вас брать эти деньги, зная, что работы там будет много, а выхлоп вас не озолотит, — геодезист взял монету дрожащими пальцами.

— Вам не в чем себя упрекать, вы меня предупредили, — произнёс Горохов, пряча карту, набитую на тонком полупрозрачном листе бумаги, во внутренний карман пыльника. — А я уж постараюсь выжать из этой карты всё возможное. Получится или нет, это уже моя забота.

Он проехал ещё километр и снова достал инструменты, начал производить замеры. Снова наносить данные на карту. Поставив на очередной возвышенности теодолит, хотел уже записать цифры в тетрадь, но увидел след на песке метрах в пятидесяти от себя. Сколопендра. Не то, чтобы очень большая, но и не такая маленькая, которой можно было бы пренебречь. И след был совсем свежий. Она оставила его на рассвете. Небольшие твари, которые ещё набирают вес, питаются в основном саранчой и гекконами, но эта была из тех, которые уже могли нанести серьёзные раны своей кислотой. Инженер, чуть подумав, подошёл к мотоциклу, достал из кожуха обрез, машинально «преломил» его, проверяя патроны. Да, всё на месте. Также откинул скобу с кобуры револьвера — вдруг понадобится, и пошёл по извилистому следу опасного животного, стараясь не скрипеть песком. Горохов прошёл метров двести, шёл не спеша, тут спешить нельзя, в этом деле нужно быть острожным. Когда сколопендра просто перемахивала через гребень бархана, он его обходил, держа оружие наготове. Находил след и снова шёл по нему. Наконец он нашёл высокий бархан метра в два высотой, где сколопендра и залегла. Лёжки они всегда устраивают на северном склоне бархана, где песок днём прогревается меньше. О том, что животное залегло, всегда можно узнать по резко обрывающемуся следу. Шёл, тянулся и вдруг закончился в песке, словно она взлетела. Животное быстро закапывается в песок, а потом ещё вздрагивает всем телом, чтобы заровнять след на склоне. Если не знать её повадок, то и не разберёшься, куда она делась: была и нету. Горохов взводит оба курка и как можно тише приближается к тому месту, где прячется животное. Первый выстрел жаканом в песок — на ощупь, на интуицию, не факт, что он будет удачный, если повезёт, то заденешь зверюгу, а если нет, то из песка её поднимет. Тут, когда многоножка вынырнет, уже можно бить её картечью. Да, как раз тут и нужно бить. И лучше не промахиваться. Тварь не такая уж и тупая, она, выскочив из песка, быстро сообразит откуда исходит опасность. Горохов пару секунд стоял и прикидывал: да, шла она с запада, значит голова на востоке. Он прикинул точку и поднял оружие, и вдруг вздрогнул от крика:

— Не там она… Она дальше легла!

⠀⠀

Глава 10

Женщина стояла в двадцати метрах за его спиной на гребне невысокого бархана, и смотрела, судя по всему, на него. То, что это женщина, он понял ещё по голосу, также об этом говорил и её вид. Пыльники мужиков вещи обычные, утилитарные, которые просто выполняют свои функции. Они нужны чтобы прятать тело от солнца, от пыли, ну и помогать переносить хозяину всякие нужные вещи в многочисленных карманах. Пыльники степных женщин — они не такие. Почти белый лёгкий плащ до колен, всегда имеет поясок и всегда расшит тонким узором, который знающему человеку немало расскажет о хозяйке. Многое можно узнать о женщине по её одежде. К какому кошу принадлежит, есть ли муж, есть ли дети, богата или нет. Горохов всех тонкостей таких вышивок, конечно, не знал, но по одному виду пыльника понял, что женщина из рода небедного. Все плечи и верхняя часть груди её пыльника были обшиты тонкими блестящими пластинами из шлифованных металлов. Вроде эти пластины должны были отражать часть солнечного света, но инженер думал, что они имеют больше статусное и декоративное значение, чем какой-либо смысл. Белый платок укутывал голову женщины, очки и маска закрывали лицо, руки и ноги затянуты в отлично выделанную шкуру варана. В левой её руке неплохой дробовик, за спиной мешок. Женщина подняла свободную руку, указывая:

— Она дальше… Метров на пять.

Вообще-то инженер так не считал. Он видел, где на склоне кончается едва различимый на песке след животного. И не собирался слушать советы женщин. Горохов убил много сколопендр, он и сам вырос в степи. Так что инженер медлил, посматривая то на неё, то на песок бархана, за которым должно было прятаться животное. Ну, а женщина ждать не стала, вскинула своё оружие, плотно, по-мужски приложив его к плечу. Выстрел.

«А бабёнка-то не шибко умная, — подумал Горохов, глядя, как некрупная дробь выбила из бархана целую тучу пыли с песком, — она этой своей дробью собиралась сколопендру бить?»

Тем не менее этот выстрел своё дело сделал, из-под песка, рывком, вынырнула почти чёрная, клыкастая голова сколопендры. И вынырнула она именно оттуда, куда выстелила женщина. Тут бы инженеру себя и показать, убить тварь первым же выстрелом, ведь она извивается в пыли, всего в десяти метрах от него, но он позорно мажет, стреляя зачем-то жаканом. Ну, не то, чтобы совсем мажет, тяжёлая железная пуля чуть задевает хвост животного, но не так как нужно, приходится тратить ещё и патрон картечи. Тут он уже не промахивается. Ещё бы он картечью да с десяти метров промахнулся. Совсем был бы позор. Картечь сколопендру убивает, а пока её кислота вытекает на песок, он быстро меняет гильзы в обрезе. А женщина спускается с бархана и идет к нему, стягивая респиратор с лица, а на подбородке родинка.

— Серая…

— Что? — не понимает инженер, он узнаёт женщину.

— Сколопендра — серая, они самые хитрые изо всех, — продолжает она, подходя к нему, — закапываются, а после ещё в песке шевелятся и шевелятся, и так проползают под песком ещё метров пять-шесть.

— А, — понимает он, и смотрит на убитую сколопендру, та и вправду серая, а не прозрачно-жёлтая как другие. — А вас, кажется, Самара зовут?

— Что? — она снимает очки, смотрит на него изучающе и говорит таким тоном, словно подначивает: — Запомнил моё имя, инженер?

— Запомнил, — соглашается Горохов. — Как не запомнить? А вы здесь… что делаете?

Она лезет за спину и из мешка вытаскивает крупного, тяжёлого козодоя:

— Вот, с утра тут за ним бегала, искала, где отсиживается. Ещё вчера его приметила, только сегодня добыла, а тут слышу мотоцикл, думаю, дай взгляну, кто по нашим кочевьям таскается, — объясняет женщина.

Она говорит это спокойно, уверенно. «Добыла», «наше кочевье», всё это в её устах, её тоне звучит естественно, этакая хозяйка окрестных степей. А ещё женщина, кажется, гордится своей добычей. Ну, а как не гордиться? Козодой птица вовсе не редкая, но вот добыть её не просто из-за её удивительной осторожности.

Пока добудешь, побегаешь по пескам, намаешься.

— А ты что тут делаешь, инженер? — продолжает Самара.

— Да, так, смотрел кое-что, считал.

— Слыхала, атаман говорил, что ты тут воду собираешься искать.

— Да, возможно, что уже нашёл, будем бурить и узнаем наверняка.

— Значит люди городские приедут? — спрашивает женщина и судя по тону, её это заинтересовало.

— Да, приедет пара человек, будем вышку ставить.

— Значит, надо сколопендр перебить будет, — говорит она, чуть подумав, — иначе пожгут тебе твоих городских.

— Обязательно. Как с измерениями закончу, так возьмусь.

— А хочешь я тебе помогу? — спрашивает Самара. — Наши сколопендры вашим северным не чета, ты наших ещё не знаешь. А я с ними с детства знакома. Да и сыну моему младшему, год назад одна такая ногу обожгла, у меня теперь к ним свой счёт. Хочешь возьмусь за них?

Она права, Горохов ещё никогда не видел таких серых сколопендр… Но ему не хотелось бы… Ну, чтобы женщина ему помогала, во-первых, это как-то неправильно, охота дело мужское, а во-вторых, это может негативно сказаться на его отношениях с местными казаками. Скажут, приехал землю нашу сверлить, ещё и баб наших охмуряет. Атаман, кажется, упоминал, что она мужа ищет, но скорее всего у неё и в её коше есть поклонники, всё-таки баба молодая и привлекательная. Поэтому нет, он переводит разговор:

— Значит у вас дети есть?

— Двое, — отвечает она сразу, и договаривает, чтобы вопросов не было, — и мужей было двое.

Теперь всё, кажется, прояснялось.

— А мужья погибли?

— Погибли, — почти с гордостью говорит она, — один, любимый мой муж, первый, в погоне за даргами в степи сгинул, пять лет назад, а второй два года назад погиб, мы тогда с ватагой Васятки Бельского за Сухие колодцы сцепились, тогда много наших казаков полегло.

— Ясно, — говорит инженер, — соболезную.

— А не нужно мне соболезновать, — отвечает ему женщина едва не с вызовом, — не убогая я, детей родила здоровых и крепких, ты лучше приходи ко мне пекло переждать. Через два часа жарить начнёт, а я к тому времени птицу приготовлю, запеку на камнях, с луком, со сладким кактусом. У меня и водка есть из синего кактуса, сама гнала. Придёшь?

«Сдаётся мне, ты тут не случайно появилась, — Горохов прикидывает, думает, как лучше ей отказать. — Нет, бабёнка хоть и не дурна собой, но у неё отцы, братья, дядья, будут ещё претензии предъявлять. Кто их знает, какие там у них правила? Или атаману ещё не понравится, нет, так рисковать никак нельзя, в общем, делу такие «гости» никак не поспособствуют, нет, никаких «гостей».

— Извините, птица эта, конечно, на удивление вкусная, но у меня совсем нет времени, мне ещё многое нужно сделать, — наконец произносит инженер, надеясь, что разговор закончен.

А женщина вдруг засмеялась:

— Инженер, да ты что, испугался что ли?

Но смех её был не очень весёлый и в нём слышались нотки презрения.

Горохова может это чуть и задело, но менять своего решения он не собирался, а наоборот, ещё больше захотел всё это прекратить. Инженер достаёт сигареты, закуривает и говорит:

— Да, испугался малость.

Она смотрит на него удивлённо, видно здесь, в степи, в её окружении, в её коше, мужчины никогда не признавались в том, что напуганы женщиной, смотрит на него и спрашивает:

— И что, и со сколопендрами тебе не помогать, что ли?

— Если мне понадобится ваша помощь, я обязательно вам сообщу, — отвечает он чуть улыбаясь.

— Странный ты какой-то, — говорит Самара холодно.

— Ну… Не без этого, — соглашается Горохов, и усмехается, стряхивая пепел с сигареты, кажется, ему теперь уже нравилось её злить.

— А может ты того… больной… — говорит она, с явным желанием его зацепить.

— А может и больной, — теперь он уже смеётся не стесняясь.

Она поворачивается резко и идёт на север, поправляя мешок за спиной, а он стреляет окурком в бархан и продолжает улыбаться. Шла, шла, да и обернулась посмотреть на него, а сама, видно сразу — злая, а он улыбается и машет ей рукой: счастливо!

Впрочем, может и зря он отказался, до стойбища тут рукой подать, а до Полазны двадцать два километра, а пекло опять будет такое, что лучше с солнца куда-нибудь убраться. Ладно, об этом он будет думать через часик, а пока ему ещё нужно кое-что померить, а заодно посчитать координаты первой возможной скважины.

А эта Самара была права насчёт сколопендр. Пока инженер колдовал с картой и геодезическим инструментом, и часа не прошло, как он опять набрёл на след этого паскудного животного.

Горохов выследил её, и попытался убить, он даже учёл урок, что преподнесла ему женщина, но после первого выстрела сколопендра оказалась не там, куда он стрелял. Извивающаяся тварь вылетела вместе с фонтаном песка, всего в пяти метрах от него. И второй выстрел ему пришлось делать впопыхах. И конечно он промахнулся. Пришлось потратить два револьверных патрона, чтобы утихомирить её. Да, к этим серым сколопендрам нужно было ещё приноровиться. Больше в это утро инженер ничего уже сделать не успел, температура уверено ползла к пятидесяти. А так как он отказался от приглашения казачки, то, чтобы не пересиживать полуденное пекло в пустыне, он решил вернуться в гостиницу, к воде и кондиционерам.

Там, у себя в номере, он ещё раз посмотрел карту и пришёл к выводу, что его карта мало чем отличается от той, которую он купил у старого геодезиста. Да, барханы, ветры, конечно, меняли ландшафт, но не саму местность. Сама низина и камни, что были южнее неё, никак не изменились. Он был уверен, что и вода, о которой рассказывал ему старый геодезист, находится всё там же. Заказав обед, Горохов провалялся до пяти часов на кровати, и лишь когда жара стала спадать, он поехал и дальше знакомиться с городом. На сей раз он хотел объехать окрестности. Взял мотоцикл, снял с него канистры с водой и топливом, но перед тем, как спуститься в гараж, остановился у двери. Карта, которую он составил, которая была почти закончена, лежала на столе. Инженер был уверен, что когда он уйдёт, в его комнатушку пожалуют гости, они чуть ли не каждый день посещали его жилище. И, в принципе, Горохов был не против того, чтобы они поглядели карту. Но оставлять её вот так, на столе… Нет, это будет выглядеть так, как будто её специально тут оставили. Он берёт карту, сворачивает, и прячет её под матрац в ноги, со стороны стены. А ещё он находит палочку от веника (простая белая палочка из обычной степной колючки, длинною в два сантиметра), и эту палочку инженер аккуратно ставит, прислоняя её к ножке кровати изнутри. Если кровать будут двигать, палочка просто упадёт. Только после этого он покидает свой номер и спускается в гараж.

Жара ещё не отступила как следует, но восточный выезд из города весьма оживлён. Много транспорта едет и в одну, и в другую стороны. Пыль стоит такая, что ему пришлось остановиться и протереть очки, и после этого он на развилке свернул на юг, туда, где ещё больше пылил цементный завод. Он ехал медленно, внимательно осматривая окрестности, стараясь всё запомнить. Дважды останавливался, чтобы пропустить пылящие по дороге в сторону цементного завода тягачи с кучами известняка в кузовах. Пока пропускал их, оглядывался, запоминая повороты, длинную дюну на востоке от дороги, которая, опираясь на развалины, тянулась на пол километра. Наконец он доехал до ворот завода. Ворота крепкие, забор высокий, люди с оружием. Зачем всё это? Неужели воруют цемент в таких количествах, что нужно так тратиться на охрану?

— Чего? — Не сильно утруждается вежливостью один из охранников, выглядывая из будки у ворот.

— Нужно купить цемент, — отвечает ему Горохов.

Ни слова больше не говоря, охранник выходит и открывает для него одну створку ворот.

Как только въехал в ворота, сразу бросилось в глаза количество ботов. И не ботов тоже. Четыре огромных бота, большими лопатами скидывали на транспортёрную ленту привезённый песчаник. А рядом с ними, внизу, стоял мужичок. Ну мужичок и мужичок, шляпа, маска, очки, казалось бы, чего в нём такого? Стоит, наблюдает за ботами, руководит, наверное. Но зачем ему на ноги кандалы надели? А зачем вообще кандалы надевают? Проштрафился? Должник? Преступник? Но даже не это интересует инженера больше всего. Ему сразу бросилась в глаза лента транспортёра, высокие печи, большие здания складов. Что там в городе… Десять, ну двенадцать тысяч человек, а завод вон какой. Куда они этот цемент девают. Может строят что-то в городе? Что? Пирсы? Так они полупустые, очереди из лодок на разгрузку он не видел. Дома? Так тут семей мало, народ в основном старатели, что в Пермь ходят, они тут люди временные. Зачем им дома? А что тогда они строят? Зачем им столько цемента? И кто такие «они»? Пресловутый Папа Дулин или ещё кто-то? Да, в этом городишке много всего интересного. Горохов глушит мотор и заходит в здание.

⠀⠀

Глава 11

А в конторе ещё человек один таскает по бетонному полу цепь. Он не только в кандалах, у него ещё и всё лицо разъедено проказой. Бедолага проштрафившийся какой-то. Судя по всему, тут, на заводе, таких хватает. Прямо на стене, под кондиционером, висят ещё цепи с замками, ждут своих носителей, и сидит вооружённый человек. А вот люди, с которыми он разговаривал насчёт цемента, напротив, лица имели прекрасные, упитанные лица. И говорили с ним нехотя. Словно это они у Горохова цемент пришли покупать, а не он у них. Ценник заломили немалый.

«Да что ж это такое, кто у вас весь этот ваш цемент, да ещё по такой цене покупает?» — размышлял инженер. Но всё-таки цемент ему был нужен. Горохов, правда, ещё не мог точно сказать сколько его понадобится. Это станет ясно, когда Дячин с Баньковским привезут оборудование и когда будет точно определена первая точка бурения.

От цемзавода он свернул на запад, чтобы объехать Полазну с юга и посмотреть знаменитое место. Переправа, мост, бетонная коробка какого-то здания. Место у обмелевшего притока реки, откуда на развалины Перми открывался живописный, но мрачный вид. А ещё вид на южную, верхнюю часть города, обнесённого стеной, в которую пока у него пропуска не было. Увидав у бетонной коробки солдата, подъезжать к самому мосту он не решился. Оглядевшись как следует, и рассмотрев всё такую же отличную, и неприступную, как и в самом городе, крепкую, четырёхметровой высоты стену, он покатил дальше на запад, и доехал до главного русла реки. Доехал до зарослей красного от грибка рогоза, что тянулся вдоль всего берега. Инженер уже собрался повернуть в обратный путь (кому охота торчать там, где можно подцепить неизлечимую болезнь), как увидал кое-то… Он стал приглядываться, даже снял очки… Вдалеке, в предсумеречной дымке и пыли, что клубилась над бурой водой, он рассмотрел ещё одну баржу. Такую же, как и вчера. Похожую, во всяком случае. Она так же плыла вверх по течению, на юг, к Перми.

«Ишь ты, да у вас тут такой трафик движения по реке, что позавидуют! Каждый вечер по барже. И что же вы в них возите? Цемент? Но где вы его грузите? На пирсах я таких барж не видел». Сумерки сгущались быстро, а баржа шла так медленно, что он не смог разглядеть, это вчерашняя баржа плыла на юг, или какая-то другая. И три вопроса по поводу этих барж у него сформировались: Кто? Что? Куда?

Да, в этом южном городке для него было много всего интересного. Инженер не стал ждать пока баржа поравняется с ним, уже начинало темнеть, он завёл мотор и поехал в гостиницу.

То, что в его номере кто-то побывал, он не сомневался. Вещи трогали, аккуратно, но трогали, кровать двигали. Палочка из колючки лежала. Карту смотрели. Горохов был не против, тем более, что он намеренно исказил в ней широту и долготу, если кто-то и переписывал с карты данные, он в итоге поедет копать песок совсем не в то место, где есть вода. Конечно, опытный геодезист разобрался бы с ошибкой и нашёл бы нужную точку, помотался бы по тем местам, и набрёл бы на низину с цепью камней, но это инженера волновало мало. Пусть. Он всё равно уже скоро привезёт туда оборудование и начнёт бурить. А то, что его действия вызывали у кого-то интерес, так это было ему на руку. Главное выяснить, кого так интересуют его дела: Тарасова?

Только ли его?

Он поднялся, вышел из комнаты, запер дверь, после чего, подсвечивая себе зажигалкой, внимательно осмотрел замок. Нет, и намёка на вскрытие замка не было, дверь в его отсутствие определённо открывали ключом.

В заведении, после того как жара спала, народу почти не осталось, посетители разошлись по своим делам, девицы-боты ушли в своё помещение, а в зале ловко орудовал тряпкой и шваброй странный, полуголый мужик. Горохов, поглядев на него пару секунд, подумал, что, наверное, это тоже бот. Он был не таким большим как боты-разнорабочие, но на настоящего человека этот ловкач был совсем не похож. На кухне почти тихо, разносчица улеглась на лавке под кондиционером, решила выспаться перед ночным наплывом людей. Инженер огляделся, и заглянув на кухню, спросил у кухарки, что колдовала над большим тазом, полным мелких кактусов, где хозяйка, и та ему ответила, что она пошла прилечь к себе. Выяснив, где комнаты хозяйки, инженер, и не подумав о какой-то там вежливости, решил её поднять, и настойчиво постучал в нужную дверь. Он уже знал, что будет делать.

Хозяйка явно не ожидала его увидеть, он сразу заметил тревогу в глазах этой уже немолодой женщины. И она спросила:

— Я тут отдохнуть легла… Что вам?

— Уж извините, что беспокою, — не очень дружелюбно начал Горохов, — я хотел узнать, кто убирал мою комнату?

Она растерялась, не знала, что сказать:

— Что? Кто…?

— Кто убирал мою комнату? — Говорит он, повышая тон. — Слышите меня? Ну? Кто?

Она рот раскрыла, но не отвечает. Глаза испуганные. Он уже понял, что хозяйка в курсе всех дел, скорее всего она сама давала ключи от его комнаты. Надо выяснить кому, но выяснить так, чтобы не очень на неё давить.

— У меня там на столе лежали бумаги, — врёт инженер, — пара листочков, все исписаны, там всё перечёркнуто, они похожи на мусор, — он говорит это раздражённо и при этом грозя ей пальцем, — но это не мусор, это черновики! Я хочу знать куда вы их дели, у меня там были расчёты, и они мне нужны. Куда вы их дели?

— Черновики? — тупо переспрашивает женщина, так, видимо, и не находя ответа на его вопросы.

— Бумаги! Бумаги! — он не собирается отступать. — Мало того, что вы убираетесь плохо, всё в пыли, весь стол в пыли, а нужные бумаги вы выбросили! Кто убирался у меня? Это тот болван, что сейчас моет столовую?

— Нет, — женщина трясёт головой.

— А кто? Вы что ли? — напирает инженер, подбрасывая ей идею.

— Я, я, — соглашается она, — извините.

— А где они, вы можете их вернуть? Давайте посмотрим в мусор, — предлагает Горохов.

Но это конечно невозможно, и она мямлит:

— Вы знаете, их уже нет, сожгла их в печи, — женщина расскажет ему, что угодно, но тех, кто копался в его вещах, она не выдаст, конечно же от страха. — Извините.

Она боится, Горохову это уже ясно, так боится, что даже готова взять на себя вину. Скорее всего у него в комнате были люди из службы безопасности. Значит, Тарасов. Инженер смотрит на неё всё ещё с неприязнью:

— Вы уничтожили целый день моей работы, мне придётся всё переделывать, — он делает паузу, и его как будто озаряет, — поэтому я за сегодняшний день вам платить не буду.

— Ну… — она, конечно, согласна, лишь бы он больше не заводил разговор про бумаги. — Хорошо. Ладно, — в её голосе даже слышится облегчение. — За сегодня вы не платите.

Он поворачивается и уходит в свою комнату, больше не сказав ей ни слова. Но этого ему мало. Все выводы, к которым он пришёл, всего навсего умозаключения, а нужны знания. И тут, около заднего выхода из дома, Горохов видит девочку.

— Нина, — окликнул он её, она выносила какой-то хлам в большой корзине на улицу.

— Да, — обернулась к нему девочка.

— Как освободишься, забеги ко мне на минутку, — произнёс он. — Дело для тебя нетрудное есть.

— Хорошо, сейчас и забегу, пока клиенты не начали собираться. А что за дело?

Он только покачал головой: не сейчас, и стал подниматься к себе. Конечно, она зайдёт, он уже давал ей денег, девчонка это помнит и наверняка захочет подзаработать ещё.

Придя к себе, он вытряхнул из карманов всю мелочь, которая у него была. Тут главное не жадничать. Инженер отобрал несколько небольших серебряных монеток. Три штуки по двадцать копеек. Выбрал самые новые, с хорошо сохранившейся чеканкой. Положил монетки на стол, себе под руку. Вскоре девочка, стукнув в дверь один раз, ввалилась в его комнату, взмокшая и запыхавшаяся.

«О, торопилась, значит заинтересована», — думает Горохов и рукой манит девочку к себе.

— Слушай, у меня к тебе дело, — говорит он и подталкивает на край стола первую монетку.

Нинка косится то на него, то на монету, явно красивая серебряная монета ей нравится:

— А что нужно-то? — спрашивает она, но деньги не берёт. Умная девочка: "сначала, дядя скажи, что нужно, а я уже потом решу, брать или не брать".

— Да ничего особенного, — Горохов не хочет на неё давить. — Тут ко мне кто-то приходил сегодня, пока меня не было. Вот узнать хотел…

Лицо девочки сразу поменялось, инженер даже договорить не успел, раньше было насторожённое, но заинтересованное, а теперь весь интерес как ветром сдуло, она уже на деньги и не глядит. Горохов понимает: девчонка-то в курсе. Он пододвигает к краю вторую монету:

— Что, Тарасов был?

Она взглянула на него быстро. Губёнки поджала.

Он стучит пальцем по монетам, чтобы привлечь её взгляд и повторяет:

— Тарасов?

Она взглянула на монеты. Да, от деньжат девочка не отказалась бы.

Нужно немного додавить, и инженер говорит проникновенно:

— Да ты не волнуйся, я никому о нашем разговоре не скажу, слово степняка. А мы, степняки, молчать умеем, веришь? Скажешь кто был — денежки твои.

И опять она молчит, поэтому инженер поверяет:

— Тарасов?

И тут она, к его радости, качает головой: нет. Он доволен и пытается развить успех:

— А кто тогда?

— Тарасов раньше к вам ходил, а сегодня у вас Коняха в комнате рылся, — негромко произносит девочка.

— Сегодня Коняха, значит… А Коняха это кто? — Он сдвигает монетки к самому краю стола — бери.

— Витёк Коняхин. — Девочка нерешительно берёт одну за другой монетки со стола.

— Витёк Коняхин, — Горохов должен выяснить всё, — если он не с Тарасовым, то с кем он, или может быть он сам по себе?

— Не сам он по себе, — девочка зажала монеты в руке, — он у Юрка работает.

Кончено Горохов знал, кто такой Юрок. Прежде чем сюда отправиться, он полистал опросы людей тут бывавших и имел некоторое представление о главных людях Полазны, об их взаимосвязях, об их занятиях, их доходах. И в той информации, конечно, не раз всплывало имя Юрка, но, всё равно, он должен был спросить, для поддержания легенды, хотя бы:

— А Юрок это кто такой?

Нинка смотрит на него почти с удивлением: как же можно этого не знать!? И говорит:

— Юрок Дулин, это сын Папы Дулина, второй или ещё какой-то там.

Горохов протягивает ей последнюю монету:

— Если этот Коняха тут появится, ты мне его покажешь?

— Угу, — Нинка забирает монетку, и прячет деньги, — покажу, он сюда приходит иной раз. Если сегодня появится, я к вам забегу.

— Отлично, договорились. — Он поймал её за руку. — Нина…

— Что? — она смотрела на него с тревогой: ну что вам ещё, дядя?

— Ты об этом нашем разговоре, никому не говори, даже матери.

— Нет у меня матери, — строго отвечала девочка.

— А хозяйка… Она тебе… — он не знал, как закончить.

— Жанат? Она мне жильё дала, работу дала. И на том спасибо, папка-то у меня в Перми сгинул, ходил с самим Якутом, много ходил, всегда удачно, а один раз так и не пришёл. Никто из их артели не пришёл, то два года назад было, а мамка давно от грибка померла, брат тоже. А я одна осталась. Вот у Жанат и прижилась.

Горохов погладил её по голове, но сказать ему было нечего. Ну разве что:

— Слушай, когда этот Коняха тут появится, ты мне дай знать. Ещё копеечку тебе подкину.

— Хорошо, — кивнула она, — он у нас гость не редкий.

Он отпустил её, и она быстро и с радостью: денежки-то получила немалые, вышла из его комнаты, а он закрыл за ней дверь, сел у стола, закурил. Сидел пускал дым в прохладную струю из кондиционера, поигрывал зажигалкой. Конечно, он кое-что знал о Юрке Дулине. Читал о нём доклады, знал, что это был один из сыновей Папы. Один из двенадцати. Как о нём говорили: самый способный из всех, такой способный, что не боялся с папой конфликтовать. Давно уже сам себе сделавший имя, промышляющий по всей реке всем, что только могло принести денег, от торговли оружием и полынью, до торговли людишками, которым не повезло. Да, Горохов, честно говоря, рассчитывал не на его внимание. Этот Юрок был очень опасным типом. Он был из тех, которых считают напрочь отбитыми.

⠀⠀

Глава 12

А на улице уже ночь. Фонарей мало. Зато луна на небе полная. Тени, которые он увидел по приезду в первую ночь своего прибывания тут, и которые казались ему поначалу зловещими, оказывались простыми работягами, которых в этом промысловом городе было не так уж и мало. Вот и сейчас трое таких возвращали на место недавно снятую с крыши солнечную панель. А рядом, тут же, люди грузили в прицеп связки сетей и канистры с водой, видно, собирались в степь за саранчой.

Инженер уже начал разбираться в местной специфике городской жизни, в городе, в котором температура днём иной раз дотягивает до шестидесяти. Он видел, что все основные работы делаются тут ночью. Поэтому, тоже решил не ложиться. Выяснив у хозяйки, где здесь можно нанять тягач, пошёл искать транспортную контору. Она находилась у реки, прямо у пирсов, о чём говорил большой, длинный навес, тянувшийся вдоль воды и укрывавший транспорт от солнца, но под которым оказалась всего одна полуразобранная машина. Остальных тягачей не было. Видимо ночью у них была самая работа. Горохов пошёл в контору, где под кондиционером с важным видом сидела всего одна старая женщина-диспетчер, с изуродованным синими желваками лицом. Её лицо ещё в самом начале разговора выражало скепсис. Она нехотя отвечала ему, попивая плохой, почти чёрный чай из грязного стакана. Из её слов он понял, что все машины заняты, законтрактованы на месяцы вперёд на каждую ночь, ну а днём даже бот в пустыне может сдохнуть.

— И по выходным что ли? — Горохов не верил, что вопрос нельзя будет как-то решить.

— Нет у нас выходных, — всё так же нехотя отвечала старуха. — На выходных мы ремонтируемся.

— Тут не очень далеко, — пытался договориться с ней инженер, — километров двадцать пять по степи. Думаю, уложиться в десять рейсов, груз негабаритный, — он приберёг козыри на конец фразы: — готов платить за рейс пять рублей.

Этот козырь не сыграл, женщина только посмотрела на него с презрением и фыркнула: пф… Пять рублей! Тоже мне…

— И что же вы так возите тут, что у вас выходных не бывает? — поинтересовался он.

— Поищите частников, мужчина, — не став ему отвечать, она подвела итог их разговору.

— И где же мне их поискать? — уже чуть ли не с раздражением спрашивал инженер.

Тут старуха смилостивилась и назвала пару мест поблизости, где ему могли помочь.

Горохов пошёл по тёмным улицам, на которых то и дело ему встречались люди. На углу был открыт небольшой кабачок, оттуда классно пахнуло жареными гекконами. Лука явно не пожалели, запах на улице стоял обалденный. Блюдо, конечно, не дешёвое, пойди их ещё налови на барханах, но инженер уверен, что оно найдёт своего покупателя, он бы и сам похрустел, но всё-таки проходит дальше.

Один за другим проезжают навстречу квадроциклы, всё едут куда-то. Светлым пятном на улице он увидел ещё одно заведение, тут опять полуголая девица-бот, музыка. Возле пирсов вообще много заведений. Много людей. Но ни одного выстрела он тут за время прибывания не слышал.

Отчёты, что он читал о Полазне, писались давно, и кажется, давно устарели. Городок из палаток, развалин и лачуг из пластиковых листов, уже перестал быть местом, где по ночам, в кабаках и тёмных переулках, то и дело звучали выстрелы. Папа Дулин со своими сыновьями за последние пять лет навёл тут порядок и, судя по всему, наводил он его тут железной рукой. И теперь отсюда, не переставая, шли на север баржи, груженные медью и свинцом, алюминием и другими драгоценными металлами, которые были так нужны большим городам. А обратно, против течения, тащились сюда в лодках патроны, оружие, средства защиты, рации, транспорт, коптеры с камерами, медикаменты. Конечно и бесперебойный поток металлов, и порядок, пошли бы хозяину здешних мест Дулину в заслугу, если бы не одно «но». Уж слишком много из того оружия, что закупал Дулин, попадало в руки даргов. Этому бичу степей, этим человекообразным людоедам, волны которых, из года в год, накатывались и накатывались на все оазисы оттуда, где вообще жизни и быть не могло, из бескрайнего песка юга. И это был вопрос серьёзный. Дарги добегали уже до самой Губахи. А иной раз, обходя её с востока, добирались и до Кизела. Там-то они, конечно, получали то, чего заслуживали, но…

Год за годом, в дальних от цивилизации местах, один за другим, исчезали с карт оазисы, где ещё недавно жили люди. И это хорошо, если кто-то из этих оазисов успевал отойти на север. Бывало так, что населенный пункт просто исчезал вместе с людьми. Вот так был оазис в степи, и всё там было: и хорошие колодцы, и богатые саранчой и дичью барханы, и какой-нибудь населённый пункт древних, рядом, где местные могли собирать железо, а потом вдруг приходил в Березняки торговец и писал в Совет донесение:

«Такого-то оазиса больше нет. Селение песком занесло. Колодцы засыпаны. Живых там я не встретил. Но зато видел следы стойбища даргов».

И всё. А в Совете сразу и думают: А почему же люди не отбились от дикарей? А не потому ли, что у этих пятнистых тварей тоже есть оружие? А откуда у даргов оружие? Причём, которое делалось на заводах севера, откуда у них патроны, откуда у них всё то, что, судя по оружейным номерам, когда-то покупал Папа Дулин? Сам Дулин это объяснять вразумительно отказывался. Рассказывал нелепые истории, больше смахивающие на отговорки, что, мол, что-то утеряно, а что-то украдено. Если бы не это оружие, хозяина юга Совет признал бы партнером, и не имел бы к нему никаких претензий. Хотя на севере и были люди, которые хотели бы подгрести под себя те денежные потоки, на которых так удобно сидел Дулин.

Размышляя об этом, инженер дошёл до указанного дома, о том, что это был именно тот дом, он догадался по сорокакиловатному тягачу с крепким прицепом. Он заглянул в прицеп: пыль? Провёл рукой по днищу. Нет, не пыль. Цемент.

— Э, — слышит Горохов не очень-то дружелюбный окрик за спиной, — чего ты там лазишь?

— Добрый вечер, — инженер сразу поворачивается. На пороге дома стоит мужик, он освещён со спины, лица его не разобрать. Горохов продолжает: — моя фамилия Калинин, я горный инженер. Хотел нанять тягач, там… Та фирма, что у реки, не может мне дать тягач, мне сказали, что у них все машины заняты. Но женщина из конторы дала мне ваш адрес.

— Так я тоже занят, — произнёс мужик, выходя к инженеру на улицу, — сейчас у всех работа есть. А что вы хотели?

— Отвезти оборудование на север, двадцать пять километров отсюда. Оборудование негабаритное, буровое: штанги по восемь метров, конструкции, движок, масло, воду, цемент, палатки, в общем, ходок десять нужно будет сделать.

Но хозяин тягача даже не дослушал его толком:

— Двадцать пять километров на север? Нет… Не пойдёт… Там кочевья казаков, ну их к хренам. Скажут, что мол тут их земля, плати за проезд, технику отнимут, ещё и самого угонят куда-нибудь. Нет, не интересно. Ну их к хренам.

— Я договорился с ними, — стал убеждать его Горохов, — они нам будут помогать, обещали охранять.

— И с кем ты, инженер, там договорился? — Кажется мужик не очень-то верит ему.

— С Васильком, он заинтересован во мне, так что ничего вам угрожать не будет.

— С Ходи-Ногой? — и это мужику не нравится. Инженер не может понять, он и вправду боится или набивает цену. — Да у него самый малый кош из окрестных, тебе бы, инженер, с Ярцевым договориться, у него в ватаге больше сотни казаков, он тут самый сильный из них.

— Я договаривался с тем, чьё кочевье мне нужно было, — поясняет Горохов. — И у меня с Васильком всё оговорено. Так что никто вас с вашей техникой не тронет.

Теперь он ждёт от водилы ответа, и тот после размышлений отвечает:

— Ну… Ну одиннадцать…

— Что одиннадцать? — Горохов честно не понимает о чём говорит водитель тягача. — За всё дело одиннадцать?

— Одиннадцать за ходку, за одну ходку, инженер!

— Одиннадцать рублей?! — теперь до Горохова доходит смысл сказанного. И он произносит с укоризной. — Ещё триста девяносто и можно твой старый тягач купить вместе с прицепом.

— Ну, дело хозяйское, — разводит тот руками, — купи, да вози сам. Кто ж тебе не позволит?

— Интересно, мил человек, а сколько же ты зарабатываешь в обычный день, если ты за один день простой работы просишь одиннадцать рублей. Ты хоть похвались, — выговаривает ему инженер.

— Я на цементе, три ходки за ночь делаю, по восемьдесят копеек ходка, два с половиной целковых, без малого. Ночью езжу, по холодку, по накатанной дороге, а ты мне предлагаешь по жаре, промеж барханов вихляться с негабаритом, моторы, да передачи рвать, да ещё с казаками охранничками. Ты уж извини, инженер… Как там тебя, Калинин? Но я с тебя ещё мало прошу.

Горохову и сказать тут было нечего:

— Значит, одиннадцать рублей ходка? — Он достал сигареты. — Слушай, а откуда у вас столько работы, куда вы все этот цемент возите?

— На берег, — как-то коротко ответил хозяин тягача.

— На берег, — повторил за ним инженер, по тону собеседника поняв, что дальше на эту тему тот говорить не намерен. — Ну, ладно, я подумаю, если ничего дешевле не будет, я к вам обращусь.

— Ну, давай, — закончил беседу водила.

По тёмной улице Горохов побрёл не спеша к свой гостинице, задумчиво уступил дорогу старенькому рычащему квадроциклу, что проехал мимо подняв пыль, постоял, закурил.

«Горы цемента. И куда Папа Дулин эти горы возит? Что он там себе строит? Завод какой-нибудь? Крепость? Еще один мост в Пермь? Что? Это, конечно, нужно выяснить. Но пока… ничего, что может помешать плану, предпринимать нельзя, никаких лишних движений, не привлекать внимания, не отсвечивать, покуда всё не будет готово, никуда нос совать нельзя, даже вокруг городской стены ездить больше не нужно, побольше торчать в степи, в городе поменьше. Я горный инженер, которого кроме воды и буровых, ничего не интересует».

Едва обошёл на входе опять прицепившихся к нему ботов, едва вошёл в гостиницу, как к нему подлетела Нинка, и, делая вид, что что-то моет, одним углом рта ему прошептала:

— Коняха пришёл со своими, сидят в зале в углу слева, под кондиционером. Он в чёрной рубахе, крутой такой, и зуб у него золотой.

Горохов едва заметно кивнул и прошёл в зал, на ходу снимая маску и фуражку. Конечно, он бросался в глаза, этот Коняха, сидит, шляпу не снимает. Рубаха чёрная и шляпа чёрная, на фоне всех других выделяется. У Тарасова чёрный пыльник и этот в чёрное одет. Это, видно, у них тут форс такой, у местных уважаемых людей, таскать чёрную одежду, когда днём на улице до шестидесяти доходит. На поясе большой пистолет в кобуре, кобура глухая, модель не разобрать, но, судя по всему, полуавтоматический. На правой руке массивный золотой браслет. Сам Витя Коняхин черняв, смугл и как говорится «весь из себя». Сразу видно, по манерам, по жестам вальяжным — человек влиятельный. Может так оно и есть. Сидит лениво пялится на танцующего бота, перед ним большое блюдо с жареным тёмным мясом, скорее всего вкусные отбивные из голени дрофы, и большой, статусный стакан с пивом. С ним всё ясно, типичный местный авторитет с серьёзной крышей, и рядом, как и положено, с ним за столом сидят два человека. Как и положено, людишки даже на вид очень, очень неприятные. Один здоровенный, килограммов на сто, монголоид с давно не стриженной башкой, жёсткие волосы щёткой во все стороны торчат, а на физиономии плохо растущая щетина на лице, взгляд у него тяжёлый, оценивающий, сам в одной майке, видно ему даже под кондиционером жарко. Сидит жрёт, жуёт мясо лениво, без особого удовольствия, видно дорогая еда ему не в диковинку. А второй почти лысый, худой. С выцветшими глазами… Ну с этим всё ясно, этот истощал на полыни. Кушает траву давно, много лет. Горохов видит, что передние зубы у него уже чёрные, все почти «сгорели». Полынь не церемонится с зубной эмалью. Наркоман в отличии от азиата весел, что-то бубнит, чуть наклонившись к Коняхину. Посмеивается. Таким всегда весело. В общем, одного взгляда на эту троицу было достаточно, чтобы понять одну вещь: шуток не будет. Этим убить, что рюмку с синим кактусовым самогоном выпить. Этим человека попытать, да под рюмочку — развлечение. И особенно неприятно было осознавать инженеру: что недавно вот эти вот копались в его вещах, копались осторожно, из ценностей ничего не взяв, авось не простые воры. А значить это могло только одно: им нужно больше, и он уже у них на примете.

Карту они нашли. Да, нашли. Возможно, даже, пытались скопировать. Хорошо, что он нанёс на бумагу неправильные координаты. Ведь, по сути, такая карта стоит больших денег, особенно в такой глуши, где геодезисты и инженеры люди редкие, а чистая вода стоит серьёзных денег.

Могут убить? Запросто. Если найдут кого-то, кто готов будет начать бурение в указанном на карте месте. Тут такие есть? Может и нет, но у Папы Дулина, у Юрка Дулина, да и у многих людей из их окружения, денег куры не клюют. Карта есть, специалистов наймут, и потребность в Горохове отпадает сама собой, всё: «Дядя Вова, скрипач не нужен, родной»^[1].

Нет, конечно, решение ими ещё не принято. Ими? Решение будут принимать не они, не эти трое, решение будет принимать Юрок Дулин. А если не дурак, то сначала он всё взвесит. Но сам факт неожиданной опасности, опасности, которую он не просчитал заранее, до начала дела, заставлял его собраться. Задуматься. Мобилизоваться. Как правило, это ему помогало.

Он сел за свободный стол, вполоборота к этим троим, бросил на стол фуражку, маску, очки, полез за сигаретами и сразу стал прикидывать варианты. И первым, что пришло ему на ум, было делом простым: не тянуть с ними, не ждать, а взять да завалить их всех троих сегодня, до рассвета. Город тёмный, улицы узкие, инженер ни на секунду не усомнился в том, что он это сделает без труда, не те это люди, что смогут противостоять точной стрельбе и эффекту внезапности. Если придётся, здесь, на узких улочках, из темноты, из какого-нибудь проулка, он сделает дело, потратив четыре патрона максимум.

Но он тут же забыл об этом варианте, это так… Сладкие грёзы. После подобных решений ему придётся сразу уносить отсюда ноги. Такие действия ставили крест на операции, которую он готовил больше года. Поэтому, нужно было либо насторожиться и ждать, либо убираться отсюда. Второй вариант был предпочтительней. Да, нужно было отсюда убираться. Но, вот куда?..

Пришла разносчица, и он стал заказывать себе ужин, очень поздний ужин.

⠀⠀

Глава 13 ⠀⠀

Эти трое его тоже заметили. Они посмотрели на него пару раз, и, кажется, один раз о нём говорили. А инженер делал вид, что его ничего тут, кроме еды и танцующих девиц не интересует. И если еда была откровенно «не очень», то девицы были что надо. Тот, кто их делал, определённо знал, что нужно настоящим людям от этих биологических кукол. И лица, и бёдра, и зады были созданы на самый взыскательный вкус, а ещё они умели двигаться, ну а мозги… Да зачем им мозги? После танца женщина-бот, слезая с эстрады так и не одевшись, шла между столов протягивая руку всем, кого видела, улыбалась, показывая ровные зубы и повторяя всего одну фразу:

— Буду рада любой благодарности. Если я вас заинтересовала, мы можем уединиться за небольшое вознаграждение.

На эту фразу у них ума хватает. И небритые пьяненькие мужички-старатели, с интересом разглядывая их, бросали им мелкие денежки в их изящные ладошки.

Пока он ел, пока поглядывал на местную ночную жизнь, принял решение уходить. И чтобы у Коняхина и его приятелей не возникло подозрений, стал заказывать себе кактусовую водку. К еде сразу три рюмки, а после того, как разносчица убрала со стола грязную посуду, ещё две. Пусть они думают, что он навеселе и сейчас отправится спать. Конечно, инженер не мог знать наверняка, что думают, и что собираются предпринять люди Юрка, но ждать пока они соберутся, он точно не хотел.

Допив последнюю рюмку, что называется «от вольного», кинул мелочи на стол, и на хмельном расслабоне, пошёл из заведения к себе наверх, краем глаза наблюдая за троицей. И конечно, отметив для себя, что его уход ими был замечен. Гнилозубый весельчак, тут же, как только Горохов стал подниматься по лестнице, наклонился к старшему, и что-то стал ему говорить.

Эх, знать бы что? А пока не знаешь наверняка, нужно думать о наихудшем варианте и готовиться к нему.

Войдя к себе, он сразу стал собираться. Спать хотелось, пять рюмок водки играли свою роль, но осознание опасности, не давало ему расслабиться. Он действовал быстро. Во-первых карта. Она тут, в кармане пыльника. Геодезический инструмент, штатив, рейка, коробки, одежда, средства гигиены, сумка с лекарствами, патроны, канистры, вещей набирается много, они тяжёлые. Всё нужно собрать и перенести в гараж. До рассвета ещё два часа, выезжать по темну, мало ли… У этих может быть ночной прицел. Да и петлять по степи на перегруженном мотоцикле ночью, удовольствие ещё то. Перегруженный мотоцикл и днём-то управляется плохо, так и норовит въехать в бархан, завалиться, забуксовать в любой кучке песка, а ночью прибавь к этому ещё тучи мотылька-трупоеда, что летят на свет фары, а ещё саранча к мотыльку в придачу. И следов сколопендры в темноте не разглядеть. Остановиться и посидеть на бархане пока солнце не взошло? Так это верный способ пауков с клещами на себя собрать. Нет, из города нужно выехать за час до рассвета. Уезжать не расплатившись? Скорее всего, хозяйка даст им знать, что он уезжает. Нет, платить он пока не будет, если будут вопросы, так он едет в пустыню работать. Или бросить вещи, а потом вернуться? Горохов закуривает, глядит на собранные вещи, и стараясь не топать, подходит к двери. Прислушивается. За дверью тихо, негромкий гул снизу из зала, музыка, кастрюли громыхают на кухне. Инженер, сняв предохранительную скобу с кобуры револьвера, аккуратно приоткрывает дверь. В коридоре никого. Но это его не успокаивает. Он запирает дверь, спускается вниз, в зал. Троица всё сидит всё там же, а Коняхину принесли новый стакан с пивом. Инженер подходит к стойке, покупает пачку сигарет.

Что делать ему, он так решить и не может: эти трое выпивают, кажутся расслабленными. Может зря он так всполошился? Ну, срисовали они его карту, но ведь он знал, что так будет. Возможно, ей заинтересовались и не те люди, на которых он рассчитывал. Тем не менее интерес к его деятельности есть. Разве не этого он хотел? Горохову, честно говоря, сейчас было просто лень куда-то ехать. Зачем? Ночь кончается, койка есть, кондиционер есть, дверь железная с засовом, усталость уже давала о себе знать, да и выпитое тоже. Может завалиться спать, до пяти чесов вечера? Инженер, закурил и стал подниматься к себе, но у лестницы почти столкнулся с Нинкой, и когда та уступала ему дорогу, он услышал её шёпот: тихие, но отчётливо произнесённые слова:

— Чернозубый в гараж ходил.

Сказала и, не взглянув на него даже, тут же повернулась и понесла поднос с грязной посудой на кухню, а он развернулся и словно что-то вспомнил, пошёл в гараж. Что он там делал, чёртов наркоман. Свой квадроцикл смотрел? Забыл что-нибудь в нём, может траву свою? Или… Инженер идёт к своему мотоцикл. Лампочка в гараже была тусклая, но что поделаешь? Он присел рядом со своей машиной и первым делом осмотрел колёса. Давление вроде в норме, но прокол так сразу не скажется, дальше, зажигание: свечи, стартер, на первый взгляд всё в порядке. А Горохов продолжает осмотр, всё трогает пальцами, и вот оно… Шланг от бензонасоса к движку! Он щупает, щупает… Надрезан. Маленький надрез, причём со стороны корпуса, так что, если не будешь искать специально, никогда надреза не увидишь. Даже сейчас он чувствует рыбье масло на пальцах, а когда насос даст давление, топливо потечёт во всю. И течь будет на раскалённый от работы и жары мотор, и горячую выхлопную. Рано или поздно, если не обратить на протечку внимания — полыхнёт. Конечно, ездок не сгорит, да и мотоцикл, скорее всего, потушит, но сможет ли он после этого продолжить движение? Это большой вопрос.

«Это не всё, это не всё, — повторял он про себя, осматривая мотоцикл со всех сторон, — просто так они шланг резать не будут, какой в этом смысл? Или по следу пойдут?»

И он нашёл то, о чём догадывался. Между задним крылом и стойкой амортизатора была прилеплена, на что-то липкое, электронная деталька с ноготь величиной. Инженеру и думать не было нужды. Передатчик. Вот теперь всё складывалось в законченную картину. Пеленг, он поедет в степь, там у него загорится мотоцикл, и по передатчику его найдут. А для чего? Для разговора? А почему тут не хотят поговорить? Да потому, что Папа Дулин не любит беспредела, беспредел портит репутацию. А там степь, кто там что разберёт? Казаки, дарги, а может человек на сколопендру налетел, на гнездо шершней, на варана, на паука… Ну мало ли что там может произойти. Это ж степь!

Да, всё вставало на свои места, и у Горохова уже не было сомнений по поводу своих дальнейших действий — нужно было убираться отсюда. И побыстрее. Молодец Нинка! Будет представлена к награде в двадцать копеек.

Он лезет в «бардачок» достаёт оттуда запасной шланг. Умело и быстро заменяет порезанный, не выбрасывает его, прячет, пусть Коняха думает, что что он уезжает на повреждённом транспорте. Теперь уже нет времени притворяться, теперь сваливать. Горохов быстро поднимается к себе, одевается, берёт вещи, спускает их вниз, в гараж, за две ходки, начинает всё это грузить на мотоцикл, крепить ремнями.

— Вы что, уезжаете? — влетает в гараж хозяйка, она на вид обеспокоена. — Прямо сейчас?

— Да, — коротко бросает он, и тут же спрашивает. — Сколько с меня?

— Даже не предупредили, — недовольно произносит женщина. И быстро посчитав в уме, называет сумму.

«Что её огорчает? То, что он так быстро собрался, уезжает, не предупредив, или то, что такой постоялец съезжает?» Честно говоря, инженер не сильно удивился бы если бы узнал, что бабёнка с Коняхиным заодно. Он с ней не спорит, хотя счёт считает запредельным, Горохов достаёт деньги и молча рассчитывается с ней:

— Откройте пожалуйста дверь.

Он сразу выехал, как только дверь гаража распахнулась, и был рад тому, что на улицах, в тихом, безветренном воздухе стояла пыль: движение на улицах города оказалось оживлённым. Кто-то ехал за саранчой, кто-то по другим делам. Ему не трудно будет затеряться. Поэтому инженер не торопился, пропускал как встречных, так и тех, кто его догонял: он не хотел выезжать из города раньше времени. До рассвета ещё больше часа, а петлять среди барханов приятнее, когда всё видно. А доехав до восточного выезда, нашёл тихое местечко, между кривыми бетонными домиками, загнал в проулок мотоцикл и заглушил мотор. Опёрся плечом на стену, закурил, чуть сдвинув маску, потянул к себе свою флягу, с которой никогда не разлучался. Видавшая виды трёхлитровая круглая фляга. На первый взгляд, такая же, как и те, что носит с собой любой человек, живущий в степи или рядом с нею. Только городские в городах в них не нуждаются. Но вот его фляга была не совсем обычной, он вытаскивает её из старого кожуха, а там… Половина фляги — это металлический тайник, он открывает его и прячет внутрь, ко всяким нужным вещам, и маленький передатчик, который он нашёл на своём мотоцикле. Горохов знает: стенки металлического тайника наглухо запечатают передачу. Так что эти умники его в пустыне не вычислят. И тут ему в голову приходит мысль, что те, кто резал ему шланг, и те, кто ставил ему жучка, могут быть разными людьми, цели которых могут быть разные. «Чёрт, нужно было раньше осмотреть мотоцикл, может передатчик поставил Тарасов! А Коняха с его людоедами мог и по следу на песке меня найти». В общем, всё было не просто, не ясно и… Опасно. Впрочем, как и всегда.

Инженер спрятал флягу, и подумал о том, что выяснит позже, кто решил за ним следить при помощи «жучка». А пока он стоял и курил в узком проулке, глядел как поднимая пыль, по дороге в сторону выезда идёт и идёт разнообразный транспорт, он дожидался времени, когда хоть чуть-чуть начнёт светать.

Единственным местом, где он мог укрыться, почувствовать себя в безопасности, было казачье стойбище. Но тут нужно было соблюдать осторожность. Нельзя было показать атаману Васильку, что он может притащить за собой из города какие-то неприятности. Инженер по рассвету, по прохладе, добрался до раскинутых по барханам сетей, и там, конечно, нашёл и казаков с помогающими им детьми и молодого атамана. Они все остановили сбор добычи, смотрели на него. А Горохов слез с мотоцикла, и помахав им рукой направился к Васильку. Поздоровался с ним за руку, потом с двумя казаками, что были рядом:

— Здорово, атаман, — произнёс он, поглядывая на сети. — Саранча — один молодняк.

— Двухнедельные, — согласился Лёва Василёк, — мельче, но зато вкуснее старой.

— Это да, — кивнул инженер.

На этом официальная часть переговоров была закончена, и видя, что казаки молча ждут пояснений к его появлению, он перешёл к сути вопроса: — слушай, атаман, тут такое дело… Буровая должна прийти через пару дней, может дня через три, мне теперь всё время тут нужно быть, посмотреть площадку для вышки, место для лагеря выбрать, сколопендр перебить, — он указал рукой на юг, — всё это километрах в десяти отсюда будет. Мне по два раза в день мотаться в город резона нет, может можно у тебя три дня переждать? Может есть палатка лишняя у тебя?

Нет, Василёк, хоть и был молод, но дураком он не был точно. Он сразу Горохову не ответил, чуть подумал, а потом спросил:

— Слышь, инженер, а ты точно никого из города за собой не приволок?

— В каком смысле? — Инженер делает вид, что не понимает. — А кого я должен был приволочь?

— Да мало ли… Там в городе всякой сволочи хватает, — Василёк говорит всё это с подозрением.

— Да никого я собой не приволок, — Горохов быстро соображает и ему уже ясно, что лучше не втягивать казаков в свои игры с Коняхиным, и он добавляет, — ладно, чтобы ты и твои люди не волновались, я поставлю палатку там же, где собираюсь ставить буровую. Но вот палатки у меня нет.

— Да пусть у нас ставит, чего там… У нас под камнями хороших мест много, — говорит один из казаков, что слышит их разговор.

Но атаман даже не взглянул в его сторону, он молчит, и думает, а инженер, не дожидаясь его решения, продолжает:

— Нет, спасибо, я поставлю палатку там, — он снова машет рукой в сторону юга, — на участке, только вот палатки у меня нет.

А Лёва Василёк, по прозвищу Ходи-Нога, его и спрашивает, да ещё так серьёзно, с пониманием:

— Что? Прижали тебя в городе, инженер?

Выкручиваться нет смысла, Горохов и отвечает ему честно:

— Копался кто-то в моих вещах. Судя по всему, это был человек Юрка. Думаю, искал карту.

Атаман удовлетворённо кивает головой, за маской его лица, конечно, не видно, но Горохов знает, чувствует, что там, под ней, раздражающее его выражение «Я так и знал, Я! Так! И! Знал!»

— Ты же говорил, что у меня проблем с городскими не будет, — произносит Василёк, как будто с усмешкой. — А сам теперь прибежал ко мне прятаться.

«Прятаться», «прибежал», эти слова задевают Горохова. Но он должен быть спокойным, сейчас у него просто нет права на раздражение и недовольство. Да, он должен пропустить это мимо ушей, он должен быть спокойным.

— Я не так говорил, — напоминает атаману инженер, — я говорил, что с городскими я сам разберусь.

— Разберёшься? — не верит Василёк, в его тоне ирония.

— Разберусь, — твёрдо говорит Горохов.

— Да ты и со сколопендрой разобраться-то толком не можешь, — уже не скрывая насмешки, продолжает атаман.

«Паскудная баба, эта Самара». Уже разболтала, по всей степи разнесла, что он промахнулся с нескольких метров. Это было неприятно. И опять Горохову приходится себя сдерживать, чтобы не ответить какой-нибудь грубостью на эти реплики казака, он опять спокойно поясняет ему:

— В ваших местах сколопендры больно хитрые.

И тут вдруг говорит атаман ему уже без иронии, без насмешки, а скорее даже холодно:

— А ты инженер дурак, если думаешь, что в наших местах только сколопендры хитрые.

Эти слова и, главное, этот тон уже всерьёз не понравились Горохову. Так не понравились, что он машинально, не отдавая себе отчёта, поправил на лице маску, но при этом, опуская руку, отвёл в сторону полу пыльника, чтобы рука стала чуть ближе к револьверу.

Нет, это конечно он сделал машинально, но это его рефлексивное движение красноречиво говорило о его состоянии. И это состояние называлось «чем чёрт не шутит». И в который раз за этот разговор беря себя в руки, он говорит атаману:

— Разберусь я со здешними хитрецами или не разберусь, то моя забота, тебе-то что? Ты дай палатку, да сиди жди, надейся, что я разберусь, и ты получишь свои деньги.

— Так и поступлю, — отвечает ему атаман. — Палатку дам, но кондиционера лишнего у меня нет, но могу двадцать литров воды в сутки давать, и еды сколько съешь.

— Вот и прекрасно, — произнёс инженер, — я поеду туда, пришли кого-нибудь, пусть привезёт воду и палатку до жары.

— Пришлю, — обещал Василёк.

Горохов, не попрощавшись, пошёл к своему мотоциклу.

«Да, тут всё непросто, непросто… Положиться не на кого, опереться не на что. И вправду тут все хитрые, не хуже местных сколопендр».

⠀⠀

Глава 14

Он поехал к тому месту, где собирался ставить буровую, там были хорошие камни, под которыми можно было поставить палатку.

Оставив мотоцикл в тени и взяв в руки обрез, он пошёл пройтись, осмотреться.

Место, ещё когда он его только увидел в первый раз, ему показалось неплохим. В тени камней нежатся в утренней прохладе гекконы. Их тут много, а значит, есть чем питаться, значит и дрофа тут должна быть. Пройдя метров двести, он нашёл следы этой замечательной птицы. А пройдя ещё столько же, нашёл еле заметный, почти заметённый вчерашним вечерним ветром, след сколопендры. Ему было лень, он немного устал, да ещё, инженера, честно говоря, огорчил разговор с Васильком. Ничего ему сейчас не хотелось, тем более искать эту опасную тварь в бесконечных барханах. Вот только вырос он в степи, и прекрасно знал, что никакую степную опасность нельзя откладывать «на потом». Сколопендра, варан, шершни, гнездо ядовитых пауков… нашёл — уничтожай сразу. Потом пойдёшь, уже не отыщешь, а опасность рядом с тобой притаится. Он переломил обрез, проверил патроны. Картечь и жакан, всё как положено. И не спеша побрёл по едва заметному следу многоножки.

А след был совсем плох, только внимательно вглядываясь в песок, инженер мог не потерять его. Он едва определил место, где прячется сколопендра, но нашёл его скорее из опыта и интуиции, чем благодаря следам, которых тут, на песке, почти не осталось. Бархан был большой, метра в три высотой, и весьма длинный, как раз какие любят дрофы, когда собирают вылезающую из песка саранчу на вечерней зорьке. Вот только место лёжки он переделить не мог. В прошлый раз он ошибся, и это при том, что след рядом с барханом был чёткий, а сейчас куда стрелять? Как поднимать тварь из песка?

Рядом, метрах в двадцати, находился пологий барханчик, он не спеша, и стараясь не «скрипеть» песком, взошёл на него и уселся. Солнце карабкалось вверх, недавно оторвавшись от горизонта, оно ещё не испепеляло всё вокруг, так что температура была вполне комфортной, тридцать три, тридцать четыре градуса, не больше. Инженер огляделся: никого и ничего вокруг, что могло бы привлечь его внимание, пауки и клещи уже спрятались, они солнца не любят. Он уселся на самом гребне и положив обрез на колени, стал доставать из кармана сигареты. В степи, всегда, если что-то не понятно, нужно сесть и подождать. Обязательно что-нибудь, да и увидишь. Это на первый взгляд степь мёртвая, на самом деле она живёт, ну если не считать нескольких часов дневной жары.

Он не успел закурить, как услышал ровный рокот невысоких оборотов. Двигатель был мощный, но малооборотистый. Коняхин? Это вряд ли. У таких как он модных, дорогие двигуны на инжекторах звонко заливаются высокими оборотами, а этот тарахтит низко, сразу видно «тележка», старье на карбюраторе, да и звук идёт с северо-северо-востока, от стойбища казаков. Но Горохов рисковать на собирается. Он сползает по песку, взводит курки, вслушивается, вглядывается, ждёт.

Звук приближался, кто-то ехал с севера по его следу. Его искали. Это был кто-то от Василька, в этом инженер уже не сомневался. «Палатку везут». Он чуть привстал и увидел, как над верхушками пологих барханов что-то блеснуло на солнце. Сначала инженер не понял, что это, потом догадался. На том, кто ехал на квадроцикле, то скрываясь за барханами, то выныривая из-за них, была женская одежда. Только местные женщины расшивают свои пыльники блестяшками.

«Самару, что ли, он послал? — Горохов встал во весь рост на бархане, даже поднял руку, чтобы она его заметила. — Неужели это она?»

И она заметила, свернула в его сторону. Да, кажется, это был её расшитый пыльник. Специально Ходи-Нога её прислал? Это форма унижения такая? Когда женщина заглушила мотор и слезла с квадроцикла, он уже не сомневался, что это Самара. Узнал её по фигуре, по одежде, по маске, а она, прихватив с собой дробовик, полезла к нему на бархан, стянула маску:

— Доброго дня, инженер, — произнесла женщина, останавливаясь возле него.

— Здравствуйте, Самара, — нейтрально, и даже скорее холодно отвечал он.

— Я тебе палатку привезла, — говорила Самара, стягивая ещё и очки, и беззастенчиво разглядывая его, — атаман просил.

У неё карие, острые глаза, белые хорошие зубы, она скуластая, может быть даже привлекательная и уж точно сильная.

Она оглядывается:

— А, ты сколопендру выследил!? Молодец!

Женщина дёргает затвор, вскидывает ружьё к плечу.

«Неужели она знает где зарылась тварь?»

Самара стреляет почти не целясь. Выстрел! Картечь взметнула песок, и сразу, за фонтаном песка, из бархана рывком появляется чёрная голова многоножки. Самара первым же выстрелом попала в неё, животное ранено, дёргается из стороны в сторону, слепо поливая всё вокруг кислотой. Но это длится недолго, секунду, пока казачка передёргивает затвор и снова стреляет. И опять не целится, и даже толком не прижала приклад к плечу. Сколопендра добита, разорванная треть животного вместе с клыкастой головой, вывалилось из бархана, а женщина, загоняя патроны в патронник, говорит:

— Она завсегда ложится вверх, под самый гребень, там песок немного осыпается. Так её и находим.

Но сейчас инженера волнуют не сколопендры, он смотрит на неё в упор и спрашивает:

— Это вы рассказали атаману, что я промахнулся с нескольких шагов?

Она вдруг смеётся, а зубы у неё и вправду хорошие:

— Ой, да ладно тебе! Обиделся, что ли? Стояли с бабами, про готовку говорили, как лучше козодоя готовить, я про тебя и вспомнила, сказала, что в степи повстречала. А там была жена атамана, видно, она ему по-дурости бабьей и сбрехнула, — её перчатка ложится ему на локоть, — да ты не обижайся, инженер, с кем не бывает, у нас и лучшие казаки иной раз мазали.

Она успокаивает его, но тут же улыбается, улыбается немного нахально, почти с вызовом. Эта женщина Горохову стала неприятна, ну, может и не дурна собой, и зубы отличные, и стреляет на удивление, но… было в ней что-то отталкивающее. А сказать точнее, отпугивающее. Посмотрев на неё внимательно и подумав пару секунд, он понимает: да она попросту была опасна: проблемная баба.

«Упрямая, дикарка, без чувства такта. Даже не скрывает своего интереса, и Бог бы с этим, в иной раз мне это даже польстило бы, но она заносчива и, скорее всего, обидчива. Рассказала про мой промах, судя по всему, в отместку за то, что я отказался приехать к ней в гости. Если так, то она ещё и глупа, и своей какой-нибудь блажью или заскоком может создать трудности на ровном месте, придумать проблему из «ничего». От таких нужно и в обычной-то жизни держаться подальше, а сейчас и подавно».

Первая его мысль: забрать палатку и прогнать её отсюда. Но инженер не дожил бы до своих лет, если бы руководствовался исключительно своими желаниями, основанными на эмоциях. Он понимает, что прогнав Самару, ещё больше разозлит заносчивую и обидчивую дикарку. А ему нужна помощь. Во-первых, ему нужно получше разузнать, что там творится внутри казацкого коша, а ещё ему нужен кто-то, кого он смог бы… Да просто послать по делам или оставить при палатке, при вещах. Горохов принимает решение: не гнать женщину, но и не обманывать, а по возможности сразу провести линии, обозначить позиции, чтобы не обнадёживать её понапрасну. Да, она может быть не очень ему приятна, и запросто может отчудить чего-нибудь, и что у неё противный характер, но кроме неё у него в степи никого больше не было. И инженер принимает решение.

— Значит, вы привезли палатку? — спрашивает он и начинает спускаться с бархана к её квадроциклу.

— Палатку, воду, еду, две канистры топлива, — говорит она и идёт за ним следом, так и не надевая ни маски, ни очков, — всё, что дал атаман.

Горохов заглядывает в кузов, потом удивлённо глядит на женщину:

— А кондиционер тоже атаман дал?

— Нет, — отвечает Самара, — это мой. У меня другой есть, думаю тебе, инженер, он не помешает. Тут в час дня за пятьдесят пять перевалит.

Кажется, Самара ждёт благодарности, и он согласен, она её заслужила. Кондиционер маленький, всего на четверть киловатта, но после пятидесяти пяти в тени на улице, этот небольшой и старенький агрегат может создать в палатке настоящий рай в тридцать, тридцать пять градусов.

— Вот за это спасибо, — говорит он. — Вы молодец, я вам благодарен.

И она расцветает, Горохов думает, что её вообще не часто хвалили. Это видно. Самара улыбается и говорит:

— Я сейчас поставлю палатку.

У казаков палатку ставит женщина. Казачка, по сути, является хозяйкой «дома». Мужчины никогда к ним не лезут ни с советами, ни с пожеланиями. Не их это дело. Горохов об этом знает, но он сразу не подумал о последствиях.

— Хорошо, — соглашается инженер, указывает рукой, — вон место хорошее, к тому камню ставьте.

Но женщина тут же не соглашается:

— Нет… Плохое там место, вечерний заряд всегда восточный, ветер будет резкий, будет трепать палатку, сорвать может, и песком закидает, лучше поставить у тех камней. Палатка, да и все вещи, с востока будут защищены.

Конечно, Горохов не собирается с ней спорить, она местная, ей лучше знать, какие тут ветры в сумерках дуют, он молча кивает. И она тут же прыгает в седло квадроцикла, но прежде, чем она успела запустить мотор, Горохов кладёт ладонь на руль машины:

— Самара.

— Чего? — она надевает очки и ждёт что он ей скажет.

— Говорю сразу, я не собираюсь ни на ком жениться. Понимаете?

— Ладно, — на удивление быстро отвечает она.

Но он не убирает руку с руля и продолжает:

— Даже если вы поставите палатку, это вовсе не означает, что вы останетесь со мной. Это ничего не означает. Вы меня поняли?

— Как скажешь, инженер, — гордо говорит казачка, — я всё сделаю, как велел атаман, а там, вечером, ты уж сам решишь, уезжать мне или остаться.

Она надевает респиратор и заводит мотор. Старенький моторчик затарахтел на низких оборотах, и женщина поехала к камням ставить палатку, а он посмотрел ей вслед: да, лучше сразу ей всё объяснить.

Он развернулся и побрёл к своему мотоциклу. Солнце летело вверх, температура росла, а то, что он не спал вторые сутки, начинало сказываться.

⠀⠀

Глава 15

Всё, за что бралась Самара, она делала умело и быстро. И тяжёлую палатку достать из кузова могла, и её крепления в грунт загнать намертво. Ну, если человек так стреляет, как она, и может водить по барханам большой и старый квадроцикл, то уж с палаткой женщина, конечно, справится легко.

Горохов пригнал к камням мотоцикл, посмотрел, как она работает, и понял, что помощь ей лучше не предлагать. Откажется. Поэтому он сгрузил с мотоцикла всё, что ему могло не понадобиться, и поехал на «точку».

«Точкой» он теперь называл место, на котором собирался поставить буровую вышку. Место это находилось в самой низине. Неплохое место, только вот песком было сильно занесено. А для «ног» буровой, чтобы она стояла как вкопанная, нужны бетонные «подушки». И рядом с вышкой должно быть место для большого дизельного генератора. Померил кое-что. Потом уселся в тени большого камня, достал бумагу и карандаш. У него ушло больше часа на чертёж и на предварительную оценку работ по удалению с этого места песка. Посидев в тени, посчитав, он набросал предварительные цифры. Работа предстояла немалая, но ничего необычного: неровный грунт, много песка. Всё, как и всегда, всё, как и по всей степи.

Он сидел почти неподвижно и ещё не закончил считать, когда на полу его пыльника влез маленький, любопытный геккон.

«Проваливай, а то съем». — Ну, это он пугал, геккон был ещё совсем маленький. Инженер ткнул в него карандашом, геккон быстро смылся, а Горохов посмотрел на небо: температура росла, день обещал быть жарким, поэтому он решил вернуться к палатке, переспать жару под кондиционером, тем более что у него на вечер были планы.

Палатка уже стояла, рядом с ней на самых малых оборотах едва урчал мотором квадроцикл, от него под жилище шёл провод. Значит в палатке уже прохладнее, чем на улице. Самара откинула полог палатки, вышла из неё ему навстречу. На ней была одна лёгкая, почти прозрачная, самотканая рубашка из пуха колючки. Она едва доходила до колен. Ноги у неё были сильные, ступни до пальцев и щиколотки в красивых узорах татуировок. И не только ноги у неё сильные, во всей этой степной женщине чувствовалась и сила. А к ней естественной добавкой шли ещё ловкость и сноровка. Эта молодая женщина, которой не было ещё, наверное, и тридцати, всё умела, что должна уметь женщина, выросшая в степи. А кроме умений… Ноги у неё были сильные, коса толстая, зубы белые, и рубашка почти прозрачная. Самара была весьма привлекательна, без всяких натяжек, может быть и не красавица, может быть поджара чуть больше, чем ему нравилось, но всё равно привлекательна. И женщина это знала, была уверена в своих женских чарах, видно, поэтому, так легко согласилась на его условия.

«Жениться, говоришь, не собираешься? А вечером прогнать меня думаешь? Ну-ну… Ладно, инженер, давай до вечера доживём, а там посмотрим».

— Входи, инженер, — женщина откидывает полог палатки ещё больше, приглашая его войти, — обед сейчас будет готов.

В палатке на полу мягкий войлок из хорошо сбитого пуха, в углу шелестит кондиционер, перед ним стоят канистры с водой, рядом посуда уже расставлена. Крыша палатки плотная, чтобы солнце не прогревало, если лучи попадут, стены полегче. Самара босая, ну, и он тогда разуется. Горохов кладёт обрез, снимает патронташ, скидывает в угол пыльник, фуражку, маску, перчатки, очки. Садится на пол, стягивает сапоги, Самара уже рядом, встала на колени и наливает ему в пиалу воды из фляги. Казаки с водой сильно не заморачиваются, с детства пьют воду первого перегона. Горохову, конечно, не очень нравится едкий привкус йода, даже в гостинице вода была лучше, но он готов терпеть, тем более что вода, стоя возле кондиционера, хоть чуть-чуть остыла и уже и не была слишком тёплой. А женщина, налив воды, поставила перед ним поднос с паштетом из саранчи, по краям которого разложены небольшие лепёшки из гороха и кукурузы. На выбор. Тут же длинные кусочки мяса, нарезанные из вяленного бедра дрофы. Горохов берёт один кусочек мяса. Он не ел много часов, может поэтому мясо кажется ему очень вкусным. Казачка садится рядом. Молча начинает есть. Берёт гороховую лепёшку, рукой кладёт на неё жирный паштет в котором много свежего лука. У неё отличный аппетит. Она ест и не смотрит на него. Её руки с красивым узором татуировок быстры, но при этом ни крошки еды они не роняют. И инженер то и дело смотрит на её голые ноги, на её колени, выше колен. Когда она так близко, то рубашка кажется ещё более прозрачной. И тут она встаёт вдруг:

— Сейчас ещё кактусы принесу, положила на камни печься.

Выбегает на улицу не обуваясь, а Горохов провожает её взглядом, наливает себе ещё воды, и продолжает есть.

Синие, молодые побеги кактусов, печённые на камнях, очень сладкие.

Их нелегко собрать, их всегда мало, а тут и кактусовых полян поблизости нет. Где она только их взяла? Неужели с собой привезла? Они и вправду вкусные: чуть посыпать солью, бросить на раскалённые камни, прикрыть чем-нибудь от песка и пыли, и через час готова вкусная, хоть и не очень питательная еда. А добавить к кактусам паштет из саранчи с луком, да ко всему этому кукурузный хлеб и вот оно — простое, незатейливое удовольствие. Он съедает большую часть кактусов, много мяса и много хлеба. И уже вытирает руки о полотенце, что привезла она.

— Ещё будешь есть? — спрашивает казачка, наливая ему воду в пиалу.

— Нет, хватит. Вы молодец, Самара, спасибо, давно так вкусно не ел.

Лучше бы не хвалил. Она сразу глядит на него высокомерно, чуть подняв подбородок, едва заметно ухмыляется, и в её взгляде опять мелькает эта её раздражающая заносчивость: а ты как думал? Что, всё ещё думаешь меня вечером прогнать? А спорим, не прогонишь?

Глупая баба, словно играет с ним, словно соревнуется кто кого переупрямит. А это как раз то, что сейчас меньше всего ему нужно. Но Горохов решил терпеть всю эту её дурь. Ему сейчас очень нужна помощница, и ещё… Охрана. Одинокий человек, как бы он не был умел и опытен, всё равно в степи очень уязвим. А эта казачка, она похлеще некоторых мужчин будет, и для охраны имущества вполне подходит.

— Я посплю, у меня вечером дела будут, — говорит он, заваливаясь на войлок под самую струю кондиционера.

— Спи, — отвечает ему Самара, а сама собирает посуду, — я сейчас посуду почищу, да пойду сколопендр постреляю.

— Жарко уже, посидите тут, — он, конечно, не против, чтобы она убила пару многоножек, но ему не очень хочется сильно мучать женщину, жара на улице уже не шуточная. Уже под пятьдесят. — Жарко. Вечером пойдёте.

И опять она ухмыляется противно:

— Для городских может и жарко, для нас нормально.

— Сказал же вам, тут посидите, — повторяет он. Не повышая тона, но вполне твёрдо.

И она, как ни странно, смиряется, принимает его за старшего, но опять не до конца, хоть немного, но по её должно быть:

— Одну убью, тут недалеко след утром видела, и вернусь.

— Одну и возвращайтесь, — настаивает инженер и пока она одевается и собирает посуду, засыпает.

Как хорошо в палатке, под кондиционером термометр показывает всего тридцать три. Он ни черта не выспался. Взглянул на часы. Уже пять. Через два с половиной часа начнёт темнеть, у него в ногах, чтобы тоже попадать под прохладную струю кондиционера, сидит Самара. Рукодельничает и тихо мычит какую-то мелодию. Он садится, а она сразу протягивает ему пиалу с водой:

— Я тебя не будила, не знала, во сколько нужно. Думала будить после жары.

— Ничего, всё нормально, я не проспал, — сказал он, отпивая невкусной воды.

Ему снился сон. Не очень хороший. Он ехал по пустыне, а за ним, прячась за барханами, бежал… бежало то зелёное существо, делая огромные шаги. Ему редко снились сны, а тут раз — и приснился, да ещё дичь такая. Он допил воду и огляделся.

Его вещи были аккуратно сложены в углу перед выходом, ремень с револьвером лежали поверх одежды, а обрез прямо под его рукой. Её одежда была там же у входа.

Самара бросает своё рукоделье и говорит ему:

— Я убила сколопендру.

— Вы молодец, Самара, — говорит Горохов нейтрально. И тут же спрашивает: — Послушайте, а вы не встречали тут такого… Ну, такого странного существа, высокого, выше человека, на двух лапах ходит. Бегает. Быстро бегает, а след у него на след дрофы похож, но только трёхпалый.

Первый раз он видит её удивлённой. Инженер понимает, что ей что-то известно, он ждёт пока она начнёт, и она произносит:

— Антоха Сизый, из соседского коша, приезжал к нам месяц назад, спрашивал наших казаков, кто такого зелёного видел в степи. А над ним тогда наши посмеялись, говорили ему, дескать, перегрелся, так он и уехал. А наш дед Станислав, сказал, что таких он видал в Перми.

А здесь, в степи, так далеко от развалин, таким не выжить.

— А этот дед Станислав в Пермь ходил?

— Много раз, сам ватаги туда водил, пока глаза и руки не лишился, — отвечает казачка. — А что, ты такого тоже видал?

«Значит из Перми. Эти зелёные уже и сюда добегают?» — Он кивает женщине:

— Да, видел одного такого, позавчера, кажется.

— Вот, а над Сизым все смеялись.

Горохов кивает и встаёт.

— Зря смеялись.

Очень ему не хочется отходить от кондиционера, хоть и маленький он, хоть и слабенький, но всё-таки льётся из него живительная прохлада. Жаль, что пора собираться.

— Ты есть хочешь? — Самара тоже встаёт с ним вместе.

— Куска хлеба будет достаточно, — отвечает он, и начинает одеваться, на самом деле думая, что съел бы парочку кактусов, уж очень они были вкусные и главное, сочные. В степи это самая сочная еда, всё остальное тут, как правило, жирное или вообще сухое.

— Съешь кактусов, — она берёт блюдо с едой, а там ещё осталась эта вкуснятина, казачка ни одного кактуса сама не съела, ему всё оставила.

— Это ваши остались, — отвечает инженер и берёт с блюда большой кусок жёлтого кукурузного, уже подсохшего хлеба.

Женщина убирает еду, берёт свою одежду:

— За сколопендрами собрался? Пойду с тобой.

— Нет, я еду в город.

— Атаман рассказывал, что у тебя в городе проблемы. — Она тоже начинает надевать штаны, — я с тобой могу поехать.

«Да что ж вы там в вашем коше все такие болтливые, что бабы, что атаман ваш!» — Горохов смотрит на неё с укором и говорит:

— Нет, вы останетесь здесь, тут у меня ценный инструмент, приглядите за ним.

Ну, конечно, ей это не нравится, но спорить она не берётся, боится, что ли, ему перечить:

— А когда приедешь?

— К ночи, — отвечает он, проверяя патроны в обрезе и револьвере. Обувается, выпивает ещё воды, берёт кусок хлеба в рот и, натягивая перчатки, выходит из палатки.

Когда он думал, что ему хорошо в палатке, он ещё не предполагал насколько. В три часа тут точно было под шестьдесят. Да и теперь его обдало зноем, как из печки. Мотоцикл стоял в тени, а весь горячий.

Пересидеть жару? Подождать ещё часик? Нет, потом придётся возвращаться ночью. Запросто можно налететь на многоножку. Тут их вон сколько. Он завёл мотоцикл и поехал за начинавшим уходить солнцем на запад, к реке. Дело у него, по большому счёту, было одно: он решил доехать до пристани, поглядеть: не приплыл ли Дячин, не привёз ли буровую. Но помимо главного дела, у него было ещё и дельце. Инженер хотел проверить одну свою мыслишку, он размышлял об этом последние сутки, даже когда делал расчёты или когда ел. Вот для этого и поехал к реке. И не доехав километра, остановился и полез во флягу. Достал оттуда передатчик. Осмотрел его внимательно и снова прилепил на то самое место к мотоциклу, с которого его снял.

То, что шланг подачи топлива перерезал ему кто-то из людей Коняхина, в этом Горохов был почти уверен, а вот в то, что они же прицепили ему жучка, в это ему верилось с трудом. Тарасов? Тарасов. Даже думать об этом было неприятно, к тому же это походило на правду. Поставив передатчик, он поехал в город, если кто-то его пеленгует, то пусть думают, что он ездит вдоль реки.

Приехал в город и первым делом на пристань, поглядеть, не пришла ли баржа. Нет, лодки новые есть, но его баржи нет. Впрочем, волноваться ещё рано, она могла прийти сюда сегодня лишь в идеальных условиях. Реальные же сроки — это завтра или послезавтра. Если Дячин не привезёт буровую через два дня, вот тогда можно будет начинать волноваться.

Горохов чувствовал, что в городе опасно: слишком всё непонятно. Но он воспринимал это чувство чуть иначе, чем другие люди. Нет, никакого удовольствия чувство опасности ему не приносило, но именно в этом состоянии тревоги он работал с наивысшей результативностью, что головой, что руками. Главное — не пасовать, не искать укрытие, а спокойно воплощать задуманное. Торчать на берегу, где ветер по пирсам гоняет красную пыль грибка, дальше смысла не было, он сел на мотоцикл и поехал в гостиницу. Предлог — он хотел помыться, причина — он хотел перекинуться парой слов с умненькой девочкой Ниной.

В гостинице народа ещё не много, или уже не много, хозяйка его увидела и обрадовалась:

— Ой, вы вернулись? Я как раз комнату помыла вашу.

— Нет… Мне комната не нужна, я уже в степи обосновался.

На лице хозяйки разочарование и вопрос, и он, видя это, продолжает: — Я бы хотел помыться, постираться, сколько это будет стоить? Кажется два литра копейка?

Ну конечно нет, это инженер опять читает на её лице:

— Ой, вы знаете, — с сомнением говорит женщина, и поджимает губы, — это у нас для постояльцев такие цены.

Цена и так была адская, но ему нужно задать пару вопросов девочке, и поэтому он предлагает хозяйке:

— Три литра — две копейки. — И не дожидаясь её согласия, заканчивает торг. — Давайте тридцать литров и кусок мыла.

— Ну хорошо, — как бы нехотя соглашается она, но Горохов насквозь видит эту прожжённую торговку.

Он начинает подниматься по лестнице, и как бы вспоминает:

— Да, кстати, пришлите мне Нинку, на пару минут.

— Может вам бота? — На всякий случай спрашивает хозяйка. — Ботов днём мы выдаём за треть цены.

Он поворачивается к ней, смотрит на неё неодобрительно, и произносит:

— Мне не нужен бот, пришлите мне Нинку, на пару минут.

И не слушая её ответа снова идёт вверх по лестнице.

⠀⠀

Глава 16

Бот-прислуга приволок ему в моечную комнату небольшую бочку теплой воды. На вид литров тридцать, но зная жадность хозяйки он подумал о том, что и тут она скорее всего сэкономила. Горохов был почти спокоен, он, конечно, предполагал, что если им интересуется какой-нибудь «доброжелатель» из тех, что перерезают топливопроводы или лепят передатчики на мотоциклы, хозяйка уже послала такому весточку о том, что он снова в заведении. Поэтому, ему просто нужно быть начеку. Как и всегда. Он не торопясь, разделся, осматривая и бросая вещи на старый вихляющийся стул. Потом разулся, остался в одном галифе, сел прямо на свои вещи, обрез положил себе на колени, закурил. Выкурил половину сигареты, прежде чем в дверь поскреблись.

— Кто? — спросил, беря револьвер и становясь рядом с дверью.

— Это я, — донёсся из-за двери девчачий голос.

— Кто я? — ещё раз спросил, хотя голос узнал.

— Я, Нина.

Он отодвинул засов, но открыл дверь ей не сразу, сначала приоткрыл, просмотрел коридор за спиной девочки. Убедившись, что там никого нет, впустил её.

Она смотрела на него молча и ждала: ну, чего? Горохов сразу достал из кармана маленькую монету в двадцать копеек. Да, деньги не малые, он ей уже много денег дал, но тут жадничать было нельзя. Ему нужны были её глаза и её молчание.

— Спасибо, — произнесла девочка, быстро хватая серебряную монетку своей натруженной рукой.

— Это тебе спасибо, хорошо, что ты мне сказала про человека Коняхина, который ходил в гараж. Кстати, а что было после того, как я уехал?

— Так Коняха и его дружки сразу за вами подорвались.

— За мной, значит, сразу уехали?

— Ага, — произнесла девочка, продолжая глядеть на него, — сразу как вы выехали, так они следом.

— Угу, угу, — задумчиво кивал он, размышляя: «Это Коняхин, что ли поставил мне «жучка»? Ну, а как иначе он собирался выследить меня в степи ночью? По следу? Или коптером?» И опять ничего не надумав, он спросил у Нины. — А кто-нибудь ещё про меня спрашивал?

— Конечно, — сразу ответила она, — много кто.

— Много кто? — Инженер удивился. — Тарасов? А ещё кто?

— Да, Тарасов приходил, — сразу начала говорить девочка, — спрашивал меня про вас, ещё спрашивал, не убирали ли комнату за вами. Я ему сказала, что не убирали, он взял ключ и пошёл смотреть. Искал что-то. Матрас поднимал, углы осматривал, мусорку.

— Так, ну это понятно, это понятно, — задумчиво произнёс Горохов, — а ещё кто мной интересовался?

— А ещё один из-за стены, богатый.

— Богач из верхнего города? — переспросил инженер. А вот это было как раз то, на что он и рассчитывал с самого начала дела.

— Угу, — подтвердила Нина.

— И что он у тебя спрашивал?

— У меня ничего, он с хозяйкой про вас говорил, а я рядом песок в зале мела, краем уха слышала.

— Имени ты его не знаешь? Город-то у вас не большой, тут все друг друга должны знать?

— Не-а, не знаю, я тут недавно, тем более, эти из верхнего города у нас тут редко бывают, нужно будет у хозяйки спросить. Только вы спросите сами, а то если я спрошу, она спросит, чего я лезу?

«Да, хозяйка так и спросит». Инженер был с ней согласен. Её слова звучали разумно, более чем просто разумно для девочки подростка, которая никогда не ходила в школу. Он уже был знаком с одной такой же умной девочкой, и итог того знакомства ему не очень понравился. Конечно, Нинка была другой, не похожей на ту, что он знал раньше, тем не менее Горохов приблизился к ней поближе, словно хотел её рассмотреть или даже понюхать.

— Чего вы? — Нинка чуть отшатнулась от него.

— Ничего, — ответил он, понимая, что будь она не той, какой кажется, он всё равно не сможет этого определить. С той девчонкой всё стало ясно, только когда с её трупа приспустили штаны. С Нины штаны приспускать он не собирался. Да и с тех пор ещё и измениться всё могло. Он достал ещё одну монетку. — Если хозяйка спросит, чего я от тебя хотел, скажешь, что спрашивал про стирку вещей, хотел тебя нанять для стирки, так как скоро сюда приедут мои рабочие, и их нужно будет обстирывать. А ты пока на это согласия не дала, так как цен не знаешь.

— Ага, поняла, — сказала Нинка кивая, и опять всё так же быстро хватая монетку, — значит вы мне стирать предлагали, если кто спросит.

Он думал спросить у девочки ещё и про цементный завод, про цемент, который тут производят явно в избытке, но решил, что на этот вопрос она вряд ли ответит, да и задавать его было… Опасно. Если все дела, что он делал с девочкой, его касались напрямую, то цемент не имел к нему никакого отношения. Не дай Бог кто-то подобру или силой «разговорит» Нину, после этого и у него запросто могут спросить: какого это хрена приезжий лезет в дела местных. За такое нигде по головке не гладят. «Ладно, после…»

— Всё, иди, — произнёс инженер, отпирая дверь. И девочка быстро выскользнула из моечной комнаты.

А он задумался, и стал смывать с себя пот и пыль. Тарасов, Тарасов, вот кто волновал его сейчас больше всего. Не отстаёт, не отпускает, роет и роет, словно чует что-то. Комнату после его отъезда опять обыскивал. Что ему там было нужно? Или просто такой служака, который не останавливается никогда? Которому никогда не бывает лень копать и ничего не найдя, заново всё перекапывать. Эх… Знать бы, что у него там, в его большой и лысой башке. Инженер домылся и в остатках воды на скорую руку простирнул самую грязную свою одежду. Выжал её да сразу надел — так даже лучше. И лишь после этого обулся, взял фуражку, накинул пыльник, по привычке проверил оружие, и вышел в коридор.

Спустившись вниз, он зашёл на кухню и нашёл там хозяйку, и без всякой хитрости спросил у неё:

— А меня тут никто не искал, просто ко мне должны приплыть люди с севера, я им писал, что остановился у вас.

— Ой, ой, простите, точно, искали вас, искали, сейчас, — она убежала на секунду в свою каморку, и тут же выбежала из неё, уже с квадратом твёрдой бумаги, вернее, даже белого картона, с красивой надписью, — вот, вас искал господин Мордашёв. — Она произнесла это имя почти с благоговением. — Вот он вам оставил, если вы вдруг вернётесь, по этой карте вас пропустят в верхний город к нему в контору.

Горохов повертел в руках эту бумагу без всякого уважения. Кроме слова «Мордашёв» и красивого золотого вензеля, больше на картонке ничего не было. Он сделал вид, что это его интересует мало и повторил:

— Ко мне должны приплыть люди с севера, я им писал, что остановился у вас. Никто с севера меня не спрашивал?

— А, приезжие? Нет, никого такого не было, — ответила она.

Он поблагодарил её и хотел уже уезжать, но тут в почти пустое заведение вошли три человека. Запылённые мужики с оружием снимали маски, отряхивались, ставили стволы к стене, рассаживались, с шумом двигая стулья. И Горохов направился к ним:

— Здарова, мужики, — произнёс он, подойдя к их столу.

— Здарова, здарова, — отвечали они.

— Вы, я вижу, в Пермь ходите? — предположил инженер.

— Ну мы-то может и ходим, а ты что, тоже туда намылился?

— Нет, я инженер, воду тут в окрестностях ищу.

— И что, нашёл? — шепеляво спросил один из старателей, у которого не было нескольких зубов в левой части рта.

— Сейчас буровую привезут и будет ясно, — отвечал Горохов.

— Ты уж найди воду, инженер, а то местную дрянь пить больше невыносимо, — произнёс сухопарый старатель. — Её тут три раза перегоняют, а всё равно, дрянь едкая.

— Тут амёбы шибко много, — рассуждал третий, — глянь в затон у пирсов, там не вода, там кукурузный кисель.

— Это да, а ты что хотел, инженер? — спросил шепелявый. — Дело есть или так… Побухать-поболтать?

— И поболтать и вопросик один есть, — отвечал Горохов.

Тут к ним как раз подошла разносчица, не старая ещё бабёнка с почти нетронутым проказой лицом:

— Мальчики, заказывать будете или попозже подойти?

— Четыре рюмочки принесите нам, — сразу сказал Горохов.

— Кукурузного? — Спросила разносчица.

— Нет, синего, — ответил он.

Кукурузный самогон самый дешёвый и самый тяжкий для головы поутру. Синяя водка гонится из кактусов, вещь благородная, пьётся легко, и утром почти не мучает. Официантка уходит, а сухощавый приглашает его сесть:

— Ну садись, инженер, что там у тебя за вопрос?

Горохов уселся на свободный стул, и пока разносчица не принесла им выпивку, заговорил:

— На участке, где я думаю буровую поставить, сколопендр много, пошёл, пару дней назад, пострелять их, и увидал одну тварь, каких за всю жизнь в степи не видал. Так сразу её и не опишешь…

Тут официантка как раз принесла четыре рюмки с синим напитком. Быстро поставила их на стол и ушла, а инженер и старатели взяли по рюмочке, выпили все разом, и он продолжил:

— Высокая такая, зелёная, кажется. Ну, светло-зелёная, морду толком не рассмотрел, но вот ноги у него, как у саранчи, колени назад.

— Попрыгун, — сразу произнёс сухой.

— В степи? — сомневался другой.

— Это вряд ли, — добавил шепелявый. — Они в Перми в развалинах ошиваются, сволочи редкостные.

— Очень быстрые, — добавил сухощавый.

— Это я заметил, — произнёс Горохов, — пошёл за нею, так у неё между следами метра по два с половиной, а то и все три. Шаг три метра!

— Пф… — фыркнул шепелявый, — Шаг три метра! Ты бы видел, как эта тварь без разбега запрыгивает на второй этаж. Присядет, сволочь, соберётся вся в комок, и пока ты не прицелился, как сиганёт, и улетела в развалины… — Для пояснения он выразительно махнул рукой.

Инженер сделал знак официантке. «Повторить?» — спросила та. Он кивнул. А сухощавый произнёс:

— Вот только в песке ему делать нечего. Попрыгун он в развалинах обитает. В теньке сидит обычно. Степь ему ни к чему.

— Это верно, — согласился третий, беря рюмку, которую только что поставила на стол разносчица. — Он на нас там нападает. Прячется на этажах. А лапы, передние, у него как складные ножи. Когда нужно, он эти лезвия открывает, а так они у него сложены.

— Острые, что твоя бритва. И прыгает всегда на замыкающего, — добавил шепелявый.

— Значит в степи его быть не должно? — уточняет Горохов.

— Нет, не должно. Да ну… Откуда ему там быть, — в один голос, дружно заговорили мужики.

— Значит он мне приснился, — произнёс инженер. — Вот только не я один его там видел. Есть ещё один казачок тамошний. Ему тоже этот ваш попрыгун примерещился.

Старатели переглянулись, а потом сухопарый и спросил:

— И далеко ты его от Перми видал?

— Пятнадцать километров на северо-восток отсюда. — соврал Горохов, не нужно пока никому знать, где он надумал ставить буровую.

— Странно, не должен он, вроде, по песку таскаться, — сказал сухощавый, тут же продолжил, — ты, это, инженер, ещё раз увидишь прыгуна, убивай сразу. Не шути с ним.

— Не шути с ним, — поддержал товарища шепелявый, — смотри, допрыгает до тебя, так башку одним ударом лапы срежет. Срежет как не было. Раз… — Он показал, как это будет, — и нет головы.

— И, если ещё раз следы увидишь, так собирай опытных людей и идите его убивать. Не давай ему возле тебя прижиться. Иначе он обязательно кого-нибудь зарежет, жрет-то он мало, — подвёл итог третий старатель.

В заведении стали появляться люди, день уже шёл к концу, Горохов задумчиво покивал на слова этих опытных людей, заказал ещё три рюмки выпивки, себе брать не стал, расплатился, попрощался и пошёл в гараж за своим мотоциклом.

⠀⠀

Глава 17

На выезде он увидал магазинчик, где продавались патроны. Дорого продавались, но он купил большую коробку в сорок штук, в основном там была картечь. Патронов у него было в достатке. Это было тем более удивительно, что патроны были шестнадцатого калибра, а его обрез был двенадцатого. Патроны он покупал конечно не себе. Самара тратила свои. А он собирался завтра просить её помочь зачистить участок от сколопендр. Да и ей будет приятно: как не крути — подарок. Или нет? Он не очень в этом разбирался. Ладно. Инженер закинул коробку на багажник за задним сиденьем и поехал из города, пока солнце не закатилось за горизонт. Горохов отъехал на пару километров на юг. Заглушил мотор. Сделал вид, что остановился по нужде. Сам же, влез на бархан и осмотрелся. Город и пыль большой дороги осталась далеко позади. Тут воздух был относительно чистый. И вокруг он никого не увидел. Зато услышал. Вечер был почти безветренный, и этот звук слышался отчётливо. В степи далеко всё слышно и это был тонкий и далёкий звук работающих моторчиков. Коптер. Конечно, искали его. Тут больше и не было никого. Следят и следят. Очень много внимания к его персоне. Тарасов? Коняхин? Кто ещё? Да это разве выяснишь вот так просто. Конечно, он не стал вертеть головой в поисках этого наблюдательного прибора. Пусть те, кто за ним наблюдают, не догадывается о том, что он знает об их внимании. Горохов просто пошёл к своему мотоциклу. Инженер сразу понял по звуку, что коптер небольшой. Это у армейских крупных машин была большая дальность и большая высота, а это мелочь, он сам такими не раз пользовался. Аккумулятор слабый, камера, передатчик, моторы «жрут» электричество, сигнал так себе, радиус не больше пяти километров, так что он просто уедет от него подальше. Скорее всего это не Тарасов. У начальника безопасности должна быть техника помощнее.

Инженер отъехал на пять километров ровно на север вдоль реки, остановился. Вот тут уже было совсем тихо, ничего в небе не жужжит, а солнце уже валится за реку, к линии горизонта. Вокруг никого, до заката и вечерних зарядов час, не больше. Нужно торопиться. Он наклоняется и снимает с мотоцикла передатчик. Дальше таскать его с собой Горохов не хочет. Находит приметный камень, кладёт передатчик рядом, надеясь, что он ещё работает. Больше всего инженер хочет знать, кто прилепил ему «жучка» и кто гоняет за ним коптер. А ещё хочет знать, что их всех интересует? Разведанное им место или охотятся на него лично? Может быть, завтра он это узнает. Горохов заводит мотор, и уже торопясь и не жалея топлива, гонит мотоцикл на северо-восток.

Он успел проехать три четверти пути, прежде чем ему пришлось включить фару.

Самара встречала его, стоя на камне над палаткой. Одета, ружьё в руках. Спустилась с валуна, когда он заглушил мотоцикл. Около палатки лежали голова сколопендры и дрофа. Горохов посмотрел, слегка пнул сапогом клыкастую голову многоножки:

— Крупная.

— Их тут ещё много, — заверила его женщина. И спросила сразу: — Ну, ты решил? Уезжать мне, или остаться с тобой?

Он достал из багажника коробку с патронами, протянул ей:

— Куда вы поедете, ночь уже, ветер вот-вот поднимется.

Она сразу схватилась за коробку, конечно, знала, что в ней, но всё равно распечатала. Ему показалось, что Самара улыбается. А он пошёл в палатку. Она пошла за ним, говоря на ходу:

— Хорошие патроны, заводские, у таких осечек не бывает.

Вообще-то осечки случались даже у армейских патронов, но об этом он сейчас говорить не хотел. Инженер вошёл в палатку, там было чуть прохладнее, чем на улице, горела лампа, пахло едой, толстая подошва сапог проваливалась в мягкий войлок на полу.

— Раздевайся, — говорит она, входя за ним следом, и оставляя на входе оружие, — я проверила дом, пауков, клещей нет, блох пожгла, — можешь ложиться спокойно.

Женщина сама начинает быстро раздеваться. Он скидывает пыльник и фуражку, на неё не смотрит, садится на войлок, устало стягивает сапоги, а сам спрашивает:

— Там еда ещё осталась?

— Конечно, — отвечает Самара быстро. — Много еды, я ещё привезла.

Пока он снимал сапоги, она наливала ему воду. Горохов поднял глаза… А женщина была уже без одежды, даже рубахи прозрачной не оставила на себе. Не то чтобы это его смутило… Скорее чуть растерялся… Не ожидал, что она разденется так сразу, впрочем, в степи всё на этот счёт просто: если оставил женщину в своём доме, то твой дом становится её домом, а ты её мужчиной, во всяком случае до утра. Горохов смотрит, как женщина приносит блюдо с едой, ставит перед ним пиалу с водой. У неё не самая красивая грудь из тех, что он видел, но больше придраться не к чему, жира на её теле немного, тем не менее и ноги, и бёдра, и зад, и плечи — всё ладное. А её смуглая, гладкая кожа вызывает желание прикоснуться, провести по ней рукой, ощутить её эластичность. Она ещё и косу свою распустила и с распущенными волосами ей лучше. Женщина поднимает на него глаза, ни капли стеснения в её взгляде он не видит, она, даже, кажется, гордится своею статью, и ещё заглядывает ему в глаза: ну, как я тебе? Но инженер ничего ей не говорит, отводит глаза — нечего её тешить, сразу видно, она и так высокого о себе мнения, сто процентов, что считает себя неотразимой. Он начинает есть, а вечерний заряд начинает трепать и дёргать палатку. Там, на улице, сейчас не очень весело. Пыль и песок столбом. А тут светло, чисто, уютно. Инженер про себя думает: одному в палатке было бы уныло. Это хорошо, что она приехала. Он искоса поглядывает на неё, она как раз повернулась к нему спиной.

В лампе уже начал садиться аккумулятор. Самары в палатке нет. Но она рядом, за плотной тканью стены палатки, кажется что-то напевает. Да, точно, поёт — значит довольна. Инженер смотрит на часы. Четыре, до рассвета чуть меньше часа, нужно вставать. Он садится, потягивается. И тут же полог палатки откидывается, внутрь заглядывает она:

— Ой, Сергей, ты уже проснулся? — спрашивает ласково.

Теперь для неё он Сергей. Вчера ночью она спросила наконец у него его имя, а до этого называла только инженером. А он начал называть её на «ты». Казачка за шею держит крупную и длинноногую, уже ощипанную дрофу. Настроение у неё, судя по всему, хорошее. Горохов встаёт:

— Да, пора вставать. Поможешь мне сегодня? Побить сколопендр нужно, возможно к вечеру придёт баржа с буровой.

— Ладно, — сразу соглашается Самара, — сейчас позавтракаем да пойдём по первому солнцу, только чай холодный, а еду вчерашнюю доедим, там осталось немного.

Он соглашается.

С первыми лучами солнца они выезжают. Поехали на мотоцикле Горохова. Она сидела сзади, держала ружьё, уперев его себе прикладом в бедро, левую руку положила ему на плечо. Ехали медленно, не проехали и километра, как она воскликнула:

— След!

Указала рукой вправо. Да, молодец, увидала след сколопендры раньше него. Он заглушил мотор. Они слезли и пошли по следу и дошли до большого бархана:

— Тут, — говорит инженер, оглядывая бархан, в его голосе слышится не столько утверждение, сколько вопрос.

— Угу, — она кивает. Сама уже могла бы выстрелить, но не стреляет, даёт ему разобраться.

Он поднимает обрез, указывая оружием на песок:

— Под самым гребнем?

Самара опять кивает: да, именно там.

И только тогда инженер стреляет. Фонтан песка, и сразу за ним огромная голова многоножки вырывается из бархана. Он попал, и тут же в сколопендру стреляет казачка, и она попадает, картечь рвёт монстру кожу. Но эта сколопендра огромна, шестнадцатого калибра ей мало. Горохов таких никогда не видел. Ширина её белёсого тела сантиметров тридцать! Она вырывается из песка всем стоим трехметровым телом. Он ещё раз стреляет, и снова попадает, на сей раз многоножке хватает. Тварь заваливается набок, а её ноги на передней части тела скребут и скребут песок. Самара тоже стреляет, хотя этот выстрел, судя по всему, уже лишний. Он взглянул на неё, и видит, что казачка недовольна, а она, поймав его взгляд поясняет с укоризной и даже с раздражением:

— Ты мне простых патронов купил, а я «магнумом» пользуюсь, будь в ружье «магнум» я бы её первым выстрелом добила бы.

Вчера вечером она о патронах ничего ему не сказала. Вчера они её устраивали. А ночью, так вообще, была такой ласковой, он и поверить не мог, что это она, а тут вон как сразу… Всё-таки тяжёлый у неё характер.

— Мы здесь не на соревнованиях, — спокойно отвечает Горохов и на ходу заряжая обрез, идёт к мотоциклу.

Следующую сколопендру они нашли только через два часа. За это время успели объехать большой кусок территории и подстрелить ещё одну дрофу.

Вторая многоножка была небольшой. На неё они потратили по одному патрону. И прежде, чем Самара уселась за ним на мотоцикл, она спросила:

— Сергей, ты гекконов ешь?

— Ем, — отвечает он, — а почему ты спрашиваешь?

— Я слыхала, что городские их не едят.

— Я не городской.

— Тогда поехали к тем камням, вон, видишь? — Казачка указывает на группу невысоких камней. — Как раз место для гекконов удобное. Возьмём пару десятков, вечером нажарю. Я их вкусно делаю.

Инженер направляет к камням мотоцикл.

Он, уперевшись на село мотоцикла закурил, поглядывая по сторонам, а она, закинув дробовик за спину, полезла на камни, ловить ящериц. Горохов взглянул на неё: ловкая, такая наловит ужин быстро. Но она почти сразу спустилась с камней, показала ему голову крупного геккона и сказала:

— Нет тут их, кто-то собрал до нас.

— И кто же это? Может ваши? — спросил он, а сам смотрел на голову ящерицы. Голова с частью туловища была ровно отрублена.

— Может и наши, — отвечала Самара, — но что-то моторов я утром не слыхала.

И Горохов никаких моторов не слыхал, это показалось ему странным, и он на всякий случай уточнил, обводя рукой местность:

— Но это всё ваши угодья?

— Наши, от стойбища до города и до реки всё наше. — сразу ответила казачка.

Не то, чтобы он что-то почувствовал, но нехорошая мысль у него в голове появилась: казачья земля, какой дурак рискнёт сюда сунуться, да ещё забирать у степных их еду. И при этом звука моторов за всё утро они не слышали. Не пешком же этот смельчак сюда пришёл. Это совсем ему не нравилось. «Жучки» на его мотоцикле, обыски, теперь вот это на участке, где он собрался бурить, инженер ещё не додумал мысль до конца, а Самара ему уже предложила:

— Давай следы посмотрим.

Он кивнул и встал:

— У тебя магазин полон? — он уточнил это на всякий случай.

В ответ она взглянула на него так, словно кипятком плеснула. Горохов даже засмеялся, встряхнул головой: да что ж за баба такая злая. И пошёл обходить камни с западной стороны, а Самара снова полезла на них, чтобы посмотреть на округу сверху.

Искать долго ему не пришлось.

— Сергей, — кричала с камней казачка, — ты где? Я ещё куски ящериц нашла. Все порубленные.

— Спускайся, — отвечал он ей, а сам уже присел возле подножия камня, где в тени что-то разглядывал на земле.

Она быстро спустилась и присела рядом:

— Ну? Что?

Он указал ей едва заметный след на грунте. Тут, под камнем, след был скрыт от ветра, и его не замело пылью за ночь. Рядом валялся кусок геккона, голова и часть тела с одной передней лапой. Ящерицу не кусали, срез ровный.

— Это след такой что ли? — Спросила Самара. — И что это за зверь?

Два длинных пальца вперёд, один мощный назад.

— Так как того казачка звали над которым вы смеялись? — Вспомнил Горохов.

— Так то Антоха Сизый, — сказала Самара, и тут же пояснила: — так он с детства малость с придурью был, вот над ним и посмеялись по привычке. Не поверили. — Она смотрит на кусок ящерицы, носком сапога переворачивает его.

— Не поверили, а зря. — Горохов встал, взвёл курки на обрезе, и пошёл дальше обходить камень, надеясь найти следы. — Не врал ваш Антоха Сизый, бродит тут этот зелёный.

— А чем он ящериц рвёт, вроде не зубами, вроде как рубит. — Она идёт за инженером следом.

— Я со старателями в городе переговорил, — отвечает ей Горохов, — они рассказывали, что у него передние лапы как складные ножи, говорили, что он человеку голову на раз отсекает за один взмах. Прыгуном его называли. Говорили, что в Перми таких встречали.

— Откуда он тут? Из Перми что ли прибежал? Не ближний свет. Отродясь у нас таких не было, — говорит женщина озадаченно.

Горохов смотрит на неё как на несмышлёного ребёнка:

— Степь из года в год меняется, тебе ли это не знать? Вчера их тут не было, а завтра будет больше, чем даргов.

Они находят следующий след прыгуна, затем дальше ещё один.

— Сожрал наших гекконов и ушёл на Обманку, — говорит Самара.

— А что там на этой Обманке?

— Да ничего, развалин немного и всё, там город был когда-то. Старатели оттуда давно весь металл выбрали, саранча есть, но от реки далеко, колодцев там нет, вот больше и не ходит туда никто.

Горохов чуть помолчал задумчиво. А потом произнёс:

— Ясно… Ладно, сегодня обойдёмся без жареных гекконов. Поехали отсюда.

Самара спорить не стала и молча пошла за ним. Они вернулись домой, она хотела зайти в палатку, но инженер её остановил:

— Езжай к стойбищу.

— Чего? Это чем же не угодила? — Не поняла она и сразу из неё её высокомерие полезло. Сразу, с пол-оборота заводится баба.

— Езжай к своим, вечером вернёшься, — пояснил инженер. — Я в город еду, вернусь тоже к вечеру. Одну тебя тут оставлять не хочу.

— Это почему ещё? — не понимает она. — Из-за этого прыгуна? — И тут же опять этот её глупый апломб. Она фыркает.

— Пфф… Ещё какую-то гадину не боялась, ружьё авось при мне…

Горохов уже хотел вспылить! «Безмозглая саранча!» Хотел выругать её, но успел взять себя в руки: «надо терпеть, надо успокоиться». Он смотрит на неё и произносит:

— Не пойму одного: как тебя с таким характером два раза замуж брали? Вот что тебе не ясно? Сказано же, езжай в кош, вечером приедешь обратно? Что ты рогатишься вечно на каждом шагу?

Кажется его слова её задели, казачка смотрит на него по-детски обиженно и говорит:

— Может норов у меня и не очень мягок, да зато дом исправно держу, и ночью меня мужья любили.

Ну тут он с ней спорить не стал, упрямая и заносчивая днём, ночью она была на удивление ласковая и мягкая, нежная и ненавязчивая. Как в ней это всё уживалось, ему понятно не было. Он молча пошёл в палатку и вытащил из своих вещей банку консервированных персиков, вышел, протянул ей банку и сказал по-доброму, почти уговаривая её:

— Езжай в стойбище, не хочу оставлять тебя тут одну. Говорю же, этого зелёного и серьёзные мужики добытчики побаиваются. К вечеру вернёшься. И оружие держи под рукой.

— А вещи? — Она с интересом стала рассматривать банку. — Вещи твои не надо сторожить?

— А что, по вашим кочевьям без разрешения Василька кто-то осмелится шастать и вещи чужие брать? — Уточнил инженер.

— Да нет, — отвечала Самара, — никому мы такого не дозволяем.

Он развёл руками: ну вот тебе и ответ. И завёл мотоцикл.

⠀⠀

Глава 18

Первым делом «жучок». Инженер приехал на место и не нашёл у камня передатчика. Забрали. Зато нашёл относительно свежие следы от колёс квадроцикла. Машина, судя по ширине колеи, которую оставляла, была не маленькой, а протектор на её колёсах был почти новый. Это всё, что он мог выяснить о тех, кто поставил ему «жучка». Коняхин? Нет, на его счёт Горохов не сомневался, не тот тип. Коняхин пытался найти его в пустыне вовсе не для любезных разговоров. В общем, «жучка» поставил не Коняхин, но оружие нужно держать снаряжённым всё время.

Дальше снова пирсы. Он опять приехал в нижний город и первым делом направился к стоянкам лодок. Но баржи, которая должна была привезти буровую, он не увидел. А она, по его прикидкам, уже могла вполне себе приплыть. Жаль, жаль. Хотелось закурить, но тут ветер с реки принёс красное облако пыльцы, и он поспешил убраться с пирсов.

Отъехав от реки подальше, инженер полез во внутренний карман, достал небольшую карточку из плотной бумаги.

«Мордашёв, — прочитал он, повертев карточку в пальцах. — И что же тебе от меня нужно, Мордашёв? Скорее всего это какой-нибудь деловой, почуявший запах денег». Горохов таких повидал. Такие всегда появляются рядом с компаниями, которые ведут вододобычу. Предлагают услуги, товары, деньги. Но эти ещё ничего, намного хуже те, что начинают предлагать защиту. Это, как правило, уже откровенная сволочь, бандиты.

Впрочем, если этот деловой поможет ему получить свободный доступ в верхний город, то пренебрегать им, инженер, конечно же не собирался, кто был он там ни был. Надо было выяснить, что нужно этому Мордашёву, и Горохов поехал к воротам, которые вели в верхний город. Оставив мотоцикл в тени, прошёл в ворота и подошёл к двухэтажному зданию с надписью над дверью «Пропуска». Вошёл внутрь. О, как тут было хорошо, кондиционер работал на полную мощность, за столом сидел человек, по виду армейский, и по оружию тоже, за его спиной висела армейская винтовка и находилась дверь, а там ещё люди. Смеются. Кажется, пьют чай. О Папе Дулине на севере все говорили, что он бандит, самодур, что у него тут бандитский притон, а не город, но всё больше инженер убеждался в том, что это наговоры. Город был практически безопасен, ведь за всё время, что он тут провёл, Горохов ни разу не слышал стрельбы, он заметил, что всё здесь организованно правильно, разумно. Как, например, этот пункт пропуска. Женщин тут мало, это да. Но во всём остальном, на фоне других южных оазисов, вполне себе приличный город. Болтают о нём больше.

Инженер стягивает маску, подходит к столу и протянув карточку человеку, говорит:

— Мне бы к этому человеку… Можно к нему попасть?

Армейский берёт карточку, читает, поднимает глаза на Горохова:

— А документик какой-нибудь у вас имеется?

Инженер протягивает ему удостоверение.

— Калинин Сергей Владимирович, инженер из Березняков. Так… А у вас пропуска из канцелярии головы города нет?

— Нет, — отвечает Горохов. — Я тут впервые.

— В списке вас нет. Вы, наверное, старатель? В Пермь ходите? — Спрашивает армейский, продолжая рассматривать его документы и спрашивает просто и без высокомерного апломба.

— Нет, там же написано, я инженер, я воду ищу тут в округе.

— О, вода нам нужна, — оживает солдат, — а то мы тут эту мерзость из реки пьём. Ну и как? Нашли?

— Надо бурить, похоже, что нашёл, но будет ясно, когда дыру просверлю. А пока меня вот этот человек пригласил к себе. Может подскажете, кто он? — Горохов пальцем указывает на карточку с фамилией Мордашёв.

— Это в нашем городе человек уважаемый, — говорит солдат и кивает себе за спину, — в той комнате железные ящики с ключами, кладёте в них всё своё оружие, закрываете, ключ берёте с собой, мы вас потом обыскиваем и пропускаем.

— Оставить всё оружие? — Инженер не очень хочет расставаться со своими стволами.

— По-другому никак, — сразу предупредил его арамейский. — Либо пропуск из канцелярии, либо стволы в шкаф.

Он понимал, что если бы у властей города, у того же Тарасова было бы желание решить с ним вопрос, как говорят, «окончательно», то оружие его бы не спасло. Но оставаться безоружным… Всё равно, что оставаться без одежды. Но был ещё один фактор, повлиявший на его решение. Если кто-то заинтересованный ненароком за ним наблюдает, то после того, как он откажется сдать оружие, может задать себе вопрос: а чего этот инженер испугался? С чего простому и честному вододобытчику бояться остаться без оружия?

Он посмотрел на армейского и спросил:

— А там… В городе, народ не озорует? Без оружия всё-таки боязно.

— Насчёт этого вообще можете не волноваться, — заверил его тот. — У нас тут полный порядок. Барагозов мы быстро выставляем за стену. Папа буйных и беспредельных не любит.

— Ну ладно, — как бы нехотя согласился инженер.

— Да, ещё одно… Транспорт тоже придётся тут оставить, — вдруг вспомнил армейский.

— Ещё и транспорт!? — уже возмущался Горохов.

— Да зачем он вам тут, весь город за час вдоль стены по периметру можно обойти.

— Куда идти, где ящики ваши? А мотоцикл куда поставить? — недовольно спрашивал инженер, отстёгивая кобуру с револьвером.

— Я вам всё покажу, — отвечал армейский всё так же нейтрально-вежливо.

Первое что бросалась в глаза, это чистота на улицах. Даже в углах меж стен домов и улицы не было пыли. Пылесосы. Ну это понятно.

Все дома выбелены. У них хорошие окна с двойными стёклами. Это, как раз, было второе, что бросалось в глаза. Всё ухоженное и дорогое.

Квадроциклы все с кабинами, а значит с кондиционерами, и все спрятаны под навесы. Все крыши, все южные стены домов сплошь в солнечных панелях. У каждого дома ещё и по мачте ветротурбин. И ещё, что его удивило: у домов аккумуляторные панели вынесены за пределы дома, стоят у стены в теньке. А в каждой такой стойке свинца рублей на пятьсот, и ведь не боятся их на улице оставлять! А ещё его удивило то, что пройдя всего метров пятьсот, он насчитал три строящихся дома и один только что построенный. И все они были большие, двухэтажные.

«Да, не врал армейский, видно у Папы Дулина тут и вправду полный порядок и дела у людей идут», — думал Горохов, доставая сигарету из кармана.

Ему объяснили где искать дом Мордашёва, он его сразу узнал. Это был двухэтажный особняк со стеклянными дверями. Таких дверей в Березниках и в Соликамске ещё поискать. Разве что в Салехарде или в Яр-Сале сыщешь. Или в самом Норильске. Стекло в дверях было тёмное, и когда он подошёл, двери сразу распахнулись.

А навстречу ему идёт молодой человек. Одежда вся такая нетипичная для этого захолустья, сам весь прилизанный такой, красивенький. Лет ему девятнадцать или двадцать. Улыбается Горохову:

— Инженер Калинин?

У Горохова холодеет сердце, этого парня он пару раз видел в Соликамске, в дорогих ресторанах или на концертах каких-нибудь. Сейчас уже и не вспомнить где. Конечно, не факт, что этот пижон его узнает в его нынешнем виде. Но опасность всё-таки была. Причем, Горохов всегда и везде выдавал себя либо за геодезиста, либо за инженера вододобытчика.

— Да, это я, а откуда вы меня знаете? Мы знакомы? — спрашивает он.

— Нет, кажется, не знакомы, мне просто с КПП звонили, спрашивали, ждём ли мы инженера, — говорит молодой человек.

— А вы господин Мордашёв? — уточняет инженер.

Конечно, это не Мордашёв, Горохов это знает, а молодой человек смеётся:

— Нет, я не Мордашёв. Константин Александрович и я искали вас. Когда по городу пошли слухи, что сюда к нам приехал инженер вододобытчик, он хотел с вами поговорить, я его сейчас приглашу. Садитесь. — Молодой человек указывает на кресло у столика. Подходит и в красивый чистый стакан без единой пылинки наливает воду. Горохову и нюхать не нужно, он знает, что это настоящая вода, а не бурда из реки. — Располагайтесь, я схожу за Константином Александровичем.

Если этот прилизанный и узнал Горохова, то у него хватило умения этого не показать от слова совсем. Инженер уселся в удобное и мягкое кресло. Взял в руку стакан. Стакан был ледяной. Да, даже в такой дыре, на краю вселенной, всегда найдутся люди, умеющие жить с комфортом. Он отпил воды. Вода отличная. Что может быть нужно от инженера Калинина уважаемому человеку с деньгами? Это было нетрудно угадать. Он будет предлагать услуги. Хорошо, если не защиту. Впрочем, этот Мордашёв уже спускался по лестнице в сопровождении прилизанного. Они оба ему улыбались. Сколько Мордашёву лет? И не скажешь: может сорок, а может и пятьдесят, морщин нет, ещё крепок, но уже не мальчик, естественно и не намёка на проказу, он здоров и что называется, боек, и тоже одет богато. Одна белая рубаха с золотыми запонками чего стоит. На пальце левой руки обручальное кольцо, тоже из золота. И Горохов, поставив стакан на стол, поднялся из кресла, чтобы пожать протянутую ему руку.

Они представились друг другу, уселись в удобные кресла и стали разговаривать, причём этот разговор больше походил на допрос, ну на завуалированный допрос.

— А вы значит из Березников?

— Ну, родился я на том берегу, в Уржуме, но уже пять или шесть лет живу в Березниках.

— А, то есть вы у нас с левого берега?

— С левого, с левого, — кивает Горохов. Он хорошо помнит свою легенду, у него хорошая память, и если это проверка, то поймать его будет не просто.

— А воду ищите давно? — продолжает спрашивать Константин Александрович, и смотрит так заинтересованно.

— Ну, чуть ли не с детства, — отвечает инженер. — Но в основном там, за рекой искал. Или на севере, в Гайнах и у Красновишерска.

— А на каких буровых работали?

— Да на всех четырёх видах работал, на ГС-ке даже поработал в молодости, сейчас таких уже нет.

— Ну, а у нас, с чего вдруг надумали искать?

— Ну, в Соликамске вода нужна всегда, а рядом уже нет ни одного свободного участка, всё либо выкуплено, либо уже откачали, либо линзы нерентабельные. Я подумал, что тут, вдоль реки, должна быть вода. Земля ничейная, только с казаками договориться надо, ну а вниз по течению её недорого будет сплавлять.

Но, кажется, слова инженера этого человека не очень-то убеждали, он задавал и задавал вопросы, иногда такие, которые никак к делу отнести было нельзя, и Горохов, несмотря на внешнее спокойствие, напрягся: всё это было неспроста. Он конечно и сидел расслабленно, и водичку с удовольствием попивал, говорил охотно и спокойно, а иногда и с улыбкой, но был собран, был внимателен, был настороже. Всё контролировал и ни поведенческих ни логических ошибок не допускал. Это был далеко не первый его такой разговор в жизни, так что этому Мордашёву ничего, что Горохов не хотел бы дать знать, он не дал.

— А вы, Сергей Владимирович, кофе пьёте? — вдруг спросил Мордашёв после короткой паузы.

— Не часто, — признался Горохов, — продукт дорогой.

— Это да, это да, не дешёвый… — с усмешкой соглашался Константин Александрович, и повернувшись к прилизанному юноше произнёс: — Андрейка, а сделай-ка нам кофе!

— Конечно, — Андрейка вскочил и почти бегом убежал из зала.

«Ишь ты, дрессированный какой», — отметил про себя инженер.

А как только Андрейка убежал, Мордашёв чуть наклонился к нему и произнёс, понизив голос:

— А ведь воду вы уже, кажется, нашли, инженер?

— Ну, наброски есть, но пока говорить рано. Ничего ещё не ясно. — Отвечал Горохов, а сам подумал: «А чего это ты в своём доме шепчешь? Зачем Андрейку этого отправил кофе варить? Видно, не всё тут просто».

— Наброски? А вот мне за пять минут до нашего разговора позвонили с пристани и сообщили, что пришла баржа с оборудованием, люди мне сказали, что на барже буровая. Вы уже бурить собираетесь, а говорите наброски.

«А вот это хорошая новость», — отметил для себя инженер и заговорил:

— Так пока не просверлю дыру в земле, с точностью и не скажу, есть ли там вода в нужном количестве, и какого она качества, глубоко ли залегает, есть ли давление, или её придётся насосами качать. Вопросов-то много, поэтому и говорю, что наброски. Кое-что ещё не ясно.

— Но воду вы нашли? — не отставал от него Мордашёв.

— Ну, скажем так, думаю, что там должна быть вода.

— И место, где вы будете бурить, не назовёте?

— Ну, пока вышку не поставлю, это будет секретом.

«Ты, дядя, не первый, кто хочет это узнать, вон люди Юрка уже у меня в комнате рылись, карту срисовывали, или может это ты их попросил?»

— То есть, дело у вас идёт, и проблем никаких нет? — продолжал Константин Александрович.

— Да, идёт помаленьку, а вы какие проблемы имели в виду? — решил узнать инженер.

— Ну, с безопасностью, например.

«А, ну да, конечно, надеешься нам услуги по защите продать?»

— А там кочевья казаков, там их земля, а я с ними уже договорился, думаю, что буровой другая защита и не понадобится.

— Сами договаривались с казачьём? — Кажется, Мордашёв удивлён.

— Сам, сам. Я ж в степи родился и вырос, и они степняки, мне с ними общий язык найти не сложно.

Тут уже и Андрейка поспел с прекрасно пахнущим напитком. Ставил перед инженером и Мордашёвым чашки на стол, сахарницу.

— Прошу вас, — предложил Константин Александрович.

Горохов взял маленькую чашку, насыпал себе сахара. Кофе был божественен.

— А вы молодец, Калинин, — похвалил его Мордашёв размешивая сахар, — сами воду нашли, сами с казаками договорились, сами бурить будете. И всё у вас так ладно выходит.

— Ну не так ладно, как хотелось бы, — делая глоток, задумчиво произнёс инженер, — говорю же, пока не ясно, во-первых, сколько воды и какая она, а во-вторых, с транспортом у меня проблемы. Тут все возят какой-то цемент. Никто не хочет привезти оборудование ко мне на участок. Нашёл одного, но он заламывает баснословную цену за одну ходку. А мне этих ходок придётся сделать десять, одиннадцать. И это не считая цемента, топлива и воды.

— Вот как, — Мордашёв даже обрадовался. — Так это мои тягачи возят цемент, моя компания, и я готов вам помочь, я найду вам машины. Всё перевезём и всё будет сделано по приличной цене. Мало того, при определённых обстоятельствах готов взять на себя всю вашу логистику вообще.

— Всю логистику?

— Конечно, я берусь взять все ваши логистические проблемы на себя.

Он внимательно смотрел на Горохова, и наверное думал, что этот инженеришка у него в руках.

А инженеришке уже всё стало ясно, впрочем, ему давно всё было ясно, а сейчас он лишь убедился в правильности своих догадок.

«Ну, вот и первая, серьёзная поклёвка большой рыбы».

Всё шло по плану.

⠀⠀

Глава 19

Женя Дячин, это он так Горохову представился, при первом их знакомстве. Женя…. этому Жене было уже за пятьдесят, вся жизнь на буровых, но денег то ли не скопил, то ли тратил бездумно, проблемы с ногами, ходил вразвалку, лицо, заметно поеденное проказой. Вид, конечно, не презентабельный, но из разговора с ним инженер понял, что этого бурового мастера ему учить нечему, он и сам Горохова может кое-чему научить. И ещё один человек дожидался Горохова на пристани. Инвестор. Человек, без которого не было бы всего этого дела. Толя Баньковский. Он был не из тех, кто хватает звёзды с небес, он был из тех, кто барахтается изо всех сил, чтобы остаться на плаву. Но деньги на аренду буровой, на баржу, на рабочих, и на плату казакам официально нашёл он. И по бумагам он был начальником предприятия. Толик хоть и раздражал инженера своим желанием сэкономить на всём и нескончаемым нытьём, тем не менее Горохов был ему благодарен.

— Надо разгружаться, — сразу начал Баньковский, едва поздоровавшись с Гороховым, — этот урод, — он кивнул на баржу, имея ввиду капитана, — берёт четыре рубля за сутки простоя у пирса. В двенадцать часов ночи заплатим ему четыре рубля, если не выгрузимся.

— Мы не выгрузимся сегодня, — сразу сказал ему инженер, — транспорт будет завтра, первый тягач придёт сюда в два часа ночи.

И естественно, услыхав это, Толя сразу начал ныть:

— Калинин, ты что, не мог организовать транспорт? — как-то изумлённо спрашивает Баньковский. Мол, даже такой ерунды сделать не мог?

— Я не знал когда вы приедете, — отвечал инженер. — И с транспортом тут проблемы. Он весь занят, и тебе, Баньковский, придётся ещё об этом поговорить с неким Мордашёвым. И лучше это сделать сегодня.

— И кто этот Мордашёв?

— Местный воротила, при больших деньгах, тебе такие должны нравиться. Он хозяин транспортной фирмы, который набивается к тебе в партнёры. Ваш человек. Иди, пока он не занят. Он тебе кофе сварит.

— Понравится? — Толя явно был недоволен. — Да на кой чёрт мне партнёры? На кой чёрт мне такой кофе?

— Ты же хотел сократить издержки, вот… — Горохов достал карточку с именем Мордашёва. Протянул её Баньковскому. — Это типа пропуска. Иначе нам придётся нанимать частников, по одиннадцать рублей за ходку. А нам этих ходок нужно будет сделать штук пятнадцать.

— Что? — тот машинально берёт карточку. — Одиннадцать рублей? Они тут все ополоумели?

— Да, Толя. Они тут все ополоумели. Вот поэтому иди и поговори с Мордашёвым. — Инженер стучит по карточке ногтем. — Он хочет долю в нашем деле, готов поучаствовать. Выясни хотя бы, что он хочет.

— А куда идти то? — Анатолий уже, кажется, смирился с предстоящей беседой. Вообще-то он не глупый человек, просто немного нытик, а ещё любитель выпить. От него и сейчас пахнет спиртным.

— Туда, — Горохов машет рукой в сторону города. — А дальше спросишь, его тут все знают.

Баньковский ещё что-то хочет спросить, но инженер его уже не слушает, уже разговаривает с Дячиным:

— А что остальные делают?

На палубе, вокруг закрытого тряпкой большого генератора суетятся четыре человека.

— Слушай, Сергей Владимирович, — начинает Дячин оправдываться, — нанял, как мы и решили — шестерых, но представляешь, одного клещ куснул, и так глубоко ушёл ему в бок, что пришлось доктора звать. Нам отплывать, а мужик свалился с температурой сорок, короче, оставили его. А ещё один выклянчил у Баньковского аванс, мол за дом, за аренду заплатить, и смылся. А мы потом выяснили, что у него нет никого дома и ничего он не снимал. Но ты не волнуйся, эти оба были разнорабочими. Может, тут найдём им замену.

Горохов сразу сообразил и тут же крикнул вслед уходящему Баньковскому:

— Толя, будешь говорить с Мордашёвым, скажи, что нам ещё нужен один бот разнорабочий, спроси, можно ли здесь такого арендовать?

— Ты хочешь арендовать бота? — удивился Баньковский. Кажется, этот вариант ему не нравился.

Но инженер знал, как убедить его.

— Толя, арендовать бота тут будет намного дешевле, чем нанять двух разнорабочих на буровую.

Этот довод Баньковского убедил:

— Думаешь?

— Думаю, — уверяет его инженер. И тут же повернувшись к Дячину говорит: — Женя, сейчас начнётся пекло, вы пока отдохните, а как жара начнёт спадать, часов в пять, давай заказывай балку, и весь негабарит вытаскивай из трюма на пирсы. Крановщик, кажется, вон в той будке сидит. Чтобы, когда транспорт подадут, сразу начать грузить. Днём возить не будем.

— Что, днём тут жарко? — спрашивает буровой мастер.

— Ни возить, ни работать днём не будем. В два часа дня тут будет шестьдесят. Пластик плавится. Так что заканчивайте и отдыхайте, вечером, я надеюсь, начнём возить мелочь.

Горохов вздохнул: ему хотелось уйти с солнца, есть, курить, пить, всё одновременно, но он был доволен. Ни шатко ни валко, но дело шло. С проблемами, с нерешёнными вопросами, но шло.

Приехал Тарасов со своими людьми, он, как всегда, был в чёрном, хотя жара уже была нешуточная, даже не кивнув Горохову, подошёл к капитану баржи. Перекинувшись с ним парой слов, пошёл говорить с Дячиным, говорил долго, минут десять, и всё это на солнце. И не угомонился, полез под брезент смотреть генератор, потом и в трюм не поленился спуститься. И лишь после этого, проходя мимо инженера, произнёс:

— Значит, буровую привезли?

— Мне даже интересно, а вы на что надеялись? — спросил Горохов, изображая удивление.

Тарасов ничего ему не ответил, поправил шляпу и пошёл к своему транспорту. На ходу крикнул типу, что встречал все лодки на пирсах:

— Проверь всё как следует!

— Слушаюсь, — отвечал тот и тут же вместе со своим товарищем полез на баржу, проверять всё как следует.

Всё это, конечно, было не очень приятно, начальник безопасности даже и не скрывал, что инженер продолжает его интересовать. Но в этом визите было и кое-что полезное. Беглого взгляда на квадроцикл Тарасова было достаточно, чтобы понять, что за передатчиком в степь приезжал не он. У его машины протектор был уже не свежий.

Пришлось прятаться от жары в заведении, что находилось прямо возле реки. Он позвал Дячина и рабочих посидеть-познакомиться. Со всеми перекинулся словом, всех опросил. Рабочие ему понравились. Когда те увидели местные ценники, то очень удивились. Захолустье, самый юг, тут и цены должны быть бросовые на всё, тем более на саранчу и кактусовую водку. Инженер только ухмылялся, видя их реакцию, он и сам так поначалу думал. Но своих рабочих огорчать не стал, за всех расплатился сам.

Посидели, попили, поели, подремали, а в пять часов, когда жара стала спадать, оставили старшим бригадира, приказав ему начинать выгрузку, а сами с Дячиным поехали на участок. Во-первых, посмотреть путь покороче, такой, чтобы тягачам с негабаритным грузом поменьше петлять меж барханов, а во-вторых, нужно было уже удобную площадку под складирование присматривать.

Когда почти доехали, Дячин похлопал его по плечу и указал вправо. Там, на высоким бархане, на фоне синего неба чернела фигурка. Самара. Одной рукой сжимала ружьё, другую поднесла ко лбу козырьком, смотрела в их сторону.

— Это кто? Казаки? Наши? — кричал ему Дячин, перекрикивая шум мотора мотоцикла.

— Наши, наши… — в ответ кричал ему Горохов.

Инженер, не останавливаясь, проехал мимо женщины к участку. Только там и притормозил:

— Это? — спросил его буровой мастер, слезая с мотоцикла.

— Да, — Горохов стянул перчатку, достал сигареты, зажигалку и обвёл место рукой: — ну что скажешь?

— Низина. — произнёс буровик. И в его тоне это звучало одобряюще.

Инженер прикурил, достал карту, развернул её:

— На координаты не смотри, это я для шибко любопытных писал, смотри только на геодезию.

Они оба стали рассматривать бумагу. И Дячин ещё раз произнёс:

— Низина у реки, должна быть линза. Должна. Но вот только впадина то не очень большая, сколько тут, тысяч пятьдесят кубов?

Горохов вздохнул: «Хорошо если двадцать», и попросил буровика:

— Ты про объём Баньковскому ничего не говори пока. Нечего его расстраивать раньше времени, проковыряем дыру, посмотрим и на объём, и на качество. В убытках не будем, а нытьё его слушать замучаемся.

— Это правильно, — согласился Дячин. — Поныть он мастер, пока вести от тебя ждали, я проклял всё. Каждый час приходил жаловаться, что деньги уходят. Каждый час.

Инженер и мастер засмеялись, чувствуя общность людей, связаных умениями и знаниями, которыми инвестор Толик Баньковский был обделён. Потом пошли смотреть места под палатки, под склад, под генератор. И когда уже были на месте, Горохов вдруг вспомнил:

— Вы рефрижератор не забыли?

— Привезли, — сразу заверил его Дячин и тут же забыл про эту тему. Он огляделся: — Так ты тут собрался ставить вышку?

— Да, песок уберём, чуть поработаем отбойником, тут песчаник, проблем не будет, забетонируем, и на вон том камне поставим генератор.

— Ну, да. За пару дней разгребём песок и подушку уложим, на третий день начнём монтаж, но хорошо бы начать не вчетвером.

— Если арендуем бота, то запросто за два дня управимся. — Заверил его инженер.

— Я просто никогда не работал с ботами, на севере они почти не встречаются, а ты, Сергей Владимирович, имел с ними дело? — спрашивал буровой.

— Один раз, пару часов получилось поработать, это не сложно, они сильные, выносливые и не просят перекуров. — Горохов вспомнил тот свой единственный случай в Губахе. — Только приказывать нужно чётко и ясно. Копай тут — кидай туда. Это бери — ставь сюда. Они не запоминают сложных алгоритмов.

— Ну, тогда попробуем. — Дячину и самому, судя по всему, хотелось поработать с ботами.

⠀⠀

Глава 20

Он, обсуждая с Дячиным всякие производственные мелочи, краем глаза видел её. Она шла напрямую, не обходя барханы, а поднимаясь на песчаные волны и спускаясь с них. Но Горохов даже головы не повернул в её сторону, пока Самара не подошла к ним вплотную. Тут уже не замечать её было нельзя, и буровик Дячин поздоровался с ней первым:

— Доброго вам дня, — сказал он вежливо.

— И вам дня хорошего, — отвечала Самара, хотя и не так учтиво.

А Горохов без долгих разговоров тут же хватает её за локоть и ведёт прочь. Казачка попыталась вырвать руку, но из железных пальцев инженера никакая женщина, даже выросшая в степи, вряд ли бы смогла освободиться. А он, стянув маску и очки, глядел на неё очень неприязненно и при этом весьма строго выговаривал, обращаясь к ней на «вы»:

— Я просил вас ехать на кош, и вернуться к вечеру. Судя по всему, вы пренебрегли моей просьбой.

— Я нашла ещё одну сколопендру, — быстро сказала она, уже даже не пытаясь вырвать локоть из его пальцев.

Это было похоже на оправдание, но Горохова это мало успокаивало, он продолжал всё тем же холодным тоном:

— Если вы ещё хоть один раз меня ослушаетесь, я буду вынужден выгнать вас с участка. Вы меня поняли? — Он смотрел на неё в упор, прямо в глаза. Он знал, что этот его взгляд люди воспринимают так как ему нужно. — Я не слышу!

— Да, поняла я, — с раздражением отвечала казачка. — Поняла.

— Я не расслышал, повторите. — Он ещё сильнее сдавил ей локоть.

— Поняла, — крикнула Самара и наконец вырвала свою руку из его пальцев. Она разминала место, за которое он её держал и приговаривала негромко. — Варнак, теперь синяки останутся.

А инженер сразу поменял тон:

— Иди домой. Сегодня ночью мы начнём возить сюда оборудование, свари побольше чая, и собери еду, люди будут ставить палатки рядом с нашей, выбери им хорошее место.

Договорив, он повернулся и пошёл к Дячину, который, стоя у камней, что-то прикидывал на бумаге.

И тут Самара крикнула ему вслед:

— Я нашла место, где прячется прыгун!

Он повернулся к ней. В его взгляде был вопрос.

— Кажется, нашла, — добавила она. — Но ты сказал держаться от него подальше, вот я одна и не пошла дальше. Можем потом сходить вместе.

— Потом, не сегодня, — произнёс Горохов, — без меня в ту сторону ни шагу. Не хватало мне, чтобы с тобой ещё что-нибудь случилось. Потом разбирайся за тебя с Васильком. Мне эти проблемы не нужны, у меня и без тебя забот хватает. Уясни это, Самара.

— Не волнуйся за меня, — заносчиво произнесла казачка, — за себя сама постою. Если надо будет, тебя звать не стану.

И это её упрямство, и особенно этот её тон опять разозлили инженера:

— Чай иди вари, я сказал, — снова с неприятной холодностью произнёс он. — И чтобы ни шагу без моего ведома. Постоит она!

Нахватало ещё, чтобы эта бестолковая и заносчивая баба сгинула здесь, на участке, где он ставит буровую. Нет этого никак нельзя было допускать, а в том, что этот зелёный попрыгун опасен, инженер ни секунды не сомневался, он его видел сам, и понимал, что это животное опасно, и не доверять словам старателей об этой твари, причин у него не было.

Оставив бурового мастера на попечение казачки, инженер направился в город, чтобы подготовиться к первой ходке.

Пока доехал, пока проверил сгруженное с баржи оборудование, приехал Толя Баньковский. Ушёл пешком, а приехал на хорошем, новом тягаче, в багажнике которого сидел бот.

— Вот видишь, наш новый партнёр оказался дельным человеком, — осматривая тягач, произнёс Горохов. — Обещал и сделал.

— Да упырь он, бандит бывший, сразу видно, — резко и недовольно отвечал Толик, — лезет в десять процентов, но часть своих затрат хочет повесить на общий баланс. Этого страшного, — он кивнул на таращившегося на них бота, — он на себя брать не хочет, говорит, что это не его имущество, это он у своего партнёра в долг взял.

— Думаешь он бывший бандит? — спросил Горохов. Сам он ничего бандитского в Мордашёве не заметил.

— А то нет!? — Баньковский подошёл к боту и заглянул ему в лицо. — У, страшила, и смотрит вон как! Прямо взгляд безумного убийцы! Вот и как с ним работать? Ты знаешь?

Инженер подошёл к боту и произнёс внятно и громко:

— Вылезай.

Бот и секунды в кузове не задержался. Сразу, хоть и чуточку неуклюже вылез на пирс и встал рядом с Гороховым. А инженер, подойдя к редуктору, стоявшему тут же, указал на него и всё так же, громко и четко произнёс, чтобы бот слышал:

— Возьми и поставь это в кузов.

— Он сто двадцать кэгэ весит, — успел сказать один из рабочих, — может балкой поднимем?

Но бот уже нагнулся и стал ворочать редуктор, пытаясь поудобнее его взять, и как следует ухватившись поднял его, сравнительно легко и перекинул его через борт.

— Не кидай, ставь острожнее, — произнёс Горохов.

Бот аккуратно опустил редуктор на железный пол кузова.

— Сдвинь сюда его. Ближе сюда, — командовал инженер.

Бот залез в кузов и сдвинул тяжёлый агрегат к указанному месту.

— Обалдеть! — негромко произнёс Баньковский.

— Да, сто двадцать килограмм, как будто это десять! — восхитился один рабочий.

— И маска ему от пыльцы не нужна, что ли? — спрашивал другой.

— Нет, и на любой жаре они могут продолжать работу, только воды им много нужно и еды, — пояснил инженер и напомнил: — Начинайте грузить тягач, а пока он будет на ходке, выгружайте всё из баржи на пирс. У нас нет денег платить капитану за простой.

Как только водитель тягача сказал: «Хватит, а то в первом бархане завязнем», инженер взял с собой пару рабочих и поехал не спеша первым, показывая тягачу путь через барханы.

Тягач с гружёным прицепом не мотоцикл, он идёт тяжело, медленно, ему, несмотря на широкие колёса, любой бархан преграда. Так что пылит он по степи потихоньку, и правильно: лучше ехать не спеша, чем на бархан «сесть» и потом выкапываться из него. Стемнело, луна на небе появилась, саранча из песка выползла, полетела, зашуршала в воздухе. Стало попрохладнее. И вскоре появился свет. Это Дячин влез на камень и подсвечивал им. Приехали. Быстро сгрузили всё, что привезли. Горохов, прежде чем уехать, приказал Дячину и рабочим закопать канистры с водой под камень, и ставить палатки в том месте, которое указала Самара. Затем заправить генератор, проложить кабеля. Ну, а установить кондиционеры в палатки они сами додумаются. После он повёл тягач обратно в Полазну. Когда приехал, Баньковский сразу начал:

— Слушай, ты же говорил до участка километров двадцать пять, а ездили почти четыре часа.

— Это степь, Толя, а это, — инженер указал на запылённую тяжёлую машину, — а это, Толя, тягач. Он по барханам не прыгает. Да и темно. Это мы ещё быстро обернулись.

— И сколько мы так всё это наше барахло будем перевозить? — не отставал Баньковский.

— Всё это наше оборудование мы будем перевозить, пока всё не перевезём, — устало отвечал инженер. — Я надеюсь, что до жары мы сделаем ещё две ходки.

— Две ходки? Да мы так тут три дня будем копаться! — возмутился инвестор. — Тут вон ещё сколько всего.

— Ты ещё не посчитал цемент и воду, — заметил ему инженер. — Думаю, что четыре дня, не меньше.

— Да Бог ты мой, ну что ж так всё долго!

Впрочем, Горохов был спокоен и Толино нытьё не имело на него никакого действия. Он ещё в Соликамске понял, с кем ему придётся иметь дело. Поэтому только и сказал:

— Мы можем ускорить процесс, но нужен ещё один тягач.

— Эту машину Мордашёв дал бесплатно, типа за участие, а за другой тягач уже придётся платить наличными, а их мало, Калинин, а нам ещё цемент покупать.

Инженеру было даже лень вникать в эти денежные вопросы:

— Ты инвестор, ты и решай, я тебе смету с самого начала озвучил, и, пока что я из неё не выбиваюсь.

Он повернулся и пошёл, оглядывая коробки с оборудованием, что бот и рабочие укладывали в кузов тягача.

За эту ночь, он, как и предполагал, сделал две ходки.

Время было половина одиннадцатого, температура всего сорок шесть градусов, можно было ещё одну ходку сделать, но Горохов устал. Бесконечная пустыня, пыль, жара, ненавистный респиратор, вторые сутки без сна. Всё это вымотало его. А тут палатка, кондиционер, еда, вода, мягкий пол из войлока. Самара стоит, откинув полог, глядя, как он слезает с мотоцикла и ждёт, приглашает его войти. Да к чёрту Баньковского с его тратами.

— Женя, — кричит он Дячину, — ты за старшего. Разгрузишь, отпускай тягач, пусть в город едет, до вечера больше возить не будем.

Еле сил хватило раздеться и поесть. Завалился на войлок под кондиционер, Самара присела рядом, без слов стала обтирать его мокрой тряпкой, а он, засыпая, думал, что у него всё идёт по плану, и первая часть плана, как там не крути, сложилась успешно. О нём все в округе знают и теперь ему нужно осуществить вторую часть его задумки. Нужно во чтобы то ни стало найти воду. Пятьдесят, двадцать, даже десять тысяч кубов его устроили бы. Толику Баньковскому и двадцати было бы мало, а его устроили бы и десять. Лишь бы вода нашлась.

Но проспал инженер недолго, и шести часов не проспал, встал, перекусил по-быстрому, снова поехал на причал. Водитель тягача уже тоже отдохнул и был на пирсе, а изнывающий от жары и потери денег Баньковский бегал вокруг, ожидая, когда бот уложит на прицеп длинную станину и орал через респиратор:

— Положи аккуратно, бот! И нужно привязывать. Эй, привязывайте это, — последние слова уже адресовывались рабочим.

Тягач уже был загружен, бот надрывался, рабочие старались, всё шло хорошо. Работа, работа, инженер слез с мотоцикла, проверил груз и заговорил с Баньковским:

— Сегодня утром на точке будет уже половина оборудования. Думаю, завтра начну готовить площадку под буровую. Надо будет заказать две тонны цемента, у них своя доставка и ещё водовоз.

— Да, я закажу, — обещал Баньковский, — ты только скажи, где тут у них делают цемент.

— Найдёшь. Он на восточном выезде из города.

— Слушай, Калинин, а эти боты классные, — говорил Толик, не скрывая восторга, — он один монтажную балку поднял, а она килограммов сто пятьдесят весит. И главное, в жару готовы работать. А на севере их почти нет. Нужно будет выяснить.

— Ты не забывай, они едят много, за троих, — напомнил ему Горохов.

— Всё равно они выгоднее рабочих, — рассуждал инвестор. — Я тут прикидывал… — Он даже достал бумагу. — За него просят тридцать копеек в день, но…

— Погоди, Толя, — Горохов прервал его и подошёл к водителю тягача: — Дорогу не забыл?

— Помню, — отвечал тот оглядывая груз в кузове.

— Ну тогда пока не стемнело, сам гони, а я догоню тебя.

— Как скажите.

— Калинин, ты куда? — кричал ему вслед Баньковский, всё ещё держа в руке бумажку с расчётами.

— Я по делам, Толя, а потом догоню тягач и с ним на участок, — отвечал ему Горохов, заводя мотор.

Его волновал один вопрос, давно волновал. Инженер хотел знать, как поживает его клад, его драгоценный схрон. Не нашёл ли его кто?

Но до сих пор к схрону подходить он опасался. Тем более выкапывать его. А теперь на участке свалены тонны всякого добра, и вещи из схрона можно было перевезти к себе поближе. Спрятать их в камнях, невдалеке от палаток. Там было достаточно укромных мест. Мест, где белые пустынные пауки наплели своей мерзкой паутины и куда никто в здравом уме и не подумает лезть. Возможно, он уже сегодня перевезёт свой схрон в одно из таких мест, ночь-то предстоит длинная. Поэтому он, выехав из города по привычному маршруту, проехав пару километров, и убедившись, что рядом никого нет, взял ровно на север и покатил вдоль реки.

Надо было торопиться, всё-таки время шло к ночи. Он доехал до хорошего местечка, где можно было оставить мотоцикл, и как только заглушил мотор, услыхал ритмичный звук работы большого дизеля. Баржа. Большая. Звук шёл от реки, но отсюда ему не было её видно. Инженер решил не рисковать и не высовываться. Пусть проплывёт мимо затем он посмотрит, как там поживает его схрон. Он выпил воды, присел на бархан рядом с мотоциклом и решил перекурить. Не спеша прикурил, не спеша выкурил сигарету, но чёткий звук не стих, не стал удаляться. Дизель так тут под обрывом и тарахтел на низких оборотах. Горохову показалось, что даже ветер приносил к нему запах выхлопа. Показаться тут на берегу перед кем бы то ни было, было бы делом опрометчивым, и он уже собрался завести мотоцикл и убраться отсюда. Но была у инженера одна особенность, одна, давно приобретённая в процессе обучения, черта характера. Давным-давно наставники на специальных курсах научили его интересоваться даже тем, что на первый взгляд не имеет к делу никакого отношения: главное — это информация. Объективная и, по возможности, полная информация — единственный ключ к принятию верных решений. Может это ему и не пригодится. Даже скорее всего не пригодится, но лучше знать что-то ненужное, чем упустить что-то значимое. Горохов пару секунд думал, и всё-таки решил взглянуть, что там на реке происходит.

Инженер, чуть согнувшись, не спеша пошёл к камням, что обрамляли обрывистый берег. Он снял фуражку. В степи все носят маски и очки, а вот фуражки носят не все. Большинство предпочитает шляпы с вислыми полями. В общем, если кто и поднимет голову и разглядит его снизу, то потом по фуражке его не смогут опознать. Чем ближе он подходил к реке, тем чётче был звук работающего двигателя.

Инженер шёл, согнувшись почти вдвое, противоположный берег был ему уже виден. Но там ничего не было, а звук, да и чёрный дым выхлопа, идущий снизу говорил о том, что дизель работает под самым обрывом. Он встал на колено и вытянул шею чуть склонившись к краю, чтобы увидать всё и самому остаться невидимым. Вот она корма, кривая рубка, а за ней дырявая труба, дым из трубы. Судя по мятому и ржавому фальш-борту, баржа была древней. Горохов ещё чуть-чуть приподнялся, стараясь разглядеть то, что было внизу и увидал всё судно целиком.

Признаться, удивился.

⠀⠀

Глава 21

Это была большая баржа, вся в ржавых потёках, старая и неухоженная. Баржа покойного капитана Жупана и та, на фоне этой развалины, казалась новенькой. Само судно шло против течения, к Полазне, но сейчас было уперто носом в берег, а дизель всё тарахтел и винт продолжал гнать воду из-под кормы. У него могли бы возникнуть вопросы, типа: чего это они, берега что ли не видели? Если бы прямо посреди палубы, на раскалённом железе, не лежал человек. На человеке не было маски, и это при том, что вокруг вода и растущий по берегу красный от пыльцы камыш. На нём не было также и ботинок. Простая рубаха и простые штаны. Человек, скорее всего, был мёртв. Ну а кто бы смог живым валяться на раскалённой палубе? Ну, или был в глубокой отключке. Такое тоже могло быть, так как под человеком Горохов не увидел чёрного пятна запёкшейся крови, и на нём самом тоже пятен не было. Если он и умер, то скорее всего не от пули. Чего он выперся на палубу? Сидел бы у себя в рубке, тем более что все стёкла в ней были целы. Ни одной пулевой пробоины в стёклах инженер тоже не видел. Тепловой удар? В рубке должен быть кондиционер. Сердечный приступ? Он на всей этой здоровенной посудине один был, что ли? Никто его не смог затащить внутрь охлаждаемого помещения? Почему он жарится на палубе?

Всё это было странно, по меньшей мере. Это не лодка, которой управляет всего один человек, это баржа этак в пол тысячи тонн, ну насколько инженер мог судить, конечно. Жив или нет? Сиди гадай. Горохову начинало печь голову, он всё ещё держал фуражку в руке. Нужно было убираться отсюда. Его схрон был в трёх сотнях метров от выскочившего на берег судна. Начинать его сейчас выкапывать — да нет конечно — дурь! Даже просто находиться тут и то было опасно. Уходить. Уходить надо. Тем более, солнце начинало садиться, скоро начнёт темнеть, и тягач, который он должен был встретить в степи, уже наверное ехал к участку. Но инженер не уходил, было в нём, почти врождённое, почти генетическое простое понятие. Понятие человека, который родился и вырос в степи. Понятие, которое Горохов так почти, и не научился переступать. Он с детства усвоил простое правило: нельзя беспомощного человека оставлять на солнце, если он конечно, не твой враг. И ведь сейчас он не знал наверняка, что человек лежащий на палубе мёртв. Инженер просто не мог встать и уйти к мотоциклу, завести мотор и уехать, не зная наверняка, что человек, лежащий на палубе, уже мёртв. Он нахлобучил фуражку (как бы потом не пожалеть об этом). Встал во весь рост над обрывом и отодвинув респиратор, крикнул вниз:

— Эй, на барже, есть там кто-нибудь? — Подождал пару секунд и снова крикнул: — Эй, есть кто там? Люди, помощь вам нужна?

Никто ему не ответил, а человек, лежащий на раскалённой палубе, не пошевелился.

«Не пожалеть бы потом», — опять подумал инженер и начал спускаться с обрыва на берег.

Спустился, это оказалось самым лёгким в этом деле. А вот вскарабкаться на борт баржи, когда он метра на два возвышается над поверхностью, при том, что до самого борта ещё метр воды, в которую ой как не хочется попадать ногами, было уже не так легко. Но и это у него получилось: прыгнул, зацепился, и упираясь в борт ногами, влез на палубу. Огляделся. Ничего особенного: давно не крашеное, плохое железо. Везде ржавчина. Рваный трос, песок в щелях, он даже заметил паутину в темном углу, видно, хозяин посудины пауков не боялся. Может и лежит после укуса белого паучка.

«Да, кораблик-то не ухоженный». Он не спеша пошёл по палубе к лежащему на ней человеку. А сам ещё поглядывал на стёкла рубки: не мелькнёт ли за ними кто. Нет, никто не мелькал. Тарахтящий дизель и чёрный дым, клочьями долетающий до инженера. Больше ничего его внимания не привлекало. Он подошёл к лежащему на палубе, теперь сомнений не было: человек был мёртв. Он пролежал тут весь день, а денёк-то был не из прохладных. Пятна солнечных ожогов покрывали все незакрытые материей части его тела. И пятна были странные, инженер таких ещё не видел. Они были бурые, а не алые, и на них не было водяных волдырей. Даже переворачивать труп Горохов не захотел, смерть была очевидна, пулевых отверстий и крови на одежде видно не было, а выяснять причину, у него, почему-то, не хотелось. Умер и умер. Он встал, но прежде, чем покинуть посудину, всё-таки решил проверить рубку: неужели это человек был тут один? Подошёл к ней. Заглянул вовнутрь. Ничего не разглядел. Стёкла сильно запылённые, но он обратил внимание на то, что сами стёкла очень неплохие, двойные, и уплотнители у них отличные. Он даже постучал пальцем по стеклу. Оно сидело крепко, не болталось, как в рубке у Жупана. Горохов подошёл к двери и дёрнул её на себя. Некрашеная, но крепкая, на хороших петлях и тоже с хорошим уплотнителем. Баржа старый хлам, а рубку, видно, держали в порядке. Это первое, что пришло ему на ум. Он заглянул в открывшийся проход и сразу увидал ноги лежащего на спине человека. И этот человек был разут: это у них стиль такой что ли?

Инженер аккуратно входит в рубку. Ну, с этим трупом вопросов нет. Этот бедолага раскроил голову — затылок, об острый угол распределительного шкафа. Неужели он упал, и так сильно ударился, когда баржа вылетела на берег? Мужчина был нестарый, и лицо у него было на удивление чистым, без намёка на проказу.

«Ну, на медикаменты он себе зарабатывал, но почему без обуви? И оружие? Где оно?» Горохов оглядывается. В углу рубки видит двухстволку, она стоит в специальном стеллаже. Патроны тут же. Он подходит, берёт оружие в руки, на нём толстый слой пыли. Двустволкой сто лет не пользовались, даже в руки её не брали. Он ничего не понимает. И вдруг чувствует, то, чего не чувствовал уже давно. Ему вдруг стало холодно. Не то, чтобы он замерзал, просто на контрасте с жарой, в которой он прибывал постоянно, прохлада, идущая снизу, из люка, который вёл под палубу, была как минимум непривычна. И это был явно не кондиционер. Кому это нужно охлаждать воздух в трюме, да ещё до двадцати градусов. Для кого? «Рефрижератор?»

Горохов настоял, чтобы на барже с оборудованием Баньковский привёз один не новый столитровый рефрижератор для производства льда. А тут-то зачем такой холод? Что там перевозят? Он заглянул вниз. Там горел свет и оттуда продолжало тянуть холодом. Нужно, конечно, было убираться отсюда, но раз уж залез… Горохов по привычке взводит курки на обрезе и начинает спускаться вниз по трапу. Трап узкий, угол спуска большой, ступени от холода в конденсате, как бы не слететь вниз. Он, придерживаясь за поручень, всё-таки без происшествий спускается в трюм. Холодно. Теперь помимо тарахтящего дизеля, слышится ещё и урчание другого агрегата. Точно, это рефрижератор.

На двери, которая ведет в следующее помещение, что-то белое. Он проводит по этому белому пальцами. Даже через перчатки чувствуется обжигающий холод. Инженер читал ещё в детстве про это, это замёрзший конденсат — изморозь. Ему становится ещё интереснее.

«Это что же они такое холодное возят, неужели лёд для Папы Дулина? Целыми баржами? — Звук работавшего компрессора доносится прямо из-за переборки. Он чувствует вибрацию через подошвы. Да… Морозилка за стеной. — И что же там? Ну, не откроешь — не узнаешь».

Дверь закрыта на крепкий запор. Железный рычаг запора тоже в изморози. Дёргать его, честно говоря, не очень хочется, но раз уже пришёл… Рычаг с первого раза не поддался. И со второго тоже! Механизм запора примёрз, но теперь инженера было уже не остановить. Он, прилагая усилие, сдвигает рычаг вниз, но дверь едва-едва стронулась с места. Она тоже примёрзла к уплотнителю. Ему опять приходится прилагать усилия, чтобы открыть её. И только после этого, с тихим треском дверь отрывается от промёрзшей резины уплотнителя. И Горохова из чёрной темноты обдаёт холодом по-настоящему:

— Ух ты, настоящий мороз! — Он заглядывает внутрь. Но ничего не видит. Темень. Только мотор рефрижератора тарахтит.

Справа от двери выключатель. И выключатель-то не плохой, новый. Горохову в голову приходит одна мысль, которая поначалу ему не казалась очевидной. Оборудование и тут, в трюме, и в рубке, крепкое, надёжное, не старое, оно вовсе не соответствует внешнему виду баржи. Зачем хорошее и дорогое оборудование ставить на кривую посудину? Ответ только один: маскировка. Он поворачивает выключатель и там, за дверью, одна за другой загораются лампы вдоль всей длинны трюма. Инженер, не закрывая двери, входит в морозильную камеру. Тамбур от главного пространства трюма отделялся пластиковым, полупрозрачным пологом. Здесь инженер остановился. Ох и холод тут, он никогда не испытывал такого холода. Горохов бросает взгляд на свой термометр. Стрелка остановилась на нижней границе: плюс пятнадцать. Приборчик не рассчитан на температуры ниже этой. Но тут значительно холоднее, он оттягивает маску респиратора и выдыхает в морозный воздух. Удивительно, ему это не показалось: изо рта идёт пар. Всё это интересно, конечно, но нужно уже убираться отсюда. Выяснить что тут, и убираться. Горохов откидывает полупрозрачный полог, делает шаг и тут же останавливается. Прямо перед его лицом ноги. Черные, вернее темносиние, человеческие ступни ног с чёрными ногтями. А дальше…

Вдоль всего трюма стеллажи, четырёхъярусные стеллажи и ноги, ноги, ноги, торчащие с этих стеллажей. Да и руки со скрюченными пальцами тоже попадались. Он сделал пару шагов вперёд, чуть наклонился, чтобы рассмотреть тела на нижних ярусах. Старики. Но не все, молодая женщина с изуродованной головой, а ещё через пару шагов подросток. Горохов делает ещё пару шагов. Все тела сине-чёрные, покрыты белой пылью изморози, почти у всех на синих замерших лицах следы тяжёлой проказы. Он остановился. В принципе, всё было ясно, дальше идти не было смысла, у него и так, всё само собой сложилось в голове. Инженер уже знал, на что пойдут эти тела. Даже вопросы про цемент сами собой отпали. Ну, почти, кое-что, на этот счёт он ещё, конечно, выяснить хотел.

Инженер повернулся к двери и… замер. За полупрозрачным пологом, прямо в двери, шевельнулась тень. Контур чего-то большого закрывал выход. Рефлекс. Обрез на уровень груди, большой палец привычно взводит курки: раз — лёгкий, почти не слышный щелчок, два. Указательный на спуске. Инженер замер. Только пар изо рта. А за пологом, что-то огромное. Большая тень, качнулась, шевельнулась. Что это там? И уже никаких сомнений не осталось, когда рука с огромной ладонью и тёмными пальцами стала отводить в сторону пластик полога. И высоченный человек, чуть пригнувшись, появляется в морозном воздухе рефрижератора. Плечи его очень широки, от них идёт пар. Горохов был высок ростом, но то, что протиснулось в трюм, было намного выше его. Голова этого человека просто выпадала из света ламп, так как была на их уровне, огромное тело занимало весь проход, а из одежды на нём были только штаны на резиновом поясе. Он был бос, как и все, кого видел Горохов на этой барже. А в руке пришедшего была кувалда. И смотрелась она в его кулаке так же естественно, как в кулаке Горохова смотрелся бы большой молоток.

«Рост два десять, вес… Двести? — Сразу прикинул инженер, держа пришедшего на прицеле. И ещё раз осмыслив увиденное он понял. — Таких людей не бывает. Это бот! Сто процентов бот! Интересно, из чего его кости и сухожилия? Ну, что встал, дядя, тебе чего?»

— Эй, уважаемый, а что тут у вас произошло? — Горохов попытался с ним заговорить, всё ещё не вид его лица, оно всё ещё не попадало в свет трюмных ламп, Но гигант ему не ответил… Но он продолжал, надеясь завести разговор. — Я заметил там у вас на палубе погибшего. Зашёл спросить, не нужна ли помощь?

Вместо ответа громадина, толкнув головой лампу, двинулась на него. Бот только кувалдочку свою приподнял.

— Э, э, не надо, — Горохов сделал шаг назад. — Это фиговая затея, друг. — Он подумал о том, что боту нужно дать команду, чёткую команду и он остановится.

— Стой! — Рявкнул он. Делая ещё два шага назад и поскользнувшись при этом. — Иди чистить палубу!

Но бот не понимал, он толкнул ещё одну лампу своей головой, и уже заносил кувалду. В общем, всё было ясно. Горохов пятился между торчащих со стеллажей ног мертвецов, и думая о том, что будет совсем плохо, если кто-то появится у него за спиной. Он поскользнулся ещё раз, прекрасно понимая, что выхода у него нет, ему на этом льду ещё упасть не хватало. Он нажал на спуск.

Хлопок совсем не громкий получился в этом холодном кладбище, в морозном воздухе пороховой дым кажется синим. Тяжёлый, стальной жакан ударил громилу чуть левее центра груди, прямо в сердце. Он плюхнулся на рифлёный пол. Но не упал, сел на задницу выронив кувалду. Только теперь Горохов как следует разглядел его:

«А головка-то у него махонькая, шея шире головы, и ротик маленький, этим ротиком он должен жевать пол дня, чтобы такую тушу прокормить». Капля крови вытекла из раны. Очень, очень скудное кровотечение. И гигант не собирался умирать. Дырка в груди? Ну и что? Он поворачивает голову, находит глазами кувалду, берёт её и начинает вставать.

«Ну уж нет, дорогуша!» — Горохов нажимает на спуск.

Опять выстрел звучит глухо. И опять он стреляет точно, картечь бьёт гиганта в голову выбивая из неё фонтан тёмных брызг. Пол головы разлетелось. Но и это не остановило здоровяка. Он лишь кувалду выронил, но тут же поднялся и подобрал её снова. После выстрела макушки у него не было, маленькая голова теперь ещё и кургузой смотрелась. «Пол головы нет, один глаз остался, а он еще шевелится».

— А ты крепкий малый не только на вид. И как же прикажешь тебя успокаивать, если двенадцатый жакан в грудь и порция картечи в башку тебя не угомонили?

Инженер был бы сильно удивлён, если бы некоторое время назад уже не встречался с подобной, нечеловеческой крепостью. Он вспомнил как выглядела баржа, припомнил, что на носу у неё был люк в трюм.

«Надо попробовать пробиться туда, а экспериментировать со стрельбой буду потом».

Не отрывая глаз от великана, держа его «на мушке» стал отходить вперёд спиной по трюму, к носу судна. А гигант уже оправился, встал, и теперь из головы у него ничего не лилось. Ни рана в груди, ни разбитая картечью макушка у него не кровоточили. Он как будто и не получал этих смертельных ран, просто встал и пошёл на инженера зачем-то «прицеливаясь» в него своей кувалдой.

Там, в конце этого страшного места, был люк, к которому вёл трап. У трапа свалены в кучу мерзлые трупы. Их уже не раскладывали по стеллажам, они были свалены в кучу прямо под трапом, наверное, времени не хватало, и мертвецов просто кидали в люк. Горохову одного взгляда было достаточно, чтобы понять: эта куча — «некондиция». Тела без рук, без ног, с распоротыми животами или без голов, а некоторые и вовсе темные, с пятнистой кожей — дарги.

«Ещё бы он отпирался». — Инженер бросал взгляд то на монстра, что шёл за ним, то на колесо, что запирало люк, и поняв, что дистанция между ним и здоровяком всё меньше и меньше, повернувшись, бросился на кучу, влетел на неё одним прыжком и сразу вцепился в колесо. Он знал в какую сторону поворачивать его, он оно не двигалось. Примёрзло.

«Если колесо заблокировано сверху, придётся с этим красавчиком заканчивать тут, главное, успеть это сделать пока он не вмажет мне своей кувалдой».

Он, стоя на скользких трупах стараясь не терять равновесия, ударил по запорному колесу прикладом обреза, попробовал, дёрнул — нет. Ударил ещё. Теперь удар получился, колесо поддалось, и он за одно движение отвернул его до упора. Люк был на пружине, он сам откинулся вверх. И инженер тут же перескочил с горы скользких мертвецов, на не менее скользкий трап. Полез проворно вверх на жару, чуть не выронив оружие из руки, когда цеплялся за края люка. А здоровяк, видимо, чем-то там в своей раскуроченной башке сообразил, Горохов видел, как эта туша в два центнера весом грузно понеслась за ним, к горе мертвецов. Гигант кинулся за ним и попытался ударить его по ноге кувалдой. Но Горохов успел вытащить ногу из люка. Кувалда звонко звякнула об мёрзлое железо трапа. Инженер полностью выбрался на палубу. Он видел, что великан уже хватается своей огромной рукой за перекладины трапа. Не раздумывая, и стараясь не глядеть на то, что картечь сделала с макушкой здоровяка, Горохов попытался тут же закрыть люк и завернуть, задраить его. Он навалился на люк, но с таким же успехом можно было попытаться остановить движение бархана в самум. Люк распахнулся с силой, откинув инженера назад. Те раны, что Горохов нанёс гиганту, кажется, никак не повлияли ни на его силу, ни на его энергию. Здоровяк не унимался, он очень хотел на верх. И понимая это, инженер уже поспешил к носу баржи. На ходу прикидывая, как эта махина будет двигаться по песку. Он уже перенёс ногу через фальшь-борт, собирался встать на край, перепрыгнуть тонкую линию воды, что отделяла судно от суши. Вот только прыгнуть нужно было так, чтобы, не дай Бог, не повредить ноги. А здоровяк, уже проворно, если можно так сказать про существо в двести килограмм, выскочил из люка на палубу, и оглядывался, ища инженера:

— Я тут, деточка, я тут, — произнёс Горохов, уже стоя за фальш-бортом, готовый спрыгнуть в любую секунду, — а где ты кувалду свою потерял?

Но он не торопился спрыгивать. Признаться, Горохову не понравилось то, что этого здоровяка не берут пули. То есть, умение хорошо стрелять, его вечное незыблемое преимущество, в поединке с подобными, ему ничем не поможет? Поэтому он и не спрыгнул с баржи сразу, а ждал, когда эта туша вылезет из трюма.

Гигант повернулся на голос, и инженер увидал его лицо в первый раз при полном свете:

— О, Господи! Тебе, дорогуша, с таким-то экстерьером лучше из трюма при свете не вылезать, — произнёс он.

Горохов всё ещё не мог поверить, что это существо с маленьким лицом нельзя остановить при помощи оружия. Глупое мальчишество, но он всё ещё не спрыгивал на берег, стоял, наведя на громадину обрез, думая, на прощание, всадить ему ещё железа, например, в колено, или в последний уцелевший глаз. Ну в виде эксперимента. Но до этого не дошло. Палуба была чуть наклонена, а на ней было в избытке песка и пыли. Здоровяк просто поскользнулся, когда хотел уже броситься на инженера. Просто взял и тупо поскользнулся на песке, и рухнул на ржавый и тонкий от времени фальшь-борт боком, конечно же смял его, безуспешно пытаясь своими огромными пальцами схватиться хоть за что-нибудь, медленно сполз на сторону, повалился за борт, на прощание помотав ногами, похожими на колонны.

Всплеск воды.

Горохов был чуть озадачен, он снова перемахивает через фальшь-борт, быстро идёт по палубе к промятому тушей ограждению и чуть нагнувшись заглядывает в воду. А там по привычно бурой воде, большим серым пятном уплывал по течению поднятый со дна ил, и всплывали снизу крупные пузыри. Инженер постоял минуту: мало ли, друг выплывет, глубина-то тут у берега не должна была быть чрезмерно большой, честно говоря, он даже немного огорчился, так как не смог исполнить одну свою задумку насчёт его картечи и глаза великана. Но так и не дождавшись всплытия, разворачиваясь и уже уходя произнёс:

— Ну, в крайнем случае тебя можно утопить!

Он не без труда, по осыпающемуся песку вскарабкался наверх, и там остановился. Приближались сумерки. Баржа всё так же тарахтела дизелем, пуская по ветру чёрный выхлоп, всё ещё жарился на её палубе труп, и кажется, ничего не изменилось. Ну, если не считать того, что один наблюдательный человек кое-что стал понимать из того, что происходило в окрестностях города Полазны.

⠀⠀

Глава 22

Инженер не очень торопился. Тягач, что должен был загрузиться и выехать к участку, не мог его опередить, так что, проехав немного, он, у приметного места, где теперь проходила дорога на участок, заглушил мотор, стянул респиратор и закурил. До вечернего ветра ещё было время. Увиденное произвело на него впечатление, и он сразу стал увязывать одни факты с другими. Но информации было очень мало. Цемент в огромных количествах, баржи, что идут с севера и проходят по реке мимо Полазны на юг, холодильник с трупами. Три факта увязывались в один узел. Но для качественного отчёта этого было мало. Одни предположения. Тем не менее информация для передачи уже была. Её нужно было передать. Но как? Тарасов и не скрывает, что следит за ним. Любое попутное письмо, переданное им на север, через какого-нибудь капитана, начальник безопасности, скорее всего, прочтёт. Надо думать, надо думать.

Инженер стрельнул окурком в бархан и полез на его гребень: что-то долго ехал сюда тягач. Он начал застёгиваться и кутать голову в платок, давление росло, пыль уже поднялась, первые порывы ветра уже срывали песок с верхушек барханов. Ещё не стемнело, и он увидал, как метрах в пятидесяти от него, с длинного и пологого бархана что-то спрыгнуло…И точно это был не варан. Варан не бегает по степи на двух задних лапах. Это был прыгун. Света было уже мало, но инженер ещё видел, как длинными рывками над барханами движется верхняя часть тела того странного существа. Горохов не без некоторого раздумья тянет из кобуры револьвер. Но не стреляет. Уже метров семьдесят до цели, света мало, цель подвижна, видна лишь верхняя часть, и движется он рывками. Нет, не попасть, только патрон зря потратить.

«А ведь с ним придётся решать вопрос… Нельзя допустить и намёка на угрозу рабочим или водителям тягачей. — Он прячет револьвер в кобуру. — Интересно, этот попрыгун здесь один? Или их тут целый выводок?»

Ветер начинает рвать полы его пыльника, полетел песок с тучами пыли, очки и респиратор в эти минуты очень выручают. Горохов, придерживая фуражку, всё ещё смотрит в след убегающему существу и радуется заряду. Вечерний ветер занесёт следы, что он оставил на берегу возле баржи.

И тут же инженер краем глаза видит белыt точки во мгле и пыли. Фары тягача, машина приближается к нему.

Он, конечно, подустал за последнее время, но за ночь и утро съездил в Полазну три раза. Водитель тягача уговаривал его не таскаться с ним, убеждал, что дорогу помнит хорошо, но Горохов говорил водиле, что так ему будет спокойнее. Не рассказывать же водителю, что тут, на его дороге, бегает по ночам опасная тварь из Перми с руками-ножами.

Невдалеке от жилища Самары появились две палатки для рабочих.

И конечно же, казачка совсем не стеснялась командовать в его отсутствие, указывая работягам куда поставить бак для воды, а куда сложить канистры с топливом. Даже буровой мастер Дячин не решался ей перечить, хотя все знают, участок вокруг буровой — это зона ответственности бурового мастера, в которую ни инженер, ни инвестор не суются.

Уже шёл одиннадцатый час, когда он устало слез с мотоцикла. Самара стояла тут же и увидев его, произнесла:

— Был у нас один казак, такой же как ты неугомонный, так вот он устали не знал, и на всё его хватало. Что ни рыбалка, что ни охота, что ни война, он всегда шёл, а сгинул не старым ещё. Не убили его, сам помер в одну секунду, от сердца.

— Я тебе денег дам, — медленно отвечал он, подходя к палатке, — купи у Василька еды для рабочих.

— Так они еду привезли с собой, вон в ящиках стоит у камней, — отвечала казачка.

— Это сухпайки, ты привези им хорошей еды.

Он вошёл в палатку, стал не спеша раздеваться, скидывая на войлок вещи, а Самара, поднимая за ним всё, взяв обрез, спросила:

— В кого стрелял? Сколопендру нашёл?

На свежую пороховую гарь в стволе тут же садилась пыль. Ей, выросшей в степи, одного прикосновения к оружию было достаточно, чтобы понять: из него не так давно стреляли.

Он достал из сумки баночку с аскорбиновой кислотой. Закинул в рот несколько драже и ещё несколько высыпал на руку и протянул ей.

— Таблетки? — спросила она, но к витаминам не притронулась. — Дорогие небось?

— Бери, от проказы помогают и от болезни дёсен.

Самара хотела взять одно драже, но он, поймав её за руку, высыпал ей туда все, что у него были в ладони. И спросил:

— Так ты помнишь, где видела следы прыгуна?

Женщина заулыбалась, сжав при этом зубы и наморщив нос. Эта гримаса придавала ей вид хищный и злорадный:

— Встретил его значит? Э-э… А ещё ругал меня.

Она стала наливать воду в таз. Приготовила тряпицу для обмывания.

— Я тебя выгоню, если впредь ты не будешь меня слушаться, — сказал Горохов, но он очень устал и его слова и ему самому не показались грозными. — А с прыгуном нужно кончать. Он представляет угрозу для моих рабочих.

— Так поспи да поедем, убьём его, — произнесла казачка, бросая тряпку в воду. — Я думаю, его логово на юго-востоке, там много его следов было.

— Нет, мы никуда не поедем, — произнёс Горохов, заваливаясь на войлок, — ты поедешь к Васильку за едой и всё ему расскажешь, пусть он на него охотится, это его работа. Я за охрану ему деньги плачу.

Она посмотрела на него с удивлением:

— И что же, ты сам не хочешь поохотиться на такого зверя?

— Нет, не хочу, — отвечал инженер. Он и вправду не хотел ни на кого охотиться, он ещё наохотится. Но сначала ему нужно найти воду.

Времени выспаться у него было мало. С одиннадцати до пяти, пока стоит зной под шестьдесят. Но Дячин, несмотря на жару, уже поставил трансформатор с распределительным щитом и решил протестировать генератор. Горохов просыпался. Постоянное ощущение тревоги, в которой он жил месяцами, делало его сон очень чутким. Самары не было, видимо, уехала к своему кошу. К атаману. Инженер вышел взглянуть, что происходит. И когда понял, хотел уже вернуться в прохладу спать, как увидал Баньковского, который махал ему рукой, и орал издалека:

— Слушай, Калинин, ты занят?

Горохов морщился: «Какого хрена он приехал. Мы же ещё не всё перевезли, он что, бросил оборудование прямо на пирсе? Припёрся и жара его не берёт.»

— Толя, я не спал почти сутки, мотался по степи, ты можешь подождать? — кричал инженер в ответ, собираясь уйти в палатку.

Но Баньковского это не останавливало, он торопливо шёл к Горохову на ходу доставая из кармана листок бумаги:

— Слушай, я всё посчитал, ты понимаешь…

Инженер не успел скрыться в палатке, как инвестор уже лез в неё за ним следом:

— Эти боты, это просто реал!

— Что? — не понял инженер.

— Ну, просто реальный способ озолотиться. Вот смотрит, мы наняли одного за тридцать копеек в день, а работают они двенадцать часов без перерыва на жару, на жратву, на попить, на покурить. Понимаешь?

— Нет, — нехотя отвечал Горохов, который надеялся прекратить этот разговор.

— Я рабочему плачу двадцать две копейки в день. — Баньковский заглядывал инженеру в лицо, — это только оклад. А сверхурочная? А премиальные за скорость монтажа буровой? А за проходку? Ты вот посмотри, я тут всё написал. — Он совал Горохову бумагу.

— Толя, мне надо поспать, — Горохов не собирался даже брать её в руки. Ему было не до бумаг и расчётов.

— Ну послушай меня, — взмолился инвестор.

— Давай быстро, и я лягу спать, — согласился инженер.

— Значит первое, нам нужно нанять ещё одного бота, я посчитал…

— Арендовать, — поправил его Горохов.

— Да-да, арендовать, — Баньковский кивал головой, — и тогда мы быстрее начнём бурить.

— Это правильно решение, на точке много песка, его нужно будет убирать, попробуем использовать их, а не заказывать бульдозер, а ещё там неровная поверхность, потребуется много бетона на «подушки», боты, мне кажется, будут хорошо его месить, — прикидывал инженер.

— То есть, ты согласен? — Казалось, что Баньковский этому радуется.

— Да, думаю, что это логично, — согласился Горохов. — А теперь, Толя, мне нужно поспать.

— Как проснёшься, поедем в город, и наймём ещё одного бота.

— Ладно. — Горохов был готов ему обещать всё, что угодно, лишь бы он оставил его в покое. — Поедем.

Он уже думал, что инвестор сейчас уйдёт, а тот вдруг огляделся и встал в «дверях» палатки:

— Слушай, Калинин, а у тебя тут не плохо. Я смотрю ты мастер устраиваться с комфортом. — Он уставился на большую чашку с гороховыми лепёшками и соусом из лука. — А это что, горох?

— Горох, горох.

— Калинин, а можно я у тебя тут посплю с тобой? У тебя тут хорошо. Прохладно, еда хорошая.

Горохов уже начинал раздражаться:

— Толя, это не моя палатка.

— А чья? — удивился Баньковский.

— Я живу у казачки, это её дом, и я не могу тебя пригласить в чужой дом, понимаешь?

— Так ты тут с бабой живёшь? Ну, ты Калинин, молодец, умеешь устраиваться. Нечего сказать… А я думаю…

— Толя, мне нужно поспать, и ты иди поспи, там две платки, выбирай любую, я высплюсь и потом мы с тобой обо всём поговорим, — и Горохов уже без всяких церемоний вытолкнул Баньковского из палатки. — Потом всё обсудим.

— Ну, потом, так потом, — бубнил инвестор уже из-за «стены».

⠀⠀

Глава 23

Он так толком и не поспал, через час после этого приехала Самара, привезла бак со свежей саранчой, корзиной сушёных кактусов, кукурузную муку и самогон. Горохов проснулся и слышал, как она говорила с одним из рабочих, который пришёл ей помочь снять еду с её старенького квадроцикла и интересовался, что там такое тяжёлое. А потом она заглянула в палатку и увидела, что он смотрит на неё и сразу заговорила:

— Василёк подивился такому зверю, даже сначала не верил мне, а потом сказал, что сам приедет убивать его. — Она скинула верхнюю одежду и села рядом, налила себе воды.

— Отлично. — Горохов понял, что уже не уснёт. — Слушай, надо будет кормить мужиков. Давай я буду тебе платить?

Она ничего не сказала, сидела попивала воду, посматривала на него, и по глазам не поймёшь, что у неё там на уме. Ну во всяком случае не отказалась, и то хорошо.

На градуснике было ещё сорок пять, на часах только половина пятого, а они с Баньковским уже выехали в Полазну. Инженер, чуть подумав, решил, что это будет полезно для дела, поэтому, как только услышал, что у полога палатки инвестор спрашивает Самару спит он или нет, Горохов крикнул:

— Уже не сплю, — и добавил негромко: — разве вы дадите поспать.

Баньковский сразу вошёл, уселся как у себя дома. Инженер сначала с предвкушением удовольствия подумал, что Самара сейчас его выпрет, но она, как назло, сразу предложила ему чай. Это её женская показуха. Со стороны на неё взглянешь и подумаешь: какая лапочка — кроткая, тихая, гостеприимная. Горохов, взглянув на то, как смотрит на неё инвестор, даже улыбнулся. Самара — само гостеприимство, руки в узорах чай наливают, серебряные серёжки в ушках покачиваются, волосы чистые, густые, родинка на лице. Красавица, да и только. Ещё и радушная такая. А сама не хуже богомола, голову разомлевшему мужику отгрызёт на щелчок пальцев.

Налила чая и ушла. А Баньковский, только дай ему волю, начал болтать. И болтал обо всём. О местной дороговизне, о том, что очень жарко в этих местах. Интересно, а на что он рассчитывал? На прохладный Норильск? Так даже там сейчас далеко за сорок. И что дела идут не так быстро, как ему хотелось бы, и о том, что боты — это перспективный бизнес. А инженер стал собираться. И допивая чай, Толик спросил:

— Слушай, Калинин, а как ты смог подцепить такую?

Этот болван явно завидовал ему. Кажется, Самара ему приглянулась. Ну, это, в принципе, Горохова не удивляло. Женщина без всяких натяжек была яркой и привлекательной.

— Я её не цеплял, они тут сами цепляются, — отвечал он, накидывая пыльник и беря флягу с фуражкой.

— Да ладно! — не верил Баньковский. — Прямо таки сами?

— Ну, а ты подумай: мне атаман сам сказал, что потерял за последнее время двадцать казаков из шестидесяти. А бабы-то остались, где им новых мужиков брать? Вот они и ищут.

— Значит там у них ещё казачки свободные есть? — заинтересовался инвестор.

— Навалом, — сообщил ему Горохов.

— Надо будет съездить к ним, — задумался Баньковский.

— Давай-ка сначала съездим по делам, — напомнил ему инженер, и откинул полог предлагая инвестору выйти.

Им пришлось оставить мотоцикл на проходной, там же разложить своё оружие по ящикам. И даже после этого их пропустили в город не сразу. Сначала дежурный позвонил Мордашёву. И только после этого разрешил им пройти. И пока они шли, Толя не умолкал. Он опять рассказал инженеру, уже раз в четвёртый, наверное, что деньги на дело он занял под своё слово. Баньковский очень на это упирал, давая понять, насколько он важен и насколько ценно его слово. И опять рассказывал, что люди давшие деньги, люди очень серьёзные, и что им с Гороховым, надо постараться найти хорошую воду, потому что за эти деньги серьёзно спросят. Но инженер знал, что это за люди. Ничего в них серьёзного не было, обычные околобиржевые барыги, полукриминальные скупщики цветнины, и по совместительству осведомители. И они не дали бы Толику ни рубля, если бы им тонко не намекнули, что в их интересах быть спонсорами этого проекта, что они очень в этом деле заинтересованы. Так что все эти россказни инвестора инженер с самого начала пропускал мимо ушей, только иногда повторяя, что-то типа: «ну ясное дело» или «ну это само собой…».

«Тут всё серьёзно, — думал Горохов, внимательно глядя по сторонам, — тут на «авось» не проскочишь, это хорошо, что ещё не приставили человека, чтобы мы не шатались здесь без присмотра. Впрочем, это, наверное, не обязательно. — Между домами были прокинуты провода, провода тонкие, не силовые, было ясно, что все дома телефонизированы. А на углах и перед подъездами торчали камеры. — Сколько тут проживает людей? Тысячи три, четыре? Они все друг друга знают. Они сами за приезжими наблюдают, и, если будет нужно, сразу куда следует сообщат».

Если бы не дело, ему бы тут понравилось. Горохов больше всего любил безопасность. Даже если она была в ущерб комфорту. Наверное, это вытекало из его работы. И тут, в этом самом южном городе, как некоторые говорили: "на краю цивилизации", можно было почувствовать себя именно защищённым. Стены, камеры, охрана с очень приличным оружием. Ни одного праздно шатающегося, ни одного грязного кабака, набитого опасной, пьяной от самогона и полыни швалью. Может быть, он сам мог пожить в верхней Полазне. Ну, не будь тут так жарко. Инженер увидел вывеску. Розовые буквы на белоснежной стене уютного дома с большими задрапированными окнами. «Пристань Полазна». И ниже подпись маленькими, чёрными буковками: «Ресторан». А на следующем здании красовалась надпись «Инженерное бюро. Разработка проектов, Новые Технологические Решения, техническое сопровождение».

«Ух ты! Вот даже как! Даже Бюро у них тут есть. Теперь ясно, где бьётся инженерная мысль юга. Любопытно, любопытно». — Горохов остановился.

— И, если мы найдём нормальную воду в нормальных количествах, — не унимался Баньковский, останавливаясь за ним следом, — то сможем отдать людям, что они мне дали, а сами на полученные деньги можем уже начать свою экспедицию…

Он замолчал так как Горохов взял его под руку:

— Слушай, Толя… Ты давай, пока иди к Мордашёву сам, а я заскочу, вот в ту конторку, очень мне интересно в чём суть этих новых технологических решений.

— Подожди-подожди, ты чего, не пойдёшь что ли, я иду к нему один? Я на тебя, вообще-то рассчитывал.

— Ничего, справишься. Пусть спонсирует, если хочет участвовать в прибылях.

— Он просит десять процентов от найденной воды, — мямлил Толик.

— Скажи, что получит пять, и то, если в линзе будет больше двадцати тысяч кубов воды не ниже третьего класса.

Честно говоря, инженер прекрасно знал, что в линзе воды будет меньше, карта, которую он купил у старого геодезиста, скорее всего была посчитана толково. Поэтому он вообще не беспокоился о денежных делах. Можно было обещать хоть десять, хоть двадцать процентов от прибыли, всё равно её почти не будет. Но никто, кроме него, об этом не знал, а вот всякая суета вокруг этой темы была ему как раз на руку.

— Легко тебе говорить, — морщился Баньковский.

— Не уступай, он согласится, я в этом уверен, погляди какие тут дома, какие ветротурбины, ты тут найдёшь десяток инвесторов, и Мордашёв это прекрасно знает, — говорил Горохов, уже направляясь в сторону инженерного бюро, и потом, указав пальцем на красивые розовые буквы, добавил:

— Встречаемся вот в этом ресторане.

«Ишь ты, вот они, значит, какие инженеры здесь на юге». Горохов, войдя в небольшое, но весьма небедное помещение, увидел, как из-за настоящего деревянного стола к нему навстречу встала молодая, длинноногая женщина в короткой юбке:

— Добрый день, меня зовут Ксения, мы рады вас приветствовать в нашем бюро, господин… — она сделала паузу.

— Калинин, инженер Калинин, — сразу ответил он.

Ксения была очаровательна, естественна и никакой проказы на лице нет, отличная кожа, причёска, первоклассная одежда, она улыбнулась, демонстрируя безукоризненные зубы, и тут же продолжила:

— Прошу вас, инженер, присаживайтесь. — Женщина указала ему на мягкий стул возле стола из дерева.

«Интересно, кофе она мне предложит сразу или сначала выяснит чего я припёрся и стоит ли на меня тратить столь дорогой напиток?»

— Чем мы можем вам помочь, инженер? — почти ласково спросила Ксения.

— Ну… — тут Горохов даже растерялся немного, — я думал… Скажем так, я буду ставить буровую километрах в двадцати пяти отсюда…

— Да, я слышала, весь город об этом говорит, — кивает ему Ксения.

— И у меня, возможно, возникнут проблемы… — Инженер, честно говоря, не понимал, стоит ли с такой красоткой обсуждать узлы сцепок и крепление муфт на буровой. И он решил уточнить: — А вы, Ксения, инженер?

— Не совсем, — всё так же ласково улыбалась она.

«Я, почему-то, так и подумал». — Он тоже ей улыбнулся, ожидая, что она скажет ему ещё.

— Но, как только вы мне изложите свою проблему, и мы с вами выберем путь решения её, к нам сразу подключатся специалисты, — разъяснила красавица.

— А, это у нас с вами, так сказать, предварительная беседа? — Он всё понял. — В общем, из законтрактованных нами людей двое заболели, это специалисты буровики, таких тут не найти. Я пока не знаю, как буду управляться, возможно мне кое-что придётся переделать на буровой. У меня есть мысли, насчёт привода и сцепок, и особенно, насчёт крепления муфт, — он показал ей на пальцах, как должны крепиться муфты, — под землёй давление на них большое, крепление стыков должно быть соответствующее, но самостоятельно я не смогу их воплотить в железо, тут потребуется площадка с оборудованием, со станками…

Он уже понял, по глазам Ксении, что она не очень хорошо понимает, о чём он говорит. Она, конечно, кивала ему, но уже ждала, когда он остановится. У неё уже было готово предложение для него. И он дал ей высказаться:

— Понимаете, Ксения, в чём проблема? Мне придётся переделать часть оборудования здесь, я хотел бы знать, сможете ли вы мне помочь, есть ли у вас здесь необходимое оборудование?

Ну, конечно же, она, хоть и не была инженером, и судя по её коже, в жизни не бывала на буровой и о муфтах, сцепках и приводах не имела ни малейшего представления, тем не менее всё понимала. И решение его проблемы у неё уже было:

— Возможно вам не понадобится… Всё вот это вот… Изменения ваших конструкций.

— Да? Вы считаете не понадобится? — Удивился инженер.

— Вы мне сказали, что потеряли двух высококвалифицированных специалистов, и я подумала…

«Ну и что же ты подумала?» — Он смотрел на неё с интересом.

— Что мы легко решим вашу проблему предоставив замену вашим сотрудникам.

— Замену? — Горохов начинал понимать о чём говорит Ксения, но делал вид, что ему ничего не ясно. — Но где вы тут найдёте опытных буровиков, все компании работают на севере?

— Мы предоставим вам биоагрегат с расширенной возможностью алгоритмирования.

«Так я и знал». — Но он всё ещё делал вид, что не понимает:

— Биоагрегат? То есть вы нам поставите бота? У меня, конечно, сейчас на участке бот работает, но одно дело, это тяжести грузить, песок убирать или, к примеру, бетон замешивать, но совсем другое дело бурить, у меня первого помбура не хватает, это работа у привода, или у лебёдки первого бурильщика замещать. Это сложное оборудование. А ещё и дизелиста у меня нет, думаете я к дизелю или генератору смогу этого вашего бота поставить?

— Сможете, — уверенно говорит Ксения, — сможете, я же говорю вам, эти новые биоагрегаты, они имеют высокой уровень программирования. Им можно задавать сложные, длинные алгоритмы. Они их прекрасно запоминают. И безукоризненно выполняют.

— Агрегат, — задумчиво произнёс инженер. — А почему вы их так называете?

— Первые боты сильно отличались друг от друга, — отвечала женщина, — одни были только разнорабочими, но зато выносливыми, другие были хорошо обучаемыми, но дорогими, третьи очень крепкими и быстрыми, но очень дорогими и не могли использоваться длительное время, а новые боты это уже следующая ступень, они скомпилированы из разных матриц, в них собраны лучшие качества предыдущих моделей, поэтому они и носят название агрегаты. У вас есть ещё вопросы? — Она всё так же мило улыбалась ему.

Вопросов у него была масса, например: кто же этот такой умный теперь ещё и научился компилировать старых ботов? И где всё это происходит? И кто на севере собирает для них баржи с трупами? И это была только первая часть вопросов. Но, понятное дело, подобные вопросы он задавать не мог. А то ещё и сам окажешься в барже-холодильнике. Или, что ещё хуже, тебя швырнут в ванну, на переделку, ещё живым, кажется такое случалось в наркотами в славном городе Губахе. Поэтому он спросил только то, что и должен был спрашивать нормальный инженер:

— А вы уверены, что ваш этот агрегат не запорет мне оборудование? Не дай бог, сломает привод, или дизель, или генератор — и всё! Две недели простоя!

— Биоагрегат будет самостоятельно исполнять только то, что вы в него заложите, для всего остального потребуется специальная команда. Вместе с ботом, к вам приедет специалист по системному алгоритмированию, он всё сделает, и не забывайте, биоагрегат будет работать четырнадцать часов в сутки, и помимо заданного, сложного алгоритма, будет делать всё, что ему прикажут. Например, наводить порядок, ставить аккумуляторы на зарядку, заливать топливо, они даже способны на мелкий ремонт распространённых моделей транспорта. Это в них введено по умолчанию.

— О, — Горохов был удивлён, — боюсь даже спросить сколько это чудо будет нам обходиться в стуки?

— Вызов и программирование два рубля, а затем пятьдесят копеек за каждую единицу в сутки.

Инженер задумался. Может быть, в этом был смысл. Он ещё точно не знал для чего, но подобный агрегат был ему нужен. А Ксения, приняв его молчание за сомнения, как опытный продавец решила покупателя додавить:

— Учитывая, что вы не знакомы с нашими агрегатами и сомневаетесь в их квалификации, предлагаю вам ознакомительные три дня их работы бесплатно. Оплатите только вызов программиста, это будет стоить вам два рубля.

Горохов и так бы согласился, потому сделал вид, что именно эта скидка его сломала:

— Отлично. Вы, я вижу, умеете убеждать клиентов, — как бы нехотя соглашался он, при этом беря ручку со стола, — я напишу вам координаты нашего участка, привозите своё чудо. Проверим его.

Ксения услужливо пододвинула ему небольшой листочек бумаги:

— Но вызов придётся оплатить сейчас.

— Два рубля? — Спросил у неё инженер, залезая в карман.

— Два рубля, — она мило улыбалась ему.

⠀⠀

Глава 24

Стейк из хвоста варана. Бутерброды с яйцами термитов. Это понятно. Улитки! Ну, допустим, привезли в бочках. Но…

— Фруктовый салат? — Горохов поднял глаза на официантку.

— Да, салатик из яблок, персиков и цветов красного кактуса, всё заправлено тыквенным сиропом. — Она была сама услужливость.

— Фрукты консервированные? — всё ещё удивлялся инженер.

— Нет, всё свежее, — она была довольна, видя его удивление. Да, тут у нас серьёзный ресторан. — Попробуете?

«Ну, ладно, пирожные и яйца термитов это понятно… Но откуда тут фрукты? Персики и яблоки растут где-то там в Норильске, или на Печоре. Они и там дорогие, а уж тут, на краю мира… Привозят? На чём? На баржах с трупами?»

Горохов поморщился:

— Нет, спасибо, лучше мне отбивную из варана и жареную тыкву. И пива, — он отдал ей меню.

— Хлеб? — спросила официантка, забирая у него меню.

— Обязательно.

Она ушла, а он откинулся на мягкий диван и ещё раз огляделся. Потом взял вилку. Отличная нержавейка, стаканы из стекла, в нём ледяная настоящая вода, не опреснённая, привозная. Белые скатерти, диваны с подушками. Его запылённые сапоги смотрелись весьма неуместными на светлом ковре, покрывавшем пол зала. Да, хозяева заведения устроили его с размахом. В ресторане никого кроме него не было, но, несмотря на работу хороших кондиционеров, с кухни кое-какие запахи вползали в зал. Там что-то готовилось. Значит повара уверены — посетители будут. Горохов всегда садился так, чтобы ему с его места было видно и вход с улицы и выход с кухни, и сейчас он сразу увидал, как входная дверь отворилась и в ресторан вошла высокая женщина. Горохов был немало удивлён, поняв, что это, судя по всему, небедная казачка. Плечи, грудь, рукава пыльника богата расшиты «блестяшками», платок намотан на голову, как принято в степи у замужних женщин, перчатки из тончайшей ткани, обтягивающие ноги сапоги из хорошо выделанной кожи варана.

«Казачка? Даже жёнам атаманов и кошевых этот ресторан не по карману. И что же она тут делает?»

Навстречу казачке, едва не бегом поспешила официантка, но та жестом дала ей понять: ничего не нужно.

«О, да её тут знают».

Был ли он удивлён, когда женщина, оглядев зал, уверенным шагом двинулась к нему? Почему-то он удивлён не был, а она так и шла к его столу не снимая маски.

«Молодая. Глаза… Глаза зелёные». — Вот вообще-то и всё, что про неё знал. До тех пор, пока она не сняла первую перчатку.

Казачка уселась напротив, без приглашения, инженер вежливо поздоровался, но она не ответила, просто стянула перчатку. И Горохов сразу вспомнил её. По маникюру. На юге женщины не красят «ногти». А у этой «казачки» маникюр был свежий. Ну, да ещё и глаза зелёные.

— Узнал? — Негромко спросила она, стягивая и вторую перчатку.

— Ну, вас разве забудешь, — отвечал он учтиво и при этом расковано.

Да, расковано, он даже чуть улыбался ей, хотя сердце его колотилось так, что в ушах его было слышно. А мысль в голове была только одна: всё, провал, эвакуация. И ведь даже оружия при нём не было. Никакого! И единственное, что у него сейчас оставалось, так это умение собою владеть. И он быстро взял себя в руки: пришла одна. На улице, конечно, может кто-то и остался. Но зная его, и намереваясь причинить ему вред, охрану она бы за дверью не оставила. Значит… Ей что-то нужно. Инженер продолжал ей улыбаться:

— Вам что-нибудь заказать?

— Ну, ты знаешь, что мне заказать, — она сняла маску.

Это действительно была ОНА. Людмила, банкирша из славного города Губахи.

— Водки! — вспомнил инженер. — Кактусовой? Кукурузной?

— Мне всё равно, — она кинула на стол возле себя платок, маску и перчатки. — Впрочем, давай, то, что подороже.

Горохов даже не успел поглядеть в сторону официантки, а та уже была рядом.

Людмила, Люська Проказа и раньше была красива, но тогда она была молода, а теперь к той своей красоте набрала ещё и женственности.

— Две кактусовых водки, — сказал инженер официантке.

— Две? — удивилась Людмила. — Это только мне, а одна я пить не люблю. Катя, принеси четыре.

— Сейчас, — отвечала официантка. — Людмила Васильевна, кондиционеры работают в режиме экономии, вам будет жарко, разрешите забрать вашу одежду?

— Да, Катя. — Людмила встала и сняла пыльник. Отдала его Кате.

Она носила такую же полупрозрачную рубаху, как и Самара. Да, Люська Проказа изменилась в лучшую сторону. Она стала просто обворожительной.

— О, Людмила Васильевна. Вас тут знают, — с уважением заметил Горохов, разглядывая Людмилу.

— Да, меня знают, а вот тебя, Горохов, как я вижу, ещё здесь не узнали.

— Вообще-то моя фамилия Калинин, я инженер.

Она лишь скорчила гримаску в ответ, закатила глаза к потолку: "Господи, ну, какой ты Калинин? Ты себя видел, инженер?" И после этого продолжила:

— Горохов, Калинин! Ты не путаешься в своих именах?

Инженер ничего не ответил. Отрезал кусочек от отбивной и держал его на вилке.

— А сюда, Горохов-Калинин, ты зачем пожаловал? Снова собираешься кого-нибудь пристрелить? Снова устроишь бойню? Будешь опять ходить по городу с чьей-нибудь головой? Интересно, с чьей?

Инженер опять ей ничего не ответил, он уже перестал улыбаться: дело было дрянь. Может она и не собиралась его сдавать, но ведь тут, в заведении, скорее всего стояли микрофоны.

«Она просто меня спалит своей болтовнёй. Вот не зря её прозвали в Губахе Проказой».

А красавица улыбнулась:

— Сидишь сейчас и наверно думаешь, как меня убить?

— Уверяю вас, я об этом не думал, для подобных случаев у меня есть наработки, которые не требуют размышлений, я в таких ситуациях действую скорее рефлекторно, чем обдуманно, — весьма холодно ответил инженер, при этом пристально глядя Людмиле в глаза.

Он уже принял решение: надо уходить. Но пока не знал как. Первым делом ему нужно было добраться до оружия. Да, оружие первым делом. Вторым делом транспорт. Вряд ли ему удастся добраться до своего мотоцикла без оружия. А там, прямиком на кочевье Василька. И тогда: Топливо, вода — и на Губаху.

Катя принесла водку и пиво. Составила всё на стол и ушла. А Люсичка Проказа перестала улыбаться, ей кажется, не понравился его взгляд. Она, беря первую рюмку, вторую подвинула к нему: мол, "давай бери". Его настроение женщина заметила, поняла:

— Успокойся, геодезист, тут нас никто не услышит. Никто. Или ты у нас теперь инженер? Я уже запуталась в твоих профессиях. Бери рюмку, давай выпьем. А то у тебя такое лицо, что мне уже страшно рядом с тобой сидеть. А ведь я не пугливая.

Горохов, чуть подумав, взял рюмку. Но не выпил, просто держал её в руке и произнёс:

— Вы так уверены, что нас никто не слышит, что я сразу начинаю думать, откуда вам это известно?

— Это моё заведение, — пояснила Людмила, — и я никого сюда с микрофонами даже на порог не пускаю. Включая Тарасова.

«Ах, вот как!? Твоё заведение».

После этого они выпили. И всё равно Горохов пил без всякого удовольствия. А вот красавице это занятие явно нравилось. Она поставила пустую рюмку и сказала:

— А я как услышала, что в город приехал какой-то инженер искать воду, вот веришь, сразу про тебя вспомнила. — Она откинулась на спинку кресла и сказала с какой-то издёвкой: — Геодезист!

— Ну, а вы как поживаете, Людмила Васильевна, кстати вы и правду Васильевна? Вы всё ещё жена известного банкира из Губахи?

И тут она опять переменилась в лице:

— Я и вправду Васильевна, а мой банкир обгадился и скрылся в неизвестном направлении, скрылся со всеми деньгами, как только ты уехал. Ты ведь пообещал этому придурку вызов в трибунал, не так ли? — спрашивала она зло.

— Ну, судя по всему, у вас кое-что всё-таки осталось, — заметил инженер, обводя зал ресторана взглядом. — Возможно, в этом есть и моя заслуга.

И тут Людочка совсем обозлилась, она приблизилась к нему, и зашипела:

— То, что я нахожусь здесь, где днём из дома нельзя выйти, а не на прохладном севере, вот в чём твоя заслуга, — женщина сверлила его взглядом, полным ненависти.

— Дорогуша, вы преувеличиваете мои возможности, — попытался отшутиться он. — Причём здесь я и это райское место?

— Ты, мерзавец, жулик… Ты меня кинул! Ты обещал, что я в доме придурка-калеки найду конструкты, а их там и не было никогда, а я как дура поверила, ну как же, это же уполномоченный мне обещал!

Горохов даже прищурился от возмущения, и стараясь, как говорят, «не терять лица», стал отвечать ей припечатывая красавицу каждым своим словом:

— Простите, память стала сдавать в последнее время, не напомните ли мне последовательность прошедших событий: это сначала я вам пообещал то, чего вы никак не заслуживали, или это вы сначала послали ко мне убийц, чтобы заграбастать себе пару сумок с медью? Одна из которых, кстати, и так была вашей?

Тут официантка Катя принесла ему печёную тыкву и хлеб, всё было подано на красивых тарелках, Катя с любопытством косилась то на Людмилу, то на Горохова, и её женский глаз сразу заприметил, что между этой парочкой есть какое-то «прошлое».

Пока официантка не отошла от их стола, Людмила молчала, играла, как и в первую их выпивку, пустой рюмкой. А потом, видно остыв, от старых обид, сказала негромко и даже примирительно:

— А ты сюда за Папой Дулиным приехал?

⠀⠀

Глава 25

«Эта дура меня здесь точно похоронит. Даже если и не хочет этого, — Горохов смотрит на неё и молчит. — Нет, надо эвакуироваться, и чем быстрее, тем лучше».

А Людмила словно играла с ним или пыталась вывести его из себя.

— Двое ваших из трибунала уже пытались его прикончить, ну, ты про это, конечно, знаешь? — она полезла в карман брюк и достала оттуда небольшой золотой портсигар всего на пять или шесть сигарет. Достала, раскрыла его, задумалась и, поигрывая драгоценной безделушкой, продолжила, как будто только что вспомнила что-то неприятное, наморщила свой нос идеальной формы:

— Фу… А ты знаешь, что их головы насажены на штыри возле его офиса. Головы высохли на солнце, такие страшные стали. Чёрные такие, скукожились все, маленькие, даже мотыльки их сожрать не смогли, только глаза выели. Ты, наверное, знал их, да?

— О чём вы? Я вас не понимаю, — сухо отвечал инженер.

Она вытянула из портсигара длинную белую сигарету. Зажала её меж двух пальцев и смотрела на него, ждала, пока инженер даст ей огня. Но Горохов спокойно, как ни в чём не бывало, ел отбивную из нежнейшего мяса огромной ящерицы на луковой подушке, накалывал на красивую нержавеющую вилку карамелизированные кусочки роскошной белой тыквы, отправлял их в рот и вовсе не собирался вскакивать и подавать ей огонь. Внешне инженер был спокоен, но, если быть честным, он от злости, которая захлёстывала его, едва различал вкус этих удивительных продуктов, что лежали в его тарелке.

А с другого конца зала уже летела к ним официантка Катя с зажигалкой в руке. Людмила с удовольствием прикурила, подождала, пока официантка отойдёт, и с вызывающей улыбочкой пустила дым в его сторону:

— Говорят, трибунал от него не отстанет, ходят слухи, что за голову Папы Дулина судьи предлагают десять тысяч.

Но инженер уже окончательно взял себя в руки и потому довольно легкомысленно заметил:

— Неплохие деньги даже для севера. Думаю, что желающие попытать счастье найдутся.

— Папаша пережил одиннадцать покушений. Ты его видел?

— Признаться, нет, — инженер запил хороший кусочек мяса пивом. Не соврал, в живую он этого человека никогда не видел, видел только ранние его фотографии, но с тех пор Папа изменился кардинально.

— Он на голову выше тебя. И весит раза в три больше, — продолжала Людмила.

И это была правда. А она точно угадала размеры Дулина. Эти же данные были в последних отчётах по этому делу. Два пятнадцать рост, двести пятьдесят килограммов вес.

— У него нет правой скулы, правого уха и правой части затылка, — продолжала красавица. — Ему снесли полголовы выстрелом из дробовика.

И об этом инженер читал. Горохов знал, что стреляли с двух метров и, конечно же, попали в голову. Вот только он не понял, как после такого господин Дулин выжил.

А Людмила берёт вторую рюмку:

— Честно говоря, смотрю на тебя и восхищаюсь… Будь я помоложе, даже влюбилась бы. Настоящий герой юга, вершитель правосудия. Слушай, Горохов… Ты, что, и вправду ничего не боишься? Или ты такой жадный, что готов так рисковать?

— Я ещё раз вам повторяю, Людмила Васильевна, я не понимаю, о чём вы говорите.

— Не понимаешь? — она на сей раз в одиночку выпила водку. Чуть подождала и продолжила: — Последний уполномоченный, из большой винтовки с оптикой всадил Папаше тяжёлую, жирную пульку в грудь. Пуля пробила грудь, задела сердце, перебила позвоночник и улетела дальше. А Папаша выжил.

Горохов перестал жевать, он насторожился.

— А знаешь, кто его вылечил? — загадочно спрашивала красавица.

Инженер ничего ей не ответил, он ждал, пока она сама скажет, а Людмила заулыбалась, она кивала ему:

— Угу, знаешь-знаешь… Ну, вспоминай, он же сбежал от тебя.

«Доктор Рахим». Горохов ещё раз убедился, что решение об эвакуации было правильным. Операцию можно было сворачивать.

«Жаль, так всё хорошо было продумано».

— И он тут не один такой, тут ещё пара уродов из Губахи, — продолжала Людмила, — бороды сбрили и работают теперь на Папу, но тебя могут узнать. Могут… А вот Рахим тебя узнает точно.

— Это вы влепили мне «жучок» на мотоцикл? — вдруг вспомнил инженер.

— Я, — призналась Людмила, — мой человечек ставил. Мне нужно было с тобой поговорить, но в гостинице постоянно торчал Тарасов со своими людьми. А он неприятный тип, и не такой тупой, как кажется. Вот я и решила тебя в степи найти.

Ну, Горохову Тарасов сразу тупым не показался. А ещё он понял…

— Вы искали меня, чтобы предупредить?

— Думала помочь благородному вершителю правосудия, не то у Папы перед офисом ещё один экспонат появился бы.

— Я вам благодарен, Людмила, — произнёс инженер, вкладывая в слова всю свою убедительность, — честно, спасибо вам.

— Ой, так сказал душевно, я сейчас расплачусь. Может, медальку какую мне организуешь? — она смотрела на него с издёвкой.

Но её сарказм его не задел, пусть дурачится. Он просто ей ответил:

— Повторяю, я вам благодарен.

— Слушай, Горохов… — начала она.

— Калинин, — перебил он её и настоятельно повторил: — Калинин.

— Калинин, Калинин, — согласилась Людмила. И тут же продолжила: — Слушай, Калинин, я уже не девочка, чтобы давать за любовь или за глубокую благодарность. Или даже за медальку. Я тебе услугу, считай, оказала, теперь ты мне окажи ответную, и можешь свои эти тёплые слова и ласковые взгляды для других баб оставить.

В принципе, зная эту женщину, он не был сильно удивлён и теперь ждал, слушал, что ей нужно, Горохов даже пододвинул к ней поближе последнюю рюмку с синей жидкостью. Она, конечно же, взяла рюмку, но сразу не выпила и сказала без всяких объяснений и предисловий, она эту фразу, похоже, заранее приготовила:

— Для тебя Рахим угроза, для меня помеха, убери его.

«Ах вот оно что. Да, Люсичка себе не изменяет, опасная для всех, кто ей помешает, весьма опасная бабёнка, не зря её в Губахе звали Проказой. Вот теперь ей докторишка не пришёлся, а чем это, дорогуша, он стал мешать? Деньги? Деньги вряд ли. Её не это интересует. А тогда что?».

Инженер сразу ей ничего не ответил, и она стала его убеждать:

— Горохов…

— Калинин, — он снова поправил её, — не забывайте. Калинин!

— Да, я запомнила, — сказала она торопливо, — Калинин. Короче, он для тебя главная здесь угроза, и я помогу тебе с ним разобраться.

«Наверное, красотка, у тебя и план есть? Кажется… У нас уже подобное было, мы как-то одно дело уже планировали, я что-то подобное припоминаю, прямо дежавю какое-то».

— Это будет несложно, он часто уезжает из города, и с ним ездит всего одна медсестра, — продолжала Люсичка.

«Одна медсестра?». Горохов помнил одну такую медсестру.

— Всего одна такая медсестра чуть не убила меня голыми руками прямо у доктора в приёмной, — произнёс инженер. — Подумайте сами, Людмила, так ли легко, как вы думаете, убить человека, который из Папы Дулина сделал такой неистребимый биологический механизм? — он склонился к ней и прошептал негромко: — А вам известно, Людмила, что десять лет назад Дулин был ниже меня ростом? И все его многочисленные сыновья также были отнюдь не великаны. А теперь, по рассказам очевидцев, они не умирают, даже когда картечь сносит им треть головы. И всё это благодаря кому? Как вы думаете?

Горохов ласково улыбался, но не для Людмилы, скорее для официантки, которая то и дело таращилась в их сторону. Пусть она думает, что у них не очень серьёзный разговор.

Она молчала. И наконец выпила согревшуюся в руке водку.

— Вы прекрасно знаете, — продолжил инженер всё так же тихо, — что доктор Рахим не такой и простой человек, не зря вы крутитесь вокруг него. Судя по всему, вы тут занимаетесь тем же, чем и в Губахе, ведь не просто так вам мешает именно он. Вас интересуют его наработки. И если говорить по сути, доктор Рахим, скорее всего, вовсе не такое простое дело, как вы мне описываете. Мало того, это дело повлечёт последствия, которые мне трудно предугадать. Понимаете?

— Так ты не хочешь мне помочь? — уже с неприятными нотками в голосе спросила Людмила. Она ничего понимать не хотела, ей нужен был результат.

— Конечно же, не хочу, — сразу ответил инженер.

Её красивое лицо моментально переменилось, став весьма недобрым, а взгляд зелёных глаз весьма тяжёлым.

— Ради Бога, поменьше этой экспрессии, — Горохов поморщился, — ваша официантка не сводит с нас глаз. Я сказал, что не хочу, но, возможно, мне придётся помочь вам, исключительно из глубокого уважения.

— Катя, — крикнула Людмила, — ещё пару рюмок.

Она сразу посветлела лицом и полезла в портсигар за новой сигареткой.

«Как мало нужно этой женщине, достаточно пообещать убить кого-то, и она счастлива», — думал Горохов и на сей раз достал зажигалку сам.

Она ещё не прикурила, когда в ресторанном полумраке появился человек. Баньковский. Он озирался, чуть щурясь после уличного света.

— Мой компаньон пришёл, — произнёс Горохов, пряча зажигалку и поднимая руку: я здесь!

Толик увидел его и пошёл к столу.

— Мы говорили о поставках хорошей воды для вашего ресторана и о вашем участии в добыче. Вы сами начали этот разговор.

— Я поняла, — Людмила покосилась на приближавшегося партнёра инженера.

А Баньковский подошёл к столу и остановился, косясь на красивую женщину и корча Горохову дурацкие гримасы: это кто?

— Знакомьтесь, Людмила Васильевна, — произнёс инженер, указывая на него, — мой наниматель Анатолий Баньковский. Инвестор проекта.

— Очень приятно, — сказала Людмила, протягивая Толику красивую руку для рукопожатия.

Тот торопливо стянул перчатку, чтобы потом едва прикоснуться своими пальцами к роскошному маникюру красавицы.

— Баньковский, — он ещё и поклонился ей. — Инвестор. Занимаюсь вододобычей.

— О, мне эта тема тоже интересна, — сказала она, вставая и делая знак официантке, — Катя, неси мою одежду. Присаживайтесь Анатолий, я вам не помешаю, я уже ухожу.

— Ах, как жаль, — промямлил Баньковский, садясь на диван рядом с Гороховым. Судя по его тону, ему и вправду было жаль.

— Как мне вас найти, инженер, чтобы закончить разговор? — спросила она у Горохова.

— А, вот наши координаты, — он быстро записал ей координаты на клочке бумаги, — приезжайте на участок через пару дней, мы вам буровую покажем.

Она взглянула на бумажку и потом многозначительно на инженера.

— Обожаю смотреть буровые. Обязательно приеду, — и накидывая плащ, сказала официантке: — Катя, за водку заплатит вот этот вот господин, — она указала на инженера. — И пересчитайте за ним всё как следует, он любит обманывать женщин.

Она думала, что пошутила. Толик и официантка Катя заулыбались, и Горохов тоже улыбнулся из вежливости. Но сам при этом подумал:

«Эта дура меня в самом деле спалит». Ведь Катя, по её хитрым глазкам это было ясно, на сто процентов теперь уверена, что инженер с хозяйкой раньше уже встречались.

— Офигеть! — только и выдохнул Баньковский, когда Людмила ушла. — Где ты таких баб находишь?

— Я ж тебе говорил, они как-то сами… — без всякого намёка на игривость, задумчиво отвечал Горохов, глядя вслед ушедшей Людмиле.

— А что она хотела-то?

Инженер только теперь взглянул на него:

— Это её ресторан. Просит найти ей воду.

— И что, возьмёшься? — теперь Толя был озадачен или немного расстроен.

— Ещё не знаю, может быть. Но ты не волнуйся, сначала завершу наш проект, — Горохов встал.

Как раз официантка принесла ему счёт. Он, глядя на этот счёт невесело, полез в карман.

— А это, значит, её заведение?

— Её, — отвечал инженер, расплачиваясь. — Ну, что ты сидишь? Пошли.

— Может, мне тоже тут поесть.

— Нет, — обрезал инженер. Закрыл лицо маской, видя, что дверь отворилась и на пороге появились посетители. — Пошли уже.

— Дай мне поесть! Куда спешить? — немного расстроился Толик.

Горохов надел фуражку и постучал ногтем по лежащей на столе бумажке с цифрами:

— В нижнем городе поешь, здесь очень дорого.

⠀⠀

Глава 26

— Слушай, а где ты с этой Людмилой познакомился? Что-то намекала она… Или нет? — Баньковский шёл рядом, и ему не давала покоя красавица.

А Горохов хотел поскорее покинуть верхний город: маска, очки, конечно, скрывают его лицо, но здравый смысл подсказывал, что в верхнем городе ему лучше без надобности не тереться.

«Доктор Рахим, надо же, нашёлся. Я-то думал, он где-нибудь в миллионном Салехарде или где-нибудь в прохладной Дудинке объявится. Денег у него хватало, разрешение он давно купил. А доктор вдруг, оказывается, тут. И чем занимается? Всё тем же, в этом сомнения нет». По отчётам, которые прочёл инженер, Папа Дулин и его сыновья стали просто какими-то чудовищами. Видимо, не без участия доктора Рахима.

В общем, эта информация многое, многое меняла. Даже не многое, а всё. По сути, эти недобитые в Губахе сволочи ставили крест на его операции. Два бандита и доктор могли опознать его в любую минуту. На радость Тарасову. Тарасов. Надо же, какой недоверчивый, даже дрон за ним посылал. Неугомонный. Это Горохову ещё повезло, что он не встретил этих бандитов в гостинице, в которой жил, или на пристани. Его всегда выручала привычка без нужды на улице маску не снимать. В общем, повезло. А что теперь? Ну, здравый смысл подсказывал лишь один правильный выход из этой ситуации — уходить. Бросать всё и уходить.

— Ты меня хоть слышишь? — не отставал от него Баньковский. — О чём ты думаешь?

— В той конторе, что рядом с рестораном, я арендовал одного бота.

— Да зачем?! — Толик расстроился. — Нам Мордашёв бесплатно дал ещё одного. А ты что, деньги уже отдал?

— Да. Но нам дают умного бота, у нас буровой мастер есть, а помощника бурового нет. Кого на лебёдку ставить? Меня убедили, что бот такой умный и умелый, что сойдёт за помбура. И дают нам его на три дня бесплатно.

— Так у нас буровая ещё разобрана и не вся привезена, — напомнил Толик, но он был явно заинтересован рассказом инженера.

— Думаю, что завтра всё перевезём, выгрузим всё сегодня, отпустим баржу. Сегодня же площадку расчистим и привезём цемент с водой, думаю, через два дня зальём подушки, через три дня начнём собирать вышку. Заодно пока посмотрим, как будет работать этот их новый умный бот.

— Эх, хорошо бы, — сказал инвестор, и тут же вспомнил: — слушай, ну а эту Людмилу ты откуда знаешь? Что это она там про обманы женщин говорила? Это ты её обманул?

— Да дура она, — сухо отвечал инженер, пытаясь скрыть раздражение, — больше слушай её.

Сейчас ему было не до этой пустой болтовни. Свернув за угол, он увидал стену и чуть дальше здание КПП. Накрытый тряпкой пулемёт на крыше. Двух курящих рядом со входом. Он собрался, сосредоточился. Понимал, что это маловероятно, что пока ничего Тарасову про него не известно, но всё равно готовился к худшему.

Горохов подсознательно ждал, что придётся действовать, что возможно придётся пробиваться через КПП без оружия. Но ничего такого не случилось. Он чуть расслабился после того, как дежурный, сидевший под кондиционером, бросил на них секундный, мимолётный взгляд. Они с Баньковским его явно не интересовали. Взглянул и после этого без разговоров, жестом разрешил им спокойно пройти к ящикам и забрать оружие. Окончательно успокоился инженер, только положив руку на акселератор, а ногу поставив на рычаг стартера своего мотоцикла. Только сейчас он вздохнул с облегчением. Время с момента появления Людмилы и до этого мгновения прибавило ему седых волос. «Это уж как водится».

— Давай заедем куда-нибудь, мне бы поесть, — говорил Толик, садясь сзади него.

— У пирсов поешь, там есть забегаловка, а я пока посмотрю, сколько ещё выгрузить осталось.

Горохов не спеша вёл мотоцикл, а сам всё никак не мог решить, что ему делать. «Уходить — не уходить?». И раньше его операция была рискованной, а теперь… Доктор, два недобитых бандита из Губахи, да и сама Люсичка увеличивали его риски. И даже не в разы. А на порядок. «Уходить — не уходить?». Он заглушил мотор в тени обшарпанной стены кабака.

— Иди перекуси, Толя, а я к барже схожу.

Баньковский ему что-то сказал, но он даже не расслышал, настолько был погружён в свои мысли.

По идее, ему, конечно, нужно уходить, за это никто его не осудит, мало того, он ещё и серьёзный разнос получит, если напишет в рапорте, что не ушёл после получения подобной информации… Но ведь он готовил операцию больше года. Столько усилий и теперь всё бросить? «Эх, Люсичка…». Впрочем, она-то, может быть, его и спасла.

А теперь что? Уходить? Или… предупреждён — значит вооружён? Ну, как бы там ни было, нужно было запускать вариант «Эвакуация». Вариант «Эвакуации» должен быть активирован, чтобы он в любую минуту по своему решению мог отсюда уйти.

Горохов вышел на пирс, где были сложены ящики, в которых копался один из его рабочих.

— Много в трюме осталось? — спросил инженер у рабочего.

— Нет, — сразу ответил тот, — всё большое уже выгрузили, осталась мелочь, десяток ящиков. Ещё до утра всё выгрузим.

На соседнем пирсе, несмотря на жару, тёрся какой-то хмырь, хотя ни лодок, ни барж там не было. Горохов не разглядывал его. Отметил, и всё. Занялся своими делами.

Руководитель проекта должен всё контролировать сам. Горохов влез на палубу и оттуда спустился в трюм. Да, там оставалось совсем немного. Ящики с запасными частями, инструменты, спецодежда, ещё что-то. Вылез из трюма и тут же на палубе, в тени рубки присел на железный ящик, достал карандаш и кусочек бумаги. Стал писать.

«Дорогая моя Елизавета, здравствуй, очень по тебе скучаю. Каждый день думаю о тебе. Думаю, как ты там? А у нас жара страшная, днём бывает под шестьдесят. Но, кажется, дело выходит. Надеюсь, что через три дня поставлю вышку, начну бурить. Так что в ближайший месяц не приеду. Не жди. Как пойдут дела дальше, напишу. Твой Калинин».

Он пару раз свернул бумагу определённым образом. Потом нашёл в кармане несколько крошек табака, кинул их в сгиб письма и ещё раз свернул бумагу и написал имя адресата. Если бумагу развернут по дороге, табачные крошки выпадут. Адресат тогда сразу поймёт, что письмо читали. И что тут всё непросто.

А в самом письме непосредственно было сказано: ситуация сложная, на всякий случай присылайте средство эвакуации.

Он поднялся и заглянул в рубку:

— Капитан!

— Тут я. А, это вы… — Из тени появился статный мужчина. — Сегодня выгрузите меня, я так понял. В трюме почти пусто.

— Да, через пять часов можете уходить. Баньковский вас рассчитает.

— Отлично, хорошая новость.

— У меня к вам просьбочка, — Горохов протянул ему письмо, — вы ведь до Березников пойдёте?

— Я пойду на север, но в Березниках остановлюсь.

— Передадите письмо моей знакомой? Она вас либо встретит, либо на почте в порту оставьте до востребования.

— Сделаю, — обещает капитан, забирая у Горохова бумагу.

— Ну, удачи вам, капитан.

— И вам удачи, инженер, — отвечает капитан, — в вашем деле без удачи никак.

— Вот тут вы правы, — невесело усмехается Горохов, — в нашем деле без удачи никак.

Он понял, что на участке что-то происходит, когда они с Баньковским только подъезжали. У палаток, в тени камней стояло несколько лишних квадроциклов, и людей было больше обычного.

— Это кто там у нас? — перекрикивая работу двигателя, орал Толик. — Это казаки, что ли?

Горохов кричал в ответ:

— Казаки.

— А что им надо? — Толя заметно волновался. Думал, наверное, что местные за деньгами приехали.

— Сейчас выясним.

У одного из квадроциклов собралось несколько человек, среди которых была одна женщина. Самара. И рядом с ней Лёва Василёк. Он его узнал по короткому пыльнику и замысловатым обмоткам вместо сапог. Инженер направил мотоцикл к ним. И, ещё не подъехав, увидал черно-зелёные голенастые колени, торчащие из кузова квадроцикла.

«Нашли, значит, прыгуна». Он заглушил мотор, слез с мотоцикла и сразу подошёл к атаману, протянув ему руку для рукопожатия:

— Нашли, значит, саранчу-переростка?

— Нашли, — отвечал Ходи-Нога, пожимая руку инженера. Баньковский тоже протянул атаману руку, но на него казак даже и не взглянул, а продолжил: — нашли, да не мы, — он кивнул на стоявшую рядом Самару, — это вон она его выследила, мы его только с лёжки подняли.

Казачка стояла вся из себя гордая, лицо открыто, нос задрала, ружьё под мышкой, вторую руку в бок упёрла. Этакая хозяйка окрестных барханов. Атаманша.

У степного люда прикасаться к женщине на людях, даже к жене — это дурной тон, поэтому Горохов сделал к ней шаг и сказал просто:

— А ты молодец.

Она, кажется, ещё больше нос задрала, Горохов заметил, что её смуглая кожа на щеках чуть тронулась румянцем. Он даже едва заметно усмехнулся: ты глянь, как её распирает, как бы тебе, Самара, не заболеть от такой гордости.

— Калинин, ты видел, а? — восхищался зверем Баньковский, заглядывая в кузов. — Это что? Это кто? У нас же таких не водится?

Инженер теперь уже внимательно смотрел на зверя: ноги мощные, голенастые, в мелких шипах, тело… сразу не поймёшь даже, то ли это жёсткая кожа, то ли это мягкий хитин насекомого. Верхние лапы и вправду складываются. Последние части лап похожи на узкие клинки. Зверь был весь в дырах от пуль. Чёрные потёки с прилипшим песком делали его ещё более страшным.

— Устали его бить, — сказал один молодой казак, что стоял рядом, — вон, вон, вон, — он тыкал пальцем в чёрные дыры, — столько жаканов словил, столько картечи, а всё одно — бежит и бежит. Час за ним гонялись.

— Ну, не час, — поправляет его казак уже немолодой, — меньше.

— Ну меньше, но ненамного, — не соглашается молодой.

— Ненамного, — соглашается пожилой. — Но меньше часа.

— Спасибо тебе, атаман, — после осмотра зверя произносит инженер, — я тебе что-нибудь должен?

— Нет, поохотились в удовольствие. Давно так не охотились, чтобы с коптерами, с загонами, целый час его по барханам гоняли. Знаешь, он ведь с разбега двухметровый бархан перепрыгивает. Мы на даргов так же охотились, те тоже через барханы бегать горазды, но чтобы с одного прыжка… Нет, — рассказывал атаман.

— Он тебе нужен? — спросил Горохов, снова разглядывая зверя.

— Да хрен его знает, вот думаем, есть его можно? — отвечал Василёк.

— Давай мы у тебя его купим, — предложил инженер.

— А нам-то он зачем? — влез в разговор Баньковский.

— Отвезёшь его на пристань, пока баржа не ушла, купишь водки и бочку, зальёшь его водкой и отправишь в Соликамск. В институт. Там таких зверей ещё не видели, — Горохов мог бы сказать, какому отделу и какому учёному передать, но такая его осведомлённость могла бы вызвать у Баньковского лишние вопросы. И поэтому он только добавил: — Напишешь записку, где убили. Они тебе благодарность, может, напишут.

— Ладно, — отвечал Толик, хотя ехать обратно в город ему не хотелось.

— Ну что, Лёва, продашь зверя? — инженер обернулся к атаману.

— Ладно. Давай пару рублей… За топливо, да за патроны, да на магарыч охотникам.

— Договорились.

⠀⠀

Глава 27

Самара теперь ходила по участку, как жена атамана по казачьему кошу. Никак не меньше. Золотого мониста только не хватало. Она и Дячину указывала, где воду поставить, где организовать отхожие места и где ему кормить и укладывать спать бота, которого она не очень-то любила. Буровой мастер, по сути, второй человек после инженера на участке, с ней не спорил. Хотя, по его виду, далеко не всегда был с казачкой согласен. А с Горохова она сняла много задач, взяв их на себя. По сути, Самара занималась всей бытовухой на участке. И уже за одно это инженер был ей признателен.

А ботов у него на участке теперь было трое. Два подсобника и один «умник». Специалист из НТР (Новых Технологических Решений), молодой парень в красивой спецовке, который привёз умного бота, объяснял, как с ним работать. Горохов, Баньковский, Дячин и рабочие собрались вокруг этой невидали. К «бугаям»-разнорабочим все уже привыкли, а этот от них заметно отличался. Он был чуть меньше по размерам. Не такой мощный, как первые боты. А вот голова его была заметно больше. На бугаях ничего, кроме грубых портков, не было, а вот на этом была полная спецовка, крепкие башмаки и даже перчатки. Видимо, эту модель ценили значительно выше, чем обычного разнорабочего.

— Передавать команды ему нужно громко и чётко, — говорил специалист собравшимся, — но, чтобы он знал, что команда адресуется именно ему, нужно сначала упомянуть его название. Или его номер. Сейчас его номер «сто семнадцать». Если хотите, мы его сейчас переименуем. Есть варианты? — специалист замер, ожидая предложений.

«Сто семнадцать? — про себя отметил инженер. — Уже немало, а где же все остальные у вас работают?» Ему, конечно, хотелось задать этот вопрос, но вот так вот в лоб этого делать было нельзя. Но новое имя боту он придумал сразу:

— Пусть будет "помбур".

— Как, простите? Помбур? — переспросил специалист.

— Ну, помощник буровика — помбур, — продолжал инженер. — А что, ваши «произведения» никогда на буровых не работали?

— На буровых, по-моему, нет, — вспоминал молодой человек.

— Вы поймите меня правильно, оборудование у нас сложное, — объяснял Горохов, — дорогое, а вы предлагаете нам непонятное создание, которое никогда такого оборудования не видело, это ж не лопатой махать, — он кивнул на двух здоровенных ботов, которое большими лопатами усердно убирали песок с места установки буровой. — Понимаете, не дай Бог, сломает что-нибудь, так нам запчасти из Соликамска везти придётся. Понимаете? Они у вас со сложным оборудованием работали? Если да, то где? С каким?

— Да не волнуйтесь, — сразу стал его успокаивать специалист, — они у нас на цементном заводе работают. И почти во всех мастерских города. Из этого биологического агрегата, — он указал на бота, — кто угодно получается, нужно просто обучить его: токарь, фрезеровщик, помощник механика, их можно запрограммировать на любую техническую специальность.

— И много их там, на цементном заводе, трудится? — спрашивает инженер.

— Точно не знаю, но больше тридцати наберётся, ещё штук двадцать в городе работает, в общем много, много.

«Ну, пусть шестьдесят, а остальные где созидают?». Горохов делает вид, что этих рассказов ему достаточно и произносит:

— Ну ладно, давайте попробуем. Начинайте.

— Сто семнадцатый, — специалист обернулся к боту, — теперь твой позывной «помбур». Запоминай: Пом-бур. Зафиксировал новый позывной?

— Помбур. Новый позывной зафиксирован, — хрипло ответил бот. Он неотрывно смотрел на молодого человека.

— А теперь нам надо выбрать нескольких людей, которые будут давать ему объективные директивы типа «возьми это-отнеси туда» или выстраивать алгоритмы типа «принеси ключ на семнадцать, отвинти вот эту гайку, произведи демонтаж, сложи всё в эту коробку». Кто будет им руководить непосредственно? И кому у кого будет приоритет в отдаче директив?

— Ну, приоритет будет у меня, — сразу сказал Горохов и указал на Дячина, — а непосредственным его руководителем будет буровой мастер Дячин.

— И я, я тоже буду давать команды, — Баньковскому тоже захотелось поруководить ботом.

«Зачем ему? Он, что, на буровую полезет, трубы крутить?», — удивился Горохов, но оспаривать не стал.

— Хорошо, — сказал молодой человек. — Помбур, первый твой приоритет — инженер, — он подвёл бота к Горохову почти вплотную.

— Первый приоритет инженер, — повторил бот, глядя на Горохова водянистыми пустыми глазами. Говорил он хрипло, отрывисто, неприятно, совсем не по-человечески.

— Буровой мастер Дячин, — специалист подвёл его к Дячину, — твой второй приоритет.

— Дячин второй приоритет, — повторял бот.

То же самое произошло и с Баньковским, бот запомнил и его, чему Толик был рад и сразу решил проверить свои руководительские возможности.

— Мне инженер сказал, что ваши агрегаты уже имеют базовые технические способности.

— Конечно, конечно, они даже транспорт могут водить. Даже обслуживать могут: мыть, чистить, заправлять, все простые операции в них уже прошиты.

— Ну, пусть хоть мотоцикл заведёт, — предложил инвестор.

— А вы сами отдайте приказ, — предложил молодой человек.

— Да? Ну ладно, — Анатолий был заинтересован. — Слушай меня, бот…

— Нет-нет, — тут же заговорил специалист, — начинайте директиву с его позывного. Он должен знать, что вы обращаетесь к нему.

— А, понял, — сказал Баньковский и указал на транспорт Горохова, — Помбур, иди и заведи вон тот мотоцикл.

Эта затея инженеру не нравилась, он не любил, когда кто-то трогал его вещи, тем более вещи, от которых зависела его жизнь, но сейчас он возражать не стал, ему и самому было интересно, справится бот или нет.

— Завести мотоцикл, — всё так же отрывисто и резко произнёс бот. — Директиву подтверждаю.

— Говорит, словно геккон на рассвете тявкает, — заметила Самара.

Это было похожее сравнение. Горохов покосился на казачку и сразу понял, что и этот бот ей не нравится.

А Помбур тем временем подошёл к мотоциклу и уставился на него, стоял секунд десять, не меньше, молча, таращился-таращился и после выдал:

— Модель без аккумулятора. Тумблер цепи, кран насоса, ручка газа, рычаг стартера. Пробный пуск.

«Вот зараза». Мотоцикл у Горохова был самой простой, даже примитивной конструкции. Но то, что этот «агрегат» вот так вот сразу понял, как его завести… Всё-таки не человек… Инженер даже расстроился немного.

Бот сгибается над машиной, спина у него, конечно, сильная, трогает тумблер, отворачивает кран под баком до упора, Горохов никогда так не делает, зачем лишний рыбий жир без надобности жечь, всё равно полная мощность мотора при езде по барханам не нужна, потом «агрегат» кладёт руку на газ и за два качка ногой запускает двигатель. Двигатель непривычно мощно загудел на лишнем топливе. Но он работал.

Инженер сам корпел над своим мотоциклом, в этой неказистой на первый взгляд машине всё было надёжно и работало идеально, его и ребёнок завёл бы, но чтоб вот этот вот… агрегат. Кажется, все были присутствующие удивлены. Специалист из НТР улыбался из гордости за свой «агрегат». А тут Самара возьми, да и скажи:

— Эдак вы скоро их и воевать научите.

И сказала она это с видимым укором. Хвалёная женская интуиция всегда исходит из одного простого и верного постулата. Всякая женщина, прогнозируя будущее, руководствуется мыслью: как бы чего не вышло. И вот эта женская простая формула почти всегда работает. И сейчас сработала. Все, кроме молодого специалиста, как-то примолкли сразу. А тот, не замечая этого, нахваливал свой товар. А Горохов посмотрел на эту ещё совсем нестарую и привлекательную женщину, хоть и не самую приятную женщину. Самое удивительное, но почти такая же мысль родилась и в его голове, когда он в первый раз увидал бота в забытом Богом маленьком городке, в котором заправляли бандиты. А здесь, в раскалённой южной степи, в его голове неотлучно сидела другая мысль. Он всё никак не мог решить, что ему делать. Уходить или продолжать операцию. В принципе кое-какой результат у него был уже на руках.

Но этого было мало. Успешно выполненной его задумку ещё было рано называть. И он в который раз откладывал решение.

— Ну ясно, — сказал инженер, подходя к мотоциклу и заглушая двигатель, — давайте дальше, молодой человек, рассказывайте, как задавать вашему чуду сложные алгоритмы?

Боты — они значительно облегчили и ускорили всю работу. Горохов планировал, что вышка будет готова через четыре дня, а работы можно будет начать через пять, но всё было готово уже через три. Да и то, день прождали цемент и водовоз. Иначе и раньше уложились бы. Рабочие удивлялись, глядя, как двенадцать часов без перерыва два бугая махают огромными лопатами, расчищая участок от песка. Как они замешивают бетон, как Помбур быстро наловчился ставить опалубку под заливку. Горохов заметил, что это удивление рабочих было не очень-то радостное. Люди ещё на пирсе, при выгрузке понимали, что соревноваться в силе и выносливости с биологическими машинами они не могут, а вот появление «умного» Помбура, который был способен к сложным и осмысленным действиям, так и вовсе угнетало их.

— Это что же, людям скоро на буровых вообще места не останется? — невесело спрашивал у инженера один немолодой рабочий.

— Ну, руководящее звено, среднее звено, вряд ли они быстро займут, — вслух размышлял Горохов, глядя, как боты слаженно тянут большую девятиметровую стойку к подушке из уже застывшего бетона, — с кого-то нужно будет спрашивать, а с этих какой спрос?

После того как закрепили дизель и подключили генератор, осталось только подключить лебёдку и привод, дело несложное, и Горохов хотел посмотреть, справится ли с этим Помбур, но пришёл Дячин. Он немного мялся сначала, а потом сказал:

— Сергей Владимирович, пусть этим мужики займутся, а то они уже начинают психовать, боятся, что вы кого-нибудь из них раньше времени рассчитаете. А эти, — он кивнул на ботов, — пусть начнут трубы носить, буры на площадку поднимут.

— Ну хорошо, — согласился Горохов, чуть подумав. — Только до жары пусть управятся. Я спать пойду, а на закате хочу начать.

— Всё сделаем, — обещал буровой мастер.

Он пошёл в палатку. Дело шло, буровая уже стояла и, казалось бы, и настроение у него должно было быть хорошее, но Людмила так и не появилась на участке. Сама, по её словам, так усердно искала его, и «жучок» ставила, он так, по её словам, был ей нужен, и вдруг тишина. Нет её. И это при том, что теперь он сам в город поехать никак не мог. И уж тем более не мог поехать туда и начать её разыскивать. А ведь именно от неё, от этой хитрой и красивой женщины зависело его главное решение. И без разговора с ней он никак не мог решить, что ему делать: уходить или продолжать операцию.

В другой раз он бы заметил, что Самара хочет с ним о чём-то поговорить. Сейчас же он был погружён в свои размышления, и ему было не до неё. А сама она, видя его задумчивость, со своими разговорами к нему не полезла. Накормила и ушла из палатки, теперь у неё тоже были дела, ей нужно было накормить множество мужчин. Это не считая жрущих как не в себя ботов. Горохов договорился с Баньковским, и тот взял её на полставки. Полставки рабочего на буровой! Для женщины в степи это были очень и очень неплохие деньги.

Когда он проснулся, то услышал разговоры возле палатки. Голоса были женские. Людмила приехала? Она разговаривала с Самарой? Двух таких женщин нельзя оставлять наедине.

Он сразу встал, накинул одежду, выпил воды и выглянул из палатки.

Никого рядом с его палаткой не было, зато чуть дальше, восточнее, под камнями стояли две новые палатки.

«А это ещё кто?». Палатки были казачьи. И неновые. Надевая на ходу пояс с револьвером, он пошёл к ним. И тут сразу за первой увидал женщин. То была Самара и ещё одна казачка. Та светловолосая, что ещё при первой встрече показалась Горохову красивой. Она застенчиво глядела на него, а Самара сразу заговорила:

— Ты, инженер, уставший был, я не стала тебя беспокоить, это я разрешила им тут палатки поставить.

— Да, и что же такие красавицы тут делать будут? — спросил инженер, поглядывая на красивую казачку.

Самара подошла к нему совсем близко и зашептала:

— Василёк разрешил нашим бобылихам мужей искать.

— И что, они думают тут, на участке, мужей найти? — сомневался Горохов. — Даже не знаю, есть ли среди моих людей неженатые.

— Василёк сказал им, чтобы только старых и больных не приводили, а все остальные, даже женатые, подойдут. Наши бабы от любых жён мужчину отвадят, — с нелепой самоуверенностью заявила Самара.

Эта уверенность степных людей в превосходстве над всеми остальными, а тем более глупая уверенность казачек в своём превосходстве над городскими женщинами его позабавила, он усмехнулся и подумал о том, что пару казачек на участке ему не помешают, а если они такие, как Самара, то ещё и могут пригодиться.

— Ну ладно, — произнёс он и, подумав, что Самаре нужно немного польстить, добавил: — если ты разрешила, то пусть поживут.

У Самары щёки опять чуть зарумянились, она опять была горда и с видом местной атаманши величаво сказала красивой казачке:

— Живите, я договорилась, — она повернулась к нему. — Пойдём, я покормлю тебя, инженер.

— А меня из города никто не спрашивал? — спросил он, когда они уже шли к её палатке. Он всё ждал Людмилу.

— Нет, никого из города не было.

⠀⠀

Глава 28

Запустили дизель. Начали. Вина Дячина. Недосмотрел. Перед работой не продули распределительный шкаф. Пыль спровоцировала короткое замыкание. Всё как всегда. Вот потому инженер и написал ещё перед началом экспедиции целый список запасных частей, которые могут понадобиться. Пыль в степи — бич всего электрооборудования. Пока всё поменяли, уже стемнело, включили прожектора. И наконец-то начали по-настоящему. Бур пошёл легко. Ну, поначалу бур всегда идёт легко. Горохов сам влез на площадку, хоть и места там было мало. Но он не уходил, смотрел, как Дячин обучает Помбура. Человек, говоривший, что этот биоагрегат быстро всё запомнит, не врал. Тот и вправду был хорош. Не зря работяги волновались, что если и дальше так пойдёт, то требуемое количество людей на буровых уменьшится вдвое. За два часа прошли двенадцать метров, это было неплохо. Но дальше пошёл камень. Всё как всегда.

А на рассвете, по прохладе, приехала Людмила.

Инженер как раз проверял расход топлива у дизеля, ему всё казалось, что он палит лишний жир. И в это время рабочий с вышки крикнул:

— К нам кто-то едет!

Горохов оторвал глаза от дизеля: впереди ехал мотоциклист, а за ним белый застеклённый квадроцикл с водителем слегка пылил по утренней степи.

И все, кто был у буровой, бросили свои дела, стали смотреть на юго-запад. Толик Баньковский, которой после начала работ ушёл в свою палатку, тут же выскочил и босой прибежал к буровой.

— И кто это? — спросил он у Горохова.

Тот не ответил, он догадывался, что это едет Людмила. Вернее сказать, очень надеялся на то, что это она. Надеялся, так как ждал её с того момента, как они расстались в ресторане. И вместо того, чтобы ответить Баньковскому, он задрал голову и рявкнул:

— Дячин!

— Что? — сразу откликнулся мастер сверху.

— Дизель жжёт топливо, за аренду оборудования мы платим, зарплата начисляется, а вы глазеете на барханы. Может, начнёте уже работать? — всё доходчиво объяснил инженер и добавил: — Заменю вас всех на ботов нахрен.

Казачки тоже услышали, что кто-то приехал, тоже из палаток вышли посмотреть, кого это принесло. А вот Баньковский, поняв это, побежал одеваться. А инженер, пройдя навстречу пару шагов, показал водителю квадроцикла удобное место для парковки в тени большого камня.

Людмила вышла из машины, этакая важная персона. Водитель — он же, видно, и охранник. Горохов подошёл к ней, закуривая.

— Добрый день, Людмила Васильевна.

— И тебе привет, привет… — она сделала паузу и добавила: — инженер Калинин, — Людмила взглянула на вышку и пошла к ней, взглядом приказав охраннику остаться. — Это и есть твоя буровая?

— Почему вы так долго? — без всяких вступительных речей начал инженер, идя следом за ней.

— Вы меня ждали? Как приятно это осознавать, — улыбаясь отвечала красавица. — Ты и вправду меня ждал, инженер?

— Сидеть тут, зная, что меня могут опознать, я долго не мог. Ещё пару дней, и я ушёл бы, — почти зло отвечал Горохов. — Вы это понимаете?

— О, храбрец, кажется, испугался, — Людмила улыбнулась, она явно издевалась на ним, и ей это нравилось.

— Запомните, милочка, — холодно, очень холодно отвечал ей инженер. — Я не из пугливых, но и не идиот, я не хочу, чтобы моя голова торчала у входа в дом Папы на колу, как головы моих товарищей.

То ли то, что его речь была холодна, то ли упоминание высохших на кольях голов не оставило и намёка от игривого настроения Людмилы, но уголки её рта опустились вниз, она вдруг стала серьёзна.

— Я, между прочим, не прохлаждалась всё это время, — сказала она, — я работала, работала для тебя. Нужно же было собрать информацию. Ты же не сможешь приехать в город и сам всё сделать.

— Конечно, не смогу, я вообще теперь не могу ездить в город, — подтвердил её слова инженер.

— Ну вот, а я кое-что выяснила о докторе для тебя.

Она хотела уже продолжить, но он её опередил.

— Вы кое-что выяснили? — Горохов в общем-то не сомневался в её уме и ловкости, но в данной ситуации речь шла о его жизни, и рисковать он не хотел. — Вы, значит, собирали информацию о докторе Рахиме?

— Да, — ответила красавица, ещё не понимая, куда он клонит.

— И после сбора информации доктор вдруг погибает при невыясненных обстоятельствах. Как вы считаете, есть у вас в городе внимательные люди, которые могут заметить логику в этих событиях?

— Я делала всё аккуратно, — теперь она всё поняла.

— Хорошо, если так, — они подошли к буровой вышке, Людмила задрала голову, разглядывая конструкцию, а он продолжил: — просто ваш Тарасов может узнать, что перед тем, как доктор был убит, вы собирали о нём информацию, и он придёт к вам с вопросами, ну а после и ко мне…

— Не волнуйся об этом, — ответила Людмила с типично женским вызовом, весь этот разговор ей, видимо, не нравился.

— Не волноваться? — Горохов даже попытался заглянуть ей в глаза. — Нет уж, позвольте мне поволноваться. Возможно, у вас есть покровитель, который вас оградит от ненужных вопросов. Есть, да?

Красавица недовольно покосилась на него, но не ответила.

— Значит, есть, — сделал вывод Горохов, — ну, в таком случае будем надеяться, что у вашего покровителя хватит влияния, чтобы уберечь вас от неприятных вопросов, если у кого-то они возникнут. И меня от необходимости… — он сделал паузу и вместо фразы «вас убивать» произнёс более благоразумные слова: — уносить отсюда ноги, не закончив операцию.

— Сказала же, — с заметным недовольством произнесла Людмила, — я всё делала осторожно, и, если будет нужно, меня прикроют.

— Прикроют? — Горохов усмехнулся. — Сам собой возникает вопрос: кто? Но я его задавать не буду, так как, скорее всего, вы на него отвечать не захотите.

И, конечно же, она на это вопрос отвечать не стала.

— Ещё раз повторяю, никто о моём интересе к доктору не узнает. Может, уже перейдём к делу?

— Ну хорошо. Рассказывайте.

— Он сильно изменился, помнишь, какой он был в Губахе?

Горохов хорошо помнил. Доктор носил очки в кармане халата, был невысоким, худощавым брюнетом с седыми висками.

— Ты его сейчас не узнаешь, — продолжала Людмила, — он весит килограмм сто двадцать, лысый, раньше от солнца всё прятался, боялся проказы, а последний раз, когда я его видела, он шёл по городу без респиратора, и это при том, что ветер был с реки. Я как-то у него спросила, что с ним произошло, почему он так изменился, а он говорит: новая терапия. И больше об этом говорить не хотел.

Теперь Горохов был уверен, что, кроме работы доктора Рахима, в этом месте Людмилу интересовать ничего не может. Он до сих пор боялся задавать ей этот вопрос, хотя для него он был очень важным, но тут ситуация позволяла:

— А этот Виктор, и ещё один был с ним, которые работали с доктором в Губахе, они тут появляются?

Людмила сразу насторожилась, это инженеру тут же стало ясно. С чего бы? Да с того, что этот Виктор и её интересует. Она испугалась. Точно, она испугалась, что у них с Гороховым интересы могут не только совпадать, но и пересекаться. Тем не менее, красавица ответила:

— Он здесь редко появляется…

«Но появляется», — отметил про себя инженер.

— В основном тут ошивается его помощник, или напарник, или партнёр, я не могу разобраться, как там у них всё устроено, зовут его Александр, он почти всё время торчит в клинике, иногда ездит на берег, — продолжала Людмила.

«Виктор, Александр — взглянуть бы на них».

— А куда всё время идут баржи? — спросил он.

— Баржи? Какие баржи? — в ответ спросила Людмила. И если она притворялась, то делала это весьма умело.

Он, конечно, мог ей сказать, что это баржи с замороженными трупами, но вместо этого сказал:

— Ну, баржи с севера. Я уже две видел, они шли на юг мимо Полазны. Мимо города проплыли. Вот мне и стало любопытно, куда это они плавают?

— Понятия не имею, — ответила она.

— А цемент? — спросил инженер.

— Что цемент?

— Куда столько цемента уходит? — пояснил Горохов.

— А, ну, это тайна Папаши Дулина. Говорят, он новый город где-то строит, но лучше этим не интересоваться.

— Зачем? Где?

— Я же сказала, — повторила Людмила и вытащила портсигар из кармана, — в эти дела лучше нос не совать. Это, если тебе нужно, сам потом выясняй, говорят, что, когда его прижмут или пришлют армейских за ним, Папа слиняет в новый город.

На этот раз инженер достал зажигалку и дал ей прикурить. И тут же спросил, пока она ещё раскуривала сигарету:

— А доктор Рахим знается с компанией «Новые Технологии»?

Она подняла на него глаза и сказала с укором, как говорят непонятливому ребёнку:

— Послушай, инженер… Калинин, Полазна город маленький, тут все друг с другом знаются. Если ты хотел спросить, кто для Айтугана и Рыни этих уродов делает, так, конечно, он, доктор Рахим.

— Айтуган и Рыня? — переспросил инженер.

— Хозяева «Новых технологий». Рыня Дулин — это третий сын Папы, он тупой, Айтуган взял его в партнёры для понтов или для крыши, Рыня ничего не решает, там всем заправляет Айтуган, да и то не сам. Он бандит, старый Папашин дружок, а тут бизнес, короче, хрен их разберёшь, кто там работает, я к ним не лезу и тебе не советую.

— Не советуете? — удивился Горохов. — А не вы ли просите меня в это дело влезть. Даже искали меня для этого.

— Нет, — сразу произнесла Людмила, она сделала большую затяжку, — я тебя прошу сделать маленькое дело, сделать и отвалить, а вовсе не ворошить всю эту кучу вокруг доктора. Знаешь… чтобы ты не отказался, я даже подумала, что дам тебе тысячу рублей, хочешь, даже медью, просто чтобы ты убрал доктора.

«Тысячу рублей? — Горохов не очень-то ей доверял. — Тысяча рублей? Тысяча рублей? Готова, значит, пожертвовать. Знать бы, чем это так помешал тебе доктор? Наверное, ты близко подобралась к его секретикам? И теперь нужно сделать завершающий шажок?».

— Тысяча рублей мне не помешала бы, — произнёс он наконец, — я готов получить аванс в размере пяти сотен. Аванс поможет мне не задаваться вопросом типа: чем же помешал первой красавице юга какой-то докторишка?

— Так ты берёшься? — она, кажется, до сих пор не верила в свою удачу. И сейчас Людмила едва сдерживалась, чтобы не выказывать свою радость.

Горохов, оторвав от неё взгляд, увидел, как к ним идёт Баньковский, а ещё увидел, как три казачки собрались у одной из палаток и с интересом рассматривают его и Людмилу. Переговариваются.

— Возьмусь, но это будет весьма непросто, мне для начала как-то нужно переправить инструмент в город. Оборудование. Мне нужна будет связь. Возможно, помощник.

— Я всё сделаю, всё устрою, — сразу обещала Людмила. — Тем более, что лучше это делать вне стен города, ведь доктор Рахим часто ездит за город.

— Часто ездит за город? Куда? В степь? — сразу оживился инженер. Подобная информация могла значительно облегчить его задачу. Уж тут, в барханах, подобная работа была для него привычной. Не то что следов, даже останки доктора вряд ли бы кто нашёл.

— Нет, не в степь. Я не знаю, куда, никто не знает. Он никому никогда не говорил. У него есть лодка, он уплывает на ней куда-то, берёт с собой только одну свою медсестру и уплывает, и даже охрану не берёт.

— Лодка? — теперь Горохов ещё и удивился.

— Да, я сама о ней недавно узнала. Он почти каждую неделю на ней куда-то уплывает со своей медсестрой.

— А где его лодка? На пирсах где-нибудь стоит?

— Говорю же, не знаю, сама про это услышала недавно, — отвечала Людмила.

Дальше они разговаривать уже не могли, Толик, улыбаясь во весь рот, приблизился уже настолько, что смог бы уже слушать их разговор.

Эта не очень-то приятная женщина могла быть очень милой. Она даже умела притворятся невинной и производить впечатление простушки. Всё это она делала артистично, не знай её Горохов, и сам бы поверил, что сюда Людмила приехала из-за воды. Она тут же рассказала Толику, как дорого ей обходится настоящая, а не опреснённая вода. И тут же предложила ему двести рублей вперёд за пятьдесят тонн воды, цена была отличной. И Толику эта сделка показалась выгодной, он уже хотел взять у неё деньги, но инженер, извинившись перед Людмилой, оттащил инвестора в сторону и сказал:

— Ничего на таких условиях не бери. Дело рискованное, воды ещё нет, мы прошли всего двадцать четыре метра. Что за мужик у этой дамочки, мы не знаем. Сейчас ты возьмёшь рубли, а завтра воды не будет, к тебе приедут местные и спросят. Если хочешь взять у неё деньги, договорись на концессию, чтобы согласилась на риски, будет вода — получит, не будет, так потеряет деньги, и главное, всё на бумаге запиши, ну, тут не мне тебя учить.

— Понял, понял, — кивал Баньковский, — я сейчас всё напишу и принесу бумагу. А ты пока её подготовь, чтобы она её подписала.

Он убежал в палатку, а Горохов вернулся к Людмиле и продолжил:

— Значит, вы не знаете, когда Рахим куда-то выезжает? И уж тем более не знаете, куда?

— Сам выяснишь, куда. Ты человек степей.

— Степей, но не рек, он на лодке плавает, а я воды с детства боюсь.

— Я тебе могу сказать, когда он соберётся. Попрошу за ним приглядеть. Но вот куда он ездит, это ты уже сам давай выясняй.

— В таком случае мне понадобится лодка. Не на пристани же мне работать.

— У меня лодок нет, — отрезала Людмила, — сам добудь. Я тебе завтра пришлю аванс. Придумай, где взять лодку.

Тут у неё в кармане зашипела рация. Она быстро достала её, вытянула антенну. Но, видимо, передатчик был далеко, скорее всего, в городе, только шипение и треск.

— Это мой, — коротко произнесла Людмила, пряча рацию в карман, — надо ехать, он не любит, когда я не отвечаю. Приводи меня до квадра.

Они пошли к её транспорту, и теперь её настроение изменилось.

— Я смотрю, у тебя местные дикарки прижились тут? — она высокомерно поглядывала на казачек, которые в свою очередь рассматривали её. — Ну, и кто из этих троих твоя?

— А с чего это вы решили, что кто-то из них может быть моей?

— Ой, не надо, а? Я этих шалав степных знаю, они часто в город приезжают мужей себе искать. Своих дикарей угробят своей стряпнёй и стервозностью, а потом к городским лезут. Ну так что, скажешь, какая из них твоя?

Они уже были недалеко от её квадроцикла, и инженер не собирался отвечать на эти её дурацкие вопросы.

И тогда Людмила остановилась и, вызывающе улыбаясь, произнесла:

— Хочешь угадаю, которая твоя?

Инженер вынужден был остановиться тоже.

— Нет тут моих.

— Ну да, конечно, — она не поверила ему. Быстро стянула перчатку с правой руки и провела рукой по его левой щеке, по его не очень-то чистой щетине. Провела… и сразу посмотрела в сторону казачек.

«Ох и дура, — только и подумал инженер. — Ну зачем это?».

— Вон та, татарка, твоя, — сразу догадалась Люся. — Тебя, я смотрю, всё время на брюнеток тянет.

Горохов тоже взглянул на них. Ну конечно, две казачки уставились на Самару, мол, ты видела, что творит городская эта бабища? Она твоего мужика при всех лапает! А Самара… Да её чуть не разорвало от увиденного. Она даже шаг в их сторону сделала.

— Люся, — Горохов перешёл на ты, даже не заметив этого, — я тебе серьёзно говорю, вот сейчас ты с огнём играешь. Она никогда не промахивается.

— Ой-ой, испугалась я, испугалась. — негромко, но высокомерно говорила Людмила, обращаясь, видимо, к Самаре, глядя на неё, а потом, надевая перчатку, добавила, говоря уже Горохову: — Ладно… Поеду отсюда, а то у твоей дикарки глаза от злобы сейчас вывалятся.

Она села в квадр, приехавший с нею мотоциклист сразу поехал вперёд, а она, пока не закрылась дверь, сказала ему:

— Завтра всё, что обещала, у тебя будет.

И уехала.

Тут же из палатки выскочил Толик с листом бумаги в руке.

— Ты чего её не задержал? Я всё тут записал, вот зараза, эти деньги нам сейчас не помешали бы, у меня же денег на текущие расходы осталось мало, впритык.

— Я ей всё объяснил, — отвечал ему инженер, доставая сигарету, — она сказала, что подумает. Но, мне кажется, она нам поможет.

⠀⠀

Глава 29

— И что этой городской тут было нужно? — спрашивала Самара, когда он шёл к палатке.

Она явно была раздражена, но инженер на это её раздражение никакого внимания не обращал.

— Она… она просто хочет купить воду, — задумчиво отвечал он, входя в палатку.

— Просто купить воду? — казачка явно не поверила в такую ерунду: какая там вода, она же всё видела. Самара зашла за ним в палатку. Сразу села и стянула свои сапожки. И, взглянув на него зло, спросила: — А зачем она тебя трогала?

— Не знаю, — небрежно отвечал Горохов, он специально себя так вёл, чтобы показать, что это прикосновение городской женщины для него ничего не значило, — может, скидку получить хотела.

— Всё городские бабы — шлюхи, — заявила казачка.

— Это да, — сразу согласился инженер, его сейчас мало заботили все эти сентенции степной женщины, сейчас его интересовало другое: — слушай, Самара, а у Василька лодки есть?

— Лодки? — она, скинув пыльник, стала снимать штаны, а сама косится на него недобрым глазом, не понимает: зубы, что ли, он ей заговаривает? — Какие ещё лодки?

— Вы же рыбу ловите?

— Мы рыбу с донок берём и с вентерей, лодки — дело опасное, тут иной раз и бегемоты встречаются, — отвечала казачка, а вот её как раз сейчас лодки не интересовали, она осталась в одной прозрачной и короткой рубахе, уселась рядом с ним и, внимательно на него глядя, спросила, — а как ты с этой городской познакомился?

— Зашёл в ресторан поесть, она там хозяйка, — Горохову не верилось, что у местных казаков нет лодок, не могло такого быть, — но ведь вы на тот берег плаваете?

— А чего туда плавать? Там даргов — что саранчи в степи, давно туда никто не плавает, — отвечала она, но всё-таки ей было далеко до Людмилы, так виртуозно притворяться, как горожанка, эта женщина степей не могла, он сразу почувствовал, что казачка что-то недоговаривает.

— Ну, говори, говори, — настоял инженер; он взял её за руку, притянул к себе. — У кого-то же есть лодки?

— Нечего мне говорить, — сразу ответила она и хотела встать.

Но инженер обнял её за плечи, не пустил. И ещё смеялся:

— Тихо, гордая степная женщина, тихо.

— Если эта баба ещё сюда приедет, я её убью, — вдруг выпалила Самара.

Сказала ему это прямо в лицо и попыталась вырваться. Но он крепко взял её за руки, сразу стал серьёзен:

— Ты никого не будешь убивать без моего разрешения, ты меня слышала?

Она смотрела на него зло и молчала.

— Я спрашиваю, ты меня слышала? — он так и не выпускал её рук.

— Слышала, — наконец, нехотя ответила казачка.

— Вот и молодец, — произнёс Горохов, притянул её к себе, обняв, мимолётно поцеловал в шею и, поглаживая женщину по спине и заду, уже почти ласково произнёс: — а теперь скажи-ка мне, дорогая, у кого тут можно взять лодку.

Она всё ещё не успокоилась. Но он держал её руки в своих руках, и ей некуда было деться.

— У Черкаса есть лодки, — произнесла Самара, и тут же добавила: — Но об этом нельзя говорить.

«Нельзя говорить? А, ну да… Этот Черкас грабит проходящие по реке баржи, а без лодок там никак, ясно», — подумал Горохов и спросил:

— А этот Черкас — он из вашего коша?

— Нет, он атаман Южного коша, — отвечал казачка. — Черкас — побратим Василька, года два назад на Черкаса наехали из-за этих лодок, побили много его людей и его брата, Василёк тогда ему помогал.

— А наехали люди Папы Дулина, наверное? — догадался инженер.

— Городские сволочи, — угрюмо отвечала казачка, — их тогда больше сотни пришло.

«Ну понятно, этот Черкас перебил команду и ограбил не ту баржу, Папа Дулин прислал людей напомнить ему, кто тут на реке хозяин. Теперь этот Черкас даже говорить про лодки не хочет. Что ж… это вполне меня устраивает». Горохову в принципе было всё ясно, но лодка ему всё равно была нужна:

— Наверное, нужно спросить про лодки у Василька? Думаешь, он сможет поговорить с Черкасом?

— Да говорю же, нельзя про лодки ни с кем говорить, — твёрдо отвечала казачка.

— И что же делать? Мне понадобится лодка.

Самара помолчала, всё ещё косилась на него, наверное, всё ещё вспоминала хамский жест Люси Проказы. А он молча ждал, видя, что у неё что-то есть на уме. И она наконец произнесла:

— Ни с кем говорить не нужно, я знаю, где Черкас прячет свои лодки.

«Это просто идеальный вариант».

Горохов улыбнулся, провёл по её красивым волосам рукой, повалил женщину на мягкий войлок и поцеловал в губы.

— Что там у тебя?! — кричал Горохов снизу Дячину.

— Прихват! — кричал тот в ответ.

День катился к самому пеклу, время почти двенадцать, инженер уже думал остановить работу, и тут как раз прибежал один рабочий к нему в палатку и сказал, что бур встал.

— Прихват, — сообщил рабочий. — На сорока двух метрах.

Горохов накинул пыльник и фуражку, и быстро пошёл к вышке. Перчатки не надел сразу, поручни у лестницы раскалены так, что руки обжигают. Залез на площадку, туда, где перемазанные и уставшие, и мокрые от постоянного поливания себя водой, стояли буровики и бот Помбур.

— Привод сорвало, но я глянул: шестерни все целы, через час заменю подшипник, и всё будет готово, — рассказывал буровой мастер. — А вот колонна стоит намертво.

— Смена породы? Новый пласт? — спрашивает Горохов, глядя, как на площадку влезает Баньковский.

— Не-е… Бур ровно шёл, и тут вдруг как ударился, — отвечает Дячин, — думаю, камень.

— Камень? — сразу захныкал инвестор, как только влез на площадку. Он встал за ПУ и начал зачем-то хвататься за рычаги и всё трогать. — Что? Долоту конец?

— Вытащим — посмотрим, но думаю, что да… — нехотя отвечал буровой мастер, убирая руки инвестора от пуска лебёдки. Не хватало ещё и лебёдку сорвать до кучи.

— Да как же так? Ну как так-то? — возмущался Толик, заглядывая в лицо буровому мастеру. — Ну что за невезение? Ну что за непруха такая? Или эта чья-то оплошность? — он вдруг уставился на бота. — Может, это он навертел? Надо поглядеть договор, мы можем в этом случае подать на них в суд?

— Господи, Толя, ну какой здесь суд, мы на краю мира, — Горохов поморщился. — Здесь судит Папа Дулин, местный сеньор, здесь феодализм, Толя. А дал нам этого бота дружок Папы, такой же бандит, как и он. Пойдёшь к Дулину жаловаться, тебя просто выкинут в реку. И всё.

— Но что-то нужно сделать? — бубнил Баньковский.

— Толя, — он начинал раздражать инженера, — угомонись. Бот тут не при чём. Мы, скорее всего, напоролись на камень.

— Ну откуда взялся этот камень? — почти хныкал тот.

— Да как же им не быть, — Дячин обвёл рукой округу, — гляньте, скалы повсюду, вон, куда ни глянешь — везде камни.

Вот только инженер сомневался, что долото налетело на кусок такой скалы, скалы-то из песчаника, долото его бы погрызло, а чтобы так свернуть привод и намертво заклинить колонну, нужен был базальт.

— Что? Долоту конец? — всё не унимался Баньковский.

— Конец, конец, — отвечал инженер, подходя к редуктору, с которого уже сняли крышку. — Скажи спасибо, что привод почти цел остался.

— Легко ты вот так ко всему относишься, Калинин, — ныл Толик, — а ты знаешь, сколько такое долото стоит?

— Знаю, Толя, знаю, — врал ему инженер, он плохо знал современные цены на отдельные узлы оборудования, он уже думал, что делать дальше, — Женя, снимай привод, пока жара, отволоки его в тень, пусть Помбур поменяет подшипники, а потом, как прохладнее станет, вытащи колонну, только на лебёдку не упирай, сразу не тяни, сначала её раздёргай, а потом поменяй долото.

— Думаю «шарошку» не ставить, поставлю фрезу, — предложит Дячин.

— Да, попробуй фрезой, пробуй поскоблить его на малых оборотах. Но перед этим пройдись ещё расширителем скважин.

— Это разумно, но так мы день потеряем, — отвечал буровой мастер, косясь на инвестора, который ещё больше грустил, слушая их.

— Ничего, зато новое долото целее будет, — Горохову нравился Дячин, ему даже и объяснять ничего было не нужно, он и сам всё знал. Решение буровика поставить в данном случае фрезу было правильным.

Инженер стал спускаться с площадки, а Толик топал по железным ступеням следом и продолжал жаловаться:

— Потери. Потери…

— Толя, хватит ныть, — уже еле выдерживал инженер, — это буровая, бурить дело очень дорогое, ты пока потерял всего одно долото и два подшипника.

— А ещё простой, — простонал Баньковский. — Выпадаем из графика.

— Какой простой? Температура пятьдесят пять, я уже час назад думал людей снять с площадки. — Горохов остановился и пригрозил инвестору пальцем. — Толя… Прекращай ныть, во-первых, ты всех раздражаешь, а во-вторых, таких бабы не любят.

— Да я знаю, — согласился тот невесело, — от меня же две жены ушло.

— Ну так делай выводы, Толя, делай выводы.

— А это точно не страшно, что мы это… на камень налетели?

— Камень — это, Толя, не страшно, моли Бога, чтобы это не была базальтовая плита. А вот тогда, Анатолий, ты и поплачешь, потому что придётся менять местоположение вышки. И вот это уже будут настоящие простои и провалы твоего графика.

⠀⠀

Глава 30

То, что вопрос с доктором Рахимом придётся решать, у инженера сомнений не было с самого начала. Уже после первой встречи с Людмилой это было ясно. Тогда вопрос стоял так: либо просьба Людмилы, либо конец операции и уход. Он уже тогда склонялся к тому, что Люсичке придётся помочь. Просто тогда он ещё не был уверен, что она сама не переменит своего решения. Мало ли какая мысль придёт ей в её красивую голову. Вдруг передумает? Ну а теперь, после её визита, всё встало на свои места. Если обещает деньги — не передумает.

В общем, задача была поставлена, вводные получены, и теперь речь шла о средствах, информации и инструментах. Да, инструмент. Нужно было ехать на берег, к схрону.

Уже к пяти часам дня редуктор починили и поставили на место, после расшатали колонну и вытащили её. Долото, конечно, было испорчено. Баньковский сам взял его и, кряхтя, уволок к палаткам. Спрятал в ящик. Оно из дорогого, крепкого железа. А Дячин поставил расширитель скважин и снова начал бурить. Всё шло своим чередом, и у инженера появилось свободное время.

Горохов поднялся на площадку буровой, посмотрел, как идёт бур, как работают люди и боты, и сказал:

— Женя, я одного бота-бугая заберу, ты с одним управишься?

— Управлюсь, — ответил буровой мастер.

Инженер кивнул и пошёл к себе, а занимавшаяся посудой и болтавшая о чём-то с другими казачками Самара сразу бросила всё и пошла за ним. Он едва вошёл в палатку, только взял в руки флягу и патронташ, а она уже стояла рядом.

— Собираешься, что ли, куда?

— Есть дела, — отвечал инженер, проверяя патроны в револьвере.

— В город поедешь? — с этаким подтекстом спрашивала казачка, заглядывая ему в глаза.

— Нет.

— А куда?

— К реке.

— К реке? — она, кажется, не верила ему. — Чего там делать-то? Рыбу ловить — так у вас вон шесть бочек рыбьего жира. Все полные.

— Просто посмотрю место; если найду воду, нужно будет трубы к реке класть, хочу найти место, к которому баржа-водовоз подойти сможет.

— Я с тобой поеду, — недолго думая предложила она.

— Зачем? — Горохову поначалу эта идея не показалась хорошей.

— Мало ли… На казаков каких нарвёшься, они часто по берегу ходят.

— Что ж это, чужие казаки ходят по вашему кочевью?

— По берегу все могут ходить, берег ничейный, — отвечала казачка.

Он пару секунд думал. А потом сказал:

— Хорошо, собирайся. Я бота хочу с собой взять и ещё кое-что, на твоём квадре поедем.

Ей собираться-то всего полминуты. Пока он нашёл брезент, лопату и верёвку, Самара уже была возле квадроцикла и усаживала в кузов бота. Она жестом указала ему на место водителя, но он только покачал головой: давай ты. У казаков не принято, чтобы женщина управляла транспортом, когда её казак в силах, но она с удовольствием влезла на первое сидение, а он сел за ней.

— Толик, — крикнул Горохов Баньковскому, который у палаток болтал с казачками, — я к вечеру вернусь!

— А ты куда?! — кричал тот в ответ.

— Реку посмотреть, вернусь скоро!

Моторчик в её квадроцикле был, конечно, хиленький. Да и сама машина была старой, с не раз варёной и поведённой рамой, с мятым баком, с чуть кривым рулём. Если не считать того, что Самара могла сделать своими руками, у неё вообще всё было старое: и кондиционер, и палатка, и квадроцикл. В общем, всё, кроме ружья. Только одежда и обувь у неё были отличными. Одежда была из хорошей самотканой материи, ладно скроенная, крепко сшитая, расшитая замысловатым узором. В общем, одежда у неё была всегда чистая и нарядная, и это было как раз то, что она могла сделать сама. В степи всё просто: чем наряднее была одета женщина, тем лучше. Чтобы любой потенциальный жених видел, что женщина рукодельница, а не лентяйка или неумеха. Ведь женщине без мужа в степи тяжко, даже если общество её и поддерживает. Вот поэтому вдовые казачки сразу после сорока дней траура начинали искать себе мужа. И окружение их поиски всегда поддерживало, потому что любому казачьему кошу нужны дети, как можно больше детей, из которых потом вырастут казаки и казачки. В этом сила степных народов. Было и ещё одно, не столь очевидное обстоятельство, которое заставляло холостых казачек искать себе мужей. Замужние женщины в замкнутых сообществах очень не любили незамужних, особенно если те молоды и привлекательны. Зная всё это, инженер был готов многое прощать этой своенравной, а иногда и заносчивой казачке.

Он прикоснулся к её плечу и указал рукой: бери севернее. Она, объезжая барханы, ехала, куда было нужно. В кузове, крепко держась за хлипкий борт, сидел бот. Он чуть щурился от встречного воздуха, ему, кажется, нравилось, что во время ускорений воздух обдувает его. Они доехали без приключений.

— Вон тот камень. Туда, — сказал Горохов, указывая на острый клык скалы над рекой.

И через пару минут Самара уже заглушила двигатель в тени той самой скалы. Инженер приказал боту вылезти, взял из кузова лопату и верёвку. Закурил, некоторое время вглядывался в реку и на юг, и на север, не плывёт ли кто. На реке никого не было.

— Останешься тут, если появится кто на реке — дашь знать, — сказал он Самаре и, приказав боту идти за ним, стал спускаться с обрыва к воде.

Всё-таки боты — работники удивительные. Горохов, изнемогая от жары, в прошлый раз тут маялся, а этот за минуту всё выкопал, он так вонзал лопату во влажный песок, что инженер боялся, как бы он ею не повредил закопанное. Мало того, инженер и казачка, в респираторах и в очках, ещё замотались платками от красной пыльцы, а бот без всего этого дышит вовсю, всею своей мощной грудью. Хозяин бота говорил, что они пыльцы не боятся.

Ящики, баллоны, оружие — всё выкопали. Горохов привязал тяжёлый ящик, а лёгкий велел боту тащить на плече; когда бот забрался наверх, он затянул наверх и тяжёлый ящик. Самара отвязала его, и тогда уже он привязал к верёвке и баллоны. А оружие, обливаясь потом под платком и задыхаясь в респираторе, он занёс наверх сам. Казачка, быстро научившись руководить ботом, всё это сложила в кузов и накрыла брезентом, но перед этим спросила:

— Ты говорил, что берег нужно тебе посмотреть, для барж, будем смотреть или поедем домой?

— Ну… будем считать, что посмотрели, — ответил он.

— А тут что? — спросила казачка, постучав пальцем по одному из баллонов.

— Это для буровой, — сказал инженер и предложил ей жестом наконец сесть на сиденье водителя, а не задавать всякие ненужные вопросы.

На обратном пути казачка заметила след многоножки. Уже смеркалось, но она остановила квадроцикл:

— Нельзя оставлять.

Он был с ней согласен. Казачка хотела взять из кузова своё оружие, но он взял новый, только что выкопанный из схрона дробовик, зарядил его и протянул ей:

— Попробуешь?

Она молча взяла оружие, оно было не совсем такое, как её. Приложила приклад к плечу:

— Дорогое, наверное.

— Надёжное, — сказал инженер, взводя курки на своём стареньком обрезе, — ну, пошли.

Минут за десять нашли небольшую сколопендру и убили её, Самара, как всегда, была великолепна, первым же выстрелом подняла многоножку из песка, а вторым прикончила её. Горохов не успел и на спуск нажать, как всё было конечно.

— Хорошее ружьё, — произнесла казачка, хотя инженеру показалось, что дробовик для неё тяжеловат.

— Понравилось? — он протянул ей два новых патрона вместо израсходованных ею. — Тогда оно твоё.

Она взглянула на него с каким-то детским недоверием: это мне?

— Подарок, — подтвердил Горохов. — Если хочешь, продай, но меньше, чем за пять рублей не отдавай. Это хорошее оружие, оно стоит хороших денег.

Вернулись на участок, когда уже стемнело. Это и хорошо, Горохов не хотел, чтобы кто-либо видел, что у него в кузове.

На участке привычно тарахтел дизель, его ещё издали слышно, и свет вокруг буровой издали видно. Подъехали, а над прожекторами уже густо клубились мотыльки, с барханов полетела, шелестя крыльями, саранча. Они с Самарой в дороге и не заметили, как над степью, поднимая пыль, прокатились вечерние заряды. Звонко клацали сцепки, натужно гудел редуктор, время от времени подвывала лебёдка, её вообще издали слышно. Он, даже ещё не подъехав, знал — на буровой всё работает, а значит, дело идёт.

Пока их никто не видел, они быстро выгрузили и перенесли всё привезённое в палатку. Мало того, Горохов сам взял лопату и вынес баллоны. Закопал их под скалой недалеко от отхожего места. Когда возвращался, услыхал голоса. Баньковский стоял воле палатки с одной из приехавших казачек и болтал с нею. Инженер вошёл в палатку, там Самара, уже раздевшись, проверяла свою одежду и обувь на клещей, и он у неё спросил:

— Там твоя подруга с Банковским разговаривает?

— Анька-то? Может статься. Пусть поговорят. А что же им не поговорить? — отвечала казачка, не отрываясь от своего дела, — она для того сюда и приехала. Может, и поженит его на себе, он говорил, что неженатый.

— Думаешь, у неё получится? — спросил инженер, садясь на войлок и стягивая сапоги. Он, признаться, был немного удивлён.

— У Аньки-то? У неё получится, она баба в теле. Уж никуда твой друг не денется. Да и Аньке деваться некуда, — рассказывала Самара.

— Ей тоже?

— Тоже, тоже, — теперь казачка взялась за его одежду, — она на всю округу среди казаков известная.

— И чем же это она так прославилась? — Горохов, раздевшись, взял принесённую заранее стамеску и стал взламывать тяжёлый ящик.

— Так известно чем, — Самара взглянула на него с усмешкой. — К ней не один казак в палатку вдовью заглянул, к ней весь наш молодняк уже ходил. Никого не гнала, всех привечала. Теперь она как городская стала, теперь её ни один степняк замуж не возьмёт. Ей теперь только мужа из города брать. Только ты дружку своему, смотри, не говори, что Анька потасканная.

— И почему же это я не должен ему говорить, что она непутёвая? — смеётся инженер. — Или ваша Анна для вас плоха, а для городских сгодится?

— Так и есть, потому что у вас там в городах все бабы непутёвые, — безапелляционно заявляет казачка.

Горохов усмехается, но ничего ей не говорит.

— А что смеёшься, не так, что ли? — с вызовом говорит Самара. — У нас баба думает: с этим я не лягу, он из дурной семьи, от него и дети дурные будут, а ваша валится к любому мужику с пьяных глаз! Какие там дети, она и имени мужика этого на следующий день не вспомнит, а к вечеру у неё уже новый будет.

— Я смотрю, ты знаешь нашу городскую жизнь, — говорит инженер.

— А то! У нас некоторые подавались в город, известно, кем они там стали, — рассказывает казачка.

— Ну, это понятно, — произносит Горохов, взламывая крепкую пластиковую крышку ящика, — А этой самой Анне, Анатолий, значит, приглянулся?

— Ну, приглянулся, значит, — отвечает Самара, принимаясь за готовку еды, — а что, ходит тут, всем указывает, говорит, что он инвестор, что деньги, дескать, есть у него. Поди врёт. Говорит, что он тут главный.

Ну, это он точно врёт.

— Почему же врёт? Он тут главный, это он всё затеял, он на дело деньги нашёл, — Горохов даже престал заниматься ящиком, уставился на неё.

— Что? — она тоже смотрит на него, а сама усмехается. — Тут все знают, что твой Толик пустое место. Ты тут главный.

— Это почему же ты так решила? — спрашивает Горохов.

— Да это и дураку видно, твоего Толика даже рабочие не боятся. Какой же он главный?

Горохов Баньковского сам для дела выбирал, Толик выполнял важную роль ширмы, и инженеру казалось, что он со своей ролью справляется, а тут вдруг какая-то степная бабёнка говорит, что всё насквозь видит. Это было неприятно.

Он наконец, приложив усилия, отодрал герметичную крышку и отложил её в сторону. Ничего нового в ящике не было, он сам его собирал. И теперь всё это должно было помочь ему в выполнении задания. Он провёл рукой по упаковкам. Три мины. Простые ППМ нажимного действия. Две тяжёлые и мощные ППМНД. Мины направленного действия с детектором движения. Каждая в два килограмма весом. Вещь дорогая, редкая, очень эффективная. Два килограмма пластиковой взрывчатки. Четыре радиовзрывателя, пульт управления. Патроны. Для револьвера, дробовика, винтовки.

Все самые надёжные, все произведённые для армии. Четыре гранаты, две Ф-ки, две РГД-шки. Его неизменная ультракарбоновая кольчуга, легкая и прочная, выстрел в упор она, конечно, не держит, но вот осколок или рикошет — запросто. Лёгкий бронежилет из пеноалюминиевых пластин, армированных титаном, очень надёжный шлем из этого же материала.

Самара давно бросила свою готовку, смотрит на него, на эти вещи. Горохов уже принял решение, что возьмёт её с собой. Так что особо ничего от неё теперь и не скрывал. А она смотрит на эти страшные вещи без всякого удивления. И в её взгляде он читает: а я знала, что у такого человека, как ты, запросто могут водиться подобные вещи. Первый раз он увидал в её глазах удивление, когда достал из ящика противогаз. Он достал его, проверил коробку фильтра, всё было нормально. Уложив его обратно, инженер достал небольшой футляр и, раскрыв его, извлёк оттуда оптический прицел. Поймав её взгляд, спросил:

— Знаешь, что это такое?

Самара только презрительно фыркала в ответ.

— Может, ещё и пользоваться умеешь? — спросил он на всякий случай и подтянул к себе кофр с винтовкой, думал показать ей, как крепить оптику к оружию.

— Оптика дело казацкое, мне и дробовика хватает, — гордо ответила казачка. Уж в её умении обращаться с ружьём сомневаться не приходилось.

«Жаль… Впрочем, это было бы слишком хорошо, так хорошо, что так попросту не бывает».

Инженер спрятал прицел обратно в футляр, там была ещё одна небольшая, но тяжёлая коробочка, которую он при Самаре трогать не захотел, это была очень важная и секретная коробка, лучше пусть и дальше лежит там до нужного момента. После он собрал всё и уложил обратно в ящик. Кулаком прибил крышку поплотнее.

— Закопать это надо, — вдруг сказала Самара.

Сама сказала. И тогда он спросил её:

— А почему ты думаешь, что это нужно закопать?

— Ну не зря же ты ящик на берегу прятал. Значит, и тут нужно всё это от глаз людских подальше держать, — логично предположила казачка.

Горохов, чуть улыбаясь, кивал: а ты молодец! И произнёс:

— Да, до поры до времени это нужно спрятать. Закопаю за палаткой.

— А этот тоже будешь закапывать? — спросила Самара, кивнув на большой, но не тяжёлый ящик.

— Нет, это можно оставить, эта вещь тут никого не удивит, — ответил инженер, вставая и беря лопату.

— Там дрон, что ли? — догадалась казачка.

«Наблюдательная, не глупая. Всё видит. Ничего от неё не утаить, — опять ухмылялся инженер. — Вот только не побежала бы она к Васильку рассказать обо всём, что увидела. Хотя, скорее всего, побежит».

Утром приехал человек на хорошем квадроцикле. Мужичок не молодой, не старый, с бородой, на вид прост, но… Это на вид. Лица показывать не хотел. Шляпа почти на очках, очки на маске. Всё в нем было простым, обычным, такого человека и не вспомнишь потом. Сказал, что он от Людмилы Васильевны. Хотел поговорить с Гороховым, не снимая маски, но тот, понимая, что мужичок его уже видел, снял маску и очки. И мужичку пришлось тоже снять респиратор. Невежливо говорить, не снимая маски, с человеком, который маску снял. Инженер сразу заметил, что хотя он не так уж и молод, но на лице нет ни желваков, ни синих припухлостей под пыльной щетиной. Значит, деньжата на медикаменты имеются.

— Вы инженер Калинин? — спросил он, и Горохову показалось, что мужичок ещё и образован.

— Я, — отвечал Горохов, рассматривая и запоминая и одежду, и оружие прибывшего, и его квадроцикл. — Судя по всему, Людмила Васильевна передала мне что-то?

— Да, — ответил посланец и достал из внутреннего кармана свёрток в плотной ткани. — Это.

Горохов развернул ткань. Там были медные пластины. Пять штук, на каждой по девять надрезов. Каждую можно поделить на десять равных частей, на каждой из которых выдавлена цифра «десять» Пять сотен рублей в меди. Инженер повернул пластины обратной стороной. На всех клейма казначейства. На вид все деньги настоящие.

— Людмила Васильевна ничего не передавала на словах? — спросил он, пряча деньги во внутренний карман пыльника.

Люсичка обещала выяснить, где доктор Рахим ставит свою лодку.

— Людмила Васильевна просила передать, что сейчас испытывает некоторые затруднения и вам ничем помочь не может. Ещё она просила передать, что она уверена в вас, она знает, что вы справитесь и без её помощи, — сказал мужичок убедительно.

— Передайте Людмиле Васильевне, — Горохов еле сдержался, — передайте, что я очень тронут её доверием.

Конечно, можно было вернуть этому типу деньги и отказаться, но тогда можно было начинать собирать вещи в дорогу, а инженеру как раз вчера в голову пришла одна хорошая мысль, которую он теперь намеревался воплотить в жизнь. Поэтому он лишь вздохнул и добавил:

— Скажите, что бурение идёт по плану, и я надеюсь, что скоро я доберусь до воды.

Да. Никогда в его деле ничего не получалось так, как задумывалось. Он зашёл к себе в палатку, скинул пыльник и уселся на войлок под кондиционер, застыл. Ему нужно было подумать. За ним следом тут же в палатку вошла Самара, села возле него на колени, сразу нашла клеща на его одежде. Пока жгла вредную тварь, спрашивала:

— Кто это был?

— Инвесторы, хотят участвовать в деле, им нужна вода, — задумчиво отвечал инженер. И тут же вспомнил. — А где, ты говорила, этот казак прячет свои лодки?

— Я покажу, — она на секунду задумалась и продолжила. — Только вот думаю, тебе в тех местах лучше не появляться в этой городской одежде.

— А в какой одежде там лучше появляться? — сразу оживился инженер, эта мысль ему нравилась. — В вашей, в местной?

— Да уж лучше в нашей, хоть с реки нас увидят, хоть в степи кто чужой встренет, всяко в нашей лучше будет.

— А у тебя есть такая? — спросил он с надеждой.

— Мой первый муж тоже был вроде тебя, немаленький, — отвечала казачка, присматриваясь к Горохову повнимательней, словно примеряясь, — не такой, конечно, как ты, но тоже высокий, его одёжа на тебя сядет.

О, это был отличный вариант. Он даже и не мечтал о подобном, это переодевание решило бы много вопросов. Но было одно «но» …

— Слушай, Самара, — он взял её за руку. — Понимаешь, какое дело…

— Что? Васильку об этом не рассказывать? — она смотрела на него исподлобья, так, словно насквозь его видела.

«Вот зараза, — она всё наперёд угадывала. — Совсем не дура».

— Да, ничего ему не говори, — произнёс инженер. — Я понимаю, перед тем как ты сюда приехала, он с тобой поговорил и просил обо всём, что тут увидишь, ему рассказывать… Но ты ему ничего не говори… Так будет лучше для вас для всех, для всего вашего коша.

Она опять смотрела на него исподлобья, внимательно, почти зло, а потом спросила:

— А ты правда инженер?

— Правда, правда, — отвечал он, — у меня и лицензия имеется. Могу показать.

— Бумажки! — презрительно бросила она.

— Бумажки, — согласился он. — Так что можешь не сомневаться, я настоящий инженер. А что, ты не веришь бумажкам?

Но она не ответила ему, а лишь сказала:

— Поеду одежду тебе привезу, пока жара не началась.

А инженер завалился на войлок, подставив затылок под самый кондиционер. Ему нужно было всё обдумать. Как ни крути, а ситуация складывалась неприятная. Ещё вчера он думал о том, что успешность операции и его жизнь зависят от одной женщины. Но теперь было ясно, что не только от неё. Теперь таких женщин было две. Как всё некрасиво складывалось. Зыбко. Ненадёжно. Он очень не любил подобных ситуаций.

⠀⠀

Глава 31

Дячин прошёл скважину расширителем, после попробовал взять камень новым долотом. И теперь стоял перед палаткой Горохова, сам мрачный, взгляд тяжёлый, даже извиняющийся.

— Ну давай, — инженер вот этого трагизма и выразительных пауз очень сильно не любил, — не тяни, говори, как есть.

Дячин протягивает ему несколько острых обломков породы, они маленькие, но одного взгляда Горохову достаточно, чтобы понять — это базальт.

— Вот, — говорит буровой мастер, — на расширителе скважины вышло, я попробовал взять его фрезой, чуть нажал, и не пошла, не стал упираться, не стал ломать долото; как колонна начала вибрировать, я выключил привод.

— Правильно сделал, — произнёс инженер и, вздохнув, спросил мастера, — думаешь, плита?

«Вот зараза», — это была ошибка самого Горохова.

— Думаю, плита, — подтвердил Дячин, и тут же начал оправдывать инженера, — мы, наверное, самый её край зацепили, думаю метров сто-сто пятьдесят на восток, и прошли бы чисто.

— Плохо, — сказал Горохов, и это была действительно плохая новость.

— Но есть и хороший знак, — тут же произнёс Дячин.

— Какой ещё знак? — инженер машинально потянул сигареты из кармана.

— Грунт пошёл влажный, вода тут есть.

Это Горохов и без него знал, он дал мастеру сигарету, они закурили, и Дячин спросил, выпустив дым:

— Ну и что теперь будем делать?

Этот вопрос немного разозлил Горохова, он уставился на буровика пристально и, повышая голос, произнёс:

— Жень, это с тобой в первый раз, что ли? Первый раз на базальт налетел?

Мастер покачал головой: нет, не первый.

— Тогда начинай демонтаж буровой, Женя. Начинай демонтаж.

— Переезжать будем? А ты решил куда?

— Пока будем заказывать цемент, пока привезём воду, пока твои люди будут разбирать вышку, мы с тобой, Женя, выберем место. И выберем так, чтобы уже больше не переезжать.

— Понял, я пошёл… Начну снимать редуктор и провода отключать… — он уже хотел уйти, но остановился. — А это… ну… Толику ты сам скажешь?

— Сам, — произнёс Горохов нехотя, выбрасывая окурок.

Эту неприятную работу он на Дячина перекладывать не хотел, тем более что это была его вина, а не буровика.

Это было неприятно. Но расстраиваться и грустить Горохов просто не имел времени, за него было кому погрустить и поныть.

Конечно же, Баньковский расстроился и начал ныть.

Начал вспоминать, что инженер ему обещал воду, вспоминал о людях, которые ему доверили деньги, и про то, что это люди серьёзные и за свои вклады спросят. В общем, всё то, что уже говорил не раз, и Горохов его терпеливо слушал, кивал, понимал. Да, у Толика денег оставалось в обрез. Но инженер напомнил Баньковскому, что здесь, среди местных, есть люди, готовые поучаствовать в деле, и подбодрил его, сказав, что Дячин уверен, что тут вода есть. В крайнем случае, Горохов был готов вложить в продолжение дела те деньги, что ему передала Людмила. Но об этом он пока Баньковскому не говорил.

— Так что, Толя, не вибрируй, езжай в город и оплати аренду ботов, они реально нам нужны. Работы предстоит немало.

— Ну, поехали вместе, — предложил Баньковский.

— Толя, кто-то из высшего руководства должен быть в такое время на площадке, — отвечал ему инженер.

Магические слова «высшее руководство» возымели на инвестора подобающее действие. Он был серьёзен и понимающе кивал. Он всё понимал. И, чуть подумав, произнёс:

— Я договорюсь насчёт ботов. Попробую сбить цену.

— Я в тебя верю, Анатолий, — серьёзно говорил Горохов, — а экономия пары рублей нам сейчас никак не повредит. Времена будут непростые.

Самара вернулась после полуденной жары, часов в пять. Она привезла целый мешок одежды. Инженер как раз был возле вышки, когда казачка приехала. Он увидал, как она достала этот немаленький мешок из кузова своего квадроцикла и занесла его в палатку, Горохов отдал пару распоряжений и пошёл смотреть одежду.

Казаки не носят сапог — чуни на шнурках из крепкой кожи варана или лёгкие, из кожи крупных гекконов. Обмотки, лёгкие полотняные просторные штаны, такие же свободные рубахи, короткие пыльники, нитяные перчатки, небольшие шляпы с вислыми полями или большие белоснежные платки. Перевязь с сумкой, патронташ, фляга. Все простое и незамысловатое. На первый взгляд хлипкое, на самом же деле очень удобное и лёгкое.

Горохов замотал платком нижнюю часть лица, как делают степняки, надел шляпу и очки, взял в руки новенький дробовик, который подарил Самаре. Взял на время, попользоваться.

— Казак, — просто сказала Самара, которая помогала ему одеваться.

Ему всё нравилось. Вот только две вещи он не мог оставить, это свой револьвер и свою флягу. Револьвер спрятал под пыльник. А флягу повесил за спину, она обычная, таких везде полно. В таком виде он спокойно мог появляться в городе, во всяком случае, в нижней его части. Обыкновенный степняк, приехал в город продать паштета из саранчи или бочку рыбьего топлива.

— Ну что, можем поехать посмотреть лодки, — поправляя что-то в его новом гардеробе, произнесла Самара, — теперь, если кто нас встретит в степи, ни за что не поймёт, кто ты. Можем поехать на моём квадре.

— Да, поедем на твоём, — согласился инженер, — вот только выйду я из палатки в своём виде, а как отъедем — переоденусь.

— О, так ты, значит, и своим не доверяешь? — заметила Самара.

Он взглянул на неё многозначительно и после сказал:

— В этих местах, — он поднял указательный палец, — есть всего один человек, которому я доверяю.

Конечно, ей эти слова понравились. Степная дикарка, как называла её Люсичка, понимала, о ком он говорит, была его доверием горда и скрыть этого не могла. На её смуглой коже проступил румянец.

Ждать возвращения Толика он не стал, выехал с Самарой сразу, чтобы до темноты успеть. Отъехал, переоделся в новую одежду и, как положено жителю степи, сам сел за руль её старенького квадроцикла. И понял, что ездить на таком хламе по горячим барханам попросту опасно. Тормоза стёрты, сцепление западает, рычаг нужно по нескольку раз дёргать, чтобы сработало, движок на грани издыхания, мало того, что может встать в любой момент, так ещё жрёт масло, и топливо тоже. Ну и ходовая в довершение вся разболтанная. Нет, он не собирался рисковать собой, разъезжая по степи на такой рухляди. С этой телегой придётся что-то делать.

Лодки были спрятаны надёжно. Она похлопала его по плечу, когда до реки было ещё не меньше километра.

— Кутай лицо как следует, тут на реке рогоз везде до неба. А нам в него придётся залезть.

Горохов остановил квадр и осмотрелся. И правда, в лучах вечернего солнца даже здесь песок барханов казался не белым, а слегка красным.

С этим шутить было нельзя, он надел маску и ещё поверх неё накрутил платок; так, конечно, дышать было совсем тяжело, но лучше тяжело дышать, чем надышаться спорами красного грибка. Самара тоже укуталась как следует. Только после этого они продолжили движение к реке.

— Там, — её голос теперь через несколько слоёв ткани звучал очень глухо, она указала рукой направо.

Тут берег был не очень обрывистым. Место было тихое. Небольшой затон, тихая ржавая вода, рогоз в два человеческих роста. Рогоз настолько красный от грибка, что к нему и приближаться страшно. Но раз местные сюда ходили и что-то здесь прятали, значит, при нужных мерах предосторожности и ему удастся выбраться отсюда невредимым.

Самара взяла у него тесак и, предварительным ударом стряхивая с крепких стеблей красную пыльцу, начала прорубаться вглубь зарослей. Он хотел ей помочь, но она даже не ответила ему, продолжала и продолжала рубить рогоз. Тесак у Горохова был из отличной стали, заточен до состояния бритвы, она этим оружием быстро прорубила коридор метров в десять. Сумерки, заросли. Повсюду красная пыль. И вот они уже перед тремя пластиковыми лодками. Да, вряд ли кто-то осмелится искать их тут. Что ни говори, а тайник отличный. Лодки лежали кверху дном, все на сантиметр засыпаны пыльцой, а рядом была большая коробка.

— Мотор, — сказала Самара, тесаком указывая на ящик. — Но нужно проверить, работает ли. Им давно не пользовались.

Горохов кивает, но прежде, чем заглянуть в ящик, поворачивает одну из лодок. Лодка лёгкая, на вид она в порядке, пластик крепкий, они ещё тут лет десять пролежат, и им ничего не будет. А вот мотор, тут его инженер смотреть не будет. Он просто берёт коробку с собой. На участке сядет и спокойно проверит.

Они идут обратно. Ящик весит килограммов двадцать, не будь инженер так укутан, донёс бы легко, но через два слоя ткани дышать было очень нелегко. Но кое-как дотащил мотор до квадроцикла. Сели, отъехали на пару километров и остановились. Стали отряхиваться, Горохов перчатками сбивал пыль с плеч казачки, она смахивала пыль с него. Нужно было торопиться, солнце уже садилось, и чиститься при свете фары ещё то удовольствие. А вычиститься от этой дряни нужно было как следует.

Вернулись в лагерь уже в полной темните, Самара сказала, что они проехали мимо варана, мол, видела его на бархане, и что он был немаленький, но останавливаться не стали. Опасно связываться с королём ночи ночью. Приехали, а Баньковского ещё нет. Он приехал через полчаса после них, и пьяный. Ночью таскаться по степи опасно и трезвому, а пьяному, да ещё и городскому, дело вообще рискованное. Толик пьяно хвастался, что порешал все вопросы с Мордашёвым, что теперь всё будет на мази. Инженер даже не захотел спрашивать, о чём он договорился с этим бывшим бандитом, что будет на мази, он просто пожалел, что отпустил Толика в город одного.

— Ты там никаких бумаг не подписывал? — уточнил Горохов на всякий случай у веселого инвестора.

— Нет, мужчинам не нужны бумаги, — важно говорил Баньковский. — Мужчинам достаточно слова другого мужчины. Мы же в степи, тут адвокатов нет. Вот ты когда с казаками договаривался, ты же с ними бумаг не подписывал.

— Ох блин, — только и сказал инженер негромко и пошёл к буровой.

— Да не волнуйся ты, Калинин, — кричал ему вслед Толик, — этот Мордашёв нормальный мужик. С ним можно иметь дело.

— Да-да, — самому себе говорил Горохов, — они тут, в этих славных местах, все нормальные. Тут другие не приживаются.

Дячин сидел на корточках возле привода и смотрел, как бот-помбур, весьма ловко орудуя ключом, раскручивает на муфте болты.

— Ну, как у вас тут?

— Нормально, — отвечал буровой мастер, вставая. Он взял Горохова под локоть и отвёл в сторону. — Слушай, Сергей Владимирович…

— Ну?

— Я всё не привыкну к этому боту… Понимаешь, он ведь всё понимает, что ему ни скажи, ну совсем как живой, в смысле совсем как нормальный, а когда ничего делать не нужно, сядет и сидит, в одну точку уставится… Или жрёт, и ему же всё равно, что жрать или какая вода, налили — выпил, литр нальёшь — литр выпьет, два нальёшь — два… Вот те бугаи — они совсем тупые, им иной раз сразу и не объяснить, что нужно делать, а этот совсем другой.

— Ну, он и стоит дороже, — меркантильно заметил Горохов в надежде, что этот разговор на этом и закончится.

— Я вот думаю, как его создали? — не отставал Дячин. — Понимаешь, ведь по сути он почти как человек.

Инженер сделал паузу, вспомнив то, что он видел в Губахе, а потом сказал буровому мастеру:

— Женя, ты давай работай, а? Надо перетаскивать вышку. Время идёт, деньги улетают, результата нет. Толик там договаривается с бандитами не пойму о чём, ты про ботов стал рассуждать: человек-не человек. Этак мы дела не сделаем, дали тебе ботов, работают, и хорошо. Зачем эти лишние вопросы?

— Да я понял, понял, сейчас пойду работать, я просто спросить у тебя хотел. Думал, ты знаешь, кто их делает? Или там как…

— Слушай, Женя… Запомни то, что я тебе скажу, раз и навсегда…

— Да, чего запомнить?

— Никогда и никого не спрашивай про ботов, ни откуда они берутся, ни как их делают, делай вид, что это тебя совсем не касается, понял? Вот просто никому и никогда не задавай подобных вопросов. Понял?

— Понял, — ответил Дячин чуть озадаченно. — Ну я пойду?

— Давай, Женя, давай, — подбадривал его инженер, — не забывай, как рассветёт, нам ещё местность «снимать» под новую скважину.

⠀⠀

Глава 32

Он вынес из палатки хороший фонарь, достал двигатель и инструменты, уселся на ящик и взял кружку с чаем. Прохладно. Хорошо. Если бы не мерзкие мотыльки, что сыпались на него с лампы, то можно было и получить от подобного времяпровождения истинное удовольствие. Он постучал ключом по крышке движка.

Мотор был небольшой, компактный, но имел четыре полулитровых цилиндра и простой, короткий привод на вал с винтом. Сразу видно, вещица оборотистая, с хорошим усилием на «конце». Усилие, обороты — мощность — прожорливость. Да, людям, которые грабят баржи на быстрине, нужно иметь быстрые моторы. Правда, он лежал в ящике неизвестное время, его нужно было перебрать, почистить от ржавчины, посмотреть подшипники. Он стал разбирать его, снял крышку, чтобы взглянуть на поршневую…

— Мощный мотор, наверное, очень быстрый, — сказал он, когда Самара заглянула ему через плечо.

— Тут по-другому нельзя, на реке нужно всё делать быстро, иначе бегемот убьёт. Ему лодку перевернуть — что тебе саранчу раздавить, знаешь, какие они бывают?

Горохов не знал.

— Какие?

— Казаки говорили, что и по восемь метров случаются.

— Ишь ты, — у него тут возник один вопрос. — А ты сама с казаками не ходила за добычей?

Она удивилась, а потом хмыкнула: ну ты, мол, даёшь!

— Казаки на дело и на войну баб не берут. Нешто ты не знаешь?

Недоверие. Одно из главных его качеств. Въедливое и дотошное, оно — недоверие ко всем, с кем он на заданиях имел дело, — неоднократно выручало его. Он почти всё время жил в состоянии разъедающего все его отношения чувства.

«Сто процентов, Лёва Василёк приказал ей присматривать за мной! Василёк волнуется за деньги. Это разумно. Но хотелось бы знать, она и обо всё остальном, что здесь видит, ему докладывает? Скорее всего, так и есть, а значит, она уже согласовала с ним разрешение использовать казачьи лодки. Ладно, будем работать дальше».

Он чуть приобнял её за плечи:

— Значит, ты с казаками за добычей не ходила, а откуда же ты знаешь, где они прятали лодки?

— Первый муж мой ходил, — не задумываясь, ответила казачка. — Один раз раненого привезли. Приехал на чужом транспорте, без вещей и оружия. Чуть оклемался и говорит: поехали, заберём квадроцикл и вещи, я их у лодок оставил. Я его отвозила туда.

— А, ясно, — сказал инженер.

— Еда готова. Есть будешь?

— Попозже, хочу с мотором закончить, — ответил он.

— Ты спать-то сегодня придёшь ко мне? — спросила она, слегка прижимаясь к нему бедром и положив руку ему на плечо, а сама оглядывается, не видит ли кто такой её вольности.

— Да, соберу двигатель и приду, ты пока поспи, — отвечал он, протирая детали мотора.

— Тогда разбуди меня, когда придёшь.

— Хорошо, иди, — инженер похлопал женщину по заду.

Дячин отпустил людей, только когда начало светать, он покормил и напоил ботов, но сам спать не лёг, хотя изрядно вымотался за ночь.

Он дождался инженера, и они вдвоём принялись искать новое место для буровой. И через пару часов измерений, не сговариваясь, указали новую точку. Это была самая нижняя точка местной низины.

— Уже через пятьдесят метров вода пойдёт, — заверил буровой мастер.

— Угол большой, много бетона уложить придётся, — с сомнением говорил Горохов.

— Это раньше было проблемой, — сказал Дячин и кивнул на скалу, под которой спали все три бота. — А теперь с этими бугаями я намешаю бетона за два дня, только успевай привози цемент и воду.

— Ладно, Женя, иди поспи, а после жары начинай убирать оттуда песок, — произнёс инженер, собирая в ящики геодезический инструмент.

Когда они подходили к палаткам, появился Баньковский. Появился он как раз из палатки, что стояла чуть на отшибе, а не из своей.

— Ты видел? — удивился Дячин. И продолжил с нотками зависти. — Он у этой задастой казачки ночевал, что ли?

— Ну а почему нет, он человек неженатый, при деньгах, многие местные женщины сочтут его привлекательным. Тут с мужиками проблемы.

— С мужиками проблемы? — не понял Дячин. — Какие?

— Убивают друг друга часто, — ответил Горохов.

— А-а…

Толик махал им рукой, видок у него был так себе. Чёрная щетина, опухшее лицо.

— Мужики, я сегодня выходной.

— Нет, господин Баньковский, — Горохов злорадно ухмылялся, — Женя сегодня ночью начнёт разбирать вышку, а ботов отправит разгрести песок на новой площадке, если сегодня не заказать цемент и воду, завтра мы не сможем начать заливать подушки под ноги.

— Калинин, — почти кричал Баньковский, — сам закажи. Я никакой!

— У меня другие дела, — отвечал Горохов всё с тем же весёлым злорадством, — и у Жени тоже. Не поедешь сам — два дня простоя. Да, Толя, два дня простоя, посчитай, сколько это денег!

— Я даже за руль сесть сейчас не смогу, — стонал инвестор.

— А вчера ночью мог, — напомнил ему инженер, — приехал пьяный в дым. Как только не убился на барханах? Давай, Толя, выпей пару рюмок, сажай свою прекрасную казачку за руль и лети в город за цементом и водой.

— Я не могу, — причитал Анатолий, — Калинин, будь человеком.

— Нет, Толя, вода суровый бизнес, тут слабакам не место, — смеялся Горохов, — езжай в город сам или теряй деньги.

Как раз тут казачка вышла из палатки, она, конечно, слышала весь разговор, женщина посмотрела на проходящего мимо инженера недобрым взглядом, потом взяла Баньковского под руку и увела в палатку.

— Как бы он не помер, по жаре такой мотаться, — сказал Дячин, он тоже посмеивался.

— Вода суровый бизнес, Женя, — повторил инженер, — тут слабакам не место.

Не могла лодка доктора быть где-то далеко от города. Люсичка обещала всё выяснить, но потом с присущей ей наглостью легко переложила эту задачу на его плечи: сам найдёшь! Кончено, это инженеру не нравилось, но ожидать порядочности и выполнения своих обещаний от женщины, которая как-то подсылала к нему убийц, было по меньшей мере нелепо. Ну а так как доктор Рахим для него на текущий момент являлся первоочередной проблемой, он взялся решать её немедленно. А буровой пока без него пусть занимаются Баньковский с Дячиным.

Горохов взял с собой Самару и поехал в город на её квадре. Конечно, он переоделся в одежду местных степняков и замотал лицо платком. Теперь, даже если столкнётся лицом к лицу с доктором, бояться ему нечего. Он просто кочевник из степи.

Недалеко от восточного въезда в город была лавочка, что торговала новым и подержанным транспортом. Он заехал туда, под большой навес от солнца, где стояли разные машины. Инженер сразу присмотрелся к одному квадроциклу, тот был не самый мощный, без лишнего лоска, но вполне себе крепкий квадроцикл, как раз для тяжёлых условий пустыни. Пока Самара только рассматривала машину, он обошёл вокруг неё, попробовал сцепление, пару раз качнул рычаг стартера, чуть приоткрыл кран подачи топлива и снова качнул стартер, мотор квадроцикла весьма бодро затарахтел на приличных оборотах. Он покачал головой: многовато для холостого хода. Тут же к ним подошёл молодой продавец.

— Здрав будь, атаман! — заговорил он в надежде польстить. — Выбираешь машину для своей женщины?

— Я не атаман, — ответил Горохов, не убирая платок с лица. И сразу перешёл к делу: — Сколько стоит?

— Двести сорок, казак. — сразу отвечал торговец.

— Дорого, не стоит он столько, — произнёс инженер и, указав на тот квадроцикл, на котором приехал, спросил: — А вот тот за сколько возьмёте?

Торговец даже не стал к нему подходить, одного взгляда на квадроцикл Самары ему было достаточно.

— Так это ж рухлядь, — он покачал с сомнением головой. — Даже не знаю, во сколько его оценить.

Горохов лезет в карман и достаёт оттуда две медных пластины достоинством по сто рублей каждая:

— Отдам за ваш квадр свой и ещё двести рублей.

— Мне нужно поговорить с главным, — отвечает торговец и уходит.

Самара — ему видно только её глаза, но и этого достаточно — в недоумении: что ты делаешь?

Но Горохов ничего ей не говорит; только когда торгаш вернулся со своим начальником, и они вместе выторговали у инженера ещё пять рублей, только после этого он сказал казачке:

— Садись, это теперь твой квадроцикл.

— Это за что мне такая радость? — спросила она осторожно — мало ли он шутит — спросила, ещё не веря своему счастью.

— Готовишь хорошо, — отвечал он, взбираясь на заднее сиденье, — садись опробуй, а дома я в нём поковыряюсь, доведу до ума.

«И всё-таки, где стоит лодка доктора?». Этот вопрос не давал ему насладиться поездкой. Он, держа Самару за талию, спросил её:

— Ты знаешь, где пирсы?

— Знаю, — отвечала она.

— Поехали туда.

И тут первая за последние дни радость. Нет, он не нашёл у пирсов небольших лодок, но увидал знакомую посудину.

«Палыч приехал!». Это ему он писал последнее письмо, адресуя его женщине. Узкая, с небольшой рубкой, даже на вид быстрая лодка была пришвартована у одного из дальних пирсов. Это и было его средство эвакуации. Вот только теперь Горохов думал, что рановато его вызвал.

Эдуард Павлович, в большой и старомодной маске, натянул над кормой навес и теперь в тени навеса выставлял коробки с медикаментами для торговли. Торговать он собирался прямо тут.

Когда Самара вела квадроцикл мимо его лодки, Палыч взглянул на них и, чуть оттянув маску, крикнул:

— Эй, казак, не спеши, купи своей бабе аскорбина, у неё ввек не будет проказы на лице, будет как девочка.

Конечно, Палыч не мог знать, что это Горохов, и раньше времени инженер тут светиться не хотел. Он ничего не ответил торговцу, а лишь похлопал Самару по плечу: поехали отсюда. Лодки доктора у пирсов инженер не нашёл, но уезжал от реки в хорошем настроении.

Где может быть лодка? Конечно, у воды. За пирсами сразу вдоль реки сплошная стена камыша, это не рогоз в три метра, но тоже приятного мало, красной пыли и там навалом, вряд ли кто станет туда ставить лодку. Он сказал Самаре, чтобы ехала из города к восточному выезду. А выехав из города, попросил остановиться. Слева от дороги длинный затон. Вода бурая, вязкая и липкая, как густой бульон из козодоя, берега заросли, и помимо грибка на острых и твёрдых листьях рогоза ещё белая пыль с цемзавода и дороги, которая шла вдоль всего затона. Горохов помнил доктора Рахима, тот носил белоснежный халатик, очёчки, стрижечку, он пижон, он в такую грязь вряд ли полезет.

— Поехали к северному выходу, — говорит инженер Самаре, и та начинает разворачивать свой квадроцикл, даже не спрашивая, зачем.

Это Горохову в ней нравится. Сказали — сделала, без вопросов, без обсуждений и женских советов. Всё молча. Молча.

Он помнил карту. Северный выезд из города тянется дорогой к ещё одной заводи, что отделяет Полазну от Перми. Дорога переходит в мост, который ведёт туда, в Пермь. Мост старатели прозвали «Последний». Это у мужичков, что ходят через него в городские развалины, юмор такой. Наверное, для многих крепких и смелых мужиков этот мост стал и вправду последним.

Вот именно к этому мосту, мимо скрытого за клубами непроглядной пыли цемзавода, и проехали они к реке.

Ещё издали он увидал то, чего на карте не было. Справа от моста стояла белая коробка бетонного блокпоста. Он, проезжая мимо, внимательно осмотрел его. Кроме привычных солнечных панелей, на крыше поста стояли прожектора, направленные на мост. Амбразуры по периметру, кроме северной стены, узкие, длинные, явно под пулемёт, гостей, судя по всему, ждут с моста. Железная дверь приоткрыта, и военный с веником выметает из бетонной коробки пыль. Инженер похлопал Самару по плечу: останови тут.

Слез и пошёл к солдату, тот, увидав, что к нему идут, перестал мести, стал рассматривать Горохова.

— Здорово, служивый, — инженер, подойдя к нему, достал сигареты и протянул одну солдату.

Сигареты у Горохова были хорошие, солдат грязными пальцами вытянул из пачки одну и ответил:

— Здорово, атаман.

— Ваш пост давненько тут стоит? Что-то я его не помню, — начал инженер, оглядываясь вокруг; он сразу, по засовам и петлям, определил, что дверь, да и весь блокпост достаточно новые.

Он говорил, не убирая платка от лица, это было естественно, река-то рядом, красной пыли тут хватает. Солдат сразу ответил:

— Да уж больше, чем полгода тут стоит, ты, казак, тут давно не был. Как из Перми всякая дичь стала сюда, на нашу сторону, через мост забегать, так Папа и приказал тут пост поставить.

— Ишь ты! Значит, эта нечисть из Перми уже и сюда стала бегать.

— Ну да, пару недель назад одна тварь через мост ночью побежала, так угомонить не могли, пока штук двадцать пуль ей не всадили.

— Значит, большая была зверюга?

— Я сам не видел, не мой был караул, но сменщики говорят, просто какой-то хренов монстр пёр с той стороны, его тушу потом с моста еле в воду смогли спихнуть.

— Вот оно как? — говорит инженер и переводит взгляд левее моста. А там небольшая заводь с забетонированным бережком и… две белых лодочки на тихой воде. Две белых, чистых, явно дорогих лодочки с прозрачными рубками из хорошего пластика. Большие моторы на корме. Одна лодочка называлась «Алина», на второй были скромные цифры «02».

Горохова просто распирает желание спросить у солдата про лодки, но этого делать нельзя.

— Ну ладно, друг, бывай, — говорит он и идёт к Самаре.

Он был уверен, что нашёл то, что искал. Пора было отсюда убираться, нечего глаза мозолить.

⠀⠀

Глава 33

Возвращались по жаре, но по-другому никак: Горохов не хотел, чтобы кто-то в городе признал его в этой одежде. Никто не должен знать, что у него есть возможность так маскироваться. Хоть одежда степняков и была получше приспособлена к зною, всё равно он просил Самару остановиться, чтобы вылить себе за пазуху и на спину немного воды. А вот она жару далеко за пятьдесят переносила на удивление стойко, она за весь путь домой только один раз выпила воды, пока он переодевался в свою обычную одежду. А когда приехали, он сразу завалился в палатку под кондиционер. Она и говорит ему:

— Ты есть будешь?

— Нет, в это время я не ем, — отвечал Горохов.

— Ну, если я тебе не нужна, то я до своих доеду.

— Куда ты в такое пекло? — удивлялся он. — Подожди хоть, пока жара спадёт немного.

— Ничего, нормально, — говорит женщина, собираясь, — сейчас поеду, а то перед вечерней работой мне ещё мужиков твоих кормить.

— Что? Новым квадроциклом похвалиться не терпится? — догадался Горохов.

Она вздёрнула подбородок: "а хоть и так!" И говорит:

— Дуры наши говорили, что мне мужа нипочём не найти хорошего. Теперь утрутся. Сами на всякой рухляди ездят, а то и на мужнем транспорте, а у меня вон какой квадр!

— Ну тогда и ружьё новое прихвати, для комплекта, — напомнил инженер.

О! Точно! Самара теперь и про ружьё вспомнила, оружие лежало в углу палатки. Она, конечно же, взяла его с собой. Подошла, быстро поцеловала Горохова в щёку и вышла из палатки.

Для женщины степи важно то, как её мужчина к ней относится, насколько ценна она для него. Любовь и благодарность мужчины напрямую влияет и на её общественный статус, на её место, которое она занимает в обществе. И эта ценность выражается в стоимости подарков, что дарит ей её мужчина. «Ну, поглядите, глупые дрофы, что мне дарит мой мужчина. Позавидуйте. Видите, какие дорогие подарки, это значит, что и днём, и особенно ночью я хороша. Судя по вашим драндулетам, уж я буду получше многих из вас».

Горохов ещё улыбался, когда она ушла, но мысли о деле с доктором долго расслабляться ему не позволили.

Лодка. Ну, допустим, там у моста стоит лодка доктора, но как вычислить его самого? Сесть у моста и сидеть, ждать его? И сколько так сидеть? День? Два? Неделю? Или пока кто-то не спросит: а что это ты тут у нас ошиваешься, липовый казак? Нет, ему нужно было знать время, когда доктор куда-то соберётся, а лучше место. Место! Куда он на лодочке плавает? Это было весьма интересно. Зная специфику работы доктора… Да, очень интересно. И куда же он может отсюда плавать? На север, вниз по течению? Это вряд ли, на этом берегу кочевья казаков, уж о его проделках по степи ходили бы слухи. На юг? В Пермь? Маловероятно, тут люди со страху перед мостом ставят блокпост, чтобы нечисть с того берега не бегала. Значит…

Значит, на тот берег. Да, скорее всего, на тот берег. Тот берег. Но это всё догадки, всё нужно будет проверять. Инженер и не заметил, как задремал.

Сразу после пяти Дячин вывел людей разбирать вышку, боты, как всегда, усердно сгребали песок с места новой скважины. Толик заглянул к нему в палатку, сам хмурый, и сообщил холодно:

— Воду и цемент я заказал, завтра уже начнут возить.

— Молодец, Анатолий, — отвечал Горохов, он собирался бриться.

— Я-то молодец, — продолжал Баньковский, — а вот у тебя ни площадка ещё не расчищена, ни опалубка не поставлена.

— Толя, ты бы покушал чего-нибудь, у тебя что-то настроение не боевое. С таким настроением деньги не зарабатывают. Иди к Самаре, поешь.

Но Баньковский никуда не пошёл, а всё с такой же кислой миной произнёс:

— А откуда у неё новый квадроцикл?

— А разве он новый? — удивился инженер.

— Ну, по сравнению с тем, что был, он новый, — продолжал инвестор. — Она всем говорит, что это ты ей купил.

— Врёт, — небрежно отвечал Горохов, начиная бриться. — Это она сама себе купила.

— Врёт, — как-то невесело повторил Толик. — А моя об этом уже речь завела, говорит, вон Самарке уже купили новый квадроцикл.

— Толя, — инженер перестал скоблить щёку и уставился на Баньковского, — даже не думай тратить последние деньги.

— Да я знаю, — нехотя ответил тот, вздохнул и вышел из палатки.

Дячин дело своё знал, ещё до ночи вышка была разобрана, и буровой мастер начал потихоньку перетаскивать конструкции на новое место, где рабочие уже начали собирать опалубку под бетон.

Поглядев немного, как люди работают, Горохов решил, что в его присутствии необходимости нет, и пошёл заниматься лодочным мотором. Впрочем, и с этим ему повозиться не пришлось, мотор был в хорошем состоянии, его только нужно было вычистить от застаревшей слежавшейся пыли. Уже через час он закрутил болты на крышке, налил в бак топлива и добавил густого масла. Потом установил двигатель как следует и дёрнул за верёвку стартера. Движок завёлся не сразу, хотя свечи были ещё хорошие. Пришлось подёргать за верёвочку. Но уж когда завёлся, то сразу дал хорошие обороты. Погоняв его на разных режимах и послушав, инженер остался доволен мотором. Заглушил его, закрепил винт. Всё, теперь можно было и плавать. Только вот куда? Пока он занимался двигателем, он всё время об этом думал. Куда?

Самара как раз пришла и села рядом чистить большую кастрюлю; он у неё спросил:

— А ты бывала на том берегу реки?

— А то ж… — она, набирая песка в ладонь, отвечала: — Приходилось. Но давно. Там берег пологий, рыба из глубины приходит. Рыбалка хорошая.

— А почему вы на том берегу эту рыбу не ловите там?

— Там и саранча отличная, — продолжала казачка, — говорят, её там тучи, в былые времена отец мой на тот берег за козодоем ходил и за вараном…

— Ну а теперь что?

— Теперь там дарги, много их, они и к реке иной раз подходят, мы когда рыбу ловим, так кого-нибудь с оптикой всегда с собой берём. Поглядеть за их берегом. Хорошо, что наш берег выше, чем их, — рассказала казачка.

«Значит дарги, дарги сволочи очень опасные, — отметил про себя инженер. — Только вот доктор Рахим этих дикарей в Губахе не боялся, там они у него охраняли его «санаторий».

— Мне придётся на тот берег съездить, — говорит он.

Самара отставила уже чистую кастрюлю в сторону, смотрит на него насторожённо и произносит уверенно:

— Нет, ты не инженер.

— Почему это? — удивляется Горохов.

— У нас были инженеры, колодцы нам копали — они были не такие.

— Инженеры колодцы копали? — он смеётся.

— Хоть какие у тебя бумажки будут — ты не инженер, — говорит она упрямо, — можешь что угодно мне говорить.

— Не болтай ерунды, — строго говорит Горохов, этот разговор ему не нравится, мало ли услышит кто ещё. — Я инженер, имей это в виду. А сейчас спать ложись, завтра отвезёшь меня к реке, к лодкам.

Она смотрит на него с удивлением:

— Тебя одного? Ты один на тот берег пойдёшь?

— Один.

— Ты, что, не слышал? Я же тебе сказала… Там дарги.

— Ничего, я только взгляну — и обратно. А может, и вообще проедусь немного по реке.

Он ещё и сам толком не решил, что делать. Возможно, действительно прокатится по реке чуть выше Полазны. Вдруг найдёт место, где доктор швартует свою красивую лодочку.

— Я знаю пару казаков, они люди надёжные, не из нашего коша, они из друзей моего первого мужа, их можно будет нанять, если дать им немного денег, не знаю, может, по паре рублей, они согласятся с тобой пойти. На ту сторону одному нельзя.

Он протёр ветошью перепачканные машинным маслом руки, повернулся к ней, чуть наклонился и сказал, вкладывая в каждое слово всё своё убеждение:

— Самара, о том, что я брал мотор для лодок, и тем более, что собрался плавать на тот берег, не должен знать никто. Даже самые надёжные друзья твоего первого мужа, — он чуть помолчал и добавил многозначительно: — И даже атаман Василёк. А на той стороне я и один управлюсь.

Она смотрит на него исподлобья, смотрит недоверчиво и говорит:

— Один пойдёшь? На тот берег? — она усмехается. — А рассказываешь, что инженер.

Они встали за два часа до рассвета; пока Самара собирала завтрак, он пошел на участок, а то больно тихо было в лагере, и прожекторов мало горело. Но на участке всё было готово, конструкции перетащили, песок убрали, опалубку под ноги буровой собрали. Заливай бетон хоть сейчас. Люди и боты спали. Саранчи было вокруг, хоть сети ставь.

Это хорошо, что все спали, он выкопал ящик, достал оттуда оптику. Оптику прикрепил к винтовке. Прикинул — вроде нормально. Горохов не был большим специалистом в стрельбе с оптикой, но, как и все другие, курсы стрельбы проходил. Он показал винтовку Самаре:

— Управишься?

Она отложила стряпню, взяла оружие в руки, взяла правильно и без труда, хотя винтовка лёгкой не была. Заглянула в прицел и, опустив оружие, сказала:

— Стрелять-то я смогу, а вот попадать…

— Ну, ты хотя бы стреляй, — сказал инженер, забирая у неё оружие и снаряжая его патронами. — А попадать буду я.

— Так же, как в ту сколопендру? — она смотрела на него, скалясь в ехидной усмешке.

— Эй, женщина, — он не злился, он знал, что она ему ещё будет припоминать тот случай, — знай своё место!

Казачка отвернулась и занялась готовкой, а краем глаза Горохов видел, что она посмеивается. Он же взял из угла большой короб. Открыл его. Да, Самара в прошлый раз угадала. Это был весьма неплохой дрон. Он достал аккумуляторы, вставил их в пазы, включил камеру, проверил моторы. Всё работало, камера была с очень хорошим разрешением, дорогая камера — хорошая картинка. Его всё устраивало.

Инженер сложил всё обратно в коробку. Как раз тут у Самары и завтрак подоспел. Сразу после еды, когда она собирала посуду, он поймал её за руку. Трудно удержаться, когда рядом с тобой ещё молодая и привлекательная женщина, на которой из-за жары почти не было одежды. Самара на его внимание всегда отвечала согласием. Правда, никогда он не мог понять, она сама хочет близости, хочет услужить ему или очень хочет замуж. А после они собрались и, когда восток чуть порозовел, выехали к реке.

⠀⠀

Глава 34

Лодку выбрал поновее, она была нетяжёлой, и он в одиночку выволок её из зарослей и дотянул до рыжей воды. Но даже эта несложная и недолгая операция заставила его попотеть: через маску и платок попробуй подыши и поработай одновременно. Перед этим он приказал Самаре ждать на берегу, чуть выше рогоза, и смотреть по сторонам. Он дал ей винтовку и магазин и сказал:

— А ну заряди.

Казачка без труда вставила магазин и, дёрнув привычным жестом затвор, загнав патрон в патронник, сняла оружие с предохранителя: всё, готова стрелять. Только скажи куда. Берег, на котором они стоят, — высокий, обрывистый, двести-двести двадцать метров заражённой амёбой воды и берег противоположный, низкий, покатый. Она подносит оптику к глазу, рассматривает тот берег.

— Я вылезу там, пройду чуть вглубь, — говорит инженер, — а ты присмотришь за мной. Если увидишь что-то, выстрелишь в воздух.

— Лучше бы ты рации раздобыл, — разумно предложила казачка.

Тут она была права, но в рациях очень дорогие аккумуляторы, а он предпочёл потратить свой бюджет на хорошую камеру и дорогие аккумуляторы для дрона, полагая, что эта штука ему больше понадобится, чем рации. Рациями он вообще редко пользовался, так как обычно работал в одиночку. Инженер ничего не ответил и стал спускаться к воде.

Закрепить мотор на лодке было делом несложным. Он уже уложил в неё оружие и дрон, воду, как Самара крикнула сверху:

— Баржа!

Она указывала рукой на север. Оттуда против течения медленно тащилась тяжело нагруженная баржа. Пришлось вытаскивать лодку на берег и затаскивать её за рогоз, а лодка-то с мотором и вещами уже и весила по-другому. Пока он переводил дух, старая баржа, изрядно чадя дизелем, прошла на юг.

А когда он снова стащил лодку к берегу, Самара самовольно спустилась вниз и сказала, закидывая винтовку за спину:

— Лучше я с тобой поеду, ты и лодкой, наверное, никогда не управлял, а тут ещё и омуты с бегемотами. Их быстро проплывать нужно.

Ему не понравилось, что она своевольничает, всё-таки должна быть какая-то субординация в их отношениях. Но тут он только спросил:

— А ты со своими мужьями тоже сама всё решала?

Самара не ответила. Он видел только её глаза, да и то через очки, и они, как всегда, выражали её женское упрямство.

— Ладно, — произнёс Горохов, но не потому, что согласился с её своенравием, а потому, что, действительно, он не был большим знатоком водных просторов и лодку никогда не водил. И добавил: — Садись тогда на руль.

Местность вокруг пустынная, ни людей, ни животных, даже ветра не было. Река, рогоз, пески, колючка. Тишина, и в этой тишине уж очень звонко на своих высоких оборотах звенит мотор. Инженер морщится, оглядывается, мало того, что они на воде как на ладони, так ещё и слышно их за километр, не меньше. Он крепко держится за борт лодки. Не то чтобы со страха, нет. Просто так ему спокойнее. Он умеет плавать, он из тех состоятельных людей, что могут себе позволить абонемент в бассейн. Но то бассейн, в эту же бурую, ржавую воду лучше не падать. Если повезёт, и тебя не убьёт бегемот, вынырнув из глубины, не начнут рвать мерзкие, чёрные, как уголья, щуки, если не облепят, не отравят своим ядом, похожим по действию на морфин, пиявки, и тебе удастся добраться живым до берега, то тебя всё равно ждут неприятности. Амёбы. Они уже в воде, начнут потихоньку обжигать твою кожу своим ферментом. В общем, кожа потом слезет, и раздражающий зуд с температурой купальщику гарантированы. Так что в этих путешествиях по водной глади с храброй дикаркой нет и намёка на романтику. Тут поневоле вцепишься в борт лодки двумя руками.

Самара берёт чуть южнее, чем ему нужно, он поворачивается к ней и указывает рукой удобный, пологий, без рогоза участок противоположного берега. Там им будет легче вытащить на берег и спрятать лодку. Но она продолжает держать нос лодки чуть левее удобного места, и только когда они достигают середины реки, он понял, что она делает всё правильно, и что течение их сносит как раз туда, куда он и хотел пристать. Пересекли реку благополучно, пока инженер вытаскивал лодку на берег, Самара оставила винтовку за спиной, взяла в руки своё ружьё и потихоньку стала подниматься наверх, разведать обстановку.

Горохов не стал сразу запускать дрон, он ещё толком не знал, что ищет, не знал, что делать дальше, сегодня он просто испытывал лодку, мотор, дрон. И приглядывался к Самаре. Инженер и не надеялся сегодня выяснить, куда плавает доктор, тем более, он не сомневался в том, что доктор так далеко на север не поплывёт. Это опасно. Скорее всего, он просто переплывает реку напротив Полазны. Но выяснить это наверняка он собирался не сегодня.

Горохов просто пошёл за казачкой. Не спеша шёл след в след, останавливаясь и прислушиваясь, вглядываясь в окрестности, пытаясь найти хоть какие-нибудь следы. Она поднялась до первого кактусового поля и остановилась, ожидая его. Всё-таки сказывалось близкое присутствие реки, кактусы здесь были роскошные, и большинство из них цвело красивыми фиолетовыми и розовыми цветами. Дальше пошли первые барханы, первые кусты колючки.

— Плохое место, — произнесла Самара, когда он её нагнал.

— Да… Следов совсем нет, — согласился инженер. — Но это не варан.

Варан выедал всю живность вокруг: дрофы, сколопендры, ящерицы, побеги всех видов кактусов, молодые ростки колючки — всё, всё шло в его рацион. Он объедал округу полностью и потом переходил на другое место.

— Не варан, — согласилась она. Варан, помимо глубоких следов, которые мог занести ветер, всегда оставлял много помёта.

А было тут чисто. Пока шли от реки, ничего подобного не увидели.

— Что-нибудь слышала? — спросил он.

Она сразу поняла, про что спрашивает инженер, и только отрицательно покачала головой: нет, не слышала.

Он постоял немного и двинулся дальше, думая пересечь большую поляну кактусов. Самара, чуть подождав, пошла за ним. Они не прошли и сотни шагов. Он как раз перешагивал через отличные кактусы, на которых чуть ли не гроздьями висели вкуснейшие, налитые влагой побеги, когда она окликнула его. Окликнула и указала на ближайший бархан. Теперь он тоже это видел. В белом песке бархана чернела глубиной нора. Теперь они оба знали, почему тут нет следов. Нет, они оба и раньше догадывались, но теперь их догадка была подтверждена. Только осы и шершни при помощи своей клейкой слюны могли в барханах вырывать норы, которые тут же не засыпались бы песком.

— Давай уйдём, — предложила Самара.

Это была вполне себе здравая мысль. Если где-то в пустыни наткнёшься на ос, а у тебя при себе нет инсектицида, лучше убирайся оттуда и побыстрее. Потому что от нападения этих хищных насекомых никакой другой защиты нет. Но Горохов не торопился:

— Гнездо брошено. Слышишь? Не гудят, — он повернулся к ней. — Постой тут.

И сам пошёл к бархану с норой. Шёл осторожно. Старался не скрипеть песком, мало ли что… Подошёл, постоял, послушал… Нет, тихо, гнездо и вправду было брошено. Обитатели гнезда улетели. Инженер присел рядом с норой. И увидал мёртвое насекомое. Это было худшее насекомое из возможных. Есть несколько видов ос в степи, они бывают полосатые, бывают почти белые, а это опасное существо было вызывающе чёрного цвета. Цвета, которого в залитой жарким солнцем пустыне быть не должно по определению. Он встал и пошёл обратно.

— Чёрные? — спросила Самара.

— Да, — отвечал Горохов, — гнездо ещё свежее, дня два как брошено.

— Значит, они не далеко отлетели.

— Ну, зато даргов поблизости точно нет, — заметил он.

И это было правдой, дарги с осами на одной земле не жили.

— И куда теперь? — спросила Самара, когда они вернулись к лодке.

Горохов очень хотел закурить, но тут разве покуришь, легкий ветерок несёт красный дым с реки, снимать маску, когда в воздухе столько спор, — это безумие. И он заговорил с ней, хотя это был разговор с собой, он стоял на берегу, смотрел на юг, туда, откуда текла и текла тяжёлая бурая вода.

— Куда теперь? — переспросил он. — Не знаю, домой, мне нужно подумать. Я хотел погонять дрон, чтобы иметь представление об этом береге, но, честно говоря, я даже не знаю, в какую сторону его гнать. Ладно… Будем считать, что сегодня мы просто обкатывали лодку.

— Может, тебе карта нужна? — спросила Самара.

— Карта? — удивлялся инженер. — У тебя есть карта этого берега?

— Есть, — коротко ответила она.

— У тебя? Или ты можешь её у кого-то взять? — Он напомнил ей: — Я не хочу, чтобы кто-то знал, что меня интересует этот берег.

— Это карта моего отца, — сказала казачка.

— Интересно, — он внимательно смотрел на неё, — и что же казаки отмечают на каратах? Границы кочевий?

— Мы границы и так знаем, — заявила Самара. — Места для стоянок и, главное, — колодцы.

— Ах вот как, — он стал сталкивать лодку к воде, — да, я хочу поглядеть на эту карту.

На реке, на тихом и неглубоком месте, где на них не мог напасть бегемот, инженер сел на руль, попробовал поуправлять лодкой. Он считал, что должен научиться всему, что может ему пригодиться. И это оказалось несложным делом: нужно было всего-навсего приноровиться к тому, что если ты кладёшь руль влево, лодка поплывёт вправо, — ну и управлять газом. В общем, с этим справился бы и ребёнок.

Учитывая его обучение, они всё равно вернулись в лагерь ещё до жары, предварительно он, конечно, переоделся в свою одежду. И, высадив его, Самара сразу уехала в кочевье за картой. А инженер прошёлся по участку, с удовлетворением заметив, что первая подушка уже залита застывающим бетоном. А уже пришедший в себя Баньковский сообщил ему, что вечером привезут ещё цемента и придёт ещё один водовоз. Это был хороший график.

— Если всё привезут, как обещали, завтра ночью начнём ставить вышку, — прикинул Горохов.

— А где ты был? — спросил его Толик.

— Да до реки доехал. Самара мне показывала рыбные места, — ответил инженер.

— Ну и много поймали? На бак хоть хватит?

— Не-а… — Горохов засмеялся и достал сигареты. — Представляешь, поехали на рыбалку, приехали, а она говорит: ой, я, кажется, снасти забыла.

— Бабы… — Толик тоже смеётся. И напоминает про свою женщину, добавляет: — У меня тоже забывчивая.

— А… Да, ты же тоже, кажется, прижился у той симпатичной казачки, — вспоминает инженер. — Ну и как она?

— Ну, так… — Баньковского распирает от гордости, он делает вид, что говорит об этом неохотно, — сошлись вроде. Ты не поверишь, она сама предложила… Пригласила в гости.

— Я ж тебе говорил, что казачки — они такие… Они ждать не будут, сами предложат, если увидят, что мужик нормальный.

Толя расцвёл и хотел, кажется, ещё чем подтвердить свою мужицкую нормальность. Но тут вернулась Самара, они оба глядят на неё, казачка заглушила квадроцикл около палаток. Горохов хлопнул по плечу Баньковского и сказал:

— Ладно, пойду я. Кажется, она снасти привезла.

Карта была так себе, сразу видно, что делал дилетант. Координат нет, пропорции потеряны.

— А это что за зубцы на реке? — спросил Горохов Самару, та тоже склонялась над листком.

— Это не зубцы, это места, где удобно высаживаться, где берег не зарос рогозом.

— Так. Это, наверное, камни. Это руины. А это что? — он указал на жирную точку, таких на карте было несколько штук.

— Так рисовали колодцы, — отвечала казачка.

— Колодцы? М-м… Колодцы. Наверное, из-за них карту и рисовали? — он не отрывал глаз от бумаги.

— А что в песках может быть важнее колодцев, тем более что в колодце вода получше, чем опреснёнка из реки.

Да, в колодцах вода всегда была лучше речной. За них довольно часто разгорались войны в кочевых сообществах. Если из-за угодий саранчи, из-за полей кактусов можно было договориться, отъехал на двадцать километров — вот тебе новые барханы для добычи или нетронутое море кактусов, то колодец может быть на десятки километров всего один. Тут уж никто отступать не будет.

Он достал свою карту, ту, что делал сам. Попытался их сопоставить относительно реки. Тут ещё больше стала заметна разница в пропорциях.

— Большие погрешности. Карта неточна. Так можно и погибнуть в песках, — сравнивая бумаги произнёс, инженер задумчиво.

— Это что ещё такое? — с вызовом спросила казачка, явно она была недовольна, кажется, карта отца была для неё большой ценностью.

— Колодцы могут быть в ста метрах от той точки, на которой они указаны на карте, — пояснял он примирительно, уже сожалея о том, что ляпнул не подумав. — Всё равно твой отец был молодец. Не имея инструмента и образования, он смог сделать многое.

— Как приспичит, так найдёшь, — благоразумно произнесла они и хотела уже забрать карту, но он не дал ей этого сделать.

— А это что на другом берегу от Полазны? Пересохший приток реки? Вот, видишь эту линию, которая идёт от берега? — инженер указал пальцем в неровную линию.

— Это не приток реки, — сразу ответила Самара, лишь бегло взглянув на карту. — Это каменная дорога древних.

— И она ведёт от самой реки до вот этого креста? И что это за крест?

— Это кладбище древних.

— Ты говоришь так уверенно, словно ты там бывала, — он взглянул на казачку и обнял её за талию, чтобы не злилась больше.

— Бывала. Давно, с отцом, тогда там почти не встречались дарги, я несколько раз туда с отцом за козодоем ходила, и с мужем один раз была…

— С первым, — догадался инженер, поглядывая на казачку.

— С ним.

— Он, как я погляжу, был у тебя геройский мужик.

— Лихой казак, — поправила она.

— Да, лихой казак, — согласился инженер и снова взглянул на карту, — кажется, тебе ещё раз придётся на те места поглядеть. Ну, если ты, конечно, согласишься мне помочь.

— Чего же не помочь, — сказала она, — помогу. Когда поедем?

⠀⠀

Глава 35

Уже вечерело, уже было не жарко, на термометре меньше сорока, Горохов сел ужинать. Самара, как всегда, по-домашнему, в короткой прозрачной рубахе, уже ставила перед ним миску с печённым на камнях хлебом из кукурузы, как в палатку ворвался Баньковский и, что было для него нехарактерно, в руке он держал винтовку. Мало того, что влетел в палатку без приглашения, мало того, что взгляд у него был бешеный, так он ещё и орал:

— Калинин… Калинин! На нас напали!

Горохов ещё даже не до конца осознал смысла его слов, а Самара уже подавала ему пояс с револьвером, патронташ и обрез. Инженер взял у неё всё это, сразу надев пояс, стал быстро обуваться. А сам тем временем спрашивал у переминающегося с ноги на ногу от волнения Баньковского:

— Кто напал? На кого? Где?

Но Толик ответить не успел, на него рычала полуголая Самара:

— Выйди на улицу, варнак, одеться дай!

— Да, да… — кивал он, побаиваясь взглянуть на неё. Вышел из-за полога, продолжал бубнить уже снаружи. — Человека, что вёз нам воду, порезали. Он весь в крови!

— Порезали? — инженер удивился: порезали, что за глупости, почему не застрелили? — Кто? — кричал Горохов, надевая пыльник и фуражку.

Он уже хотел выйти, но остановился, секунду подумал и схватил сумку с медикаментами.

— Не знаю, он толком ничего не говорит! — кричал инвестор всё так же взволнованно, почти истерично.

Горохов вышел из палатки:

— Хватит орать, не нагоняй страху на окружающих, говори спокойно и чётко: что с ним и где он.

И Баньковский сразу поволок его к тому месту, где раньше стояла вышка, а теперь стоял тягач, который приволок десятикубовую цистерну.

— Он весь в крови, руку ему порезали сильно, бок и голову, голова вся в крови… Он там, около тягача.

Это инженер уже и сам видел, вокруг раненого столпились люди. Он подошёл к людям, довольно бесцеремонно растолкав их. И увидел человека средних лет, который весь был перемазан кровью, он тяжело дышал. Его уложили на грязный брезент, который становился ещё грязнее из-за крови, которая капала и капала из его руки, головы и левого бока. Было ещё светло, но Горохов рявкнул:

— Света мне!

Кто-то стал ему подсвечивать, и инженер осмотрел раны человека.

Порезали!? Да его не порезали, его, кажется, рубили!

Левая рука почти перерублена. Левый бок… Рассечение или прокол такой у него… Голова посечена… Несколько глубоких рассечений, а с правой стороны рассечение такое глубокое, что череп видно через кожу. Горохов быстро раскрывает сумку. Первым делом нужно остановить кровь. Он сразу находит нужный шприц. Но прежде, чем начать, он находит глазами буровика.

— Дячин, сливай пока воду из цистерны, Баньковский его сейчас в город повезёт.

Быстрый и умелый укол, он остановит кровотечение, тут же в руке Горохова появляется второй шприц, это обезболивающее. Иначе все остальные процедуры бедолага может не пережить.

Теперь он достаёт большой тюбик с биогелем, встряхивая его. Инженер не торопится, ждёт, пока подействует обезболивающая инъекция. Всё смотрят на него, уже и Самара тут, принесла воду, готова помогать. Наконец Горохов начинает заливать ужасные раны биогелем. Это вещество очень дорогое, но он не экономит его, а обезболивающее ещё не совсем работает, особенно это было заметно, когда он ввёл трубку тюбика в глубокую рану на груди раненого. Всё, тюбик был пуст, а руки Горохова были все чёрные от засохшей крови. Он снова лезет в сумку и достаёт оттуда медицинский степлер. Теперь раненый уже ничего не чувствует, и инженер ловко, не хуже какого-нибудь медработника и не боясь проступающей из ран крови, стягивает края самых глубоких ран и зашпиливает их степлером. Когда он занялся большой раной на голове пациента, только тогда он спросил:

— Ну, дружище, говорить можете? — теперь, когда кровь уже из ран не текла, инженер достал из сумки ещё один шприц.

— Что… Что? Я? — с трудом отвечал раненый.

— Ты, ты, рассказывай, кто это тебя так? — спрашивал Горохов, загоняя иглу в бедро раненого. — Это не дарги, их тут нет, не казаки, они нас вообще тут охранять должны, и не варан. Варан тебя бы не отпустил, да и не режет он так кожу. Ну… кто на тебя напал?

— Я… и сам не понял, — отвечал раненый, последний шприц был со стимулятором, теперь он говорил увереннее, — ехал, кондиционер у меня вчера помер, я двери кабины от… крыл… для сквозняка… И эта… этот… Я даже его и не видал… А… он с бархана просто запрыгнул ко мне на… в кабину… Хорошо, пистолет был под рукой… На спинке сиденья висел…

— А этот, который запрыгнул, был зелёный? — спросил инженер. — И руки как складные ножи?

— Руки? У него такие… Ножи длинные… Вот прямо до локтя, такие ножи. А сам он серый… Не зелёный.

— В общем, всё тот же самый прыгун-попрыгун, только теперь серый. Ладно, а где это он на тебя напал?

— Четыре километра отсюда по спидометру, — сразу ответил раненый. — Да, где-то… Четыре километра…

— И ты его малость подранил? — уточнил инженер.

— Не малость, всю обойму в него всадил.

— Ну хорошо, ты молодец, — Горохов похлопал его по относительно целой руке, — тебя отвезут в город, а там тебя залатают, там, кажется, хорошая больница у вас.

Он встал, Самара тут же начала поливать ему на руки воду. А он, смывая кровь, заговорил:

— Толя, как только цистерну Дячин от воды освободит, возьми одного человека, отвези раненого в больницу. Оружие не забудьте.

— А ты куда? Ты не с нами? — спросил в ответ Баньковский с некоторым замешательством.

— А я… Я поищу этого охотника… Прыгуна с ножами вместо рук, — задумчиво отвечал инженер. — В нём целая обойма, если раненый не ошибается, так что он далеко убежать не должен.

Больше Горохов ничего не сказал, взял почти опустевшую медицинскую сумку и пошёл в свою палатку. Вот теперь-то пришло время проверить дрон и его камеру. Причём в ночном режиме. Солнце уже садилось за реку, ещё пять-десять минут, и вечерний заряд сильными порывами поднимет пыль с песком и заметёт все следы. И пока ветер не стихнет, у него было время подготовить дрон.

Его у палатки догнал Дячин:

— Сергей Владимирович, может, мне с тобой? Одному опасно, вон она, зверюга, как человека покромсала.

Инженер качает головой:

— Нет. Баньковский уедет, я уеду, ты, Женя, останешься в лагере за старшего. Нельзя всем лагерь бросать. Бабы тут. Оборудование.

— Ясно, — ответил буровой мастер.

Инженер зашёл в палатку, бросил сумку в угол, быстро раскрыл коробку и стал собирать дрон. Он на него очень надеялся, денег в эту штуку было вложено немало. И главные траты пошли на экономичные моторы, на очень дорогие аккумуляторы и камеру. Камеру он не зря взял двухрежимную, такую, которая работает и при слепящем солнце, и при едва заметной на небе луне. Пока он собирал дрон, в палатку пришла Самара:

— Ветер поднимается, — сказала она, садясь рядом с ним. Он и сам это видел, стенки палатки уже ходили ходуном. — Как ты ночью будешь его искать? Сейчас и следы все заметёт.

Горохов постучал пальцем по джойстику, который держал в руке:

— У Василька есть такой?

— У нас дрон старый, аккумуляторы старые, он не летает далеко и ночью не видит, — говорит она.

— А в этом аккумуляторы новые, он летает на шесть и больше километров и неплохо видит в темноте, тем более что сегодня будет хорошая луна.

Она глядела на него, как всегда, внимательно и слушала так же, Самара, кажется, не пропускала ни одного его слова, и Горохов, когда ещё даже не закончил фразу, уже знал, что она ему сейчас скажет:

— Я еду с тобой.

Ему не очень хотелось брать её с собой. Ну, хотя бы по той причине, что у него была всего одна ультракарбоновая кольчуга, прекрасная защита как раз против всяческих ножей. Но с другой стороны, в степи ночью находится и просто так небезопасно. Случиться может что угодно, от нападения сколопендр до укуса паука, а тут ещё и искать этого прыгуна.

— Хорошо. Поедешь. Но сначала достань из закопанной коробки кольчугу. Знаешь, что это?

— Знаю, — отвечает она.

— Откопай и надень, залей полный бак в свой квадроцикл, на нём поедем, канистру воды возьми полную и винтовку. Вдруг понадобится. Поняла?

Она молча кивнула, спорить не стала: надеть кольчугу велел мужчина? Значит, наденет. И это ему понравилось, она последнее время почти не спорила с ним. Он, выглянув из палатки, убедился, что ветер стихает, вышел и пошёл к самой высокой части лагеря. Полез на камни, что нависали над палатками.

Он уселся, открыл планшет управления. Проверил связь, камеру. И после этого нажал «Пуск». Моторчики зазвенели в ночном воздухе, дрон быстро пошёл вверх. Инженер не стал его поднимать высоко, хотя эта модель была рассчитана на борьбу с даргами и могла набирать приличную высоту, чтобы снизить вероятность попадания при огне с земли. Но сейчас ему это было не нужно. Напротив, он собирался лететь на небольшой высоте, метров в десять, чтобы при удачном стечении обстоятельств увидать свежие следы прыгуна.

Водитель тягача сказал, что до лагеря ему оставалось четыре километра по спидометру, когда на него напал прыгун. Горохов выбрал направление юго-юго-запад и погнал дрон туда, в сторону города. Пока что дрон не спеша летел, давая смазанную, не очень чёткую картинку, но инженер знал, что это из-за пыли, которая ухудшает не только видимость, но ещё и приём. Сейчас, пока пыль после зарядов не осела, лучше было не спешить, иначе и дрон можно было легко потерять.

Пришла Самара. Как она его только нашла? Он ведь не сказал ей, где будет. Впрочем, женщине пустыни не составляло труда найти его по следам. Села рядом, слева от него, и поглядев в монитор, сказала:

— Я всё сделала.

— Кольчугу надеть не забыла? — спросил инженер, не отрывая глаз от управления.

— Нет, — казачка чуть распахнула пыльник, показала и спросила после: — И как мы его в такой мути искать будем?

— Подождём, пока пыль осядет, минут через десять будет получше видно, — отвечал он, — или предлагаешь ещё какой-то вариант?

— Если водила не сбрехнул и вправду разрядил в него пистолет, этот чёрт побежит к своей лёжке, гекконов жрать и отлёживаться; поедем к тому месту, где мы первого нашли. Там и этот должен быть. Доедем, следы посмотрим вокруг, и будет всё ясно.

В этом, конечно, был резон. Всё просто, это ему в ней даже нравилось, у этой жительницы пустыни всё всегда было просто. Степь вырабатывает в человеке тягу к простым решениям.

— Если не найду дроном, так и сделаем, — согласился инженер.

Инженер по цифрам на дисплее определил расстояние от лагеря: четыре километра. Он знал это место, тут среди барханов образовалась удобная ложбина для перемещения, скорее всего, тягач проезжал здесь. Конечно, тут он ехал и обратно, по свету в кабине и по фарам его в ночной степи хорошо было видно. Горохов опустил дрон и поравнялся с тягачом, разглядев даже напряжённое лицо Баньковского, который сидел за рулём. Тот, увидав дрон, даже вздрогнул сначала, но потом всё понял, расслабился: а, это ты… И помахал рукой. А Горохов чуть приподнял дрон и повёл его на восток. Ну а куда ещё, не в город же прыгун поскакал, не к реке же… Или к реке? Тут не угадать. Степь громадна, найти в ней одно существо среди барханов очень, очень сложно, особенно ночью.

Самара сидит молча рядом, внимательно смотрит в монитор. Она ничего не говорит, но даже по её молчанию ясно, что казачка ждёт, когда инженер наиграется в игрушки и займётся наконец делом.

Картинка становится заметно лучше, пыль осела, да и луна потихоньку выползла, теперь камера выдаёт хорошее разрешение.

Он чуть опускает коптер. Метров до десяти. Теперь перед камерой мелькают куски порубленных лопастями винтов мотыльков, и небольшая саранча на такую высоту иногда залетает. Мелькает перед камерой, слышен звук шуршащих крыльев. Да, теперь всё видно гораздо лучше, хотя ночной режим «монохром» даёт только чёрно-белую картинку. Тем не менее, всё явственнее можно различать то, что творится внизу, на барханах. Одно плохо, быстро тает зелёная полосочка зарядки батарей, через пятнадцать минут аккумуляторы начнут умирать, и чтобы не потерять дрон, его придётся возвращать.

— След, — вдруг говорит Самара и с излишней силой пальцем тычет в экран монитора, — вот. Вот он, вернись обратно. За этот бархан, он там, на южном склоне.

Так и есть, на южном склоне длинного и высокого бархана — косой и размазанный длинный след, его хорошо видно на волнообразной песчаной рифлёнке поверхности. Чья-то большая лапа съехала вниз со склона. Горохов, скорее всего, даже заметив эти полосы на песке, не подумал бы, что к этому нужно приглядеться. Но он тут же сообразил, что такой большой след могло оставить только большое существо. Но это был явно след не варана.

— Сюда, сюда… — она показывает ему на край дисплея, указывает, куда сместить коптер. — Вот ещё! Дальше, давай…

Так и есть, тонкая цепь редких и больших характерных трёхпалых следов тянется от бархана к бархану. Горохов уже знает, что найдёт это место, он понял, куда движется прыгун. Он бежит на юго-восток от того места, где нападал на тягач. Инженер поднимает коптер и, уже не экономя энергию в батареях, на максимальной скорости направляет дрон к себе. Самаре тоже неймётся, она встаёт. Ждёт, пока коптер прилетит, стоя, когда тот прилетает, ловит его. Инженер складывает дисплей и спускается к квадроциклу казачки, она уже там и аккуратно кладёт дрон в коробку, а коробку ставит в кузов, всё делает умело и быстро, уже хочет завести мотор, но он ловит её за руку, останавливает.

— Что? — сразу спрашивает казачка.

— Возьми мой мотоцикл, езжай к Васильку. Скажи, что я поехал за прыгуном, следы были в семи километрах на юг отсюда.

Тут было достаточно светло от прожекторов, что освещали участок, их не выключали, так как собирались заливать бетон, и инженер видел, как она даже оскалилась от злости и почти прошипела:

— Казаки так не делают.

— Как? — сухо спросил Горохов.

— Слов назад не берут, сказал сначала, что возьмёшь, велел кольчугу надеть, а теперь отсылаешь за помощью, не нужна, мол.