Ларри Нивен РАССКАЗЫ Часть 2

Автор обложки: mikle_69

Из цикла «Известный космос»

Самое холодное место

«Ну же, вперёд, искатель приключений, — сам-то хоть знаешь, зачем ты сюда притащился!» — так я преодолевал желание оставаться ближе к кораблю. Ведь неуклюже-громоздкая груда остывающего металла хранила в себе тепло Земли! Мне так будет не хватать, этого тепла здесь, в самом холодном месте Солнечной системы.

— Видишь что-нибудь? — поинтересовался у меня в наушниках голос Эрика.

— Разумеется, нет. Тут слишком жарко — из-за корабля. Помнишь, как они бросились врассыпную от зонда?

— Да. Хочешь, чтобы я тебя за руку держал или уговорами занимался? Ступай!

Я вздохнул и сделал несколько шагов, тяжёлый коллектор подпрыгивал у меня за плечами.


Во время приземления вокруг корабля образовался неглубокий кратер из почти мгновенно превратившегося в лёд газа, и теперь я карабкался по его скользкому склону. Шипы на ботинках не давали мне упасть. Наконец подъём закончился, и теперь вокруг вздымались утёсы — огромные массы замёрзшего газа с гладкими округлыми краями. Они отливали мягкой белизной там, где свет от моего нашлемного прожектора касался их. Всё остальное было пугающе-чёрным, как вечность. Яркие звёзды сияли над плавными очертаниями утёсов, но этот свет был недосягаем для чёрной поверхности. Я несколько раз оглядывался, не желая расставаться с привычным силуэтом корабля, но он становился всё меньше и темнее, пока не исчез из виду.


Предполагалось, что здесь есть жизнь, но и только. Два года назад зонд «Посланника-6» приземлился где-то поблизости отсюда, и на Землю были переданы кадры с изображением поверхности планеты. Какие-то чёрные загогулины извивались на снегу, на границе света и тени. Должен сказать, столь чёткое изображение получается крайне редко. Естественно, некоторые мудрецы предположили, что это были всего лишь… дефекты съёмки!

Мне лучше знать. Это была жизнь. Что-то огромное, ненавидящее свет.


— Эрик, ты здесь?

— А куда ж я денусь? — насмешливо ответил он.

— Послушай, — сказал я, — если я буду следить за каждым словом, которое произношу, то скоро замолчу навсегда.

Всё равно я был бестактен. Эрик попал в аварию, очень серьёзную. И теперь он никуда не сможет уйти, потому что он — это корабль, или корабль — это Эрик — выберите сами, что вам больше нравится.

— Ладно, проехали, — миролюбиво произнёс мой приятель. — Кстати, у тебя большая утечка тепла из скафандра?

— Очень маленькая. — И действительно, замёрзший воздух даже не таял под моими подошвами.

— Наверное, для них и этого более чем достаточно… или они, должно быть, боятся света твоего прожектора.

Эрик знал, что я ничего не вижу. Ему было проще, потому что он смотрел через объектив на моём шлеме.

— Ладно. Поднимусь выше, вот на эту гору, и отключу ненадолго свет.

Я повернул голову, чтобы Эрик смог увидеть упомянутый мною холм, и затем запрыгнул на него. Совсем несложное физическое упражнение — можно прыгнуть практически так же высоко, как на Луне, не боясь, что какой-нибудь острый камень повредит скафандр: вокруг был лишь слежавшийся снег.

Достигнув вершины холма, я выключил свет — и мир исчез. Моё воображение снова разыгралось, населяя окружавшую меня темноту чудовищами, которые протягивали ко мне жадные щупальца… Почему-то темнота и этот холод рождают самые отвратительные и страшные образы. Неужели нельзя представить себе более дружелюбных существ?

Я надавил кнопку на своём шлеме, и во рту оказался черенок трубки. Потрясающие теперь делают скафандры! Обновитель воздуха сдувал с моего подбородка выдохнутый воздух и дым. Я курил и ждал, дрожа от осознания холода, пока наконец не понял, что потею. Скафандр был, пожалуй, даже слишком хорошо изолирован.

Над горизонтом взошла наша секция с ионной тягой — блестящая звезда, которая катилась по небу слишком быстро и исчезла, войдя в тень планеты. Шло время; запас табака в трубке выгорел.

— Попробуй свет, — сказал Эрик.

Я включил прожектор — и вокруг мгновенно возникла волшебная зимняя страна. Медленно поворачиваясь кругом, я пристально вглядывался в сказочно-белый, оживший под лучом света пейзаж… и увидел!

Даже на таком близком расстоянии это походило на тень. А ещё — на плоскую, чудовищно большую амёбу… или на лужицу нефти. Оно текло вверх по склону, пытаясь сбежать от резкого света прожектора.

— Коллектор! — скомандовал Эрик.

Я поднял коллектор над головой и нацелил его, как телескоп, на убегающую загадку, чтобы Эрик мог найти её объективом. Коллектор прыгнул вверх и в сторону, плюнув огнём в оба конца. Теперь его контролировал Эрик.

Через секунду-другую я спросил:

— Мне возвращаться?

— Конечно же, нет! Оставайся там, где стоишь. Я же не могу принести коллектор на корабль. Тебе придётся подождать и забрать его с собой.

Лужица-тень скользнула через край холма. Пламя, вырывавшееся из дюз коллектора, преследовало её, взлетая всё выше. Коллектор, уменьшаясь в размерах, скрылся за гребнем. Через секунду я услышал бормотанье Эрика:

— …Готово!

Яркое пламя снова появилось, его скорость стремительно росла. Изгибаясь, оно направлялось ко мне, и когда коллектор опустился передо мной на две горизонтальные дюзы, я поднял его за «хвост» и понёс на корабль.


— Да ты не беспокойся, — по голосу приятеля чувствовалось, что он доволен. — Я только отделю ложечкой кусочек от его бока, если можно так выразиться.

Осторожно неся в руке коллектор, я поднялся по посадочной опоре к воздушному шлюзу. Эрик совсем недолго изображал дотошного привратника. Наконец-то можно стянуть с себя заиндевелый скафандр в благословенном искусственном свете бортового дня!

— Неси в лабораторию и не вздумай трогать его!

Всё-таки Эрик иногда сильно действует на нервы.

— У меня мозги есть, — прорычал я. — Пусть даже ты их и не видишь.

Наступила звенящая тишина, пока мы оба пытались придумать извинения. Эрика осенило первым.

— Прости.

— И ты меня.

Едва я оказался в лаборатории, как Эрик принялся руководить:

— Клади контейнер вот сюда. Нет, не закрывай. Поворачивай, пока вот эти линии не совпадут с линиями на коллекторе. Хорошо. Подвинь чуть-чуть. А теперь затвори дверь… Дальше я сам. Иди выпей кофе.

— Лучше проверю твоё оборудование.

— Идёт. Смажь мои протезы.

— «Протезы»? Здорово. Жаль, что не я сам это придумал.

Я нажал на кнопку «Кофе», чтобы он уже был готов к моему приходу, и открыл дверь в передней стенке кабины. Эрик очень похож на электрическую сеть, за исключением его мозга — серой массы в сосуде в верхней части отсека. Во всех направлениях от позвоночника, также помещённого в сложной формы сосуд из стекла и мягкой пластмассы, нервы Эрика протянулись повсюду и управляют кораблём. Что касается приборов, с помощью которых можно управлять моим приятелем, — правда, к этому делу он относится очень болезненно, — то они размещены по бокам сосуда. Насос ритмически качает кровь, семьдесят ударов в минуту…

— Как я выгляжу? — поинтересовался Эрик.

— Превосходно. Напрашиваешься на комплимент?

— Придурок! Я ещё жив?

— Приборы считают, что да. Но я лучше немного понижу температуру твоей жидкости. — С тех пор как мы приземлились, я держал температуру достаточно высокой. — Всё остальное в норме… кстати, пищи в резервуаре маловато.

— Ничего, до конца экспедиции я протяну.

— Эрик! Кофе готов.

Единственная вещь, которая меня всегда беспокоила, это его «потроха». Они слишком сложные, поэтому их очень просто повредить. А если он умрёт, участь приятеля придётся разделить и мне, потому что Эрик — это корабль. Если же в ящик сыграю я — Эрику грозит смерть из-за потери рассудка: он не сможет спать, если некому будет проверять его «протезы».

Я почти допил кофе, когда услышал:

— Эй!

— Что случилось? — Я был готов бежать в любом направлении.

— Это всего лишь гелий!

В голосе Эрика явно чувствовалось удивление и возмущение.

— Я его расшифровал, Хоуи. Это гелий-два. Вот каковы наши монстры. Чушь собачья!

Гелий-два — супержидкость, текущая в гору. Дважды чушь!

— Эрик, проверь на примеси.

— На что?

— На примеси. Моё тело — окись водорода плюс куча всяких примесей. Если имеются примеси достаточно сложного состава, то это организм.

— Разумеется, тут уйма других веществ, — ответил Эрик, — но я не могу их проанализировать достаточно точно. Ладно, придётся везти эту гадость на Землю, пока наши холодильники смогут хранить её замороженной.

— Стартуем сейчас?

Думаю, да. Можно воспользоваться другим образцом, но с таким же успехом ждать здесь, пока испортится этот.

— Ладно, тогда я пристёгиваюсь. Эрик!

— Что?

— Отправление через пятнадцать минут — ждём ионно-двигательную секцию. Можешь готовиться.

И всё же я не мог не поделиться своими мыслями с приятелем.

— Эрик, надеюсь, что он всё-таки не живой. По мне, гелий-два должен вести себя так, как полагается гелию-два — и не более того.

— Почему? Не хочешь стать знаменитым?

— Отчего бы нет? Но меня, скажу честно, пугает сама мысль о том, что здесь есть жизнь. Она слишком чужеродна, слишком холодна. Эта тень, амёба… словом, кто угодно — кочует, перебирается на ночную сторону перед появлением предрассветного полумесяца… Хотя ты прав, тут не может быть холоднее, чем где-либо между звёзд.

— К счастью, у меня недостаточно воображения, по сравнению с тобой.


Через пятнадцать минут мы стартовали. Под нами была кромешная темнота, и только Эрик, подключённый к радару, мог видеть, как ледяной купол становится всё меньше, пока от него не осталась только большая многослойная ледяная шапка, которая покрывала самое холодное место в Солнечной системе.

Перевод: Е. Монахова

Штиль в аду

Я прямо-таки чувствовал жар, нависший снаружи. В кабине было светло, сухо и прохладно, едва ли не чересчур прохладно, как в современном кабинете в разгар лета. За двумя маленькими оконцами было так черно, как только может быть черно в Солнечной системе и достаточно жарко, чтобы потёк свинец, при давлении, равняющемся давлению в трёхстах футах под поверхностью океана.

— Вон там рыба, — сказал я, просто, чтобы как-то нарушить однообразие.

— И как же она приготовлена?

— Трудно сказать. Кажется, за ней оставался след из хлебных крошек. Не зажаренная ли? Представь себе только, Эрик! Жареная медуза.

Эрик звучно вздохнул.

— Это обязательно?

— Обязательно. Это единственный способ увидеть что-нибудь стоящее в этом… этом… Супе? Тумане? Кипящем кленовом сиропе?

— Опаляющем мёртвом штиле.

— Верно.

— Кто-то выдумал эту фразу, когда я был ещё ребёнком, сразу после известий от зонда «Маринер-II». Бесконечный опаляющий чёрный штиль, горячий, как печь для обжига, прикрытый достаточно толстой атмосферой, чтобы поверхности не могло достигнуть ни одно дуновение ветерка и ни самой малости света.

Я вздрогнул.

— Какая сейчас температура снаружи?

— Тебе лучше не знать. У тебя слишком богатое воображение, Почемучка.

— Ничего, я справлюсь, док.

— Шестьсот двадцать градусов.

— С этим, док, мне не справиться!

То была Венера, Планета любви, любимица писателей-фантастов тридцатилетней давности. Наш корабль висел под баком водородного топлива, перенёсшего нас с Земли на Венеру, на высоте двадцати миль, почти неподвижный в сиропообразном воздухе. Бак, теперь почти пустой, служил отличным воздушным шаром. Он будет удерживать нас во взвешенном состоянии до тех пор, пока давление внутри будет уравновешивать внешнее. Делом Эрика было регулировать давление в баке, управляя температурой газообразного водорода. Мы брали пробы воздуха через каждые десять минут погружения, начиная с трёхсот миль, и регистрировали температуру воздуха через ещё более короткие промежутки времени, и ещё мы выпускали небольшой зонд. Данные, полученные нами на месте, всего лишь подтверждали в деталях то, что мы и раньше знали о самой горячей планете в Солнечной системе.

— Температура только что поднялась до шестисот тридцати, — сказал Эрик. — Ну, ты уже кончил скулить?

— Пока да.

— Отлично. Пристегнись. Мы отчаливаем.

— Какой денёк славный для героев! — я принялся распутывать паутину ремней над своим креслом.

— Мы же выполнили всё, зачем сюда явились. Разве не так?

— Я разве спорю? Ну, я пристегнулся.

— Ага.

Я знал, почему ему не хочется уходить. Я и сам краешком сердца чувствовал то же самое. Мы потратили четыре месяца, добираясь до Венеры, чтобы провести неделю, обращаясь вокруг неё и меньше двух дней в верхних слоях атмосферы, а это казалось ужасной растратой времени.

Но он что-то копался.

— В чём дело, Эрик?

— Тебе лучше не знать.

Он не шутил. Голос у него был механический, не по-людски монотонный, значит, он не прилагал добавочного усилия, чтобы вложить интонацию в звучание его голосовых аппаратов. Только жестокое потрясение могло принудить его к этому.

— Я с этим справлюсь, — сказал я.

— Хорошо. Я не чувствую турбореактивных двигателей. Ощущение такое, будто вкатили анестезию позвоночного столба.

Весь холодок в кабине, сколько его там было, вошёл в меня.

— Проверь, не сможешь ли ты посылать двигательные импульсы другим путём. Можешь испытать двигатели наугад, не чувствуя их.

— Хорошо. — И, долю секунды спустя: — Не выходит. Ничего не получается. Хотя мысль была неплохая.

Съёжившись в кресле, я пытался придумать, что бы сказать. На ум мне пришло только:

— Что ж, приятно было с тобой познакомиться, Эрик. Мне нравилось быть половиной экипажа, да и сейчас нравится.

— Сантименты оставь на потом. Давай, начинай проверять мою принадлежность. Прямо сейчас, и тщательней.

Я проглотил свои комментарии и направился к дверке в передней стене кабины. Пол у меня под ногами мягко покачивался.

За квадратной дверкой четырёх футов в поперечнике находился Эрик. Центральная нервная система Эрика, с головным мозгом наверху и спинным, свёрнутым для большей компактности в свободную спираль, в прозрачном вместилище из стекла и губчатого пластика. Сотни проволочек со всего корабля вели к стеклянным стенкам, где присоединялись к избранным нервам, разбегавшимся, словно паутина электросети от центральной нервной спирали и жировой защитной мембраны.

В космосе нет места калекам, и не зовите калекой Эрика, так как он этого не любит. Он в некотором роде идеальный космонавт. Его система жизнеобеспечения весит вполовину меньше моей и занимает в двенадцать раз меньше места. Зато остальные его «протезы» составляют большую часть корабля. Турбодвигатели были подсоединены к последней паре нервных стволов, той, что управляла когда-то движением его ног, а десятки более тонких нервов в этих стволах ощущали и регулировали топливное питание, температуру двигателей, дифференциальное ускорение, ширину всасывающего отверстия и ритм вспышек.

Эти связи оказались нетронутыми. Я проверил их четырьмя различными способами и не нашёл ни малейшей причины, отчего бы им не работать.

— Проверь остальные, — сказал Эрик.

Потребовалось добрых два часа, чтобы проверить связи в каждом нервном стволе. Все они были целыми. Кровяной насос усердно пыхтел и жидкость была достаточно обогащена, что нейтрализовало мысль о возможности «засыпания» турбонервов от недостатка питания или кислорода. Так как лаборатория — один из подсобных «протезов» Эрика, я дал ему проанализировать его кровь на содержание сахара, исходя из возможности, что «печень» отбилась от рук и производит какую-либо иную форму сахара. Заключение было ужасным. С Эриком всё было в порядке — внутри кабины.

— Эрик, ты здоровей меня.

— Да уж, могу сказать. Ты вроде беспокоишься, сынок, и я тебя не виню. Теперь тебе придётся выйти наружу.

— Знаю. Давай-ка раскопаем скафандр.

Он находился в шкафчике с аварийными инструментами — специальный венерианский скафандр, который вовсе не предполагалось использовать. НАСА предназначало его для применения на уровне венерианской почвы. Потом они не захотели разрешить кораблю опускаться ниже двадцати миль, пока о планете не узнают побольше. Скафандр представлял собой сегментированный панцирь. Я смотрел, как его испытывали в Калифорнийском технологическом в боксе при высоком давлении и температуре и знал, что сочленения теряют подвижность через пять часов и обретают её вновь только когда скафандр остынет. Теперь я открыл шкафчик, вытащил оттуда скафандр за плечи и держал его перед собой. Казалось, он тоже смотрит на меня в ответ.

— Ты по-прежнему не чувствуешь двигателей?

— Ни даже боли.

Я принялся натягивать скафандр, часть за частью, словно средневековые доспехи. Потом мне пришло в голову нечто ещё.

— Мы на высоте двадцати миль. Ты намерен просить, чтобы я исполнил на корпусе акробатический трюк?

— Нет! Об этом и не думай. Нам попросту придётся спуститься.

Предполагалось, что высота подъёма на баке-воздушном шаре будет постоянной до самого отбытия. Когда подойдёт время, Эрик мог добиться добавочного подъёма, подогрев водород чтобы увеличить давление, а потом открыв клапан и выпустив излишек газа. Конечно, ему пришлось бы очень внимательно следить, чтобы давление в баке оставалось выше наружного, иначе в него бы ворвался венерианский воздух и корабль бы упал. Это, само собой, было бы несчастье.

Так что Эрик понизил в баке температуру, открыл клапан и мы отправились вниз.

— Конечно, тут есть одна загвоздка, — сказал Эрик.

— Знаю.

— Корабль выносил давление на высоте двадцати миль. На уровне почвы оно будет в шесть раз выше.

— Знаю.

Мы падали быстро; кабина наклонилась вперёд, так как сзади её тормозили стабилизаторы. Температура постепенно росла. Давление быстро поднималось. Я сидел у оконца и ничего не видел, ничего, кроме черноты, но всё равно сидел и ждал, когда же треснет окно. НАСА отказалось позволить кораблю опуститься ниже двадцати миль…

Эрик сказал:

— Бак в порядке, и корабль, по-моему, тоже. Но вот выдержит ли кабина?

— И знать этого не хочу.

— Десять миль.

В пятистах милях над нами, недостижимый, оставался атомный ионный двигатель, который должен доставить нас домой. На одной химической ракете нам до него не добраться. Ракета предназначалась для использования после того, как воздух станет слишком разреженным для турбин.

— Четыре мили. Нужно снова открыть клапан.

Корабль вздрогнул.

— Я вижу землю, — сказал Эрик.

Я её не видел. Эрик поймал меня на том, что я таращу глаза, и сказал:

— Забудь об этом. Я-то пользуюсь инфракрасным, и то деталей не различаю.

— Нет ли больших, туманных болот с жуткими, ужасающими чудовищами и растениями-людоедами?

— Всё, что я вижу — голая горячая грязь.

Но мы уже почти опустились, а трещин в кабине всё не было. Мои шейные и плечевые мускулы расслабились. Я отвернулся от окна. Пока мы падали сквозь ядовитый, всё уплотняющийся воздух, прошло несколько часов. Я уже надел большую часть скафандра. Теперь я привинчивал шлем и трёхпалые перчатки.

— Пристегнись, — сказал Эрик. Я так и сделал.

Мы мягко ударились о землю. Корабль чуть наклонился, снова выпрямился, ударился о землю ещё раз. И ещё; зубы мои стучали, а закованное в панцирь тело перекатывалось в изорванной паутине. «Чёрт», — пробормотал Эрик. Я слышал доносящееся сверху шипение. Эрик сказал:

— Не знаю, как мы подымемся обратно.

Я тоже не знал. Корабль ударился посильней и остановился, а я встал и направился к шлюзу.

— Удачи, — сказал Эрик. — Не оставайся снаружи слишком долго. — Я помахал рукой в сторону его кабинки. Температура снаружи была семьсот тридцать.

Наружная дверь открылась. Охлаждающий узел моего скафандра издал жалобный писк. С пустыми вёдрами в обеих руках и со включённым головным фонарём, освещающим дорогу в чёрном мраке, я шагнул на правое крыло.

Мой скафандр потрескивал и ужимался под действием высокого давления, и я постоял на крыле, выжидая, пока он перестанет. Было почти как под водой. Луч нашлемного фонаря, достаточно широкий, проникал не дальше, чем на сто футов. Воздух не может быть таким непрозрачным, независимо от плотности. Он, должно быть, полон пыли или крошечных капелек какой-то жидкости.

Крыло убегало назад, точно острая, как нож, подножка автомобиля, расширяясь к хвосту и переходя в стабилизатор. Позади фюзеляжа стабилизаторы соединялись. На конце каждого стабилизатора находилась турбина — длинный фигурный цилиндр с атомным двигателем внутри. Он не должен быть горячим, так как им ещё не пользовались, но на всякий случай я всё-таки прихватил счётчик.

Я прикрепил к крылу линь и соскользнул на землю. Раз уж мы всё равно здесь… Почва оказалась сухой красноватой грязью, рассыпающейся и такой пористой, что напоминала губку. Лава, изъеденная кислотами? При таком давлении и температуре коррозии подвержено почти всё что угодно. Я зачерпнул одно ведро с поверхности, а второе — из-под первого, потом вскарабкался по линю и оставил вёдра на крыле.

Крыло было ужасно скользкое. Мне приходилось пользоваться магнитными подошвами, чтобы не упасть. Я прошёлся взад-вперёд вдоль двухсотфутового корпуса корабля, производя поверхностный осмотр. Ни крыло, ни фюзеляж не носили признаков повреждения. Почему бы и нет? Если метеорит или ещё что-нибудь перебило контакты Эрика с его чувствительными окончаниями в турбинах, то какое-то повреждение или свидетельство должно быть и на поверхности.

И тут, почти внезапно, я понял, что есть и альтернативное решение.

Подозрение было ещё слишком туманным, чтобы оформить его в словах, и к тому же мне следовало ещё закончить проверку. Очень трудно будет сказать об этом Эрику, если я окажусь прав.

В крыле были устроены четыре проверочные панели, хорошо защищённые от жара, бывающего при вхождении в атмосферу. Одна находилась на полпути назад, на фюзеляже, под нижним краем бака-дирижабля, присоединённого к фюзеляжу таким образом, что корабль спереди выглядел, как дельфин. Ещё две находились в хвостовой части стабилизатора, а четвёртая — на самой турбине. Все они держались на утопленных в корпус болтах, открывавшихся силовой отвёрткой, и выходили на узлы электрической системы корабля.

Ни под одной из панелей ничто не было смещено. Соединяя и размыкая контакты и справляясь по реакциям Эрика, я установил, что его чувствительность прекращалась где-то между второй и третьей контрольными панелями. Та же история была и на левом крыле. Никаких внешних повреждений, ничего неисправного в соединениях. Я снова спустился на землю и не торопясь прошёлся вдоль каждого крыла, направив луч головного фонаря вверх. Снизу тоже никаких повреждений.

Я подобрал вёдра и ушёл внутрь.


— Выяснять отношения? — Эрик был удивлён. — Не странное ли сейчас время затевать споры? Оставь это на полёт в космосе. Там у нас будет четыре месяца, в которые больше нечем заняться.

— Это не терпит отлагательств. Прежде всего, не заметил ли ты чего-нибудь, что от меня ускользнуло? — Он наблюдал за всем, что я видел и делал, через телеглаз, установленный в шлеме.

— Нет. Я бы дал знать.

— Отлично. А теперь слушай. Поломка в твоих цепях не внутренняя, потому что ты чувствуешь всё до второй контрольной панели. Она и не внешняя, потому что нет никаких свидетельств повреждения или хотя бы пятен коррозии. Значит, неисправность может быть лишь в одном месте.

— Давай дальше.

— Остаётся также ещё загадка — почему у тебя парализовало обе турбины. Отчего бы им сломаться одновременно? На корабле есть лишь одно место, где их цепи соединяются.

— Что? Ах да, понимаю. Они соединяются через меня.

— Теперь давай предположим на минуту, что неисправная деталь — это ты. Ты не механическая деталь, Эрик. Если с тобой что-то произошло, дело не в медицине. Это было первое, что мы проверили. Но это может быть связано с психологией.

— Очень приятно узнать, что ты считаешь меня человеком. Так у меня, значит, шарики поехали, так?

— Слегка. Я думаю, у тебя случай того, что называют триггерной, или курковой анестезией. Солдат, который слишком часто убивает, обнаруживает, что его правый указательный палец или даже вся ладонь онемела, словно они больше ему не принадлежат. Твоё замечание, что я не считаю тебя машиной, Эрик, имеет большое значение. Я думаю, в этом-то всё дело. Ты никогда по-настоящему не верил, что всякая часть корабля — это часть тебя. Это разумно, потому что это правда. Каждый раз, когда корабль переустраивают, ты получаешь новый набор частей и правильно, что ты не думаешь об изменении модели, как о серии ампутаций. — Эту речь я отрепетировал, постаравшись всё выразить так, чтобы Эрику оставалось только поверить мне. Теперь я понял, что она должна была звучать фальшиво. — Но теперь ты зашёл слишком далеко. Подсознательно ты перестал верить, что можешь ощущать турбины частью себя, как это было задумано. Поэтому ты и убедил себя, что ничего не чувствуешь.

Когда моя заготовленная речь кончилась и ничего больше не осталось сказать, я замолчал и принялся ждать взрыва.

— Ты рассудил неплохо, — сказал Эрик.

Я был поражён.

— Ты согласен?

— Этого я не говорил. Ты сплёл элегантную теорию, но мне нужно время, чтобы её обдумать. Что нам делать, если она верна?

— Ну… не знаю. Просто ты должен излечиться.

— Хорошо. А вот моя идея. Я полагаю, что ты выдумал эту теорию, чтобы сложить с себя ответственность за возвращение живыми домой. Она взваливает всю проблему на мои плечи, фигурально выражаясь.

— Ох, что за…

— Заткнись. Я не говорил, что ты не прав. Это был бы беспредметный спор. Нам нужно время, чтобы обо всём подумать.

Только когда уже пора было выключать свет, четыре часа спустя, Эрик вернулся к этой теме.

— Почемучка, окажи услугу. Вообрази на время, что все наши неприятности вызваны чем-то механическим. А я представлю, что они имеют психосоматическую природу.

— Это вроде бы разумно.

— Это разумно. Так вот, что ты можешь сделать, если они психосоматические? И что могу сделать я, если они механические? Я же не могу обойти себя кругом и проверить. Лучше каждому из нас держаться того, что он знает.

— Решено. — Я выключил его на ночь и лёг спать.

Но не заснул.

При выключенном свете было, как снаружи. Я его опять включил. Эрика это не разбудит. Эрик никогда не спит, как обычные люди, потому что в крови у него не накапливаются токсины усталости, и он бы свихнулся от непрерывного бодрствования, не будь в него вмонтирована в области коры пластинка русского стимулятора сна. При включённом стимуляторе корабль мог взорваться, а Эрик не проснулся бы. Но я глупо себя почувствовал из-за того, что боялся темноты.

Пока темнота оставалась снаружи, всё было нормально.

Но здесь не должно быть темно. Темнота вторглась в мозг моего напарника. Так как блоки химического контроля предохраняли его от безумия химического происхождения, вроде шизофрении, мы и предполагали, что он всегда будет нормален. Но какой «протез» предохранит его от собственного воображения, от его же сдвинувшегося здравого смысла?

Я не мог исполнить свою часть соглашения. Я знал, что я прав. Но что я мог тут поделать?

Поразительно, насколько всё ясно задним числом. Я точно видел, в чём была наша ошибка, моя, и Эрика, и сотен людей, построивших его систему жизнеобеспечения после аварии. От Эрика тогда не осталось ничего, кроме нетронутой центральной нервной системы и никаких желёз, кроме гипофиза. «Мы отрегулируем состав его крови, — говорили они, — и он всегда будет спокоен, хладнокровен и собран. У Эрика — никакой паники!»

Я знал девчонку, у которой отец лет сорока пяти угодил в несчастный случай. Он со своим братом, дядюшкой той девицы, отправился на рыбалку. Домой они возвращались в доску пьяные и этот мужик ехал верхом на капоте, а его брат вёл. Потом брат резко затормозил. Наш герой оставил на украшении капота пару важных желёз.

Единственным изменением в его половой жизни было, что его жена перестала бояться поздней беременности. Уж очень у него хорошо были развиты привычки.

Эрику не нужны были адреналиновые железы, чтобы бояться смерти. Его эмоциональные реакции установились задолго до того дня, как он попытался посадить лунник, не имея радара. Он ухватится за любой предлог, чтобы поверить, будто я починил какую-то неисправность в его двигательных связях.

Но он будет рассчитывать, что я это сделаю.

Атмосфера жала на окна. Я нехотя потянулся кончиками пальцев выключить кварцевый свет. Я не ощущал давления, но оно было, неизбежное, как прилив, размалывающий скалы в песок. Долго ли будет сдерживать его кабина?

Если нас держит здесь какая-нибудь поломка, то как я мог не найти её? Может быть, она не оставила следа на поверхности обоих крыльев. Но каким образом?

Ну и ситуация.

Две сигареты спустя я встал и взял вёдра для проб. Они были пусты, инопланетная грязь сохранялась в безопасности в ином месте. Я наполнил их водой и поставил в холодильник, включив его на 40 градусов по абсолютной шкале, потом выключил свет и вернулся в постель.


Утро было чернее лёгких курильщика. Что Венере по-настоящему нужно, философствовал я, лёжа на спине, это потерять девяносто девять процентов воздуха. при этом бы у неё осталось чуть больше половины количества воздуха на земле, что достаточно снизит парниковый эффект, чтобы сделать температуру пригодной для жизни. Понизить тяготение Венеры почти до нуля, и это произойдёт само собой.

Вся распроклятая Вселенная ждёт, когда же мы откроем антигравитацию.

— С утречком, — сказал Эрик. — Придумал что-нибудь?

— Да, — я выкатился с постели. — А сейчас не приставай ко мне с вопросами. Я всё объясню попутно.

— Не позавтракав?

— Пока да.

Часть за частью я натянул скафандр — в точности, как джентльмены короля Артура, и отправился за вёдрами только надев перчатки. Лёд в морозильнике охладился чуть ли не до абсолютного нуля.

— Вот два ведра обычного льда, — сказал я, приподымая их. — А теперь выпускай меня.

— Стоило бы придержать тебя здесь, пока не заговоришь, — заметил Эрик. Но дверь отворилась и я вышел на крыло. Отвинчивая панель номер два по правой стороне, я продолжал говорить.

— Эрик, задумайся на минутку об испытаниях, которым подвергают очеловечиваемый корабль прежде, чем ввести человека в систему жизнеобеспечения. Каждую часть испытывают отдельно и в соединении со всем остальным. Однако если что-то не работает, то оно или сломалось, или же не было достаточно проверено. Верно?

— Разумно, — он ничем не выказал своих чувств.

— Ну так вот, никакой поломки ничто не вызывало. Не только в шкуре корабля нет никакой бреши, но никакая случайность не могла повредить обе турбины сразу. Так что чего-то недопроверили.

Я снял панель. Лёд там, где он касался поверхности стеклянных вёдер, понемножку закипал. Голубые льдины кексообразной формы потрескивали от внутреннего давления. Я опрокинул одно ведро в мешанину проводков и соединений и раздробил лёд, чтобы крышке хватило места закрыться.

— Вот я прошлой ночью придумал кое-что, чего не проверяли. Каждая часть корабля прошла испытание на давление и жару в особом боксе, но корабль, как целое, как блок, проверить было нельзя. Он слишком велик. — Я обошёл корабль и открыл панель номер три на левом крыле. Оставшийся лёд наполовину уже превратился в воду и начал дробиться; я выплеснул его и закрыл панель. — Твои цепи перекрыты жаром или давлением, или же тем и другим вместе. Давления мне не устранить, но я остудил льдом эти реле. Дай мне знать, к которой турбине раньше вернётся чувствительность, и мы узнаем, какая контрольная панель нам нужна.

— Почемучка. Тебе не приходило в голову, что холодная вода может сделать с раскалённым металлом?

— Он может лопнуть. Тогда ты утратишь управление турбинами, которого и сейчас нет.

— Хм. Очко в твою пользу, напарничек. Но я по-прежнему ничего не чувствую.

Я вернулся к шлюзу, помахивая пустыми вёдрами и размышляя, нагреются ли они настолько, чтобы расплавиться. Могли бы, но я не так долго пробыл снаружи. Я снял скафандр и снова наполнял вёдра, когда Эрик сказал:

— Я чувствую правую турбину.

— До какой степени чувствуешь? Полностью управляема?

— Нет, температуры не чувствую. О, вот она пошла. Получилось, Почемучка.

Мой вздох облегчения был искренним.

Я снова поставил вёдра в холодильник. Мы, конечно, хотели отбыть с холодными реле. Вода остывала минут, может, двадцать, когда Эрик сообщил:

— Ощущение исчезло.

— Что?

— Ощущение пропало. Не чувство температуры, а контроль подачи топлива. Холод слишком быстро пропадает.

— Уф! А теперь как?

— Да не хочется тебе говорить. Я почти готов предоставить тебе вычислить это самому.

Так я и сделал.

— Мы подымемся по возможности выше на подъёмном баке, а потом я выйду на крыло с вёдрами льда в обеих руках…

Нам пришлось поднять температуру в баке почти до восьмисот градусов, чтобы превозмочь давление, но после того подъём шёл неплохо. до высоты шестнадцати миль. Это заняло три часа.

— Выше нам не забраться, — сказал Эрик. — Ты готов?

Я пошёл за льдом. Эрик видел меня, отвечать не было надобности. Он открыл мне шлюз.

Может быть, я чувствовал страх, или панику, или решимость, или готовность к самопожертвованию — но на самом деле ничего этого не было. Я вышел, словно движущийся зомби.

Магниты у меня были включены на полную мощность. Ощущение было такое, словно я иду по неглубокому слою смолы. Воздух был густой, хоть и не такой плотный, как внизу. Я прошёл, следуя за лучом головного фонаря к панели номер два, открыл её, вывалил лёд и отбросил ведро далеко и высоко. Лёд упал одним куском. Закрыть панель я не мог. Я оставил её открытой и поспешил на другое крыло. Второе ведро было наполнено битыми обломками; я их высыпал и закрыл левую панель номер два, а назад вернулся с пустыми руками. По-прежнему во всех направлениях простиралось нечто вроде преддверия ада, за исключением того места, где луч фонаря прорезал во тьме тоннель, и ногам моим становилось жарко. Я закрыл правую панель, на которой кипела вода, и боком вернулся вдоль корпуса к шлюзу.

— Войди и пристегнись, — сказал Эрик. — Поторапливайся!

— Надо снять скафандр. — Руки у меня начинали дрожать, наступала реакция. Я не мог справиться с зажимами.

— Нет, не надо. Если мы стартуем теперь же, то, может, и попадём домой. Оставь скафандр в покое и садись.

Я так и сделал. Стоило мне затянуть свои хитросплетения, взревели турбины. Корабль чуть задрожал, а потом рванулся вперёд и мы выскользнули из-под бака-дирижабля. По мере того, как турбины набирали рабочую скорость, давление усиливалось. Эрик выдавал всё, что мог. Это причинило бы неудобства даже без металлического скафандра. Со скафандром это было пыткой. Кресло моё от него загорелось, но я не мог набрать достаточно воздуху, чтобы это сказать. Мы мчались почти вертикально вверх.

Мы двигались уже двадцать минут, когда корабль вдруг дёрнулся, как гальванизированная лягушка.

— Турбина отключилась, — спокойно сообщил Эрик. — Пойду на другой. — Корабль вильнул — отстрелилась выбывшая из строя турбина. Теперь он летел, как подраненный пингвин, но продолжал ускоряться.

Одна минута… две…

Заглохла вторая турбина. Словно мы въехали в патоку. Эрик отстрелил турбину и давление прекратилось. Я смог говорить.

— Эрик.

— Что?

— Нет ли валерьянки?

— Что? А, понимаю. Скафандр жмёт?

— Конечно.

— Живи так. Дым спустим попозже. Я собираюсь немного попарить в этой гуще, но когда я включу ракету, это будет страшно. Без пощады.

— Нам удастся выбраться?

— По-моему, да. Мы близки к тому.

Сначала ледяным холодом влилось в душу облегчение. Потом гнев.

— Больше нигде нет необъяснимого онемения? — спросил я.

— Нет. А что?

— Если появится, ты проверишь и скажешь мне, идёт?

— У тебя что-то есть на уме?

— Забудь. — Я больше не сердился.

— Чёрт меня возьми, если забуду. Ты же отлично знаешь, что это были механические неполадки, болван. Ты же сам их починил!

— Нет. Я тебя убедил, что я должен их починить. Надо было, чтоб ты поверил — турбины должны опять заработать. Я тебя вылечил, сотворив чудо, Эрик. Просто я надеюсь, что мне не придётся выдумывать для тебя всё новые плацебо на обратном пути.

— Ты так считал и всё-таки вышел на крыло на высоте шестнадцати миль?

— В механизмах Эрика что-то хрюкнуло. — У тебя желудок вместо мозгов, Коротышка.

Я не ответил.

— Ставлю пять тысяч, что неисправность была механическая. Пусть решают механики после нашего приземления.

— Идёт.

— Включаю ракету. Два, один…

Ракета включилась, вдавив меня в металлический скафандр. Дымные языки пламени лизали кресло возле моих ушей, выписывая копотью чёрные узоры на зелёном металлическом потолке, но застилающая мне взгляд розоватая дымка не имела отношения к огню.


Человек в толстых очках развернул схему венерианского корабля и потыкал коротким пальцем в хвостовую часть крыла.

— Вот примерно здесь, — сказал он. — Наружное давление сжало канал провода как раз в такой степени, что провод больше не мог сгибаться. Он вынужден был вести себя так, как если бы был жёстким, понимаете? А потом, когда металл расширился от тепла, вот эти контакты сместились и разошлись.

— Я полагаю, конструкция обоих крыльев одинакова?

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Ну разумеется.

Я оставил в груде Эриковой почты чек на 5000 долларов и улетел на самолёте в Бразилию. Как он меня отыскал, мне никогда не узнать, но этим утром пришла телеграмма:

ПОЧЕМУЧКА ВЕРНИСЬ Я ВСЁ ПРОСТИЛ МОЗГ ДОНОВАНА

Пожалуй, я так и сделаю.

Дождусь

На Плутоне ночь. Линия горизонта, резкая и отчётливая, пересекает поле моего зрения. Ниже этой изломанной линии — серовато-белая пелена снега в тусклом свете звёзд. Выше — космический мрак и космическая яркость звёзд. Из-за неровной цепи зубчатых гор звёзды выплывают и поодиночке, и скоплениями, и целыми россыпями холодных белых точек. Медленно, но заметно движутся они — настолько заметно, что неподвижный взгляд может уловить их движение.

Что-то здесь не так. Период обращения Плутона велик: 6,39 дня. Течение времени, видимо, замедлилось для меня.

Оно должно было остановиться совсем.

Неужели я ошибся?

Планета мала, и горизонт поэтому близок. Он кажется ещё ближе, потому что расстояния здесь не скрадываются дымкой атмосферы. Два острых пика вонзаются в звёздную россыпь, словно клыки хищного зверя. В расщелине между ними сверкает неожиданно яркая точка.

Я узнаю в ней Солнце — хотя оно и без диска, как любая другая тусклая звезда. Солнце сверкает, словно ледяная искорка между замёрзшими вершинами; оно выползает из-за скал и слепит мне глаза…

…Солнце исчезло, рисунок звёзд изменился. Видимо, я на время потерял сознание.

Нет, тут что-то не так.

Неужели я ошибся? Ошибка не убьёт меня. Но она может свести меня с ума…

Я не чувствую, что сошёл с ума. Я не чувствую ничего — ни боли, ни утраты, ни раскаяния, ни страха. Даже сожаления. Одна мысль: вот так история!

Серовато-белое на серовато-белом: посадочная ступень, приземистая, широкая, коническая, стоит, наполовину погрузившись в ледяную равнину ниже уровня моих глаз. Я стою, смотрю на восток и жду.

Пусть это послужит вам уроком: вот к чему приводит нежелание умереть.

Плутон не был самой далёкой планетой — он перестал ею быть в 1979 году, десять лет назад. Сейчас Плутон в перигелии — настолько близко к Солнцу (и к Земле), насколько это вообще возможно. Не использовать такую возможность было бы нелепо.

И вот мы полетели — Джером, Сэмми и я — в надувном пластиковом баллоне, с двигателем на ионной тяге. В этом баллоне мы провели полтора года. После такого долгого совместного пребывания без всякой возможности остаться наедине с самими собой мы должны были бы возненавидеть друг друга. Но этого не случилось. Психометристы хорошо подбирают людей.

Только бы уединиться хоть на несколько минут. Только бы иметь хоть какое-то не предусмотренное программой дело. Новый мир мог таить бесчисленное множество неожиданностей. И наша посадочная ступень, эта металлическая рухлядь, тоже могла их таить. Наверное, никто из нас до конца не полагался на нашу «Нерву».

Подумайте сами. Для дальних путешествий в космосе мы используем ионную тягу. Ионный двигатель развивает малые ускорения, но зато его хватает надолго — наш, например, проработал уже десятки лет. Там, где тяготение много меньше земного, мы садимся на безотказном химическом топливе; чтобы сесть на Землю или Венеру, мы используем тепловой барьер и тормозящее действие атмосферы; для посадки на газовых гигантах… но кому охота там садиться?

На Плутоне нет атмосферы. Химические ракеты были слишком тяжелы, чтобы тащить их с собой. Для посадки на Плутон нужен высокоманёвренный атомно-реактивный двигатель. Типа «Нервы» на водородном горючем.

И он у нас был. Только мы ему не доверяли.

Джером Гласс и я отправились вниз, оставив Сэмми Гросса на орбите. Он ворчал по этому поводу, да ещё как! Он начал ворчать ещё на мысе Кеннеди и продолжал в том же духе все полтора года. Но кто-то должен был остаться. Кто-то всегда должен оставаться на борту возвращаемого на Землю аппарата, чтобы отмечать все неполадки, чтобы поддерживать связь с Землёй, чтобы сбросить сейсмические бомбы, которые помогут нам разрешить последнюю загадку Плутона.

Эту загадку мы никак не могли разрешить. Откуда взялась у Плутона его огромная масса? Планета была в десятки раз тяжелее, чем ей положено. Мы собирались решить вопрос с помощью бомб — точно так же, как ещё в прошлом веке выясняли строение Земли. Тогда построили схему распространения сейсмических волн сквозь толщу нашей планеты. Только эти волны были естественного происхождения, например от извержения Кракатау. На Плутоне больше толку будет от сейсмических бомб.

Между клыками-пиками внезапно сверкнула яркая звезда. Интересно, разгадают ли эту тайну к тому времени, как кончится моя вахта?..

…Небосвод вздрогнул и замер, и…

Я смотрю на восток, мой взгляд скользит по равнине, где мы опустили посадочную ступень. Равнина и горы за ней тонут, словно Атлантида, — это звёзды, поднимаясь, порождают иллюзию, будто мы непрерывно скользим вниз, падая в чёрное небо, — Джером, и я, и замурованный во льдах корабль…

«Нерва» вела себя великолепно. Несколько минут мы висели над равниной, чтобы проложить себе путь сквозь пласты замёрзших газов и найти опору для посадки. Летучие соединения испарялись вокруг нас и кипели под нами, и мы опускались в бледном, белёсом ореоле тумана, рождённого водородным пламенем.

В просвете посадочного кольца появилась влажная чёрная поверхность. Я опускал корабль медленно, медленно — и вот мы сели.

Первый час ушёл у нас на то, чтобы проверить системы и приготовиться к выходу. Кому выйти первым? Это не был праздный вопрос. Ещё многие столетия Плутон будет самым дальним форпостом Солнечной системы, и слава первого человека, ступившего на Плутон, не померкнет вовеки.

Жребий вытянул Джером. Монета решила спор: его имя будет стоять в учебниках истории первым. Помню улыбку, которую я выдавил; хотел бы я улыбнуться сейчас. Выбираясь через люк, он смеялся и острил насчёт мраморных памятников. Можете видеть в этом иронию судьбы.

Я завинчивал шлем, когда Джером начал изрыгать в шлемофон ругательства. Я торопливо проделал все положенные процедуры и вылез наружу.

Всё стало ясно с первого взгляда.

Хлюпающая чёрная грязь под нашей посадочной ступенью была грязным льдом, заледеневшей водой, перемешанной с лёгкими газами и скальными породами. Огонь, вырвавшийся из двигателя, расплавил этот лёд. Скальные обломки, вмёрзшие в него, стали тонуть, наша посадочная ступень тоже стала тонуть, и когда вода снова замёрзла, она охватила корпус выше средней линии. Наша посадочная ступень намертво вмёрзла в лёд.

Мы, конечно, могли бы провести кое-какие исследования, прежде чем приниматься за освобождение корабля. Когда мы позвали Сэмми, он предложил нам именно такой план. Но Сэмми был наверху в аппарате, который мог вернуться на Землю, а мы — внизу, и наша посадочная ступень вмёрзла в лёд на чужой планете.

Нас охватил страх. Мы не способны были ничего предпринять, пока не освободимся, — и мы оба знали это.

Странно, почему я не помню страха.

У нас была возможность. Посадочная ступень рассчитана для передвижения по Плутону, поэтому вместо посадочных опор она снабжена кольцом. Половинная мощность двигателя превращала ступень в корабль на воздушной подушке. Это безопаснее и экономичнее, чем совершать прогулки с помощью реактивной тяги. Под кольцом, как под колоколом, должны были сохраниться остатки испарившихся газов, и, значит, двигатель оставался в газовой полости.

Мы могли расплавить лёд нашей «Нервой» и открыть себе путь.

Помню, мы были так осторожны, как только могут быть осторожны два насмерть испугавшихся человека. Мы поднимали температуру двигателя мучительно медленно. Во время полёта водородное горючее обтекает реактор и само охлаждает его; здесь этого не было, зато в газовой полости вокруг двигателя стоял ужасающий холод. Он мог скомпенсировать искусственное охлаждение либо… Внезапно стрелки словно взбесились. Под влиянием чудовищной разности температур что-то вышло из строя. Джером вдвинул замедляющие стержни — никакого результата. Быть может, они расплавились. Быть может, проводка вышла из строя или резисторы превратились в сверхпроводники в этом ледяном мире. Быть может, сам реактор… — но теперь это уже не имело значения.

Странно, почему я не помню страха.

…Снова сверкнуло Солнце…

Ощущение тяжёлой дремоты. Я снова очнулся. Те же звёзды восходят роем над теми же мрачными вершинами.

Что-то тяжёлое наваливается на меня. Я ощущаю его вес на спине и ногах. Что это? Почему меня это не пугает?

Оно скользит вокруг меня, переливаясь, словно чего-то ищет. Оно похоже на огромную амёбу, бесформенную и прозрачную, и внутри него видны какие-то чёрные зёрна. На вид оно примерно моего веса.

Жизнь на Плутоне? Сверхтекучая жидкость? Гелий-II с примесью сложных молекул? Тогда этому чудищу лучше убраться подальше — когда взойдёт Солнце, ему понадобится тень. На солнечной стороне Плутона температура на целых пятьдесят градусов выше нуля! Выше абсолютного нуля.

Нет, вернись! Но оно удаляется, переливаясь, как капля, оно уходит к ледяному кратеру. Неужели моя мысль заставила его уйти? Нет, чепуха. Ему, наверно, не понравился мой запах. Как ужасающе медленно оно ползёт, если я замечаю его движение! Я вижу его боковым зрением, как расплывчатое пятно, — оно спускается вниз, к посадочной ступени и крохотной застывшей фигурке первого человека, который погиб на Плутоне.

После аварии двигателя один из нас должен был спуститься вниз и взглянуть, насколько велики разрушения. Кто-то должен был струёй ранцевого двигателя прожечь туннель во льду и проползти по нему в полость под посадочным кольцом. Мы старались не думать о возможных осложнениях. Мы всё равно уже погибли. Тот, кто вползёт под кольцо, погибнет наверняка; что ж из этого? Смерть есть смерть.

Я не чувствую себя виноватым: если бы жребий пал на меня, вместо Джерома пошёл бы я.

Двигатель выбросил расплавленные обломки реактора прямо на ледяные стенки полости. Мы здорово попались, вернее, попался я. Потому что Джером был уже всё равно что мёртв. В газовой полости был настоящий радиоактивный ад.

Джером, вползая в туннель, тихо шептал проклятия, а выполз молча наверно, все подходящие слова он израсходовал раньше, на более мелкие неприятности.

Помню, что я плакал, отчасти от горя, отчасти от страха. Помню, что я старался говорить спокойно, несмотря на слёзы. Джером не увидел моих слёз. Если он догадывался, это его дело. Он описал мне ситуацию, сказал: «Прощай», а потом шагнул на лёд и снял шлем. Туманное белое облако окружило его голову, потом оно взорвалось и опустилось на лёд крошечными снежинками.

Но всё это кажется мне бесконечно далёким. Джером так и стоит там, сжимая в руках шлем: памятник самому себе, первому человеку на Плутоне. Иней лежит на его лице.

Солнце восходит. Надеюсь, эта амёба успела…

…Это дико, невероятно. Солнце на мгновение остановилось ослепительно белая точка в просвете между двумя вершинами-близнецами. Потом оно метнулось вверх — и вращающийся небосвод вздрогнул и застыл. Вот почему я не заметил этого раньше! Это происходит так быстро!

Чудовищная догадка… Если повезло мне, то могло повезти и Джерому. Неужели…

Там наверху оставался Сэмми, но он не мог спуститься ко мне. А я не мог подняться к нему. Системы жизнеобеспечения были исправны, но рано или поздно я бы замёрз или остался без кислорода.

Я провозился часов тридцать, собирая образцы льда и минералов, анализируя их, сообщая данные Сэмми по лазерному лучу, отправляя ему возвышенные прощальные послания и испытывая жалость к самому себе. Каждый раз, выбираясь наружу, я проходил мимо статуи Джерома. Для трупа, да ещё не приукрашенного бальзамировщиком, он выглядел чертовски хорошо. Его промёрзшая кожа была совсем как мраморная, а глаза были устремлены к звёздам в мучительной тоске. Каждый раз, проходя мимо него, я гадал, как буду выглядеть сам, когда придёт мой черёд.

— Ты должен найти кислородную жилу, — твердил Сэмми.

— Зачем?

— Чтобы выжить. Рано или поздно они вышлют спасательную экспедицию. Ты не должен сдаваться.

Я уже сдался. Кислород я нашёл, но не такую жилу, на которую надеялся Сэмми. Всего лишь крохотные прожилки кислорода, смешанного с другими газами, — вроде прожилок золотоносной руды в скале. Они были слишком малы, они пронизывали лёд слишком тонкой паутиной.

— Тогда используй воду! Ты можешь добыть кислород электролизом!

Но спасательный корабль прилетит через годы. Им придётся строить его совершенно заново, да ещё переделывать конструкцию посадочной ступени. Для электролиза нужна энергия, для обогрева тоже. А у меня были только аккумуляторы.

Рано или поздно мои запасы энергии кончатся. Сэмми этого не понимал. Он был в ещё большем отчаянии, чем я. Я не исчерпал списка своих прощальных посланий — просто перестал их посылать, потому что они сводили Сэмми с ума.

Видно, я слишком много раз проходил мимо статуи Джерома — и вот она пришла, надежда.

В Неваде, в трёх миллиардах миль отсюда, в склепах, окружённых жидким азотом, лежат полмиллиона трупов. Полмиллиона замороженных людей ждут своего воскрешения, ждут того дня, когда врачи научатся размораживать их без риска для жизни, научатся устранять те нарушения, что вызваны ледяными кристалликами, пробившими стенки клеток в их мозгах и телах, научатся лечить те болезни, что убивали их.

Полмиллиона кретинов? А что им оставалось делать? Они умирали.

И я умираю.

В полном вакууме человек может прожить какие-нибудь десятые доли секунды. Если двигаться быстро, за это время можно сбросить скафандр. Без его защиты чёрная плутонова ночь за считанные мгновения высосет всё тепло из моего тела. И при пятидесяти градусах выше абсолютного нуля я буду стоять замороженный и ждать второго пришествия — врачей или господа бога.

…Солнце сверкнуло…

…И снова звёзды. Нигде не видно той гигантской амёбы, которой я не понравился вчера. А может, я смотрю не в ту сторону.

Мне бы хотелось, чтобы она успела спрятаться.

Я смотрю на восток, мой взгляд скользит по искорёженной равнине. Боковым зрением я вижу посадочную ступень — целёхонькую и неподвижную.

Скафандр лежит рядом со мной на льду. Я стою в серебристом одеянии на вершине чёрной скалы, неотрывно и вечно глядя на горизонт. Я успел принять эту героическую позу, прежде чем холод коснулся мозга. Лицом к востоку, молодой человек! Правда, я немного спутал направление. Но пар от моего дыхания заслонял тогда от меня мир, и я всё делал в безумной спешке.

Сейчас Сэмми Гросс, должно быть, уже на обратном пути. Он расскажет им, где я.

Звёзды выплывают из-за горных вершин. Вершины гор, и волнистая равнина, и Джером, и я бесконечно погружаемся в чёрное небо.

Мой труп будет самым холодным за всю историю человечества. Даже исполненных надежды мертвецов на Земле хранят всего лишь при температуре жидкого азота. Это кажется страшной карой после ночей на Плутоне, когда пятьдесят градусов абсолютного дневного тепла рассеиваются в пространство.

Сверхпроводник — вот что я такое. Каждое утро лучи Солнца поднимают температуру и выключают меня, словно какую-нибудь обыкновенную машину. Но по ночам сеть моих нервов превращается в сверхпроводник. По ней текут токи, текут мысли, текут ощущения. Медленно, безумно медленно. Стопятидесятитрехчасовые сутки Плутона сжимаются в какие-нибудь пятнадцать минут. При таком темпе я, пожалуй, дождусь.

Я и статуя, и наблюдательный пункт. Ничего удивительного, что у меня нет эмоций. Но кое-что я всё-таки ощущаю: тяжесть, навалившуюся на меня, боль в ушах, растягивающее усилие вакуума, приложенное к каждому квадратному миллиметру моего тела. Моя кровь не вскипает в вакууме. Но внутри моего ледяного тела заморожено напряжение, и мои нервы непрестанно говорят мне об этом. Я ощущаю, как ветер скользит по моим губам, словно лёгкий сигаретный дымок.

Вот к чему приводит нежелание умереть. Занятно будет, если я всё-таки дождусь!

Неужели они не найдут меня? Плутон — небольшая планета. Правда, для того чтобы затеряться, даже маленькая планета достаточно велика. Но ведь есть ещё посадочная ступень.

Впрочем, она, кажется, скрыта инеем. Испарившиеся газы снова сконденсировались на её корпусе. Серовато-белое на серовато-белом: сахарная голова на неровном ледяном подносе. Я могу простоять здесь вечность, пока они не отыщут мой корабль среди бесконечной равнины.

Перестань!

Опять Солнце…

…Опять выкатываются на небо звёзды. Те же созвездия всё снова и снова восходят в тех же местах. Теплится ли в теле Джерома такая же полужизнь, как и в моём? Ему следовало бы раздеться. Господи, как бы я хотел смахнуть иней с его глаз!

Хоть бы этот сверхтекучий шар вернулся…

Проклятье! Как холодно здесь.

Перевод: Р. Нудельман

Глаз осьминога

Это был колодец. Среди песчано-унылого однообразия он притягивал взгляд, казался неким богохульством в ядовитой дикости Марса. Генри Бердсан и Кристофер Луден склонились над шероховатым краем, меряя взглядом чернильную мглу.

Их марсоход замер неподалёку, утопая широкими колёсами в песке. Мелкий, похожий на тальк, он свой розовый цвет позаимствовал у неба. А небо — цвета крови — больше всего напоминало пылающий канзасский закат, но крошечное солнце всё ещё находилось в зените.

Сложенный из узких каменных блоков высотой и толщиной примерно в фут, колодец возвышался на четыре фута над песком — круглый, ярда в три в поперечнике. Удивительный камень, из которого вытесали его блоки, был странно-прозрачным, наполненным голубоватым внутренним светом.

— Похоже на человеческое изделие! — Генри не скрывал своего изумления.

Крис понял, что он имеет в виду.

— Естественно. Колодец — это так просто, скажем, как рычаг или колесо. Невозможно внести в их конструкцию много изменений. А что ты думаешь по поводу блоков?

— Странная форма. Но и такие мог сделать человек.

— Дыша окисью азота, глотая красную дымящуюся азотную кислоту? И всё же, Гарри! Мы обнаружили разумную жизнь. Надо сообщить на орбиту Эби.

— Правильно.

Однако некоторое время они ещё всматривались в мутную тьму. Затем не спеша побрели к терпеливо ожидавшему их марсоходу.


Летательный аппарат издали напоминал вертикально поставленную шариковую ручку и опирался на три ноги, начинавшиеся от середины корпуса. Марсоход подкатил к одной из этих ног и остановился. Дверь кабины с тихим шипением отъехала в сторону, и первым выбрался Генри. Нажав на кнопку рядом с люком, он, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, про себя стал отсчитывать секунды до появления трапа. Скоро сеанс связи, Эби Купер не любит ждать. Крис тем временем занялся обследованием грузового трюма и среди беспорядочно сложенных, но весьма необходимых вещей нашёл большую бухту тонкой верёвки, ведро и тяжёлый геологический молоток. Всё было обработано специальными составами, чтобы противостоять едкой марсианской атмосфере. Он сбросил их рядом с марсоходом.

— А теперь посмотрим, — сказал он мрачно.

Генри спустился по трапу.

— Эби скандалит, — сообщил он. — Требует, чтобы мы выходили с ним на связь каждые пять минут. Он хочет знать, насколько стар этот колодец.

— Я тоже хочу, — Крис потряс молотком. — Мы отковыряем небольшой камешек, и я им займусь. Поехали.

Они чуть было не проскочили мимо — издали колодец почти сливался с окружавшим его незатейливым пейзажем.

— Давай сначала посмотрим, насколько он глубок, — предложил Луден.

Прежде чем опустить ведро в колодец, он придирчиво проверил завязанный Генри узел. А затем — минута томительного ожидания, пока почти вся верёвка не размоталась, и молчание марсианской пустыни было прервано отголоском всплеска, долетевшего из глубины.

Верёвка была заранее размечена, следовательно, глубина колодца почти триста футов. Они подняли ведро, которое оказалось наполовину наполненным мутной, слегка маслянистой жидкостью.

— Генри, хочешь отвезти это назад и сделать анализ? — Крис протянул ведро своему спутнику.

Тёмное лицо Бердсана расплылось в ухмылке.

Предоставляю тебе столь почётное право. Зачем формальности? Мы оба знаем, что здесь может быть.

— Конечно, но… порядок никто не отменял. Давай.

Они разыграли на пальцах, и Генри пришлось вернуться к кораблю. Со стороны удалявшийся марсоход выглядел более чем забавно: из окна торчала рука, держащая ведро, откуда через край выплёскивалась жидкость.

Крис тем временем внимательно изучал колодец в поисках подходящего блока для образца. Камень напоминал кварц или какую-нибудь разновидность мрамора, но без характерных прожилок. Время, ветер и песок сделали своё дело, так что породу определить на глаз вряд ли удастся. Луден с силой ударил молотком по тому, что походило на трещину, затем ещё и ещё раз.

Молоток сломался. Не веря своим глазам, Луден вертел его, изучая исковерканную ручку и вмятины на — металле. Чудеса, да и только! При подготовке экспедиции обсуждению, как правило, подлежал вес какого-либо инструмента для марсианского проекта, но никогда — его цена или качество. Стоимость такого молотка могла исчисляться десятками тысяч — в соответствии с прочностью и надёжностью сплава. Значит…

Он наклонил голову вбок, пробуя на вкус странную идею.

— Гарри!

— Да?

— Что поделываешь?

— Только что зашёл в шлюз. Дай мне пять минут: выяснить, что эта жидкость — азотная кислота.

— Хорошо, но окажи услугу. Кольцо при тебе?

— Алмазная подковка? Конечно.

— Привези его с собой, только держи вне скафандра. Вне, понял?

— Погоди-ка, Крис. Это очень ценное кольцо. Почему бы тебе не воспользоваться своим?

— Об этом я уже думал. Сейчас сниму скафандр и… Тьфу, шлем не расстегнуть.

— Всё, понял! — В наушниках щёлкнуло, и связь прервалась.

Луден сел на землю, прислонившись спиной к колодцу, и стал ждать. Рассеянный взгляд скользил по идеальным полумесяцам дюн, их идеальный порядок казался неестественным. Что-то должно было действовать на ветра, заставляя их дуть всегда в одном направлении, как земные пассаты. И эти дюны… должно быть, они ползут по пустыне, следуя за ветрами медленнее, чем улитки.

Солнце двигалось к горизонту. Вчера они совершили посадку незадолго до заката, поэтому Крис уже наблюдал, как внезапно пустыня превращается из розовой в полуночно-чёрную и как мало света дают Фобос и Деймос. Но до заката оставалось ещё четыре часа.

Насколько стары эти камни за его спиной? Если его предположение — странная и глупая мысль — реально… Но Крис не пошёл бы добровольцем в Марсианский проект, если бы не был наполовину романтиком. Итак, если это настоящие алмазы, они, должно быть, ужасающе стары — раз их так обработал простой песок! Гораздо старше, чем пирамиды Египта и охраняющий их сфинкс. Возможно, раса, которая имела отношение к этому колодцу, потом исчезла — кстати, любимая тема писателей-фантастов…

— Алло, Крис?

— Слушаю.

— Это грязная азотная кислота, не слишком крепкая. В следующий раз ты мне сразу верь.

— Генри, нас сюда не для того прислали, чтобы мы гадали на кофейной гуще. Все догадки были сделаны и высказаны, когда строился наш корабль. Мы прибыли устанавливать факты, верно?

— До встречи через десять минут.

Взгляд Лудена снова заскользил по пустыне. Прошла секунда-другая, прежде чем он понял, что его глаза уловили некую странность… Одна из дюн имела явно неправильную форму: от полумесяца под тупым углом отходило ответвление. Надо же — груша среди яблонь!

У Криса было десять минут, да и дюна находилась недалеко.

Оказавшись возле дюны, он оглянулся. Отсюда колодец хорошо просматривался — вероятно, расстояние было короче, чем ему казалось вначале, в заблуждение ввела близость горизонта.

Что привело к искажению её формы? Какой-нибудь торчащий из земли камень, недостаточно высокий, чтобы показаться из песка. Позже его можно будет нащупать сонаром — наверное, он находится под этим песчаным рукавом.

— Крис! Где ты, чёрт возьми? Крис!

Луден подпрыгнул от неожиданности. Он совсем забыл про Генри. Быстро тот, однако, вернулся, неужели десять минут уже истекли?

— Посмотри на юг от колодца и увидишь меня.

— Почему ты не там, где тебя оставили, идиот? Я уже решил, что тебя похоронила песчаная буря.

— Прости, Гарри. Меня тут кое-что заинтересовало. — Крис забрался на песчаное щупальце. — Попробуй царапнуть по блокам кольцом.

— Очень странная мысль, — рассмеялся Бердсан.

— Попробуй.

Луден почувствовал дуновение ветра, глянул вниз, на песок, попытавшись вообразить препятствие, которое остановило его здесь. Что-то не обязательно очень большое — на наветренной стороне, в начале дуги, здесь.

— Крис, я царапнул. Да, след остался. Так что алмаз его, безусловно, берёт. Опа! А, чёрт! Крис, ты покойник. Только смерть может спасти тебя от моей мести!

— Что случилось?

— Мой алмаз! Он безнадёжно испорчен.

— Успокойся. Сможешь его заменить миллион раз, если привезёшь на землю хоть один кирпич из колодца.

— Да, это правда. Но, чтобы его вырезать, нам понадобится лазер. Кстати, возможно, они использовали алмазную пыль в качестве цемента.

— Генри, окажи услугу. Принеси…

— Последняя услуга мне стоила дорогого кольца.

— Пригони сюда марсоход. Хочу заняться раскопками.

— Еду.

Через минуту машина остановилась рядом с дюной. Бердсан улыбался — значит, царапины на его кольце не испортили, в свою очередь, его настроение.

— Где будем копать?

— Здесь, у меня под ногами.

Большой резервуар под днищем марсохода содержал плотно сжатый воздух, который сжимался мотором, непосредственно забирающим воздух из разреженной марсианской атмосферы. Машина был снабжена двумя направленными вниз дюзами, через которые воздух помогал преодолевать крутые препятствия. Генри включил дюзы и завис над местом, где стоял Крис, перемещая свою тяжесть так, чтобы держать машину на месте. В разные стороны полетел песок. Крис отбежал в сторону, а Генри ухмыльнулся и удвоил напор, чтобы песчинки достигали его приятеля. Через полминуты давление ослабло, и Бердсану пришлось опуститься на землю. Марсоход сильно вибрировал, его мотор старался наполнить воздухом резервуар.

— Извини за любопытство, — Генри озадаченно смотрел на приятеля, — но зачем всё это?

— Тут внизу есть что-то твёрдое, я хочу раскопать.

— Что ж, если ты уверен… думаешь, можно подать заявку на разработку этой алмазной копи?

Крис, оседлавший крутой склон дюны, задумчиво почесал шлем со стороны затылка.

— Почему бы и нет? Мы не встретили ни одного живого марсианина, и это определённо означает, что никто, кроме нас, не может заявить о своём праве на разработку. В худшем случае получим отказ, вот и всё.

— Да, тут ещё кое-что… Я не говорил об этом — хотелось, чтобы ты сам увидел. Знаешь… на одном из блоков много царапин.

— Они все такие.

— Там не такие, а глубокие, причём под углом в сорок пять градусов. Если только это не обман зрения. Не слишком тонкие, но напоминают разновидность письма.

Генри включил дюзы. Он прекрасно справлялся с этим делом, напоминая движениями балетного танцора.

Что-то начало появляться из песка, но, вопреки ожиданиям Криса, это что-то не было скалой. Некий фрагмент модернистской скульптуры, которая, как правило, не претендуя на пользу и наличие здравого смысла, тем не менее притягивает взгляд своей причудливой красотой. Металлический остов когда-то был машиной, а сейчас — ничем.

Бердсан балансировал над конической ямой, вырытой дюзами. Рядом с причудливым переплетением блестящих прутьев, проволоки, огромных смятых колец показалось что-то ещё.

Мумия! Марсоход, выпустив остатки воздуха, отъехал в сторону. Крис скользнул в яму.

Мёртвый марсианин лежал вниз лицом — примерно четыре фута в длину, непропорционально большой череп и длинные руки, на одной из которых сохранилось два пальца, на другой — только один, плоский, отстоявший от ладони под почти прямым углом. На ногах Луден вообще не увидел пальцев.

Артефакт сохранился гораздо лучше, но его форма ничего не говорила землянам. И тут сработало воображение Генри, тот самый визуальный «щёлк — и готово!», который обеспечивал ему пятёрку по топологии.

— Велосипед.

— Спятил?

— Нет! Взгляни — просто колёса слишком большие, и…

Это был фантастически искажённый велосипед, с колёсами в восемь футов шириной, низким карликовым седлом, которое располагалось почти над задним колесом, и системой передач вместо цепи. Руль, сильно погнутый, был прикреплён к ступице переднего. Что-то раздавило велосипед, как подошва сминает пачку из-под сигарет… А затем азотная кислота доделала остальное.

— Хорошо, это велосипед, — Крис кивнул. — Велосипед Сальвадора Дали. А ведь у них много сходства с нами. Гм… Велосипеды, каменные колодцы, письменность…

— Одежда.

— Где?

— Должна была быть. Торс менее сильно разрушен, видишь, потому что одежда защищала его от повреждений.

— Возможно. Мумия вписывается в нашу теорию исчезнувшей расы, не правда ли? Вряд ли марсианину может быть больше чем пара тысяч лет. И таких тут должны быть сотни.

— Жаль, это вдребезги разбивает нашу алмазную шахту, компаньон. У него наверняка есть живые родственники.

— Мы не можем рассчитывать на большое сходство марсиан с нами. Вещи, которые мы обнаружили — велосипед, письменность, колодцы, — всё это разумные существа просто вынуждены изобретать. А параллельной эволюцией можно объяснить двуногость.

— Параллельная эволюция? — переспросил Генри.

— Глаз осьминога. Он почти идентичен по структуре человеческому. Но ведь осьминог не является даже нашим отдалённым родственником. Большинство сумчатых ты не сможешь отличить от их млекопитающих аналогов… Ладно, давай попробуем его поднять.

Любой археолог, застав приятелей за этим занятием, пристрелил бы их недрогнувшей рукой.

Мумия была лёгкой и сухой, как пробка, и не выказывала склонности рассыпаться в их руках; они аккуратно пристегнули её поверх багажного ящика. Крис вёл медленно и осторожно.


Луден остановился на первой ступеньке трапа, поправляя мумию на левом плече.

— Давай обрызгаем его пластиком перед отправлением. У нас есть баллон жидкой пластмассы?

— Не припоминаю. Надо сделать фотоснимки, на случай, если он рассыплется.

— Хорошо. В кабине есть фотоаппарат. — Крис начал подниматься, Генри страховал его сзади. Они доставили мумию в воздушный шлюз без затруднений.

— Я вот что думаю, — сказал Генри. — Эта азотная кислота, в колодце, не была очень слабой, но содержала воду. Может, физиология этих ребят позволяет извлекать воду из азотной кислоты?

— Хорошая идея.

Они бережно положили мумию на кипу одеял и стали искать фотоаппарат. Спустя пять бесплодных минут Крис демонстративно ударился головой об стену.

— Я его брал вчера вечером, чтобы снимать закат! Он в грузовом трюме.

— Так поди и принеси.

Через минуту снизу послышался голос Лудена:

— Я тоже кое-что думаю. Алмазы вряд ли могут быть тут в изобилии. И резать их на блоки — работёнка не из лёгких. Почему — алмаз? Надписи на колодце? Может, они воду боготворят?

— Конечно, ты думаешь. Не самое плохое занятие…

Крис достиг верха. Они втиснулись в воздушный шлюз и терпеливо ждали, когда истечёт положенное время.

Открылась дверь. Приятели к этому времени сняли шлемы, и оба одновременно почувствовали запах. Что-то химическое, очень крепкое. Густой маслянистый дым поднимался от древнего трупа.

Генри отреагировал первым. Он бросился в маленький кухонный отсек. В котле было ещё полно воды, Бердсан схватил его и плеснул водой на обугливающуюся мумию, затем до отказа вывернул кран.

Мумия взорвалась, как напалмовая бомба.

Генри отскочил от огненных брызг и, падая навзничь, успел заметить Криса, который за лодыжки вышвырнул мумию через люк и сразу же ударил по кнопке с надписью «Цикл». Внутренняя шлюзовая дверь глухо лязгнула запором. Луден склонился над товарищем.

— Что с тобой, Генри? Говорить можешь? А двигаться?

— Со мной всё в порядке.

Крис с облегчением вздохнул, потом рассмеялся.

Генри, чуть пошатываясь, поднялся. Болела голова. Запах стоял невыносимый, через клапан во внешней стене шлюза струёй бил красный дым. Яростно завыл кондиционер, деловито очищая воздух.

— Почему мумия взорвалась? — поинтересовался Генри.

— Вода, — Крис пожал плечами. — Из какого дерьма сделаны эти марсиане? Интересно было бы встретиться с живой особью…

— А колодец? Мы знаем, что он пользовался водой.

— Да, пользовался. Ещё как пользовался! А ты знаешь, что глаз осьминога идентичен человеческому?

— Конечно. Но колодец — это колодец, не так ли?

— Только не в том случае, Генри, когда он служит крематорием. На Марсе нет огня, но вода способна полностью растворить тело. А этот колодец из алмазных строительных блоков — самое крепкое сооружение, известное человеку или марсианину. И нерушимый монумент навеки ушедшим!

Перевод: Е. Монахова

Как умирают герои

Лишь ценой предельного вероломства он смог бы теперь выбраться из города живым. Толпа за спиной Картера и не пыталась охранять марс-багги — слишком много времени ему потребовалось бы, чтобы провести машину сквозь транспортный шлюз. Там его сразу накроют: они знали это. Хотя несколько человек стояли около шлюза на случай, если Картер всё-таки рискнёт воспользоваться им.

Он мог бы решиться на это. Стоит только захлопнуть у них перед носом одну дверь и тут же открыть другую — изолирующие системы не пустят внутрь никого, пока он не пройдёт сквозь третью, четвёртую дверь и, наконец, не выйдет наружу.

Но на марс-багги он оказывался пленником воздушного пузыря. Хотя здесь было достаточно места, чтобы свободно двигаться: было возведено меньше половины сборных домиков, а остальные строения шарограда в виде пенопластиковых плит аккуратно лежали на полу из оплавленного, остекленевшего песка.

Впрочем, рано или поздно его неминуемо настигнут. Они уже заводили второй марс-багги. Они и помыслить не могли, что Картер на машине протаранит стену воздушного пузыря.

Сначала марс-багги качнуло, но он тут же выправился. Вокруг Картера ревела, поднимая облачка тончайшего песка, искусственная атмосфера. Она быстро исчезала в дыре и смешивалась за стенками пузыря с разреженной и ядовитой атмосферой Марса.

Оглянувшись, Картер злорадно усмехнулся. Теперь они все погибнут. Все до единого. Он — единственный, на ком в момент прорыва оболочки был изолирующий костюм с искусственным давлением. Уже через час он сможет вернуться и залатать дыру… А потом до прилёта следующего корабля будет время, чтобы придумать трогательную историю обо всём, что произошло.

Картер нахмурился. Что они там делают?

По меньшей мере с десяток человек, подталкиваемых мощным потоком вылетающего воздуха, боролись с блоком стены, лежащим на оплавленном песчаном полу. Картер снова оглянулся и заметил, что они подняли блок за один край, поставили его вертикально и тут же отпустили. Лёгкая пенопластиковая стена подлетела вверх, ураганная скорость воздуха потянула её, и плита со шлепком ударилась о стенку пузыря, закрыв собой десятифутовую пробоину.

Картер даже остановил свой багги, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Никто пока не умер. Искусственный воздух больше не вылетал из пробоины, слышалось лишь лёгкое шипение от утечки. Медленно и методично группа людей облачилась в костюмы и вышла через шлюз для персонала, чтобы починить пузырь. Второй марс-багги вошёл в транспортный шлюз. Третий, и последний, тоже заводили. Картер завёл свою машину и рванул вперёд.

Максимальная скорость марс-багги двадцать пять миль в час. Такой багги катит на трёх широких надувных колёсах, каждое из которых смонтировано на конце пятифутовой руки. То, что нельзя переехать, багги перепрыгивает благодаря маленькому компрессионному двигателю, встроенному в днище. И воздушный компрессор для перепрыгивания, и основной двигатель работают от батарей Литтона. Каждая такая батарея содержит заряд в одну десятую мощности бомбы, сброшенной когда-то на Хиросиму.

Картер предусмотрел всё. Настолько, насколько позволяло время. Он имел полный запас кислорода — двенадцать четырёхчасовых баков были у него за спиной в барабанном воздухоотсеке, ещё один бак лежал под ногами. Батареи были почти полными — их заряд кончится гораздо позже, чем кислород. Он сможет двигаться, пока не иссякнет дыхательный ресурс преследователей, а потом на дополнительном баке с кислородом вернётся к пузырю.

Его багги и те два, что шли теперь прямо за ним, были единственными подобными машинами на Марсе. Картер шёл со скоростью двадцать пять миль, и они тоже. Ближайший был на расстоянии в полмили. Картер включил рацию и попал на середину разговора:

— …не можем себе такое позволить. Одному из вас придётся вернуться. Пусть мы потеряем два багги, но один должен остаться.

Это был голос Шюта, начальника исследовательской службы шарограда, единственного военного человека. С весельем, в котором чувствовалась изрядная доля нервозности, ему ответил другой голос. Глубокий и низкий голос биохимика Руфуса Дулитла.

— Так что же, подбросим монетку, чтоб узнать, кому возвращаться?

Третий голос, жёсткий и решительный, врезался в их разговор:

— Останусь я. У меня здесь личные счёты…

Картер невольно почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он узнал этот голос.

— О'кей, Элф. Удачи тебе, — снова заговорил Руфус и прибавил, словно был уверен, что Картер слышит их: — Удачи и… доброй охоты.

— Главное, почините шар. А уж я сделаю так, чтобы Картер не вернулся.

За машиной Картера самый ближний из преследователей вдруг резко принял в сторону и, описав широкую петлю, взял курс на город. Другая машина продолжала неотступно следовать за ним. Вёл её лингвист Элф Харнесс.


Большая часть из дюжины работников шарограда суетилась, стараясь починить десятифутовую дыру с помощью специальных нагревателей и кусков листового пластика. На это уйдёт немало времени, хотя задача сама по себе не так уж сложна. По приказу Шюта пузырь тут же выкачали. Он лежал теперь прозрачными мягкими складками на крышах блочных домиков, сложившись вокруг них наподобие шатров. Между домиками под складками пузыря оставалось достаточно места, чтобы двигаться безо всяких затруднений.

Старший лейтенант Майкл Шют внимательно оглядел каждого работника и решил, что они держат ситуацию под контролем. Стараясь не пригибать головы под складками пузыря и как можно меньше спотыкаться, Шют удалился шагом солдата на параде.

Он остановился только рядом с Гондо, работавшим с генератором воздуха. Гондо заметил его и, не отрывая глаз от приборов, спросил:

— Мэр, зачем вы позволили Элфу гнаться за ним в одиночку?

Шют не возражал, чтобы его называли мэром. Он веско сказал:

— Мы не можем позволить себе роскошь потерять все машины.

— Ну, так поставьте кого-нибудь охранять выходные шлюзы на пару дней.

— А что, если Картер прорвётся сквозь охрану? Он ведь явно решил уничтожить купол. Он же поймает нас со спущенными штанами. Пусть некоторые успеют влезть в изолирующие костюмы: мы всё равно не выдержим второй дыры в оболочке.

Задумавшись, Гондо хотел почесать свою коротенькую бородку, но пальцы заскребли по пластиковому шлему, и Гондо вернулся к реальности.

— Пожалуй, не выдержим. Я-то успею накачать пузырь воздухом по первому же сигналу. Но это значит, что в генераторе не останется ничего. Баки со сжатым воздухом опустеют как раз к тому времени, как мы успеем залатать эту дыру. Так что вторая дыра нас погубит.

Шют согласно кивнул и пошёл дальше. Воздух, которым дышали все, был здесь, рядом, за пузырём. Тонны кислорода и азота, но в форме газообразной двуокиси. Генератор успевал превратить эту смесь в реальный воздух в три раза быстрее, чем люди использовали его, но пробей Картер вторую дыру — и генератор не успеет.

Но Картер не пробьёт. Уж Элф позаботится об этом. Так что нештатная ситуация исчерпана. В очередной раз. Поэтому он, Шют, может вернуться к себе и начать обдумывать причины того, что случилось.

Его доклад об этих причинах был закончен ещё месяц назад. Шют несколько раз обновлял его, и каждый раз доклад казался ему вылизанным до блеска. И всё же ему часто казалось, что доклад мог быть написан ещё лучше. Нужно сделать его максимально эффективным. То, что он собирался сказать, должно быть сказано раз и навсегда. После этого его карьера оборвётся, никто не станет его слушать.

Казинс писал для развлечения художественные штучки, даже умудрился что-то кому-то продать. Пожалуй, он согласился бы помочь… Впрочем, Шют не желал втягивать кого-нибудь другого в то, что считал своей личной революцией.

И всё же придётся теперь снова переписывать доклад. Или хотя бы сделать необходимые добавления. Лью Харнесс погиб. Точнее, был убит. Джон Картер через пару дней тоже погибнет. Всё это — на ответственности Шюта. Всё это непосредственно касается его доклада.

Впрочем, нет необходимости переписывать доклад срочно. Пройдёт ещё целый месяц, прежде чем Земля окажется в зоне, доступной для передатчиков шарограда.


Большинство астероидов проводит основную часть своей космической жизни между Марсом и Юпитером, но часто случается, что какой-нибудь из них пересекается с планетой в той точке, где в прошлый раз он пересекался только с её орбитой. Астероидными кратерами изрыта вся поверхность Марса. Старые, с оплывшими краями, и новенькие — глубокие, большие и маленькие, рваные и круглые. Шароград располагался в центре крупного, сравнительно молодого кратера, достигавшего в поперечнике более четырёх миль. Сверху кратер напоминал чудовищной величины пепельницу, которую не стали вытряхивать, а просто выбросили на красноватый песок.

Багги катили по остекленевшей и растрескавшейся поверхности, время от времени уворачиваясь от покосившихся глыб. В самом зените яростно сияло маленькое солнце, освещая кроваво-красное небо.

Сейчас Элф медленно нагонял Картера, но когда они перевалят за край кратера и начнут спускаться вниз, расстояние между машинами обязательно увеличится. Погоня будет долгой. Теперь пришло время сожалений, если на это вообще стоит его тратить…

Картер относился к другому типу людей, да и в любом случае ему было нечего стыдиться. Лью Харнессу нужно было умереть. Фактически, он просил смерти. Единственное, что удивляло Картера, так это яростная реакция остальных на смерть Лью. Неужели они все такие, как Лью? Вряд ли. Если бы только Картер остался и попытался объяснить…

Они всё равно бы разорвали его на части. Эти хищные лица падальщиков с сукровичными ноздрями и парадонтозными зубами! И вот за ним гонится один из них. Всего один. Но этот человек — брат Лью Харнесса…

Вот, Наконец, и край кратерного кольца. А Элф всё ещё довольно далеко. Переваливая, Картер намеренно сбросил скорость, потому что знал, что спуск по бездорожью будет очень тяжёлым. Машина была как раз на краю, когда ярдах в десяти кусок скалы превратился в ослепительную вспышку.

Значит, у Элфа есть лучевой пистолет.

Картер едва удержался, чтобы не выпрыгнуть из машины и не спрятаться где-нибудь среди нагромождений каменных глыб; Багги нырнул вниз, и Картеру пришлось позабыть свой страх, чтобы удержать машину.

Щебень, лежавший вдоль кольца кратера, сильно замедлял езду. Картер на вираже обошёл ближайшую гору песка и взглянул в зеркальце. Элф как раз перевалил через кольцо и находился в четверти мили от Картера. Силуэт его машины замер на секунду на фоне кровавого неба, и в следующий момент новая вспышка с ослепительной яркостью выхватила кусок скалы в опасной близости от машины Картера.

Наконец-то Картер вывел машину на прямой гладкий участок и катился теперь вниз по слежавшемуся плотному песку, сливавшемуся вдалеке с идеально плоским горизонтом. Включился передатчик:

— Это будет долгая прогулка, Джек.

Картер нажал кнопку, чтобы ответить.

— Это точно! Сколько лучевых зарядов у тебя ещё осталось?

— Уж на этот счёт не беспокойся.

— А я и не беспокоюсь, видя как ты швыряешься ими налево и направо.

Элф ничего не сказал в ответ. Картер специально не стал менять диапазон, зная, что Элф обязательно захочет поговорить с человеком, которого намеревается убить.

Кратер, где помещался их дом, постепенно растворялся позади. Бесконечная плоская пустыня ложилась под днище машины, слежавшийся песок тёк под огромные колёса и исчезал позади. Маленькие, на изломе, дюны швырялись песком, но для багги они не представляли серьёзного препятствия. Когда-то здесь был марсианский колодец. Он стоял один-одинёшенек посреди песка — изветренная цилиндрическая стена семи футов в высоту и десяти в поперечнике, сложенная из алмазных блоков. Именно эти колодцы и косая надпись, глубоко врезанная в их «камень преткновения», были причиной появления города на поверхности Марса. Поскольку единственный марсианин, которого когда-либо находили, — мумия, высохшая много столетий назад, — буквально взорвался от первого контакта с водой, все почему-то считали эти колодцы крематориями. Впрочем, твёрдой уверенности не было. На Марсе ни в чём не было твёрдой уверенности.

Радио зловеще молчало. Медленно и мучительно проходил час за часом, солнце уже скатилось к малиновому горизонту, а Элф не говорил ни слова. Казалось, Элф уже сказал всё, что хотел сказать Джеку Картеру. А ведь зря! Пожалуй, Элфу стоило бы выговориться, чтобы хоть как-то оправдать себя. Наконец Картеру надоело, он вздохнул и нарушил молчание.

— Тебе не поймать меня, Элф.

— Знаю, но зато я смогу гнать тебя столько, сколько мне нужно.

— Ты сможешь гнать меня только двадцать четыре часа. У тебя сорокавосьмичасовый запас воздуха, и я не поверю, что ты угробишь себя только для того, чтобы угробить меня.

— На это ты можешь не рассчитывать. Но мне это и не понадобится. Завтра к полудню ты будешь гнаться по моим следам. Тебе нужен воздух так же, как и мне.

— Посмотри сюда, — сказал Картер. Бак у него под ногами был уже пуст. Картер пихнул его в сторону и краем глаза увидел, как бак тяжело упал на песок. — У меня был запасной бак, — сказал он и улыбнулся, сбросив этот проклятый лишний вес. — Я смогу прожить на четыре часа дольше, чем ты. Может, повернёшь, а, Элф?

— Нет.

— Да, Лью не стоит твоей жизни, Элф. Он ведь был просто гомиком.

— Поэтому он должен был умереть?

— Должен, если лез ко мне со своими сучьими предложениями. Слышишь, Элф, а ты сам не такой же случайно?

— Не такой. И Лью не был гомосексуалистом, пока не попал сюда. И вообще, они должны были присылать сюда мужчин и женщин поровну.

— Аминь.

— Ты знаешь, многих людей начинает тошнить, когда разговор заходит о гомосексуалистах. Мне тоже было противно и очень больно видеть, как Лью превращается в одного из них. Но есть особый тип людей, который вечно выискивает гомосексуалистов, чтобы избить или покалечить. — Картер нахмурился. — Их называют латентными гомосексуалистами. Просто, знаешь, такие ребята, которые сами могут оказаться гомиками, если только им откроется такая возможность. Они не выносят гомиков, потому что гомики для них — соблазн.

— Да ладно тебе, Элф, ты просто возвращаешь мой комплимент.

— Может быть и так.

— В любом случае, в нашем, городе и так достаточно проблем без… всей этой чехарды. Весь проект может помчи к чертям из-за таких, как твой братец.

— Ты не подскажешь, а насколько остро мы нуждаемся в убийцах?

— На настоящем этапе очень остро, — Картер вдруг поймал себя на том, что играет роль собственного адвоката. Если он сможет убедить Элфа в том, что его не должны казнить, значит, он сможет убедить их всех. Если не сможет… ему нужно уничтожить этот пузырь или умереть. Поэтому Картер продолжал говорить, насколько мог убедительней. — Видишь ли, Элф, у нашего города две цели. Первая — узнать, сможем ли мы выжить в среде, настолько враждебной нам, как эта. Вторая — контакт с марсианами. Теперь, когда нас в городе пятнадцать…

— Двенадцать. Когда я вернусь, будет тринадцать.

— Четырнадцать, если вернёмся мы оба. О'кей, пусть будет по-твоему. Каждый из нас, так или иначе, необходим для функционирования города. Но я нужен для решения обеих задач. Я ведь эколог, Элф. И мне не только нужно следить, чтобы город не умер от какого-нибудь дисбаланса, я ещё должен сидеть и прикидывать, как же марсиане живут, чем они питаются, и как вообще жизненные формы на Марсе зависят друг от друга. Понимаешь?

— Понимаю. А Лью, он был нужен?

— Мы сможем управиться без него. Он был просто радистом. По меньшей мере ещё пара наших ребят имеют достаточную подготовку, чтобы взять на себя всю систему связи.

— Ты просто меня осчастливил. Значит, и тебя можно заменить, да?

Картер начал думать лихорадочно. Да, Гондо смог бы с небольшой помощью справиться с системой жизнеобеспечения города. Но вот…

— Есть ещё марсианская экология. Ведь нет…

— Ведь нет никакой марсианской экологии, Джек. Разве кто-нибудь сталкивался с какой-нибудь жизнью или остатками жизни на Марсе, если не считать человекоподобной мумии? Какой же ты эколог, если не можешь делать элементарных выводов. Тебе здесь просто нечего исследовать. А раз так, то зачем тебе жить?

Картер не умолкал. Солнце утонуло в море песка, ночь сомкнула свои челюсти, а он всё убеждал и убеждал, хотя знал теперь, что всё бесполезно. Разум Элфа был закрыт.


К закату пузырь был снова натянут и надут, пыточный вой искусственного воздуха, рвущегося из системы жизнеобеспечения, сменился тонким усталым вздохом. Старший лейтенант Шют отстегнул заплечные карабинчики и осторожно начал снимать с головы шлем. Впрочем, он готов был тут же рывком натянуть его назад, если воздух окажется слишком разреженным. Но этого не произошло. Он поставил шлем рядом с собой и, подняв оба больших пальца вверх, подал сигнал людям, смотревшим на него.

Ритуал. Дюжина людей, стоявших вокруг Шюта, была твёрдо уверена в том, что воздух внутри воздушного пузыря был безопасен. Когда люди работают в космосе, ритуалы появляются на каждом шагу. Но самым первым и самым главным ритуалом был тот, когда главный человек в поселении первым расстёгивал изолирующий костюм и последним застёгивал на себе шлем.

Костюмы были сняты. Люди двинулись на рабочие места. Кто-то пошёл на кухню, чтобы убрать раскардаш, вызванный мгновенным переходом к вакууму. Теперь Хэрли сможет приготовить обед.

Шют тронул за плечо Ли Казинса.

— Ли, тебя можно на минутку?

— Конечно, мэр. — Шют был «мэром» для всех жителей шарограда.

— Мне понадобится твоя помощь как писателя, — сказал Шют. — Я собираюсь послать на Землю, как только они выйдут на связь с нами, весьма острый доклад. И я бы хотел, чтобы ты помог мне написать его поубедительней.

— Нет проблем, пошли посмотрим.

Десять ламп зажглись одновременно, разгоняя мрак, который так неожиданно навалился на город. Шют вёл Казинса в свой коттедж. Когда они вошли, он открыл сейф и вручил Казинсу рукопись. Тот многозначительно взвесил её в руке.

— Ничего себе, — сказал он. — Быть может, будет разумно кое-что подсократить.

— Конечно-конечно, если тебе что-то покажется ненужным…

— Я просто уверен, что сократим, — расплылся в улыбке Казинс.

В следующее мгновение он завалился на койку и начал читать. Через десять минут Казинс спросил:

— Слушай, а какой процент гомосексуалистов служит во Флоте?

— Не имею ни малейшего представления.

— Тогда вот это, — Казинс провёл пальцем по строчке, — можно назвать слабым доказательством. Я бы вместо этого процитировал пару стишков, чтобы доказать, что проблема универсальна. Между прочим, я знаю несколько, которые подойдут.

— Хорошо, — согласился Шют.

Спустя ещё некоторое время Казинс снова привлёк внимание Шюта.

— В Англии, кстати, полно смешанных школ, причём с каждым годом их всё больше.

— Я знаю, но наша проблема — проблема мужчин, которые закончили мужские школы, причём очень давно.

— Ты не можешь яснее? И, кстати, ты заканчивал смешанную школу?

— Нет.

— А у вас были гомики?

— Немного было. Один-два человека на каждый класс. Старшие пользовались мухобойками, когда подозревали кого-нибудь.

— Ну, и как, помогало?

— Нет, конечно.

— О'кей, — протянул Казинс. — Ты вот здесь выводишь два ряда обстоятельств, при которых уровень гомосексуализма очень высок. Причём, в обоих случаях у тебя три условия: достаток свободного времени, отсутствие женщин и очень жёсткие рамки дисциплины. Тебе потребуется ещё один пример.

— Где я его возьму?

— Ну, например, нацисты.

— То есть?

— Я дам тебе детали, — сказал Казинс и продолжал читать. Наконец он дошёл до конца отчёта и положил рукопись рядом с собой. — Да, из-за такого отчёта поднимется чёрт знает что, — сказал он.

— Я знаю.

— Самое неприятное здесь — твоя угроза рассказать обо всём в газетах. На твоём месте я бы выбросил этот пункт.

— Если бы ты был на моём месте, ты бы его не выбросил, — сказал Шют. — Каждый, кто был хоть чем-то связан с системой БОЙБОГ, знал, что рискует каждый раз. А они предпочитают сбрасывать весь риск на нас, лишь бы не рисковать опорочить себя в глазах публики. В Соединённых Штатах существуют сотни Лиг Порядочности. Может быть, даже тысячи, я не знаю. И все они, как гарпии, обрушатся на правительство, если узнают, что кто-нибудь пытался послать смешанный командный состав на Марс или ещё куда-нибудь. Поэтому единственный способ заставить правительство действовать — обрушить на них ещё большую угрозу.

— Здесь ты прав, это ещё большая угроза.

— Ну так как, ты нашёл что-нибудь, что ещё можно выбросить из отчёта?

— О, да, чёрт возьми, да, — оживился Казинс. — Я тут пройдусь красным карандашом. Видишь ли, ты слишком много рассуждаешь, используешь слишком много длинных слов и грешишь общими местами. Одновременно ты должен давать больше деталей, или отчёт потеряет остроту.

— Да, но детали могут подмочить репутацию некоторых…

— Ничего не поделаешь. Мы должны получить на Марс женщин и причём прямо сейчас. Руф и Тимми уже почти до стычек дошли. Руф, например, думает, что из-за того, что он бросил Лью, тот погиб, а Тимми его всё время в этом упрекает.

— Ну, хорошо, — сказал Шют. Он встал. В течение всей дискуссии он сидел очень-очень прямо, словно выполнял команду «смирно». — Скажи, а багги ещё не вышли за зону действия передатчика?

— Нас они уже не слышат, но мы ещё можем слушать их. Тимми как раз сидит на рации.

— Ну, хорошо, пусть сидит, пока они не выйдут из зоны. Кстати, мы когда-нибудь дождёмся обеда?


Из-за горизонта, куда только что село солнце, выплыл Фобос, подобный созвездию тусклых звёзд, — рассеянные, постоянно движущиеся пучки света. Он рос и становился всё ярче — ущербная луна быстро, за считанные часы, превращалась почти в полную. Ещё через несколько минут Фобос стоял так высоко, что уже невозможно было увидеть его из машины.

Картер должен был постоянно держать в поле зрения треугольную полоску пустыни, выхваченную светом фонарей. Лучи этих фонарей были цвета земного дня, но в глазах Картера, привыкших к красному свечению Марса, эти лучи всё вымывали голубизной.

Он умно рассчитал свой курс. Пустыня, расстилавшаяся впереди на семьсот миль, была совершенно плоской. Здесь ему не придётся осторожничать с холмами, мягко подбирающимися под колёса и почти отвесно обрывающимися с обратной стороны. Значит, не придётся включать реактивный компрессионный двигатель в днище машины, чтобы перепрыгнуть дыру, в которую не заглядывает тусклый лунный свет. Ему не придётся тормозить, а потом дожидаться момента, когда Элф на полной скорости выпрыгнет на него из-за бугра. Завтра в полдень Элфу придёт пора возвращаться назад. Тогда Картер выиграет.

Ведь Элф вернётся. Ему придётся повернуть назад к шарограду, а Картер сможет продолжать двигаться вперёд по пустыне. Потом Элф скроется за горизонтом, и Картер сможет безопасно свернуть налево или направо, ещё часок пройти в любом направлении, а потом двинуться курсом, параллельным движению Элфа. Его машина придёт к пузырю лишь час спустя после Элфа. Останется ещё три часа, чтобы что-нибудь предпринять.

Вот здесь-то начнётся самое трудное. Они обязательно поставят кого-нибудь охранять пузырь. Картеру придётся пронестись мимо охраны, которая может быть вооружена лучевым пистолетом, снова прорвать пузырь и попробовать захватить приемлемый запас искусственного воздуха. Если он снова прорвёт пузырь, все внутри погибнут, но всё равно останутся люди в изолирующих костюмах, работающие за пределами города. Нужно успеть загрузить в машину несколько баков с воздухом, а с остальных сдёрнуть предохранительные пробки. И сделать это нужно раньше, чем кто-нибудь успеет помешать ему.

Единственное, что беспокоило его, — неотвязная мысль о том, как зарядить лучевой пистолет… Но, может быть, ему просто удастся хорошенько разогнать машину и выпрыгнуть из неё? Время покажет.

У него тяжелели веки, руки затекли от напряжения, но Картер не решался сбросить скорость и не решался заснуть.

Несколько раз ему приходила в голову мысль разбить радиомаячок внутри шлема. Пока эта дрянь испускает сигналы, Элф без труда может найти его, но… Элф сможет найти его в любом случае. Свет его фонарей был всё время сзади, ни на метр ближе, ни на метр дальше. Если ему вообще удастся выйти из поля зрения Элфа, маячок выключится сам, но Элфу не стоит об этом знать. Во всяком случае, пока.

Звёзды нырнули на запад, к чёрной кромке горизонта. Снова поднялся Фобос. В этот раз он был ещё ярче и вскоре опять забрался так высоко в небо, что Картер потерял его из поля зрения. Прямо по курсу, который обозначали фонари Элфа, засиял Деймос.

День наступил внезапно. И тонкие чёрные тени потянулись к пожелтевшему горизонту. На красно-чёрном небе всё ещё сияли последние звёзды. Впереди обозначился кратер — остекленевшее блюдо, потерянное в пустыне. Впрочем, объезд будет недолгим. Картер принял влево. Багги позади него точно так же отклонился влево, и Картер невольно подумал, что если он будет кружить, Элф обязательно начнёт нагонять. Из трубочек, торчащих внутри шлема, Картер высосал немного воды и питательного раствора. Он полностью сконцентрировался на дороге. Ему резало глаза, а рот, казалось, принадлежал марсианской мумии.

— С добрым утром, — раздался голос Элфа.

— С добрым утром. Хорошо выспался?

— Не совсем. Так, поспал часов шесть, да и то урывками. Я всё волновался, что ты оторвёшься и потеряешься.

В первый момент Картер похолодел, но потом понял, что Элф просто подкалывает его. Он спал не больше, чем Картер.

— Посмотри направо, — сказал Элф.

Направо возвышалась стена кратера, и Картер обернулся, чтобы проверить, не ошибся ли он, — на закраине кратера стоял силуэт почти человеческой формы, чёрный на красном небе. Одной рукой он пытался удержать что-то длинное и тонкое.

— Марсианин, — тихо сказал Картер.

Позабыв обо всём, он повернул свой багги и начал взбираться по склону кратера. Чуть впереди машины тут же вспыхнули два заряда, выпущенные из лучевого пистолета. Едва успев, Картер яростно нажал на педаль, изменяющую клиренс машины.

— Ты сдурел, Элф, это же марсианин. Нам нужно следовать за ним.

Силуэт исчез. Несомненно, марсианин убежал, спасая свою жизнь, когда увидел вспышки.

Элф молчал. Картер ехал вперёд, минуя кратер, и убийственная ярость росла в нём.

Было одиннадцать часов. Из-за горизонта на западе показались первые шпили выветренных горных пиков.

— Позволь полюбопытствовать, — неожиданно спросил Элф, — а что ты хотел сказать марсианину?

В голосе Картера сквозила горечь и злоба.

— Тебе не всё равно?

— Нет. Единственное, что ты мог сделать, так это его испугать. Когда мы войдём в контакт с марсианами, мы спокойно сделаем всё по плану.

Картер заскрежетал зубами. Даже если бы ничего не случилось с Лью Харнессом, если бы Лью был жив… И то, никому не известно, насколько растянулось бы выполнение плана языкового контакта. План включал три стадии: засылка на Землю изображений с надписями на стенах крематория, фотографии других артефактов. Там, на Земле, компьютеры смогут расшифровать язык. Вторая стадия — оставлять неподалёку от колодцев надписи на этом же языке, с тем чтобы марсиане их обнаружили и сделали ответный шаг к сближению, что должно стать третьей стадией. Впрочем, не было никаких оснований полагать, что надписи на колодцах сделаны на одном и том же языке. Как не было уверенности в том, что этот язык за тысячи лет не изменился до неузнаваемости. Не было никакой уверенности, что марсианам будут интересны странные существа, живущие в светящемся шаре, независимо от того, умеют эти чужаки писать или нет. Да и к тому же, понимают ли марсиане письмена собственных предков?

И тут идея…

— Ты ведь лингвист, — сказал Картер.

Молчание.

— Элф, мы с тобой рассуждали о том, нужен ли был Лью для нашего города, и мы рассуждали о том, нужен ли я. А как насчёт тебя? Ведь без тебя мы никогда не сможем расшифровать надписи на колодцах.

— Сомневаюсь. Основную работу делают компьютеры Кальк-Тех. К тому же, я оставил все свои записи. А что тебя так растревожило?

— Если ты будешь продолжать гнаться за мной, мне придётся тебя убить. Может ли наш город позволить себе такую потерю?

— Ты не сможешь убить меня, но я могу предложить тебе сделку, если хочешь. Сейчас одиннадцать часов. Дан мне два своих кислородных бака, и мы возвращаемся в город вместе. За два часа до города ты пересаживаешься в мою машину, и остаток пути, связанный, едешь в воздухоотсеке. После этого ты предстанешь перед судом.

— Неужели они меня выпустят?

— Не думаю. Особенно после того, как ты прорвал пузырь. Это была твоя главная ошибка, Джек.

— Послушай, Элф, а почему бы тебе не взять один бак?

Картер знал, что если Харнесс согласится, то у него ещё останется два часа в запасе. Сейчас он был точно уверен, что должен прорвать пузырь второй раз. Альтернативы у него не было. Правда, Элф со своим лучевым пистолетом будет постоянно позади…

— Не пойдёт. Я не буду чувствовать себя в безопасности, пока не узнаю, что твой воздух заканчивается за два часа до возвращения. Ты ведь хочешь, чтобы я чувствовал себя в безопасности, правда?

Вот так было получше. Пусть Элф возвращается через час. Пусть он будет в пузыре, когда Картер вернётся, чтобы разорвать его.


— Картер отвязался от него, — сказал Тимми.

Он сгорбился над радиопередатчиком, прижав к ушам телефоны, вслушиваясь в каждый шорох, каждый звук отдаляющихся, почти стёртых голосов.

— Он наверняка что-то планирует, — нервно заметил Гондо.

— Естественно, — согласился Шют. — Он хочет отвязаться от Элфа, вернуться к шару и разрушить его. Ему не на что больше надеяться.

— Но он ведь тоже погибнет, — воскликнул Тимми.

— Совсем не обязательно. Если Картеру удастся погубить нас всех, то он сможет спокойно залатать новую дыру благодаря кислородным бакам, которые у нас остались. Я думаю, он смог бы поддерживать пузырь в таком состоянии, чтобы жить одному.

— О, Господи, что же нам делать?

— Расслабься, Тимми, это простая математика.

Старшему лейтенанту Шюту было легко говорить небрежным тоном. Он явно не хотел, чтобы Тимми начал паниковать.

— Если Элф повернёт к полудню назад, Картеру не добраться сюда раньше завтрашнего полудня, а в четыре у него закончится воздух. Нам просто придётся одеть на каждого костюм ровно на четыре часа. — Старший лейтенант Шют говорил очень уверенно, но в душе сомневался, смогут ли двенадцать человек залатать дырку, прежде чем израсходуют весь запас воздуха. По одному баку на каждые двадцать минут. Но… быть может, Картер не станет проверять их на прочность.


— Без пяти двенадцать, — сказал Картер. — Поворачивай, Элф. У тебя останется кислорода только на десять минут, когда ты вернёшься.

Лингвист только усмехнулся. Картер видел его машину в четверти мили за спиной. Синяя точка не сворачивала.

— Элф, с математикой не спорят, сворачивай.

— Слишком поздно.

— Слишком поздно будет через десять минут.

— Я выехал с неполным баком. Мне положено было свернуть два часа назад.

Картер промочил горло из трубочки, торчащей внутри шлема, прежде чем сказать:

— Ты врёшь. Ты прекратишь подкалывать меня? Прекрати, слышишь!

Элф рассмеялся.

— Ну, тогда жди, когда я сверну.

Его машина не отставала.

Был полдень. Гонка не прекращалась. Со скоростью двадцать пять миль в час два марс-багги, разделённые дистанцией в четверть мили, спокойно двигались по оранжевой пустыне. Зелёные химические пятна мгновенного окисления облаком поднимались впереди и оседали за машинами. Мимо плыли дюны, мерно, как волны в океане. Призрачный след метеорита мазнул по северному горизонту и так же моментально исчез. Холмы становились всё выше, их сглаженные каменные горбы напоминали спящих животных, упокоивших головы где-то за горизонтом. Маленькое яркое солнце сверкало на небосводе, красном от диоксида азота. Ещё дальше, у самого горизонта, красный цвет сменялся чёрными прожилками на фоне густого малинового сияния.

Неужели гонка действительно началась в полдень? Ровно в полдень? Но уже двенадцать тридцать. Картер был уверен, что Элфу уже слишком поздно возвращаться. Итак, Элф обрёк себя на гибель лишь бы погубить Картера.

— Большие умы думают одинаково, — сказал он в передатчик.

— Правда? — в тоне Элфа было такое безразличие, что становилось страшно.

— Просто у тебя есть запасной бак, так же как и у меня.

— Нет, Джек, нету.

— У тебя он должен быть, ты не из тех, кто пойдёт на самоубийство. — Тишина в эфире. — Ну, хорошо, Элф, я сдаюсь. Возвращаемся.

— Давай не будем.

— Элф, у нас ещё будет три часа, чтобы погоняться за марсианином.

Позади багги Картера раздался разрыв выстрела. Картер невольно задержал дыхание. В два часа обе машины должны повернуть к шарограду, где скорее всего Картера казнят.

А что, если я сверну сейчас?

Тут всё просто, Элф пристрелит меня из лучевого пистолета.

Он может и промахнуться. Но если я дам ему идти моим курсом, то наверняка погибну.

Картер взмок. Он проклинал себя, но не мог заставить себя повернуть, не мог намеренно стать под огонь лучевого пистолета Элфа.

К двум часам главный хребет заслонил собой горизонт. Видимость была пронзительно ясной, почти такой же ясной, как если бы они были на Луне. Был виден каждый камушек, каждый уступ; Скалы были невероятно выветрены, и море песка лизало их своими волнами, словно жаждало прикончить их, потопить в своих сухих раскалённых объятиях.

Картер ехал, не глядя вперёд. Он всё время следил за Элфом. Стрелка часов двигалась минута за минутой. Картер отказывался верить, но машина Элфа продолжала следовать за ним. Наконец стрелка приблизилась к отметке 2:30 и перешла за неё. Картер перестал сомневаться. Теперь не имело значения, сколько кислорода осталось у Элфа, ведь они уже перешли за грань, где и Картеру нужно было поворачивать назад.

— Ты убил меня, — сказал он.

Ответа не последовало.

— Я между прочим убил Лью один на один, кулаками. То, что ты сделал со мной, гораздо хуже. Ты хочешь, чтобы я долго мучился. Ты просто дьявол, Элф.

— Про кулачные бои будешь рассказывать розовой попке моей тётушки. Ты ударил Лью в горло и ждал, пока он захлебнётся кровью. И только не говори мне, что не знал, что сделал. Всем в городе известно, что ты владеешь каратэ.

— Но он умер за несколько минут, а я буду мучиться целый день.

— Что, не нравится, да? Тогда поворачивай, я тебя встречу своим пистолетом. Вот он здесь. Ну, мы ждём.

— Мы могли бы вернуться к кратеру. У нас хватило бы времени, чтобы поискать того марсианина. Ведь только ради этого я и прибыл на Марс. Прибыл, чтобы узнать, что здесь есть. Ведь и ты тоже, Элф. Хватит, давай поворачивать.

— Ты первый.

Но он не мог. Не мог. Владея каратэ, можно победить в рукопашной схватке кого угодно, кроме человека, владеющего шестом. А Картер владел и шестом. Но не мог же он с голыми руками нападать на лучевой пистолет. Даже если Элф был действительно согласен повернуть. А если Элф не собирался?


Едва слышный свист заполнял весь пузырь шарограда. Песчаная буря достигла своего апогея. Но песчаная буря была так же опасна, как разъярённый червяк. В худшем случае буря была просто неприятностью. Высокий, едва слышный вой, конечно, действует на нервы, а из-за темноты приходится включать внутреннее освещение. Завтра утром пузырь будет покрыт трехмиллиметровым слоем тончайшей слюды. Внутри пузыря всё будет мрачнее ночи до тех пор, пока кто-нибудь не сдует слюду сжатым кислородом из бака.

Буря действовала на Шюта угнетающе.

Здесь, на Марсе, был старший лейтенант Шют. Мальчишеский Герой, он стоит лицом к лицу перед устрашающими опасностями на переднем крае исследований человечества. А тут какая-то песчаная буря, которая не может навредить даже новорождённому младенцу. Никто в этом городе не встретился ни с единой опасностью Марса. Все опасности были принесены людьми с Земли.

Неужели так будет всегда? Неужели люди должны преодолевать чудовищные расстояния, чтобы в итоге столкнуться с самими собой?

Сегодня, начиная с полудня, работы почти не велись, и Шют махнул на это рукой. На возвышении из готовых пенопластиковых стен сидел Тимми, ревниво оберегавший приёмник сигналов с марс-багги от обитателей шарограда, обступивших его кольцом. Когда Шют приблизился к группе, Тимми встал.

— Они молчат, — сказал он очень устало и отключил радио. Люди переглянулись, некоторые отошли в сторону.

— Тим! Как ты мог их потерять?

Тимми просто сказал:

— Они слишком далеко, мэр.

— Они что, так и не повернули?

— Так и не повернули, просто уходили всё дальше и дальше в пустыню. Элф просто сошёл с ума. Картер не стоит того, чтобы из-за него умирать.

Шют ничего не сказал, но подумал: а ведь когда-то стоил. Картер был одним из лучших — неутомимый, бесстрашный, умный, полный идей. Шют видел, как он менялся, как разрушалась его личность под гнётом скуки, как он мучался в узкой каюте космического корабля. Когда они прибыли на Марс, когда на них навалилось сразу столько работы, казалось, Картер ожил. И вдруг вчера утром он совершил убийство.

Теперь Элф. Было страшно потерять Элфа. Лью — небольшая потеря, а вот Элф…

К Шюту подошёл Казинс и заговорил:

— Я уже начёркал вам красным карандашом.

— Спасибо, Ли. Боюсь, мне теперь снова придётся переписывать доклад.

— Не надо переписывать, просто сделайте дополнение. Объясните, как и почему погибли три человека. Зато потом вы сможете смело сказать: «Я ведь вас предупреждал».

— Ты так думаешь?

— Это профессиональное чутьё. А когда похороны?

— Послезавтра. Это будет воскресенье. Мне казалось, воскресенье — подходящий день.

— Да, и вы сможете отслужить сразу три мессы. Отличная производительность.

Для всех, находившихся в шарограде, Джек Картер и Элф Харнесс были уже мертвы. Хотя они всё ещё дышали…


Горы неумолимо приближались. Они словно наползали — единственная точка, за которую цеплялся взгляд посади океана песка. Элф подобрался ещё ближе. Теперь машины разделяло чуть меньше четырёхсот ярдов.

Ровно в пять Картер достиг подножия гор. Они были слишком высоки, чтобы попытаться преодолеть их на компрессионном двигателе, вмонтированном в днище. Отсюда Картер видел несколько уступов, на которые можно было запрыгнуть и подождать, пока насос подкачает воздух для следующего прыжка. Но ради чего? «Уж лучше дождаться Элфа», — подумал Картер, и внезапно его осенило, что это единственное, чего сейчас хочет Элф. Подкатить вплотную на своём багги и смотреть в лицо Картеру до тех пор, пока он, Картер, не выдаст своим поведением предчувствие грядущего. Предчувствие того, что неумолимо приближается к нему. А после этого разорвать Картера на куски одним выстрелом лучевого пистолета, превратить его в клочья пламени, нажав на гашетку с десяти футов, и смотреть, пока яростный магниевый окислитель не прожжёт остатки костюма, клочья кожи, куски мяса.

Картер сделал глубокий вдох и тут же заметил, насколько стало труднее дышать, несмотря на то, что работала система очистки. В следующий момент он включил компрессор.

Атмосфера Марса очень разрежена, но даже её можно сжать. Реактивное движение возможно везде, даже если основано на струе сжатого воздуха. Картер приподнялся и как можно сильнее прижался к задней стенке кабины, чтобы хоть как-то скомпенсировать балласт кислородных баков у него за спиной, — они становились всё легче. Он хотел, чтобы перегрузка на гироскопы, поставленные только для крайних случаев, была как можно меньше.

Его подняло очень быстро, и Картер вывел машину чуть на угол, чтобы заставить её подниматься по тридцатиградусному склону. Вдоль стены было несколько плоских участков. До первого он дойдёт с лёгкостью…

Вспышка. Прямо перед глазами. Картер сжал зубы и заставил себя вести машину не оборачиваясь. Потом багги слегка отклонился назад — давление в компрессоре быстро падало.

Машина Картера, как пёрышко, опустилась на песок с высоты двухсот футов. Когда он отключил компрессор, уши заполнил свист работающих гироскопов. Он выключил систему стабилизации: пусть гироскопы останавливаются. Теперь было слышно только чавканье компрессора.

Элф вышел из машины и стал у подножия скалы, глядя вверх, не обращая на Картера внимания.

— Ну давай, — сказал Картер, — чего ты ещё ждёшь?

— Да ничего, можешь прыгать, если хочешь.

— А что случилось? Что, гироскопы не в порядке?

— У тебя мозги не в порядке. Картер. Давай прыгай. — Элф поднял руку и как-то неуверенно ткнул вверх. Из руки вырвалось пламя. Картер инстинктивно кинулся на пол машины.

Компрессор перестал чавкать, значит, бак почти наполнился сжатым воздухом. Но Картер был не такой дурак, чтобы сорваться с места, прежде чем давление дойдёт до предела. Мощнейшее ускорение от воздушной струи машина приобретает лишь в первые секунды прыжка, остальная часть сжатого воздуха вылетает при сниженном давлении, достаточном лишь для того, чтобы удерживаться на весу.

Но что это! Элф забрался в свою машину. Картер запрыгнул в багги и рывком включил компрессор, его подкинуло вверх.

Посадка получилась очень жёсткой. Он брякнулся на скалу с трёхсот футов и только потом рискнул посмотреть вниз. В приёмнике раздался гадливый смешок. Картер увидел, что машина Элфа опустилась к подножию гор. Элф блефовал! Он просто спровоцировал Картера.

Так почему же всё-таки Элф не преследует его? После третьего прыжка Картер оказался на вершине. Прыжок вниз был первым в его жизни. И он едва не стал последним. Тормозящая воздушная подушка оказалась очень слабой, потому что давление в баке упало почти до нуля.

Картер подождал, пока руки перестанут трястись, потом проделал остаток пути просто на колёсах. Он спустился к подножию горной цепи с обратной стороны и двинулся к пустыне. Элфа нигде не было видно.

Тем временем солнце стало заходить, бледные голубоватые россыпи звёзд на чёрно-красном небосклоне высветили за спиной Картера островерхие желтоватые горы.

Элфа не было.

Его голос зазвучал в наушниках очень мягко, почти по-доброму.

— Тебе всё равно придётся вернуться, Джек.

— Да ты дыши, дыши, хватит говорить сквозь зубы.

— Извини, не могу. Я потому с тобой и говорю сейчас. Посмотри на свои часы.

Было 6:30.

— Ну что, посмотрел? Теперь считай. Я стартовал с сорокачетырехчасовым запасом воздуха. Твой запас был пятьдесят два, что составляет на двоих девяносто шесть часов дыхания. Вместе мы уже использовали шестьдесят один. Значит, осталось тридцать пять на двоих. Теперь, я прекратил движение час назад. С того места, где я нахожусь, до базы почти тридцать часов хода. Где-то в промежутке двух, двух с половиной часов ты должен отобрать у меня мой воздух, чтобы суметь добраться до города. Или я должен буду сделать то же самое с тобой.

В этом был определённый смысл. В конечном итоге, во всём есть определённый смысл.

— Элф, ты слушаешь меня? Слушай внимательно, — сказал Картер, открыл панель и на ощупь нашёл проводок, расположение которого проверял во время всей гонки множество раз. Одним рывком Картер оборвал контакт. У него в ушах оглушительно треснуло. — Ты слышал, Элф? Я только что оборвал мой радиомаячок. Так что теперь тебе не найти меня, даже если ты очень захочешь этого.

— А мне теперь и не нужно тебя искать.

Услышав это, Картер задумался на мгновение и вдруг понял, что он натворил. Действительно, теперь не оставалось ни единой возможности, чтобы Элф нашёл его. После всех долгих часов погони они поменялись местами. Теперь Картеру придётся выискивать Элфа. А Элфу только и остаётся ждать.

Ночная мгла заполнила западный горизонт, скрыв его за тяжёлым занавесом.

Картер решительно двинулся на юг. Чтобы пересечь горную цепь, потребуется час. Прыгать через скалы он сможет, только ориентируясь по фонарям. Двигатель не сможет поднять его по такому склону. Конечно, если удача будет сопутствовать ему, можно будет спуститься на колёсах, но спуск придётся вести в абсолютном мраке. Сегодня Деймос поднимется очень поздно, а света Фобоса будет недостаточно.


Всё прошло так, как планировал Элф. Просто загнать Картера за горную цепь. Если он попробует атаковать, забрать его баки с кислородом и возвращаться домой. Главное — рассчитать так, чтобы Картер был вынужден возвращаться в темноте. Если ему чудом удастся вернуться через цепь даже в темноте, что ж, лучевой пистолет всегда под рукой.

Картер мог только в одном переиграть Элфа. Если он пройдёт шесть миль к югу от того места, где его поджидает Элф, и приблизится к его машине с юго-востока.

А что если Элф и это предусмотрел?

Неважно. Всё неважно. От Картера уже ничего не зависело.

Первый прыжок напомнил, ему прыжок из шлюза космического корабля с завязанными глазами. Картер направил свои фонари прямо вниз и, поднимаясь вверх, всё время смотрел, как расширяется туманный круг света. Картер принял чуть к востоку.

Поначалу ему показалось, что он завис над тем местом, куда уже не доходил свет его фонарей. Затем склон горы начал быстро приближаться. Слишком быстро. Картер отклонил машину чуть назад. Казалось, ничего не произошло. Давление падало медленно, но всё же падало, а весь склон был утоплен во мраке.

Наконец гору снова стало видно. Видимость улучшалась с каждой минутой. Удар во время приземления был такой, что у Картера занемел позвоночник от копчика до затылка. Он весь сжался, ожидая, что багги соскользнёт и начнёт кувыркаясь падать вниз по склону. Багги накренился под страшным углом, но всё же держался.

Картер расслабился и уронил голову на руль. Две огромных, долго висевших слезы, от очень низкой гравитации налившихся до величины теннисного шарика, сорвались и залили лицевую часть шлема. Слёзы потекли по пластику. В первый раз Картер пожалел обо всём, что случилось. Зачем было убивать Лью, когда можно было разбить ему коленную чашечку и вывести из драки? Это был бы хороший урок для Лью. Он запомнил бы его навсегда. Вместо этого Картер угнал машину, чем сразу подвёл себя под суд. Прорвав пузырь, он сделал всех в шарограде заложниками случая и своими врагами. А после этого он ещё торчал перед шаром, разглядывая, что они будут предпринимать, когда за это время мог бы оказаться уже за горизонтом. Оказаться за горизонтом прежде, чем Элф успел бы вывести машину из шлюзовой камеры. Картер непроизвольно сжал кулаки. Он начал биться лбом о панель управления, со злобой вспоминая свой праздный интерес. Тогда он просто сидел и наблюдал, как машина Элфа мягко выкатывает из шлюза…

Пора. Картер приготовился к следующему прыжку. Этот будет намного сложней. Ему придётся прыгать вверх с наклона в тридцать градусов…

Стоп. Он вдруг снова припомнил машину Элфа, припомнил, как она выкатывала из шлюза, и нескольких человек, бегущих рядом. Здесь явно что-то не то. Только вот что?

Понимание вскоре пришло. Он схватился за рычаг, открывающий заслонки компрессора, и тут же приготовился второй рукой открыть держатели гироскопов. Они должны были выпрямить машину в тот момент, как она окажется в воздухе.

…Элф так тщательно всё продумал. Как же он мог выскочить, позабыв ровно один бак с кислородом? И к тому же, если он действительно всё продумал, как же он намеревается заполучить кислородные баки Картера, если Картер разобьётся?

Предположим, его машина сейчас разобьётся о скалы. Прямо сейчас, на втором прыжке. Как об этом узнает Элф? Никак. Во всяком случае, до девяти часов, когда Картер должен появиться из-за горы, Элфу не будет ничего известно. Но тогда уже не будет иметь значения, разбился Картер или нет, будет слишком поздно!

Разве что Элф наврал…

Вот оно! Вспомнил. Вот, что было ненормально с машиной Элфа, когда он выходил из шлюзового дока. Если выставить кислородный бак в воздушный контейнер, он будет торчать подобно забинтованному пальцу. После этого достаточно наполнить воздушный контейнер, убрать бак и во всей шестиугольной архитектуре кислородного обеспечения образуется дырка, подобная той, что Сэмми Дэвис проделывал в обороне нацистской футбольной команды в Берлине. А такой дырки у Элфа не было.

Пусть даже Картер сейчас разобьётся, у Элфа останется в запасе четыре часа, чтобы найти его багги…

Картер приподнял фонари, поставив их в нормальное положение, а потом пустил багги задом, двигаясь смертельно медленно и почти по кругу. Багги качнулся, но не сорвался. Теперь можно двигаться вниз точно вдоль линии собственных фонарей…

Девять часов. Если Картер ошибся, значит сейчас он уже почти мертвец. Даже сейчас Элф ещё жив и ждёт его. Глаза его выпучены в отчаянном напряжении, он задыхается, но всё ещё думает, куда же запропастился Картер. Если только Картер не ошибся…

Тогда, значит, Элф кивает головой, но теперь уже усмешка стёрлась с его губ, он просто подтверждает собственную догадку. А сейчас он решает, ждать ли ему последние пять минут на случай, если Картер просто запоздал, или уже можно начинать поиск…

Картер сидел в кабине с выключенным светом. Он находился у подножия чёрной горы. В его левой руке был зажат разводной ключ, глаза впились в ослепительную мглу видоискателя.

Разводной ключ был самым тяжёлым инструментом в ящике. Он не нашёл ничего острее отвёртки, но отвёртка не пробила бы ткань изолирующего костюма.

Лазерный луч видоискателя был направлен прямо на Элфа.

Его машина не двигалась.

Элф решил подождать.

Сколько же он будет ждать?


Картер вдруг поймал себя на том, что шепчет: «Ну, давай, шевелись, идиот. Тебе же нужно осмотреть обе стороны цепи. Обе стороны. И вершинку. Ну, давай, давай!»

О, Господи! Он что же, отключил свою рацию? Да, похоже, что переключатель опущен вниз.

Ну, двигайся.

Замкнутая на объекте игла видоискателя чуть шевельнулась. Ещё раз едва заметно дёрнулась и замерла.

Прошло довольно много времени — семь или восемь минут. И вдруг стрелка поползла быстро, ещё быстрее в противоположную сторону. Элф обыскивал не ту сторону гор!

Вот тут-то Картер и заметил слабое место в собственном плане. Должно быть, Элф решил, что Картер мёртв. А раз он мёртв, значит, больше не дышит.

Картер дышал, уменьшая запасы воздуха. У Элфа запасного воздуха хватало только на два часа, а Картер думал, что на четыре.

Игла дёрнулась и поползла довольно далеко. Картер вздохнул и закрыл глаза. Элф перебирается. Разумно с его стороны осмотреть сначала этот склон.

Прыжок.

Ещё прыжок. Теперь он, наверное, на самом верху.

Теперь долгое, медленное, равномерное движение вниз.

И фонари. Едва заметные там, на севере. А вдруг Элф повернёт на север?

Элф повернул на юг. Отлично. Свет фонарей становился всё ярче, а Картер ждал. Его багги по стёкла закопался в песок у самого подножия гор.

У Элфа всё ещё был лучевой пистолет. Хотя он совершенно уверен, что Картер мёртв, он наверняка ведёт машину, зажав пистолет в руке.

Элф включил фонари и двигался очень медленно. Не больше пятнадцати миль в час.

Значит, он пройдёт… в двадцати ярдах от меня.

Картер невольно зажал в руке разводной ключ. Вот и Элф. Свет ударил ему в глаза. Ты не видишь меня. Свет исчез.

Картер выпрыгнул из машины и кинулся вниз по скату дюны. Фонари удалялись. Картер бежал за ними, прыгая, как на луна, отталкиваясь от песка обеими ногами сразу. Прыжок, секунда в воздухе, ноги вытянуты в ожидании приземления и следующего прыжка.

Последний прыжок. Картер двигался, как гигантский кенгуру. Вот он уже добрался до кислородных баков, приземлившись на колени и цепляясь руками за защитную сетку, чтобы металлические подошвы не наделали шума. Картер попытался схватиться за кислородный бак, но бака не было в нише. Тело по инерции занесло в сторону, и он чуть не скатился в песок.

Прозрачный шлем на голове Элфа был прямо перед ним. Элф крутил головой из стороны в сторону, стараясь постоянно держать в поле зрения треугольник, выхваченный фонарями. Картер пополз вперёд. Свесившись прямо над головой Элфа, он размахнулся и изо всех сил ударил гаечным ключом.

По пластику разошлась седая паутина трещин. Элф поднял глаза, его рот был открыт от нескрываемого изумления. Но в его взгляде не было ни ярости, ни страха. Картер ударил второй раз.

Трещины по шлему поползли ещё дальше, ещё шире разошлись по сторонам. Элф инстинктивно зажмурился и, наконец сообразив, потянул лучевой пистолет из чехла. Мышцы Картера на секунду сковала судорога. Он глядел прямо в адскую дыру ствола. Он нанёс третий удар, зная, что этот удар будет последним.

Разводной ключ прошёл сквозь прозрачный пластик, сквозь кожу и кости черепа. Картер стоял на коленях, упираясь в кислородные баки, и долго разглядывал отвратительную картину. Затем, потянув за плечи, он вытащил тело, перекинул его через боковую арматуру багги и вполз в кабину, чтобы заглушить двигатель.

Найти свой собственный багги там, где он прикопал его в песок. Картер смог через несколько минут. Так же быстро он смог раскопать его. Всё в порядке. Теперь у него достаточно времени. Даже если он пересечёт горный хребет в 12:30, то успеет дотянуть до пузыря буквально на последнем вздохе.

Впрочем, у него вряд ли будет возможность что-то точно спланировать. С другой стороны, они не смогут увидеть Картера, потому что он будет у пузыря за час до рассвета; Они просто перестанут дожидаться его или Элфа уже к полудню. Даже если им неизвестно, что Элф решил не возвращаться.

Прежде чем кто-нибудь успеет влезть в изолирующий костюм, пузырь останется без воздуха. Чуть позднее он сможет спокойно залатать пузырь и наполнить его, а через месяц Земля узнает о катастрофе. Они узнают, как метеорит зацепил угол прозрачного купола, как Джон Картер был в это время снаружи — единственный человек в костюме. Они заберут его назад на Землю, и он сможет спокойно дожить свою жизнь, постепенно стараясь забыть обо всём.

Он знал, какие баки были пустышками. Как у всех в этом городе, у него был собственный метод сортировать баки в барабане воздухоотсека. Он выбросил шесть пустых баков из барабана и вдруг остановился. Нехорошо выбрасывать пустышки, ведь их так трудно заменять.

Схема рассортировки баков, которую применял Элф, была Картеру неизвестна. Придётся проверять пустышки Элфа одну за одной. Элф уже сам выбросил несколько пустышек. Неужели он планировал заполнить пустые места баками с машины Картера? Одну за одной Картер открывал предохранительные пробки и ждал, пока зашипит сжатый воздух. Зашипит — значит, можно брать себе. Не зашипит, можно выбросить.

Зашипел один бак. Всего один.

Итак, пять. На пяти он вряд ли продержится больше тридцати часов. Значит, где-то Элф всё-таки припрятал три бака, чтобы их можно было подобрать. Просто на всякий случай. Просто на случай, если у Элфа дела пойдут совсем худо. Если с ним что-нибудь случится и Картер сможет захватить его машину. Элф сделал всё, чтобы Картер всё равно не смог добраться до купола живым.

Должно быть, Элф оставил баки где-то поблизости, где их можно было бы легко найти. Они явно где-то рядом, потому что Элф ни разу не выходил из поля зрения Картера до тех пор, пока Картер не перепрыгнул через горную цепь. Спрятав все полные баки, Элф оставил себе только один. Они были где-то рядом, потому что на одном баке долго искать не будешь.

Они где-то рядом. У Картера всего два часа, чтобы разыскать их…

Баки, вдруг понял Картер, должны быть по ту сторону склона. Ведь на этой стороне Элф ни разу не останавливал свою машину.

Да, но он мог их оставить на склоне во время прыжков… Картера словно подхватило. Как ошпаренный, он прыгнул в свою машину и взвился вверх. Фонари быстро скользили по склону скалы, по её плоской изодранной вершине.


Первые красные лучи восхода коснулись Ли Казинса и Руфа Дулитла, когда они были уже за границами купола. Оба копали могилу. Казинс выполнял свою работу, сохраняя стоическое молчание. Со смешанным чувством сожаления и отвращения он терпел непрерывный поток сентиментальщины, которую нёс Руф.

— …первого человека хороним на другой планете. Как ты думаешь, Лью согласился бы на это? Не верю, ему было бы это ненавистно. Он бы сказал: «За это не стоило умирать». Он так хотел вернуться домой, а ведь он бы вернулся уже со следующим кораблём…

Песок был рыхлым. Для того, чтобы копать могилу в песке, нужно иметь хороший навык. А песок тёк, словно зловещая жижа.

— А я ведь говорил мэру, что Лью понравилось бы, если бы его похоронили в колодце. А мэр и слушать не стал. Он сказал, что марсианам может не… Эй!

Казинс рывком поднял голову, его глаза привычно обшарили мёртвый горизонт. Наконец взгляд зафиксировал движение — крошечная движущаяся точка, ползущая по краю кратера. Марсианин — была его первая мысль. Кто ещё мог там двигаться? Затем он понял, что это багги.

Ли Казинсу показалось, что он видит мертвеца, поднявшегося из могилы. Багги, словно слепой человек, двигался, не обращая внимания на перекошенные глыбы остекленевшего песка, потом коснулся одним колесом опасной зоны зыбучих песков на самом дне кратера. Всё это время Ли Казинс неподвижно стоял и смотрел на машину. Краем глаза он заметил, как полетела в сторону лопата Руфа Дулитла, как сам Дулитл кинулся к пузырю.

Багги прошёл по опасной зоне, лишь чуть-чуть вздыбил песок и начал подниматься вверх. Оцепенение Казинса прошло, он кинулся к последнему из трёх марс-багги.

Этот призрак двигался со скоростью пятнадцать миль в час. Казинс перехватил его в миле от верхушки кратера. За штурвалом сидел Картер. Его шлем упал на колени, которые зажали рукоятки переключения скоростей, ноги упёрлись в педаль.

Казинс докладывал:

— Должно быть, когда он почувствовал, что воздух кончается, то нацелил машину в направлении, заданном видоискателем. Думаю, это заслуживает поощрения, — добавил он и взял первый штык песка, начиная вторую могилу. — И то хорошо, хотя бы прислал машину назад.


Сразу после восхода солнца на одном из восточных холмов появилась маленькая фигурка. Существо подошло прямо к распростёртому телу Элфа Харнесса, взяло в свои тонкие ручки его ногу и потянуло труп через песок. Со стороны казалось, что это муравей, тянущий тяжёлую хлебную крошку. За те двадцать минут, что ему потребовались, чтобы добраться до машины Элфа, существо ни разу не остановилось.

Наконец, бросив свою ношу, марсианин вскарабкался на гору пустых кислородных баков и заглянул в барабан воздухоотсека. Затем он снова посмотрел на тело. Он был в растерянности. Такое маленькое, слабое существо никак не могло приподнять такую массу.

Вдруг марсианин что-то вспомнил. Спустившись по бакам вниз, он оказался на песке, а в следующую минуту заполз под брюхо марс-багги. Несколько секунд спустя он появился и вытянул за собой отрезок нейлонового провода. Привязав концы провода к лодыжкам Элфа, он перебросил петлю через крючок, к которому обычно крепится прицеп.

Какое-то время фигурка неподвижно стояла над разбитым шлемом Элфа, словно оценивала сделанную работу. Голова может сильно пострадать, если тело будет путешествовать таким способом. Впрочем, в качестве образца голова Элфа была бесполезна. Всюду, где диоксид азота коснулся влажной плоти, образовалась красная дымящаяся язва, полная азотной кислоты. Зато остальное тело было пока что сухим и хорошо сохранившимся.

Фигурка вползла в машину. Машина немного порычала, совсем немного, потом покатила вперёд. Через двадцать ярдов она резко остановилась. Марсианин вылез и вернулся к тому же месту. Став на колени, он подполз под машину, туда, где он видел ещё кусок нейлонового провода. Этот кусок придерживал под днищем три кислородных бака. Марсианин по очереди откинул пробки и тут же отскочил, когда ядовитый газ начал с шипением вылетать наружу.

Несколько минут спустя машина двинулась на юг. Кислородные баки пошипели немного, а потом умолкли.

Перевод: С. Степанов

Головоломка

В 1900 году Карл Ландштейнер выделил четыре группы крови у человека: А, В, АВ и О — в зависимости от их совместимости.

Впервые стало возможным переливать кровь пациентам с некоторой надеждой на то, что это их не убьёт.

Борьба за отмену смертной казни, едва начавшись, потеряла все шансы на успех.


VP 12345 был его телефонным номером, номером водительских прав, страхового полиса и номером призывной и медицинской карточек. Звали его Варрен Льюис Наулс. Ему предстояло умереть.

До суда оставался один день, но решение присяжных не вызывало сомнений. Лью виновен. А если кто в этом и сомневался, то у обвинения имелось железное доказательство. Завтра в шесть вечера Лью приговорят к смерти. Брокстон, конечно, подаст апелляцию, но её отклонят.

Его небольшая камера казалась удобной. Никто не сомневался в его вменяемости, хотя невменяемость больше не служила оправданием при нарушении закона. Три стены из четырёх представляли собой просто решётки. Четвёртая, наружная, была из бетона спокойного зелёного цвета. Прутья решёток, отделявших Лью от коридора, от угрюмого старика справа и слабоумного парня слева, имели четыре дюйма в толщину с восьмидюймовым промежутком между ними и были вложены в силиконовый пластик. В четвёртый раз за этот день Лью ухватился за этот пластик, пытаясь его сорвать. Пластик походил на гибкую резиновую подушку с твёрдой, толщиной с карандаш, сердцевиной и не поддавался. А когда он его отпускал, то пластик моментально принимал цилиндрическую форму.

— Это нечестно, — пожаловался он неизвестно кому.

Парень не шевельнулся. Все десять часов, что Лью находился в камере, парень с прямыми чёрными волосами, спадающими на глаза, и постепенно темнеющей щетиной сидел неподвижно на краю койки. Двигались только его длинные волосатые руки и рот, когда ему приносили поесть, при полной неподвижности остальных частей тела.

Старик посмотрел на Лью, услышав его голос, и проговорил с заметной издёвкой:

— Посадили невинного?

— Нет, я…

— Ну, по крайней мере честно. За что?

Лью рассказал. В голосе его всё-таки звучала нота оскорблённой невинности. Старик ухмылялся, как-будто чего-то в этом роде и ожидал.

— Глупость. Глупость всегда была главным преступлением. Если уж умирать, то за что-нибудь стоящее. Видишь того парня?

— Ну, — сказал Лью, даже не повернувшись.

— Из банды поставщиков органов.

Лью почувствовал, как у него застывает лицо. Он заставил себя посмотреть в соседнюю камеру и… Каждый нерв в нём напрягся. Парень уставился прямо на него. Своими тусклыми тёмными глазами, едва видимыми под копной волос, он смотрел на него, как мясник может глядеть на неприбранный кусок туши.

Лью придвинулся ближе к решётке, разделявшей его со стариком. Голос его перешёл в хриплый шёпот. — И скольких же он убил?

— Ни одного.

— ?

— Он только находил жертву, одурманивал и отводил домой к доку, который вёл всё дело. Убивал всегда доктор.

Старик сидел с Лью практически рядом. Он устроился поудобней, чтобы поговорить с Лью, но сейчас, кажется, начал терять к нему интерес. Его руки, спрятанные от Лью за костистой спиной, были в постоянном нервном движении, — И скольких же он поставил?

— Четырёх. Потом его поймали. Он не больно ловкий, этот Берни.

— А ты как сюда попал?

Старик не ответил. Он словно забыл о Лью, только плечи его дёргались, когда он двигал руками. Лью пожал плечами и завалился на койку.

Был четверг, семь часов вечера.

В банде помимо дока участвовали ещё трое. Берни не прошёл дознание. Другой был мёртв: упал с движущейся дорожки, когда пуля попала ему в руку. Третьего поместили в госпиталь рядом со зданием суда.

Формально он ещё был жив. Приговор вынесен, в пересмотре дела отказано, по он ещё жил, когда его везли, накачанного наркотиками, в операционную.

Хирурги подняли его со стола и вставили в рот мундштук, чтобы он мог дышать, когда его опустят в охлаждающую жидкость. Они опустили его без всплеска, и пока температура тела снижалась, что-то закачивали ему в вену. Не меньше полупинты. Температура его тела опустилась к точке замерзания, сердцебиение замедлилось и наконец прекратилось. Но его можно ещё было запустить снова Формально поставщик органов всё ещё жил. Но тут в дело вступал «доктор».

Доктор представлял из себя линию машин, объединённых лентой конвейера. Когда температура тела поставщика достигла определённой отметки, конвейер включился Первая машина сделала серию надрезов на грудной клетке. С механической отточенностью движений доктор выполнял вскрытие Теперь уже поставщик органов официально становился мёртвым. Прежде всего в хранилище отравилось сердце. За ним последовала кожа, большая её часть одним куском и в жизнеспособном состоянии. Доктор расчленял его с предельным тщанием, словно разбирая гибкую, хрупкую и крайне сложную составную головоломку. Мозг был сожжён, и пепел сохранён для похоронной урны; но всё остальное тело — кусками, каплями, тончайшими срезами и трубочками жил отправлялось на хранение в банк органов госпиталя. Каждый из этих объектов в любую секунду мог быть упакован и доставлен в любую точку планеты менее чем за час. Если всё будет идти своим чередом, если опросы будут поступать от больных вовремя и безошибочно, то один такой поставщик органов может спасти множество людей — больше, чем убил сам.

В этом было всё дело.

Лёжа на спине и глядя на экран телевизора, вмонтированный в потолок, Лью внезапно почувствовал озноб. У него не было сил вставить в ухо микрофон, и беззвучное изображение вдруг стало страшным. Он выключил телевизор, но лучше от этого ему не стало.

Кусочек за кусочком его разделят на части и заложат на хранение. Он никогда не видел банк органов, но его отец владел мясным магазином.

— Эй! — закричал он.

Парень поднял голову — казалось, единственное, что было в нём живого. Старик посмотрел через плечо. В дальнем конце холла охранник встрепенулся и снова уткнулся в газету.

Страх охватил Лью, подступил к самому горлу. — Как вы можете так спокойно к этому относиться?

Глаза парня снова уставились в пол. Старик спросил:

— К чему?

— Разве ты не знаешь, что они собираются с нами сделать?

— Только не со мной. Они не разберут меня на части.

Мгновенно Лью оказался у решётки.

— Почему?

Старик понизил голос.

— Из-за бомбы в том месте, где раньше находилась бедренная кость. Я собираюсь себя взорвать. То, что они найдут, использовать уже не удастся. — Надежда, которую пробудил старик, исчезла, оставив после себя лишь горечь. — Вздор. Как ты мог поместить бомбу в ногу?

— Вынул кость, просверлил в ней отверстие, встроил в неё бомбу, удалил всю органику, чтобы она не гнила, и вернул кость на место. Конечно, кровяных телец стало после этого поменьше. Ты не хочешь составить мне компанию?

— Компанию?

— Ну да. Садись к решётке. Эта штука позаботится о нас обоих.

Лью отступил в противоположную сторону.

— Как хочешь. — сказал старик. — Кстати, я тебе ещё не сказал, за что меня посадили? Так вот. Доктором был я. Берни работал на меня.

Лью вжался спиной в решётку.

Почувствовав прутья, он повернулся и натолкнулся на тупой взгляд парня, сидящего всего лишь в двух футах от него. Поставщики органов! Он окружён профессиональными убийцами.

— Я знаю, что это такое, — продолжал старик, — со мной им этого не сделать. Ладно. Если ты уверен, что не нуждаешься в аккуратной смерти, ложись на пол за своей койкой. Вещь серьёзная.

Койка представляла собой матрас на нескольких пружинах, вмонтированных в цементный блок, являвшийся интегральной частью цементного пола. Лью лёг и свернулся клубочком, закрыв глаза руками.

Нет, он определённо не хотел умирать.

Но ничего не произошло.

Спустя некоторое время он открыл глаза, убрал руки и огляделся.

Парень смотрел на него. Впервые на его лице размазалась ухмылка. В коридоре охранник, всегда сидевший на стуле рядом с выходом, стоял за решёткой, глядя на него. Казалось, с интересом.

Лью почувствовал, как краска стала заливать его лицо. Старик подшутил над ним. Он собрался встать…

И в этот момент прогремел взрыв.

Охранника с силой отбросило на решётку, и сейчас его безжизненное тело лежало на полу. Прямоволосый парень пытался подняться из-за койки, тряся головой. Кто-то стонал, и этот стон перерастал в крик. Воздух был полон цементной пыли.

Лью встал.

Кровавые пятна блестели на поверхности, обращённой к точке взрыва. Попытки Лью, хотя и не слишком усердные, обнаружить какие-либо другие следы старика не дали результата.

За исключением дыры в стене.

Он, должно быть, стоял… именно там.

Дыра была достаточно велика, чтобы пролезть в неё, — если, конечно, Лью сумеет туда добраться. Но она находилась в камере старика. Силиконовый пластик взрывом сорвало с решётки между камерами, и их теперь разделяли только металлические прутья.

Лью попытался протиснуться между ними.

Прутья бесшумно завибрировали. Заметив вибрацию. Лью понял также, что засыпает. Он вдавил своё тело дальше между прутьями, зажатый в тиски нарастающей паники и акустических шокеров, включившихся автоматически.

Прутья не поддавались. А вот его тело — да. И он сумел, наконец. Он просунул свою голову в дыру и посмотрел вниз.

Далеко вниз. Достаточно далеко, чтобы у него закружилась голова.

Здание суда представляло собой небоскрёб, и камера Лью располагалась почти под самой крышей. Он скользнул взглядом вниз вдоль бетонной стены, усеянной рядами окон по бокам. Никакой возможности достичь этих окон, тем более открыть или разбить их не было.

Шокер постепенно истощал его силы. Он бы уже потерял сознание, если бы его голова находилась в камере вместе с телом. Ему пришлось заставить себя поднять голову и посмотреть вверх.

Он был наверху. Край крыши находился всего в нескольких футах от его глаз. Он не может её достать.

Он начал выбираться из дыры.

Победит он или проиграет, но банк органов его не получит.

Лучше пусть он разобьётся в лепёшку. Он сел на краю дыры с протянутыми для баланса ногами внутрь камеры, прижавшись грудью к стене. Затем протянул руки к крыше. Бесполезно.

Подогнув одну ногу под себя и оставив другую в прежнем положении, он сделал рывок, резкий выпад.

Его руки зацепились за край в тот момент, когда он уже начал падать вниз. От удивления он вскрикнул, но было уже поздно.

Крыша здания суда двигалась и вытащила его из дыры раньше, чем он разжал хватку. Лью висел, слегка качаясь взад-вперёд над пустотой, уплывая прочь.

Крыша служила пешеходной дорожкой. Он не мог на неё взобраться, не имея опоры под ногами. У него не хватало сил.

Дорожка двигалась в направлении другого здания приблизительно той же высоты. Он сможет его достичь только в таком положении.

И окна у этого здания были иной конструкции. Они не открывались — но возможно, стекло удастся разбить.

Руки отчаянно устали. Так хочется их отпустить. Нет, он не совершил преступления, достойного смертной казни. Он отказывается умирать.

Десятилетиями в XX веке набирало силу движение за отмену смертной казни. Его участники видели перед собой только одну цель: заменить смертную казнь тюремным заключением в каждом штате, в каждой стране. Они убеждали, что убийство за преступление человека ничему не учит: его казнь не удерживает других от совершения такого же преступления, смерть необратима, и невинного человека можно освободить из тюрьмы, если его невиновность будет доказана впоследствии. Убийство не служит во благо, а лишь удовлетворяет общественное чувство мести. Месть, говорили они, недостойна просвещённого общества. Возможно, они были правы.

В 1940 г. Карл Ландштейнер и Александр Виннер опубликовали статью о резус-факторе человеческой крови.

В середине века большинство осуждённых за убийство приговаривались к пожизненному заключению или осуждались на меньший срок. Многие впоследствии возвращались в общество, другие нет. Приговоры к смертной казни выносились в некоторых штатах за похищение людей, но трудно было добиться согласия присяжных. Так же обстояло дело с обвинениями в убийстве. Человек, подозреваемый в грабеже в Канаде и убийстве в Калифорнии, протестовал против выдачи его Канаде: смертная казнь в Калифорнии была менее вероятна. Многие штаты в США отменили смертную казнь. Франция тоже. Возвращение преступников к жизни в обществе стало главной задачей учёных-психологов.

Но…

Банки крови уже широко распространились по всему миру.

Уже спасали мужчин и женщин с болезнями почек путём их трансплантации от однояйцевых близнецов. Но не все больные их имели. Французский доктор воспользовался трансплантантами от близких родственников, применяя до сотни признаков несовместимости при предварительной оценке шансов на успех.

Глазная трансплантация стала обычным делом. В результате естественной смерти донора спасали зрение другого человека.

Человеческая кость всегда могла быть трансплантирована, при условии очистки её от органики. Так обстояли дела в середине века.

В конце века стало возможным хранить любой человеческий орган в течение любого разумного отрезка времени. Пересадка перешла в разряд привычных операций при появлении «скальпеля бесконечной остроты» — лазера. Умирающие завещали своё тело банкам органов. Погребальные конторы не могли этому препятствовать. Но такие подарки со стороны мёртвых не всегда оказывались полезными.

В 1993 году Вермонт принял первые законы, касающиеся банков органов. В этом штате смертная казнь никогда не отменялась. И сейчас приговорённый знал, что его смерть спасёт многие жизни. Перестало соответствовать истине утверждение, что казнь не служит добрым целям. Сначала в Вермонте.

А потом и в Калифорнии, и в Вашингтоне, Джорджии, Пакистане, Англии, Швейцарии, Франции…

Дорожка двигалась со скоростью десять миль в час. Под ней, не замечаемый пешеходами, поздно окончившими работу, и полуночниками, только начинающими свой ночной тур, висел Льюис Наулс и смотрел, как уступ окна скользил под его ногами. Он имел всего два фута в ширину и находился на расстоянии добрых четырёх футов от его ступней.

Он разжал руки.

Когда его ноги коснулись уступа, он ухватился за край оконного переплёта. По инерции его едва не сбросило вниз, но ему удалось удержаться. После долгой паузы он облегчённо вздохнул.

Льюис не знал, что это за здание, но оно не было пустым. В девять вечера все его окна были освещены. Он попытался осторожно заглянуть внутрь.

В помещении никого не было.

Он хотел чем-нибудь обмотать руку, чтобы разбить это окно.

Но на нём были только пара носков и тюремная куртка. Он снял куртку, обмотал её вокруг руки и ударил.

Он едва не сломал руку.

Так… они оставили ему наручные часы и алмазное кольцо. Он нарисовал этим кольцом круг на стекле, прикладывая максимум усилий, и ударил снова другой рукой. Это должно быть стеклом. Если это пластик, то он обречён. Стекло выскочило, оставив отверстие почти правильной формы.

Ему потребовалось повторить это ещё шесть раз, прежде чем отверстие стало достаточно большим. Он улыбнулся, входя внутрь и всё ещё держа куртку на руке. Всё, что ему нужно, — это лифт. Полицейские схватят его сразу, если увидят на улице в тюремной куртке, но если он спрячет куртку здесь, он будет спасён. Кто заподозрит лицензионного нудиста?

Правда, у него не было лицензии. Или наплечного мешка нудиста. Или бритвы. А это уже очень плохо. Нудист, — и такой волосатый. Не щетина, а настоящая борода. Но где достать бритву?

Он начал обыскивать ящички стола. Многие бизнесмены хранят там лезвия. Он остановился на полпути, но не от того, что нашёл лезвие. Бумаги на столе не оставляли сомнений.

Госпиталь.

Куртку, которую всё ещё держал в руках, он бросил в корзину и прикрыл её аккуратно бумагами, после чего рухнул в кресло, стоящее за столом.

Госпиталь. Он попал в госпиталь. В тот самый, что построен рядом со зданием суда навечно и с благородной целью. Не он его выбрал. Госпиталь выбрал его. Принимал ли он хоть раз в своей жизни решение, кроме как по подсказке друзей? Нет.

Друзья занимали у него деньги и не возвращали, мужчины уводили у него девушек. Ширли женила его на себе, а спустя четыре года ушла к другому.

Даже сейчас, в момент возможного конца жизни, ничего не изменилось. Старик дал ему шанс на спасение. Инженер построил решётки с промежутками между прутьями, достаточными для того, чтобы худощавый человек смог протиснуться между ними. Кто-то ещё смонтировал дорожку между двумя соседними крышами. И вот чем всё кончается.

Хуже всего, что у него нет шансов сойти за нудиста. Больничный халат и маска являются необходимым минимумом. Даже нудисты иногда должны носить одежду.

Шкаф?

Там ничего не было, кроме элегантной зелёной шляпки и абсолютно прозрачного дождевика.

Сойдёт. Если только удастся найти бритву, то на улице он будет в безопасности. Надо довериться судьбе. Он стал обыскивать ящики стола снова.

Он как раз нащупал чёрный кожаный бритвенный футляр, когда открылась дверь. Доктор проделал полпути до стола, прежде чем заметил Лью, согнувшегося над выдвинутым ящиком. Он застыл на месте с открытым ртом. Лью закрыл ему рот ударом кулака. Зубы доктора сомкнулись с резким стуком.

Колени его подогнулись, когда Лью проскользнул мимо и выбежал в дверь. Лифт оказался напротив, двери были открыты, и никого вокруг. Лью зашёл в него и нажал кнопку 0. Пока лифт спускался, он торопливо брился. Бритва работала чисто и быстро, может быть, слегка шумно. Он как раз занимался своей грудью, когда открылись двери.

Тощий техник стоял прямо напротив него, со скучающим видом ожидая лифт. Он прошёл мимо, пробормотав извинения, и вряд ли даже его заметил. Лью торопливо вышел. Двери уже закрывались, когда он понял, что ошибся этажом. Проклятый техник!

Лью повернулся и надавил кнопку Вниз. И тут с некоторой задержкой до него дошло, что же он увидел секундой раньше.

Вся просторная комната была заполнена стеклянными банками высотой под потолок, стоящими в ряд, словно книжные полки в библиотеке. В банках содержалось нечто ужасное.

Бог мой! Это были люди — мужчины и женщины! Нет, он будет смотреть только на дверь лифта. Но почему он так задерживается?

Завыла сирена.

Жёсткая дверь задрожала. Он почувствовал, как немеют мускулы, умирает душа.

Лифт прибыл, но слишком поздно. Он заблокировал открытые двери стулом. Большинство зданий не имеет лестниц — только запасные лифты. Им придётся воспользоваться запасным лифтом, чтобы добраться до него Где он может находиться… У него нет времени на поиски. Он начал чувствовать сонливость. Наверное, они сфокусировали несколько шокеров на этой комнате. Один луч давал лёгкую расслабленность. Однако в точке пересечения нескольких лучей выключалось сознание. Но не сразу.

Ему ещё кое-что надо успеть.

Когда они ворвутся, у них будет настоящая причина его убить.

Банки были облицованы пластиком, не стеклом: специальным сортом пластика. С целью защиты от различных воздействий пластику были приданы особые характеристики. Но никакой инженер не мог предвидеть, что понадобятся противоударные качества.

Бить их было нетрудно.

Позднее Лью удивлялся, как он сумел так долго продержаться. Нарастающий ультразвуковой свист заполнял его, пригибал к полу. Стул — его оружие, казалось, наливался свинцом. Но пока Лью мог его держать, он бил и бил. Он сделал едва треть работы, когда тихая песня сирен сделала своё дело.

Он упал.

И после всего этого нигде не было упомянуто о разрушенном банке органов!

Он сидел в суде и слушал.

Лью качнулся к уху Брокстона и задал вопрос. Брокстон улыбнулся.

— Зачем им это? Они полагают, что у них и так достаточно на тебя материала. Если ты вспомнишь про это, они обвинят тебя в немотивированном уничтожении ценного медицинского материала. Но они уверены, что ты этого не сделаешь.

— А ваше мнение?

— Полагаю, они правы. Так, сейчас Хенесси будет зачитывать пункты обвинения. Можешь выглядеть обиженным и негодующим?

— Полагаю, что да.

— Отлично.

Обвинитель-зачитал пункты обвинения, его голос звучал, как голос рока. Варрен Льюис Наулс выглядел обиженным и негодующим. Но он уже не чувствовал себя так. Он сделал что-то, за что можно умереть.

В основе всего лежали банки органов. При наличии хороших врачей и достаточного объёма необходимого материала в банках органов, любой налогоплательщик мог надеяться жить вечно. А какой избиратель проголосует против вечной жизни.

Смертная казнь означала бессмертие, и каждый проголосует за смертную казнь за любое преступление.

— Штат может доказать, что указанный Варрен Льюис Наулс на протяжении последних двух лет шесть раз умышленно проезжал на красный свет. За тот же период Варрен Наулс не менее десяти раз превышал допустимую скорость. Причём однажды на пятнадцать миль в час. Его досье всегда было плохим. Мы можем представить данные о его аресте в 2082 году по обвинению в вождении в состоянии алкогольного опьянения, по которому он был оправдан только…

— Возражение!

— Не принимается…

Перевод: А. Ельков, Ю. Копцов

В безвыходном положении

С крыши двенадцатиэтажного здания отеля хорошо просматривались окружавшие его апельсиновые сады, огороды и пастбища для скота. Они расходились правильными квадратами всё дальше и дальше и одновременно всё выше и выше уменьшаясь в перспективе и образовывая замкнутую сферу — внутреннюю поверхность Фермерского астероида, расчленённую на две равные части кольцевой линией рек и озёр.

В центре малой планеты горела ядерная лампа — искусственное солнце, заливавшее ярким светом всё её внутреннее пространство. «Небо» — полусфера, располагавшаяся над головой выше лампы, — представлялось невообразимой мешаниной крохотных квадратиков и казалось живым: такое впечатление создавали непрерывно снующие по нему ярко-красные букашки — автоматические трактора.

Лукас Гарнер погрузился в полудремотное состояние, дав полную волю своему взгляду скользить по этой небесной тверди. По приглашению правительства Белта — Пояса Астероидов — он впервые в своей жизни находился внутри малой планеты, наполненной пригодным для дыхания воздухом, совмещая отдых от повседневных дел, связанных с деятельностью Объединённых Наций, с возможностью обогатить свой кругозор новыми изысканными впечатлениями — вещь редкая для человека в возрасте более ста семидесяти лет. Он и представить себе не мог раньше, насколько это приятное занятие — тешить взгляд видом изогнутого неба, состоящего из сплавленных горных пород и импортированной почвы.

— В контрабанде нет ничего безнравственного, — провозгласил сидевший рядом с ним Лит Шеффер.

Гарнер переключил своё внимание на хозяина.

— Вы считаете, что контрабанда — то же самое, что и карманная кража на Земле?

— Как раз этого я и не имел в виду, — заметил Шеффер.

Сказав это, белтер запустил руку в карман своего комбинезона, извлёк оттуда небольшой чёрный плоский предмет и выложил его на стол.

— Я хочу прокрутить это через пару минут. Гарнер, в карманных кражах нет ничего противозаконного на Земле. Иначе и быть не может, ведь вся Земля настолько заполнена людьми, что они буквально прижаты друг к другу. Там просто никому не под силу добиться соблюдение закона, квалифицирующего карманную кражу как преступление. В Белте же контрабанда считается занятием незаконным, но совсем не безнравственным. Она сродни небрежности плоскоземца, когда он забывает заплатить по счётчику за стоянку своего транспорта. Самоуважение при этом нисколько не теряется. Если вас уличат в этом, то вы просто заплатите штраф и тут же совершенно позабудете об этом.

— Вот как!

— Если у кого-то возникает необходимость переслать заработанное за пределы Пояса Астероидов, то он сам решает, как ему поступить в данном случае. Легальный трансфер через центральные органы на Церере обходится ровно в тридцать процентов суммы от стоимости груза. Если же он полагает, что ему удастся обойти «золотые мундиры», то есть наших таможенников, это его личное дело. Но в случае поимки мы конфискуем его груз, и он рискует стать всеобщим посмешищем. Недотёпа-контрабандист ни у кого не вызывает чувства сострадания.

— Именно так и пытался поступить Мюллер?

— Да. При нём был очень ценный груз: двадцать килограммов чистейших северных магнитных полюсов. Слишком велико было для него искушение. Он попытался проскочить мимо нас, но мы засекли его на экранах наших радаров. Затем он совершил несусветную глупость. Он сделал попытку выкрутиться из положения, которое становилось для него всё более безвыходным. Он, по всей вероятности, держал курс на Луну, когда мы его обнаружили. Позади него была Церера со своим мощным радаром. Наши корабли были впереди него, переходя на его курс с ускорением в два «же». Его корабль-рудоискатель был способен развить ускорение, не большее, чем половина «же», так что со временем его перехватили бы обязательно, что бы он ни предпринимал. Затем он заметил, что прямо по курсу у него находится Марс.

— То есть понял, что оказался в «мешке».

Гарнер в достаточной мере был знаком с бытом и нравами белтеров, чтобы научиться у них их сленгу.

— В самом что ни на есть настоящем. Первым его инстинктивным побуждением было тотчас же изменить курс. Белтеры достаточно опытные навигаторы, чтобы не попадаться в гравитационные ямы. Гибель грозит человеку во множестве самых различных обликов, стоит ему оказаться в непосредственной близости от «мешка» или придать ему попеременное движение вперёд или назад, или даже наконец обеспечить благополучную посадку на самом дне «мешка». Однако у рудоискателей не бывает классных автопилотов. Они обходятся самыми дешёвыми моделями и поэтому стараются держаться подальше от «мешков».

— Вы не зря сообщаете мне все эти подробности. К чему вы клоните? — с некоторым упрёком в тоне голоса спросил Гарнер. — Это имеет отношение к вашему роду деятельности?

— Да, вы в таком возрасте, что вас не просто провести.

Временами Гарнеру и самому так казалось. Когда-то давно, ещё в промежутке между первой межпланетной войной и сооружением первой полой планеты, Гарнер научился читать по лицам своих собеседников с такой же точностью, как будто владевшие ими чувства или воображения были буквами отпечатаны на их лицах. Часто это сберегало ему немало времени, а, с точки зрения Гарнера, его время стоило беречь.

— Продолжайте, — предложил он.

— Однако по зрелом размышлении Мюллер решил воспользоваться «мешком». Используя взаимодействие сил притяжения Юпитера, Цереры и Марса, можно было самостоятельно рассчитать такие обходные манёвры, какие не под силу вычислить автопилоту. Он мог подгадать момент, что Марс заслонил бы его корабль от радара на Церере, когда он бы ложился на новый курс, обогнув Марс. Он мог бы позволить себе даже чиркнуть по касательной атмосферу Марса, пройдя совсем близко от его поверхности. Атмосфера Марса столь же скудная, как мечты плоскоземца.

— Премного благодарен. Лит, а разве Марс не является собственностью Объединённых Наций?

— Только постольку, поскольку мы никогда не видели ни малейшей от него пользы и не желали присовокупить его к своим владениям. Значит, Мюллер совершил нарушение границ владений Объединённых Наций, не получив на то соответствующей санкции.

— Продолжайте. Что же случилось с Мюллером?

— Пусть он сам расскажет об этом. Вот его бортовой журнал.

Лит Шеффер прикоснулся к небольшому плоскому предмету, и из него раздался мужской голос.


20 апреля 2112 года.

Плоское небо, плоская поверхность планеты, и они пересеклись в одном из кругов бесконечности. Никаких звёзд не видно, кроме самых ярких, которые имеют тёмно-красный оттенок, как и здешнее небо.

Это самое дно «мешка», и я, должно быть, совсем ополоумел, пойдя на такой риск. Но тем не менее я ЗДЕСЬ. Мне удалось вполне благополучно осуществить посадку. На это я совсем не надеялся, вплоть до самого последнего момента.

Посадка была совершенно безумным предприятием.

Представьте себе привычную нашу вселенную, в которую вдруг врывается другая вселенная, похожая на абстрактную картину, чересчур огромную, чтобы на ней можно было различить имеющие хоть какой-нибудь смысл детали, и эта вторая вселенная проносится мимо с дьявольской скоростью. Странные поющие звуки проникают сквозь стены корабля, ничего похожего на это никогда не доводилось мне слышать, наверное, это были звуки, издаваемые крыльями ангела смерти. Стены стали быстро нагреваться. Слышно было, как компрессоры термосистемы охлаждения взвыли, перекрыв пронзительный вой рассекаемой корпусом корабля атмосферы. Затем, поскольку, очевидно, всего этого ангелу смерти казалось недостаточно, корабль затрясся, как смертельно раненный динозавр.

Это пообрывались от фюзеляжа мои баки с топливом. Все четыре бака скопом вырвались вместе с крепёжными стержнями и теперь кружились вокруг своей оси чуть впереди меня, раскалившись до вишнёво-красного цвета.

Мне осталось выбрать один из двух вариантов, причём они были «оба хуже». И решать надо было быстро. Если бы я продолжил движение по параболе, то отправился бы в космос, следуя неизвестным курсом и располагая только тем топливом, которое осталось во внутрибортовых баках и которое обычно используется для системы охлаждения. Система жизнеобеспечения корабля позволила бы мне протянуть не больше двух недель. Было совсем немного шансов на то, что мне удалось бы добраться хоть куда-нибудь за такое короткое время, имея столь скудный запас топлива, а ведь мне ещё при этом нужно позаботиться и о том, чтобы меня не накрыли «золотые мундиры».

Остававшегося у меня топлива хватило бы и для осуществления мягкой посадки на Марс. Но что из этого? Всё равно жить мне оставалось всего две недели.

И тут я вспомнил о базе «Лацис Селис», оставленной семьдесят лет тому назад. Я, безусловно, мог бы запустить там старые системы жизнеобеспечения, которые позволили бы продержаться какое-то время одному человеку. Я мог бы найти там даже достаточное количество воды, чтобы посредством электролиза добыть из неё водород. Это было всё-таки лучше, чем риск улететь в неизвестном направлении.

Я решился и совершил посадку.


Звёзды все поисчезали. Местность, что меня окружает, не вызывает у меня особых восторгов. Теперь я понимаю, почему обитателей планет называют плоскоземцами. Я ощущаю себя комаром на огромном столе.

Вот так я и сижу здесь, трясясь всем телом и не решаясь сунуться наружу.

Под чёрно-красным небосводом простирается бесконечная пустыня, по которой лишь кое-где словно разбросаны не совсем правильной формы стеклянные пепельницы. Самая маленькая из них, непосредственно за иллюминатором, имеет всего лишь сантиметров десять в диаметре. Есть пепельницы и огромные — поперечником до десятка километров. После того, как я совершил посадку, на экране радара глубинного поиска стали высвечиваться фрагменты ещё большей величины кратеров под толстым слоем мельчайшей пыли. Пыль эта мягкая и податливая, почти как зыбучий песок. Я опустился на неё, как пёрышко, но добрая половина систем жизнеобеспечения корабля оказалась погребённой в пыли.

Я совершил посадку прямо у края одного из самых больших кратеров, как раз того, внутри которого располагались домики древней базы плоскоземцев. Сверху база эта имела вид огромного прозрачного плаща, брошенного на растрескавшееся дно кратера.

Это какое-то странное место, отмеченное печатью рока. Но мне всё равно когда-нибудь придётся выйти наружу — как же ещё мне приспособить для собственных нужд систему жизнеобеспечения базы? Позвать на помощь мне никого не удастся: мои антенны сгорели без остатка при посадке.

Мой дядюшка Бэт частенько говаривал, что глупость смертельно наказуема.

Завтра я выхожу наружу.


21 апреля 2112 года.

По моим часам — утро. Солнце ещё по другую сторону планеты, так что небо не того кроваво-красного цвета, что раньше. Вид у него сейчас почти такой же, как в открытом космосе, вот только звёзды светят довольно тускло, как будто они отгорожены грязным оргстеклом. Над горизонтом взошла одна очень яркая звезда, яркость её всё время меняется. Это, должно быть, Фобос, поскольку взошла это звезда там, где село солнце.

Я выхожу наружу…

…Что-то вроде вогнутой стеклянной линзы окружает корабль там, где пламя термоядерной реакции плескалось о песчаную пыль. Система жизнеобеспечения корабля, та её часть, что возвышается над песком, покоится на поверхности этой линзы, как лягушка на широком плавучем листе водяной лилии. Вся поверхность линзы испещрена многочисленными трещинами, но достаточно тверда, чтобы по ней можно было без особой опаски ходить.

Чего нельзя сказать о песчаной пыли.

Эта пыль — вязкая, как густое масло. Едва ступив на неё, я тотчас же стал в неё погружаться. Мне даже пришлось подплыть к тому краю кратера, который возвышался над пылью подобно берегу острова. Однако и плыть было очень и очень нелегко. К счастью, выплавленная хвостовым пламенем линза в одном месте соприкасается с каменистой стенкой кратера, так что мне не придётся погружаться в вязкую пыль ещё раз.

Она какая-то очень странная, эта пыль. Сомневаюсь, можно ли найти что-нибудь подобное во всей Солнечной системе. Это мельчайшие остатки метеоров, которые выпали в качестве конденсата из испарившихся скальных пород. На Земле такую пыль дожди смывали бы в море, и там она превращалась бы в осадочные породы, естественный цемент. На Луне имеет место вакуумное цементирование — враг номер один той отрасли промышленности Белта, что имеет дело с микроминиатюризацией. Здесь же имеется как раз то количество «воздуха», какое в состоянии поглотить поверхность этой пыли, предотвращая тем самым вакуумное цементирование, однако недостаточное для того, чтобы остановить метеорит, превратив его в газ до соприкосновения с поверхностью планеты. В результате пыль превращается в вязкую жидкость. По всей вероятности, твёрдую поверхность на Марсе можно найти только внутри метеорных кратеров или на склонах горных хребтов.

Нелегко было и продвигаться по гряде, окаймляющей кратер. Она вся в трещинах, усеяна вздыбившимися глыбами из вулканического стекла. Края её похожи на острые зубья. Этот кратер, по-видимому, сравнительно молодой — по геологической шкале времени. На самом дне его — наполовину погружённый в неглубокое пыльное озеро посёлок под опавшим пластиковым куполом. При здешнем тяготении ходить по ровной поверхности было бы нетрудно — даже легче, чем при максимальной силе тяжести на борту моего корабля. Но я едва ли не поломал обе ноги несколько раз, карабкаясь по скользким, покрытым пылью глыбам. В целом же кратер похож на разбитую вдребезги пепельницу, отдельные кусочки которой затем неумело сложили, образовав беспорядочную мозаичную картину.

Купол покрывает базу, как опавшая палатка, снаружи осталось только оборудование по приготовлению пригодного для дыхания воздуха. Воздушный генератор представляет собой гигантский куб из стали, почерневшей за семьдесят лет пребывания в атмосфере Марса. Он в самом деле огромен. Я даже не представляю себе, как удалось доставить такую огромную массу с Земли на Марс, пользуясь только химическими или ионными ракетами. Как и не представляю себе, ради чего это нужно было делать. Что было такого на Марсе, что позарез понадобилось плоскоземцам?

Если и может существовать совершенно никчёмный, бесполезный мир, то вот он, передо мной. Он не так близок к Земле, как Луна. На этой планете совершенно отсутствуют какие-либо полезные ископаемые или иные естественные ресурсы. Стоит лишиться здесь скафандра — и жизнь кончена: либо умрёшь от разрыва сосудов, либо пенящаяся двуокись азота разъест лёгкие.

Вот, правда, колодцы…

Да, кое-где на Марсе имеются колодцы. Один такой колодец был обнаружен первой экспедицией на Марс в девяностых годах. Поблизости от колодца было найдено мумифицированное НЕЧТО. Но разрушилось, как только соприкоснулось с влагой, в результате чего никому так и не удалось узнать о нём что-либо определённое, включая также и возраст находки.

Неужели поселенцы рассчитывали найти живых марсиан? Но даже если и так, то для чего?

Снаружи купола я увидел два двухместных марсохода. У обоих — огромные шасси и широкие массивные колёса, по-видимому, достаточно широкие, чтобы при движении не проваливаться на марсианскую пыль. Останавливаясь же, приходилось быть в высшей степени осторожным. Я в любом случае не намерен ими пользоваться.

Генератор воздуха, как мне кажется, заработает, если мне удастся подсоединить его к бортовой силовой установке. Батареи его давно сели, а топливо в ядерном реакторе к настоящему времени превратилось почти всё в свинец. Вокруг имеются тысячи тонн компонентов пригодного для дыхания воздуха, связанных в двуокись азота. Генератор воздуха производит разделение кислорода и азота и ещё улавливает даже то совсем незначительное количество водяного пара, что всё-таки имеется в здешней атмосфере. Из воды генератор может добывать водород, который служит топливом. Вот только каким образом запитать генератор энергией? Возможно, на базе имеются силовые кабели.

Я заглянул внутрь купола и увидел всего в нескольких метрах от себя тело мужчины. Он умер от разрыва сосудов, вызванного вскипанием крови при резком уменьшении давления. Всё говорит о том, что я найду и прореху в куполе, когда займусь более тщательным осмотром материала, из которого он изготовлен.

Хотелось бы знать, что же всё-таки здесь произошло?


22 апреля 2112 года.

Я уснул, едва только взошло солнце. Период вращения Марса лишь чуть-чуть дольше, чем сутки по бортовому времени, что очень удобно. Я в состоянии работать только тогда, когда на небе звёзды, а пыли не видно, иначе я просто сойду с ума. Но я успел позавтракать и позаботиться о поддержании чистоты и порядка на борту, однако всё равно у меня ещё осталось два свободных часа до захода солнца. Неужели я настолько труслив? Нет, я просто никак не могу заставить себя выйти наружу, когда светло.

Вблизи от солнца небо цвета свежей крови — настолько оно подкрашено двуокисью азота. Противоположная сторона неба почти чёрного цвета. Не просматривается ни одна звезда. Вокруг совершенно ровная пустыня, оживляемая лишь кратерами и симметричным орнаментом, образованным полумесяцами барханов, притом столь невысоких, что их можно заметить только у самой линии горизонта. Вглубь пустыни уходит что-то вроде прямого лунного хребта, вершины и склоны его настолько подверглись эрозии, что не остаётся никаких сомнений: горы эти образовались очень-очень давно. Может быть, это вздыбившаяся кайма древнего астероидного кратера? Боги, должно быть, крепко ненавидели Марс, поместив его прямо посредине Пояса Астероидов. Этот беспорядочно разбросанный, измельчённый в пыль грунт является подлинным символом старения и распада…

…Близок восход солнца. Мне видно, как красная заря буквально смывает с неба последние звёзды.

После захода солнца и прошёл внутрь базы через воздушный шлюз, который не подвергся разрушению. На том месте, где, по всей вероятности, должна была находиться центральная площадь посёлка, валялись десять распростёртых человеческих тел. Ещё один мертвец был в скафандре. Смерть его застала, когда он был на полпути к административному зданию. Двенадцатый был в нескольких метрах от стенки купола, где я его заметил ещё вчера. Двенадцать погибших, и все они умерли от разрыва сосудов — взрывной депрессии, если уж соблюдать точность терминологии.

Поверхность кратера, накрытая куполом, только наполовину занята зданиями.

Вторая половина представляет собой тщательно выровненный пол из уплотнённого песка. Довольно значительная часть сооружений так и осталась лежать в виде штабелей строительных секций, предназначенных для того, чтобы служить стенами, потолками и полами, и готовых для монтажа. У меня сложилось впечатление, что персонал базы ожидал подкрепления с Земли.

В одном из зданий был склад электротехнических материалов. Я отыскал там кабель для подключения батареи воздушного генератора и сумел приспособить другой его конец для подключения к своему ядерному реактору. Контакты искрили вовсю, но генератор заработал. Я наполнил воздухом целую груду пустых кислородных баллонов, которые я обнаружил рядом со штабелем стеновых секций.

Я теперь знаю, что случилось с базой плоскоземцев.

Посёлок под куполом был уничтожен насильственным образом. В этом нет ни малейших сомнений. На одном из краёв посёлка, там, где двуокись азота устремилась под купол, пыль была в значительной мере сметена потоком газа. Здесь же я обнаружил и разрыв материала, из которого был изготовлен купол. Прореха имела ровные края, как будто материал резали ножом. Я в состоянии залатать её, если удастся найти набор необходимых для такого ремонта инструментов. Он обязательно должен быть где-то на территории посёлка.

А пока что я добываю кислород и воду. Когда наполнятся все кислородные баллоны, я смогу опорожнить их в систему жизнеобеспечения. Из воздуха, произведённого воздушным генератором, корабельная установка извлечёт кислород и пополнит мои запасы. Что касается воды, если мне удастся таковую здесь раздобыть, то её придётся просто-напросто спускать в сортир. Мне ведь не удастся таскать её на борт корабля в кислородных баллонах.


23 апреля 2112 года.

Раннее утро.

Административное здание является также и хранилищем магнитных лент. Плоскоземцы вели тщательные записи всего, что делалось на базе, скрупулёзность изложения событий сделала эти записи невообразимо скучными. Они очень смахивают на корабельный журнал, только ещё более подробный и страдающий пустословием. Позже я, однако, прочитаю их от корки до корки.

Я также нашёл некоторое количество материала для починки купола, а также мгновенно затвердевающий цемент и использовал свои находки для заделки разрыва. Однако воздух под куполом не удерживался. Мне пришлось выбраться наружу, и я обнаружил ещё два разрыва, они были точно такими же, как и первый. Я залатал их и пустился в дальнейшие поиски. Нашёл ещё три. Когда я заделал и их, солнце уже вот-вот должно было взойти.

В кислородных баллонах появилась вода, но мне приходится нагревать их, чтобы выкипятить воду и тем самым извлечь её из баллонов. Это очень нелёгкая работа. Поэтому передо мной встал вопрос: что легче — продолжать добывать воду таким способом или завершить ремонт купола и проводить нужный мне электролиз внутри его? Сколько ещё здесь разрывов?

Пока что я нашёл шесть. Сколько же всё-таки убийц было среди плоскоземцев? Не более трёх? Внутри купола я насчитал двенадцать трупов, а в соответствии с записями, сделанными в журнале, в состав этой второй марсианской экспедиции входило пятнадцать человек.

Пока что никаких признаков появления «золотых мундиров». Догадайся они, что я здесь, они непременно уже меня схватили бы. Располагая запасом воздуха на несколько месяцев в моей системе жизнеобеспечения, я снова стану свободен, как птица, как только выберусь из этого «мешка»!


24 апреля 2112 года.

Ещё два разрыва в куполе — всего, значит, восемь. Они расположены на расстоянии примерно в шесть метров друг от друга и равномерно распределены по окружности прозрачного пластика. Впечатление такое, как будто кто-то бегал вокруг купола и вспарывал его ножом, пока давление внутри не понизилось настолько, что протыкать купол стало просто невозможно из-за потери упругости. Я заделал все разрывы, и когда покидал купол, он уже надувался свежим воздухом.

Я дошёл почти до половины поселкового журнала. Пока записей о встречах с марсианами нет. Я оказался прав: именно ради этого они сюда прибыли. Единственное, что им удалось — так это найти ещё три колодца. Как и первый, все они были выложены высеченными из горной породы строительными блоками с примесью очень больших алмазов, блоками достаточно крупными и очень хорошо пригнанными друг к другу. Возраст их исчислялся десятками, если не сотнями тысяч лет. На дне двух колодцев была обнаружена грязная двуокись азота. Два других были сухими. Каждый из них содержал так называемый «камень посвящения», испещрённый загадочными, частично подвергшимися эрозии, письменами. Судя по предварительному анализу этих надписей, похоже, что колодцы являлись местами захоронений: труп покойника-марсианина мгновенно разрушался, едва соприкасался со смесью воды и двуокиси азота на дне. Такой способ погребения имеет смысл. Марсиане ведь не знают, что такое огонь.

Меня всё ещё продолжает интересовать, зачем они сюда явились, эти люди, жившие на базе. Какая им польза от марсиан? Если им просто так уж захотелось с кем-то пообщаться, поговорить с кем-нибудь, кто не принадлежит к роду человеческому, то почему бы для этого не обратиться к дельфинам или касаткам, обитающим в их собственных океанах? Подвергать себя таким тяжким испытаниям, таким смертельным опасностям! И ради чего? Только для того, чтобы угодить из одного «мешка» в другой?!


24 апреля 2112 года.

Странно, но впервые за всё время после моей посадки я не спешил возвращаться на корабль, когда небо озарилось светом. Когда же я наконец пустился в обратный путь, солнце уже взошло. Оно показалось как раз тогда, когда я преодолевал гряду, окаймлявшую кратер. Какое-то время я стоял между двумя острыми обсидиановыми стёклами, торчащими, как клыки, глядя вниз, на свой корабль.

Вид такой, как будто это вход в Астероид-Пустынь.

Пустынь — такое место, куда помещают женщин после того, как они забеременели. Этот астероид длинной в шестнадцать километров и диаметром в восемь километров вращается вокруг продольной оси с такой скоростью, чтобы на внешней его поверхности образовалась сила тяжести, равная земной. Детям положено там оставаться, пока им не исполнится год, кроме того, по закону они ещё должны проводить там ежегодно по одному месяцу до наступления пятнадцатилетнего возраста. Там как раз сейчас находиться моя жена Летти, дожидаясь, пока пройдёт год, и она сможет покинуть этот астероид вместе в нашей дочуркой Джейнис. Большинство рудоискателей оплачивают право на отцовство единовременной пухлой суммой, если удастся заработать такие деньги. Но поскольку сумма эта составляет почти шестьдесят тысяч, то некоторым приходится выплачивать её в рассрочку. Я в должной мере позаботился о Летти и о Джейнис. Денег за монополи, что хранятся в грузовом отёке моего корабля, вполне достаточно для того, чтобы приобрести подарки для Летти и вырастить Джейнис, и ещё отложить ей на какие-то путешествия. И даже после этого у меня останутся средства на то, чтобы завести ещё несколько детей. Я бы с удовольствием завёл их от Летти, лишь бы она сама на это согласилась. Мне кажется, она не станет особенно возражать.

Но каким образом добиться всего этого? Осуществлению моих планов помешали самым грубейшим образом, и теперь у моего корабля вид такой, как будто это вход в Пустынь или в Фермерский астероид. В общем, в любой подземный город. Без топливных баков он превратился в один лишь привод с системой жизнеобеспечения и небольшим грузовым отсеком из материала, экранирующего воздействия посторонних магнитных полей. Ко всему этому необходимо добавить, что только верхняя часть системы жизнеобеспечения возвышается над морем из пыли, тупорылый стальной купол с массивной дверью, ничем не напоминающий стреловидные обтекаемые формы земных кораблей. С кормы свисают ещё массивные сопла двигателя, но сейчас они под толстым слоем песчаной пыли. Интересно, какова глубина этого песчаного моря? А тут ещё стекловидная линза вокруг моей системы жизнеобеспечения. Не имею ни малейшего представления, насколько это затруднит мой взлёт…

Вчера я уже посчитал, что купол надувается. Но я поторопился с таким выводом. Обнаружилось ещё несколько прорех под толстым слоем пыли, и когда под куполом начало нарастать давление, пыль эту сдуло, прорехи обнажились, и купол снова начал опадать. Сегодня мне удалось залатать четыре прорехи до того, как меня застал восход солнца. Я опять не торопился назад: страх перед дневным светом у меня пропал.

Одному человеку просто не под силу столь сильно изрезать материал купола! Ведь материал этот достаточно прочен. Сомневаюсь, что его можно проткнуть ножом. Очевидно, для этого нужно что-нибудь иное, вроде электрического резака или лазера.


22 апреля 2112 года.

Большую часть сегодняшнего дня я провёл за чтением поселкового журнала.

В посёлке в самом деле случилось убийство. Атмосфера во взаимоотношениях пятнадцати мужчин, лишённых женского общества, накалилась до предела. В один прекрасный день некто по имени Картер убил другого человека по имени Хэрнесс, после чего пустился в бега, опасаясь за свою жизнь. Из посёлка в погоню за ним выехал на другом марсоходе брат убитого. Не вернулись ни тот, ни другой. По-видимому, они оба погибли от недостатка воздуха.

После гибели этих троих из пятнадцати плоскоземцев в живых в посёлке осталось двенадцать.

Поскольку я насчитал двенадцать трупов, то кто же остаётся, чтобы так изрезать весь купол?

Марсиане?

Нигде в журнале не имелось ни малейшего упоминания о встрече с живым марсианином. Кроме колодцев, участникам второй экспедиции не удалось обнаружить никаких изделий или орудий, изготовленных марсианами. Если и существуют марсиане, то где они? Где их поселения? На заре освоения космоса Марс был объектом самых тщательных исследований с помощью автоматических орбитальных аппаратов. Даже такое небольшое поселение, как купол, было бы непременно при этом обнаружено.

Может быть, у них нет поселений? Но тогда откуда же взялись алмазные блоки? Камни таких больших размеров никак не могут быть естественного происхождения. Нужно обладать весьма развитой техникой, чтобы изготовить блоки такой величины. Что, как мне кажется, подразумевает наличие крупных поселений.

А взять ещё эту мумию. Каким образом она могла сохраниться на протяжении сотен тысяч лет? Человеческие останки не могут просуществовать столь долго на Марсе, так как содержащаяся в них влага рано или поздно вступит в реакцию с с содержащейся в окружающей среде двуокисью азота. Вот на Луне — там они могут сохраняться хоть миллионы лет. Химические процессы, позволившие мумифицировать тело марсианина, составляют неразрешимую загадку для земной науки. А может быть, и человеческие останки столь же не подвержены здесь разрушению, как эта мумия, и один из тех двоих, что остались погибать в пустыне, вернулся к посёлку и искромсал купол, а мне доведётся повстречаться с призраком? Место как нельзя более подходящее для обитания призраков. Если я когда-нибудь и выберусь из этого «мешка», никому уже никогда не поймать меня поблизости от другого!


26 апреля 2112 года.

Над зазубренной линией горизонта ярко светит Солнце. Я стою возле иллюминатора и выглядываю наружу. Больше мне уже ничто не кажется здесь необычным, странным. У меня такое впечатление, что я провёл здесь всю свою жизнь. Моё тело освоилось с небольшой силой тяжести, и я больше уже не спотыкаюсь, когда пересекаю окружающую кратер каменистую гряду.

Запас кислорода в баллонах даёт мне возможность бродить, где только вздумается. Дайте только мне ещё только водород — и вы найдёте меня на Луне, продающим свои монополи, не делясь барышами с посредниками! Правда, процесс его накопления идёт очень медленно. Водород я в состоянии добывать, таская сюда воду в кислородных баллонах, взятых с базы, и подвергая её электролизу в баке для охлаждения топлива, где он превращается в жидкость.

В пустыне, меня окружающей, не на чем остановить взгляд, разве что вон на том розоватом облачке, закрывавшем часть горизонта. Пыль? Возможно. Больше здесь ничего нет. Если на Марсе и были поселения, то пыль должна была погрести их под собою давным-давно. Я слышал, как слабое пение ветра проникает сквозь мой гермошлем, когда я возвращался на корабль. Естественно, звуки не в состоянии проникнуть сквозь корпус корабля.

Я никак не могу закончить ремонт купола. Сегодня я нашёл ещё четыре надреза, и у меня совсем опустились руки. Надрезы эти, вероятно, сделаны по всей длине окружности купола. Одному человеку ни за что и никогда такого не сделать. И двоим тоже.

Скорее всего, это марсиане. Только вот где они?

Они могли бы ходить по песку, если бы ступни ног у них были плоскими, широкими и перепончатыми… При этом и следов бы не оставалось. Пыль скрыла бы всё. Эти перепонки нельзя было заметить у мумии — они должны были давно превратиться в прах…

Сейчас снаружи совершенно беззвёздная чернота. И лёгкому ветерку не составляет большого труда взбить пыль… Впрочем, сомневаюсь, чтобы и меня самого погребла пыль. В любом случае корабль сможет подняться на поверхность.

Пора спать.


27 апреля 2112 года.

Четыре часа дня, а я всё никак не усну. Солнце прямо над головой, ослепительное яркое на фоне безоблачного неба. Пыльная буря прошла.

Марсиане существуют. Я уверен в этом. Больше некому было уничтожить базу.

Но почему они не показываются?

Я отправляюсь на базу и забираю с собою журнал.


Я на центральной площади посёлка. Оказалось, что днём идти гораздо легче, чем поначалу думалось. Видно, куда ставишь ногу, даже в тени, потому что небо слегка рассеивает свет, подобно скрытым светильникам внутри купола.

Со всех сторон на меня глядят обрывистые края кратера, разбитые вдребезги черепки из вулканического стекла. Удивительно, как это я до сих пор не изрезал свой скафандр, совершая такую прогулку два раза в день.

Зачем я сюда пришёл? Не знаю. Глаза у меня слезятся, будто в них попал песок — так много вокруг света. Меня окружают мумии, с лицами, искажёнными мукой и отчаяньем, с высохшей пеной вокруг рта. Погибшие от разрыва сосудов — зрелище далеко не из самых приятных. Десять мумий здесь, ещё одна на краю посёлка и двенадцатая — в административном здании.

Отсюда видна вся гряда, окаймляющая кратер. Домики представляют собой бунгало с низкими потолками. Площадь вокруг них кажется обширной. Правда, пропорции несколько искажаются внутри опавшего купола, но не слишком.

Вот так. Марсиане нагрянули, перевалив через гряду вопящей ордой. А может быть, и не издавая никаких звуков, но размахивая какими-то острыми предметами. Впрочем никто их всё равно не услышал бы, даже если бы они и вопили что было мочи.

Но кто-нибудь из десяти человек должен был своевременно заметить их. Даже одиннадцати, считая того парня на краю посёлка… Нет, они могли показаться с противоположной стороны. Значит, всё-таки десять. И что — они просто так стояли и ждали? Не может быть.

Двенадцатый. Он наполовину в скафандре. Что он увидел, чего не увидели остальные?

Я отправляюсь рассмотреть его повнимательнее.


Нет, и он ничего не увидел. Двумя пальцами он уже держался за бегунок застёжки-молнии и тянул её вниз. Он не наполовину в скафандре, он скорее наполовину без него!

И никаких теперь больше призраков.

Но кто же тогда изрезал купол?

Ну и дьявол его побери. Спать хочется.


28 апреля 2112 года.

Ещё день прошёл, пора заняться журналом.

Мой охлаждающий бак полон или почти полон. Готов снова потягаться с «золотыми мундирами». У меня вполне достаточно воздуха, чтобы особенно не торопиться. При замедленном полёте достаточно воздуха, чтобы особенно не торопиться. При замедленном полёте меньше шансов на то, что тебя засечёт радар. Прощай, Марс, прелестное, поистине райское местечко для страдающих манией преследования.

Это совсем не смешно. Разберёмся, в каком положении оказались люди на этой базе.

Во-первых, потребовалось весьма много ножей, чтобы так исполосовать купол.

Во-вторых, все находились внутри купола.

В-третьих, никаких марсиан. Их бы непременно заметили.

Следовательно, надрезы все были произведены изнутри. Но если кто-то и бегал вокруг, делая отверстия в куполе, то почему никто его не остановил?

Впечатление такое, будто произошло массовое самоубийство. Факты есть факты. Люди, должно быть, встали на равном расстоянии друг от друга по всей окружности купола, изрезали его, а затем побрели навстречу друг другу на центральную площадь, преодолевая напор пригодного для дыхания воздуха, вырывающегося из купола в разреженную марсианскую атмосферу. Для чего они это сделали? Спросить бы у них! Те двое, кого не оказалось на площади, возможно, были против этого, но это нисколько им не помогло.

Застрять на дне «мешка» совсем негоже для человека. Стоит только взглянуть на протоколы, регистрирующие случаи помешательства на Земле.

Я теперь намерен вести ежеминутные записи в журнале.

11.20. Главный привод подготовлен к запуску. Пыли не повредить сопла, ничто не может этого сделать, но вот пламя может разрушить остальную часть корабля. Ничего не поделаешь, приходится рисковать.

11.24. Первая порция плутония не вызвала взрыва. Придётся повторить запуск.

11.30. Привод не запускается. Ничего не могу понять. Приборы показывают, что всё в порядке. В чём же загвоздка? Может быть, имеется обрыв питателя? Каким образом установить, что это именно так? Трубы питателя сейчас находятся под толстым слоем пыли.

12.45. Я уже столько накачал урана в реактор, что его хватило бы для ядерного микровзрыва. Пыль теперь радиоактивна, как в эпицентре взрыва.

Как же мне отремонтировать питатель? Поднять корабль на своих собственных руках? Нырнуть в пыль и проделать всё наощупь? У меня нет ничего такого, что позволило бы произвести сварочные работы под тремя метрами мельчайшей пыли.

Похоже, что я влип.

Может быть, каким-нибудь образом подать сигнал «золотым мундирам»? Огромные, чёрные буквы «SOS», выложенные на песке… Если бы я только мог подыскать что-нибудь чёрное, что можно было бы разложить. Придётся ещё раз порыться на базе.

19.00. В посёлке ничего подходящего. Сигнальных устройств масса, но все они для скафандров, марсоходов и орбитальных кораблей, и только с помощью лазера можно послать сигнал в открытый космос. А вот наладить шестидесятилетней давности лазер, пользуясь только собственной слюной, проводками и благими намерениями, мне не удалось.

Поминутные записи прекращаю. Взлёт отменяется.


29 апреля 2112 года.

Какой же я идиот!

Эти десятеро самоубийц… Куда они подевали свои ножи после того, как изрезали купол? И, что ещё более важно, где они раздобыли такие ножи? Простым кухонным ножом никак не вспороть пластик купола. Лазером можно, но на базе никак не могло быть более пары портативных лазеров. Я, во всяком случае, не нашёл ни одного.

И батареи воздушного генератора оказались выведенными из строя.

Может быть, марсиане прибегли к убийствам для того, чтобы выкрасть энергию? Ведь огня у них нет. Значит, и мой уран они забрали по той же самой причине, перерезав линию питателя глубоко под песком и перегнав уран в свой контейнер.

Но как они туда забрались? Ныряют прямо в пыль?

Надо поскорее отсюда удирать.


Я забрался в кратер. Одному Богу известно, почему они меня не остановили. Может быть, им всё равно? Ведь у них теперь весь мой уран, необходимый для запуска термоядерного привода!

Они живут под пылью. Живут там, не опасаясь метеоров и чудовищных перепадов температуры, там они возвели и свои города. Возможно, они тяжелее, чем пыль, поэтому и могут ходить прямо по дну песчаного моря.

Что ж, там внизу, наверное, имеется целая сложная экологическая система. На самом верху, возможно, находятся одноклеточные растения, поглощающие энергию солнца. Течения в пыли и песчаные бури разносят их повсюду, где они становятся пищей для промежуточных форм жизни. Почему никто так и не догадался об этом? О, как мне хочется рассказать хоть кому-нибудь о своём предположении!

Но у меня нет времени размышлять на эту тему. Кислородные баллоны из посёлка не стыкуются с куполами моего скафандра, и я не могу уже вернуться на корабль. В течение следующих двадцати четырёх часов я или всё-таки отремонтирую и наполню купол воздухом, или умру от удушья…

…Порядок. Я сбросил свой скафандр, кожа по всему телу безумно чешется. Мне оставалось заделать только три прорехи, после чего купол мгновенно раздулся.

Когда натечёт достаточно воды, я вымоюсь. Сделаю это прямо на площади, откуда в состоянии просматривать всю гряду, окаймляющую кратер.

Хотелось бы знать, сколько времени марсианину требуется для того, чтобы перебраться через гряду и спуститься к куполу?

Только что толку с этого? Всё равно я буду на виду у этих призраков.


30 апреля 2112 года.

Потрясающая штука — купание в воде. По крайней мере, эти древние туристы не дураки, коль могли позволить себе подобную роскошь.

У меня прекрасный обзор по всем направлениям. От времени материал, из которого сделан купол, несколько помутнел, это, естественно, немало раздражает. Небо чёрное, как сажа. Я включил всё освещение, какое только имеется на базе. Теперь внутренняя поверхность кратера хотя и тускло, но всё-таки освещена в достаточной мере, чтобы можно было заметить, если что-нибудь будет подползать к куполу. Правда, звёзды при этом уже не кажутся столь яркими.

Призракам не захватить меня врасплох, пока я бодрствую.

Но мне всё больше хочется спать.

НЕУЖТО КОРАБЛЬ? Нет, всего лишь метеор. Небо здесь кишмя кишит метеорами. Мне ничего не остаётся иного, как разговаривать с самим собою, пока не произойдёт что-нибудь…

…Я прогулялся к краю кратера, чтобы удостовериться, не случилось ли чего с моим кораблём. Марсиане вполне могли затащить его в пыльные глубины. Нет, пока они ещё этого не сделали, да и не похоже было, что они вообще его трогали.

Убедиться что-ли в существовании этих домовых? А что, это можно. Всё, что мне нужно для этого сделать, — это заглянуть в нижнюю часть ядерного реактора. Имеется ли там сейчас ядерное топливо — к настоящему времени главным образом свинец, или его выкрали семьдесят лет тому назад.

Однако в любом случае остаточная радиация не оставит без наказания моё любопытство.

Вот я наблюдаю сквозь стенку купола за тем, как восходит Солнце. Восход Солнца здесь необыкновенно красив, такого зрелища мне никогда ещё не доводилось видеть в космосе. Мне посчастливилось любоваться Сатурном с бесконечного множества ракурсов, когда я выуживал монополи из колец, но даже это не идёт ни в какое сравнение с тем, что разворачивается перед моими глазами сейчас.

Теперь я точно знаю, что сошёл с ума. Ведь это же «мешок»! Я на самом дне самого паршивого в мире «мешка»!

Солнце прочертило ярко-белую пунктирную линию вдоль гряды, окаймляющей кратер. Она просматривается мною отсюда вся, и поэтому никакого страха я не испытываю. Независимо от того, как быстро они двигаются, я успею забраться в свой скафандр прежде, чем они до меня доберутся.

Было бы очень неплохо встретиться лицом к лицу со своим врагом.

Зачем они сюда явились, эти пятнадцать человек, которые жили и умерли здесь? Я-то понимаю, почему я здесь — из любви к деньгам. А что — они тоже? Сто лет тому назад археологические находки представляли из себя немалую ценность. Они прибыли сюда, по всей вероятности, чтобы перетащить на Землю колодцы из алмазных блоков. Но в те времена космический транспорт был невероятно дорог. Вряд ли можно было что-нибудь заработать на этих колодцах.

Или они полагали, что могут видоизменить Марс точно так же, как это удалось им в случае с астероидами? Смешно! Вряд ли они были столь непредусмотрительны, как я, загнав себя в такой «мешок». Но из любого «мешка», из любого безвыходного положения можно извлечь пользу… Взять хотя бы залежи чистейшего свинца, образующегося вдоль линии терминатора на Меркурии. Чистый свинец конденсируется из паров, образующихся на дневной стороне планеты — бери его и волоки куда вздумается. То же самое можно было бы делать с алмазами, которыми испещрены стенки марсианских колодцев, не будь столь дешёвым изготовление их на Земле.

Вот и Солнце. Напряжение, которым я был охвачен, спадает. Однако я так и не могу до сих пор спокойно на него смотреть, хотя оно здесь кажется более тусклым, чем то Солнце, к которому привыкаешь, разрабатывая руды в Белте. Меня уже давно не восхищает пейзажи, пригодные для почтовых открыток.

Вввууу…

Мне уже ни за что не добраться до своего скафандра. Любое малейшее движение — и купол превратится в сито. Сейчас они застыли так же неподвижно, как и я, глядя на меня, хотя глаз-то у них нет. Хотелось бы мне узнать, каким это всё-таки образом они меня учуяли? Копья держат наизготовку. Неужели они в самом деле в состоянии проткнуть ими материал купола? Но марсианам должны быть хорошо известны их собственные возможности и сила, ведь они уже когда-то совершили такое.

Всё это время я ждал, что они появятся, толпой преодолев гряду скал вокруг кратера. Но они вылупились из толстого слоя пыли, что покрывал дно кратера. А другое, что мне давно следовало уразуметь, так это то, что обсидиан здесь при расщеплении имеет такие же острые кромки, как и где бы то ни было, поэтому он вполне пригоден для изготовления ножей и копий.

А они в самом деле очень похожи на домовых!


…Какое-то время тишину нарушало только жужжание шмелей и рокот далёкого трактора. Затем Лит протянул руку, чтобы выключить журнал.

— Мы бы спасли его, — произнёс Лит, — продержись он ещё хоть немного.

— Вам было известно его местонахождение?

— Разумеется. Телескоп на Деймосе зафиксировал запрос о разрешении на посадку на территории, находящейся под юрисдикцией Объединённых Наций. К сожалению, плоскоземцы медлительны, как черепахи, а мы никак не могли придумать, как их поторопить. Станция на Деймосе легко бы определила траекторию полёта, если бы Мюллер сделал попытку покинуть Марс.

— Он действительно сошёл с ума?

— Нет, марсиане оказались вполне реальными. Но мы этого не знали, а когда поняли, то было уже слишком поздно. Мы видели, как надулся купол и оставался в таком состоянии какое-то время, а затем вдруг мгновенно опал. Похоже было, что у Мюллера произошла какая-то авария. Мы нарушили закон и послали корабль, чтобы подобрать Мюллера, если он всё ещё живой. Именно поэтому я и рассказываю вам обо всём этом, Гарнер. Как руководитель внешнеполитического департамента правительства Белта, я тем самым сознаюсь в том, что два корабля Белта совершили несанкционированную посадку на планете, являющейся собственностью Объединённых Наций.

— У вас на то были веские основания. Продолжайте.

— Вам бы следовало гордиться им, Гарнер. Он не бросился опрометью к своему скафандру — он прекрасно понимал, что до него слишком далеко. Вместо этого он бегом пустился к ближайшему баллону из-под кислорода, наполненному водой. К тому времени, когда он вернулся, марсиане уже, должно быть, изрезали купол, но он подтащил баллон, пролез через одно из отверстий и направил струю воды на марсиан. При низком давлении это всё равно, что прибегнуть к огнемёту. Он успел уничтожить шестерых прежде, чем пал сам.

— Они сгорели?

— Естественно. Но не полностью. Кое-что от них осталось. Мы подобрали три трупа вместе с их копьями, а три оставили там, где они лежали. Вам нужны эти трупы?

— Разумеется.

— А зачем?

— Что вы имеете в виду, Лит?

— Зачем они вам? Мы забрали эти три мумии и три копья в качестве сувениров, на память. А что они для вас? Это ведь белтер там погиб.

— Прошу прощения, Лит, но для нас очень важно заполучить эти трупы. Это поможет нам выяснить химическую природу строения тел марсиан. Только после этого можно продолжить исследование Марса. В зависимости от этого совсем иной может быть подготовка следующей экспедиции.

— Вы снова хотите туда отправиться? — В голосе Лита зазвучало изумление.

— Люк, зачем вам это надо? Что вам вообще нужно на Марсе? Вами движет чувство мести? Или вам понадобились миллионы тонн пыли?

— Нам нужно знание.

— Лит, вы меня удивляете. Зачем же, по-вашему, отправились в космос земляне поначалу, как не за знанием?

Слова, очень много различных слов, готовы были слететь с языка Лита. Он едва не поперхнулся ими, развёл широко руками, и наконец вымолвил:

— Но это же очевидно!

— Говорите медленнее. Я туповат немножко.

— В космосе в изобилии чего-угодно. Монополей. Металлов. Вакуума, столь необходимого для некоторых отраслей промышленности. Места для возведения недорогих сооружений без применения высокопрочных конструкций. Невесомости для людей со слабым сердцем. Свободного пространства для испытания штуковин, которые могут взорваться. Полигонов, где можно изучать законы физики, располагая возможностью наглядного их подтверждения. Среды, которую можно подвергать необходимому контролю для создания наилучших условий жизни в ней…

— Но разве всё это было так уж очевидно до того, как нами были получены знания в результате осваивания космоса?

— Разумеется, было!

Лит смерил своего гостя свирепым взглядом — высохшие конечности Гарнера, дряблую, морщинистую, лишённую волос кожу, от него не ускользнула вековая усталость, запечатлевшаяся в выцветших глазах…

И только Лит вспомнил о возрасте своего собеседника.

— Разве не так? — растерянно спросил он.

Перевод: А. Кон

Шутки в сторону

Посетителей ресторана встречали официанты. Один из них пересёк зал, напоминая ожившую шахматную пешку, остановился под навесом для машин, промедлил достаточно долго и, убедившись, что привлёк к себе внимание, двинулся внутрь медленной поступью.

Они следовали за ним между украшенными цветами занятых и пустых столов, с расставленными декоративными яствами. У столика на двоих в дальнем углу зала официант проворно убрал один стул, чтобы поставить передвижное кресло Лукаса Гарнера, и отодвинул второй — для Ллойда Мэйсни.

Одна из стен ресторана была покрыта фресками в тускло-красных и ярко-серебристых тонах: Марс Рэя Бредбери, с серебристыми шпилями древнего марсианского города среди красных песков. Хрупкие марсиане двигались по его улицам, с любопытством поглядывая на посетителей, человеческих пришельцев в их воображаемом мире.

— Странное место. — Мэйсни, большой, плотный мужчина, с белыми волосами и кустистыми белыми усами, настороженно осматривался по сторонам.

Люк не ответил. Мэйсни испугало злобное выражение лица его друга.

— Что не так? — поинтересовался он и проследил за направлением взгляда Гарнера.

Люк испепелял своим отвращением цель, которая могла быть только роботом-официантом.

Ллойд недоумённо пожал плечами. Стандартная модель. Шарообразная голова, тело — в основном цилиндрическое. Руки, которыми он поправлял стул Мэйсни, уже исчезли под панелями на торсе, за которыми скрывались другие руки и фиксаторы, а также внутренние полочки для транспортировки блюд. Как и всех остальных официантов, его покрывал абстрактный рисунок из тускло-красных и ярко-серебряных линий в тон фрескам. Воздушную подушку, на которой передвигался робот, скрывала короткая раздувающаяся юбка.

— Что не так? — повторил свой вопрос Мэйсни.

— Ничего, — сказал Люк и взял меню.

Робот терпеливо ждал их заказ. Неподвижный, со всеми убранными руками, он превратился в поп-артовский столб парикмахерской[1].

— Да ладно, Люк, почему ты так смотришь на официанта?

— Я не люблю роботов-официантов.

— Вот как? А почему?

— Для тебя они — обычное явление, я же к ним просто не привык.

— Да к чему тут привыкать? Это же просто официанты. Еду носят, и всё.

— Разумеется. — Гарнер внимательно изучал меню. Он был очень стар, и отнюдь не травма позвоночника лишила его десять лет назад возможности пользоваться ногами. Позвоночник не пощадило время. Когда-то его подбородок украшала эспаньолка, но теперь он был таким же голым, как и лицо, лишённое бровей. Его сатанинская в своей морщинистой старости внешность, сразу привлекала к себе внимание: каждая мысль, казалось, усугубляла выражение этого лица. Обвисшая складками кожа на руках и плечах скрывала мускулы борца; торс — единственная часть, которая оставалась сравнительно молодой.

— Каждый раз, когда я окончательно решаю, что знаю тебя, — сказал Мэйсни, — ты преподносишь сюрприз. Тебе сейчас сто семьдесят четыре, не так ли?

— Ты же мне присылал поздравительную открытку.

— Просто в голове не укладывается эта цифра — ты почти вдвое старше меня… Кстати, когда изобрели роботов-официантов?

— Официанты не были изобретены. Они эволюционировали — как компьютеры.

— И всё-таки…?

— Ты учился читать по складам, когда первый полностью автоматизированный ресторан открылся в Нью-Йорке.

Мэйсни улыбнулся и медленно покачал головой.

— Столько времени прошло, пора бы привыкнуть. Истинный консерватор.

Гарнер положил меню на столик.

— Если интересно, могу рассказать случай, который связан с роботами-официантами. Тогда я занимал твою должность…

— Да ну?

Ллойд Мэйсни был суперинтендантом полиции в Лос-Анджелесе. Он занял место Люка после того как Гарнер сорок лет назад возглавил департамент в ООН.

— И проработал-то всего года два. Когда это было? Не могу вспомнить, примерно в 2025. Тогда только-только начали появляться автоматизированные рестораны. И ещё много чего полезного…

— А мне казалось, полезное было всегда…

— Ну, естественно, естественно. Не перебивай! Да… Примерно в десять утра я решил перекурить. У меня была привычка это делать каждые десять минут. Я собирался вернуться к работе, как вдруг вваливается Фантазёр Гласс. Старый друг! Я его отправил отдохнуть на десять лет за некорректную рекламу. Он только что вышел и отправился навещать кое-кого из знакомых.

— С оружием?

Люк обнажил в улыбке ослепительно новые зубы.

— Нет, нет. Гласс был хорошим парнем. Просто у него слишком богатое воображение, только и всего. Он рассказывал телезрителям, что средство для мытья посуды безвредно для рук. Мы проверили, и оказалось — это не совсем так.

Я всегда считал его приговор слишком суровым, но… Что ж, закон о намеренном искажении фактов, проще говоря, обмане, тогда был новым, и нам приходилось создавать соответствующие прецеденты: пусть рядовой американец знает, что мы не шутим.

— В наши дни он бы попал в банк органов.

— В те дни мы не отправляли преступников в банки органов. По мне, так лучше бы эти… хм, банки вообще не появлялись.

Итак, Фантазёр отправился в тюрьму благодаря моему участию в этом деле. Через пять лет после этого я стал суперинтендантом. Ещё два года — и он вышел по амнистии. Я был не более занят, чем в обычные дни, поэтому достал бутылочку для гостей, и мы налили крепенького в кофеёк. И поговорили. Гласс хотел, чтобы я его просветил насчёт перемен — в разных областях. До меня он уже успел перекинуться парой фраз со своими друзьями, поэтому уже не был таким невеждой.

Случайно я упомянул про рестораны, обслуживаемые роботами, и ему очень захотелось посмотреть. Мы отправились завтракать в «Герр Обер», находившийся в нескольких кварталах от старого здания управления полиции.

«Герр Обер» был первый полностью автоматизированный ресторан в городе. Все — от кухни до кассирши — сплошные роботы, исключая, правда, ремонтников, но они появлялись там раз в неделю. Я там никогда раньше не ел.

— Откуда же ты так много знал об этом заведении?

— Месяц назад мы загнали туда одного человечка. Захватил девочку ради выкупа, а потом она превратилась в заложницу. Прежде чем я сообразил, как до него добраться, пришлось изучить «Герр Обер» снизу доверху. — Люк фыркнул. — Посмотри на этого металлического идиота! Он всё ещё ждёт нашего заказа. Эй, ты, дай нам два мартини!

Поп-артовский парикмахерский столбик приподнялся на дюйм над полом и скользнул прочь.

— На чём я остановился? А, да. Посетителей было немного, мы выбрали столик, и я показал Фантазёру, как нажимать кнопки, чтобы вызывать официанта. Их называли официантами, хотя они отличались от тех, что ты видишь здесь. Всего лишь двухъярусные сервировочные столики на колёсах, с сенсорами и клавиатурой.

— Бьюсь об заклад, они на этих колёсиках бегали.

— Да. Очень шумно. Но для того времени всё равно это было впечатляюще. У Фантазёра глаза стали как блюдца, когда к нам подъехал такой столик. Он даже не сразу сообразил, что официант ждёт заказов. Мы расправились с выпивкой и заказали по второй.

Гласс начал рассказывать о клубе, который образовался в его тюремной камере, но они не могли ни на чём сойтись во мнениях. Появился официант с мартини; короче, мы получили и напитки, и еду. Одинаковые блюда — салат из креветок, потому что Фантазёр всё ещё не способен был принять самостоятельные решения.

Пока мы ели, Фантазёр пытался меня убедить, что может рекламировать роботов. Причём не только ресторанных, но и прочую электронику. Представляешь, он ничего не знал о компьютерах, но готов был продавать их! Я попробовал объяснить ему, что он выбрал правильную дорогу обратно в «Квентин», — бесполезно.

Мы доели креветок, и официант принёс нам ещё два точно таких же салата. Мой приятель уставился в тарелку.

— Что это?

— Я, наверное, неправильно заказал. Просил два завтрака, но чёртова штука принесла по два завтрака каждому.

Фантазёр расхохотался:

— Я оба съем, — и выполнил своё обещание. Десять лет — большой промежуток между креветочными салатами, так он объяснил.

Официант унёс пустые тарелки и появился… ещё с двумя салатами из креветок.

— Ладно, хорошенького понемножку, — пробурчал Гласс. — Надо побеседовать с управляющим.

— Я же тебе говорил, тут всё автоматическое. Управляющий — это компьютер в подвале.

— А у него есть аудиовход для жалобщиков?

— Думаю, да.

— Где я смогу его найти?

Я огляделся, пытаясь вспомнить.

— Вон там. За кассовой стойкой. Но я не… Фантазёр встал.

— Сейчас вернусь.

И вернулся — через считанные минуты. Его трясло.

— Не могу выйти из этого зала, — пожаловался он. — Кассовый аппарат меня не выпускает. Я попытался дать ему денег, но ничего не случилось. Когда я решил пройти через барьер, то получил удар тока.

— Так это для халявщиков. Не выпустит тебя, пока не заплатишь за наш завтрак. А заплатить не можешь, пока не получишь счёт от официанта.

— Давай заплатим и уйдём. Мне тут не по себе.

Я нажал кнопку вызова, и появился официант.

Прежде чем я дотянулся до клавиатуры, он поставил перед нами тарелки с креветочным салатом и уехал.

— Есть идея, — Фантазёр нервно оглядывался по сторонам. — Я встану по ту сторону стола и загорожу путь к отходу, а ты сможешь дотянуться до клавиатуры, когда официант принесёт очередные порции.

Мы попробовали. Робот не приближался к нашему столу, пока Фантазёр не сел. Возможно, стоящего человека он за посетителя не считал. Затем привёз нам ещё два салата, и тут Гласс вскочил и зашёл сзади. Я сумел коснуться клавиш, но столик на колёсах отпрянул и сбил моего приятеля с ног.

Фантазёр просто обезумел, мгновенно вскочив, он дал пинка ближайшему официанту. Тот крепко стукнул его током, и пока Гласс приходил в себя, штуковина выдала ему бумажку о том, что роботы-официанты дорогие и хрупкие и нельзя с ними так обращаться.

— Это верно, — кивнул Мэйсни. — Нельзя.

— Я бы помог ему обращаться ещё и не так, но не знал, на что ещё способны те машины. Поэтому я остался сидеть и предался мечтам: как найду и разберусь с парнем, который конструировал этих роботов. Если, разумеется, когда-нибудь покину столь замечательное место…

Фантазёр встал, у него дёргалась голова. Он огляделся, пытаясь получить помощь от других завтракающих. Но никто не хотел ввязываться — в больших городах каждый сам за себя…

Наконец один из официантов выдал Глассу бумажку, где его просили не беспокоить посетителей. Да, к нему обращались в более вежливой форме, чем в первый раз. Он вернулся к нашему столу, но на этот раз не сел. В глазах у него был страх.

— Послушай, Гарнер. Я собираюсь выскочить через кухню, за подмогой. — Он повернулся и пошёл.

Я закричал ему вслед:

— Вернись! Всё будет в порядке….

Но Гласс уже был слишком далеко. Уверен, Фантазёр меня слышал. Он просто не хотел остановиться.

Дверь была всего четыре фута высотой, как раз для роботов. Фантазёр пригнулся, шагнул в проём и исчез. Я не отважился пойти за ним. Если у него получится — прекрасно! Но у меня были сомнения на этот счёт…

Я нажал кнопку вызова, и когда официант явился ещё с двумя салатами, я напечатал «Позвонить», прежде чем он успел отъехать.

— Позвонить в управление фирмой? Что ж ты сразу-то не догадался?

— Ты прав, давно мог догадаться. Но всё равно не сработало. Официант отъехал и вернулся с очередными салатами. Поэтому я решил ждать.

Посетители понемногу разошлись, и в «Герре обере» я остался один. Официант носил мне воду и салаты, так что всё было в порядке.

Я раскладывал записки с предупреждениями на других столах, но официанты убирали их — они очень бдительно следили за чистотой. Пришлось оставить это дело и ждать спасателей.

Но никто не приходил меня спасать. Фантазёр не возвращался.

Шесть вечера, и заведение снова полнёхонько. К девяти три супружеские пары за ближайшим столиком начали получать бесконечную очередь канапе «лоренцо». Я за ними наблюдал. В конце концов они не выдержали и, вшестером окружив робота, оторвали безмозглую железяку от пола. Официант неистово крутил колёсами, потом шарахнул их током, и они его не смогли удержать. Он упал кому-то на ногу. Поднялась паника, и когда улеглась пыль, осталось нас только семеро — готовых к борьбе до победы.

Остальные пытались решить, что делать с парнем, чью ногу придавил официант. Они, естественно, боялись дотрагиваться до робота. А тот не мог принять мой заказ, потому что я не сидел за одним из обслуживаемых им столиков, но я попросил одного из других посетителей напечатать заказ аспирина, и официант укатил.

Так вот я велел шестерым сесть за их столик и не шевелиться. У одной из женщин были таблетки снотворного. Я скормил три парню с отдавленной ногой. Мы ждали.

— Извини за дурацкий вопрос, — сказал Мэйсни, — но чего вы ждали?

— Закрытия ресторана.

— Ну, конечно. И что?

В два часа официанты закончили приносить креветочные салаты, а также канапе «лоренцо» и подали нам счета. Вы не поверите, сколько они содрали с меня за все эти салаты. Оплатив счета, мы ушли, захватив с собой парня с повреждёнными ногами. Мы отвезли его в больницу, а затем принялись звонить всем своим знакомым. На следующий день «Герр Обер» был закрыт на ремонт. И никогда не открылся вновь.

— А Фантазёр?

— Он — одна из причин, почему это заведение больше не работало. Его так и не нашли.

— Не мог же он просто исчезнуть?

— Иногда я думаю, что с ним всё в порядке, просто он решил начать новую жизнь под другим именем — без тюремного заключения в биографии. Но стоит вспомнить — Фантазёр оказался в полностью автоматизированной кухне, и робот-повар мог решить, что перед ним — всего лишь кусок мяса. А за кого ещё робот мог его принять?

Мейсни задумался.

Они доедали десерт, когда Ллойд прервал затянувшуюся паузу.

— М-мм, — сказал он. — М-мм. — Судорожно сглотнув, продолжил: — Какого… ты мне морочишь голову! Ты ведь продвигался по служебной лестнице в отделе по расследованию убийств. И никогда не касался дел, связанных с мошенничеством!

— Да, ты прав…

— Зачем же было лгать?

— А зачем было спрашивать, почему я ненавижу официантов? Вот мне и пришлось придумать историю.

— Здорово ты меня надул. И всё-таки… почему ты ненавидишь роботов-официантов?

— Отнюдь. Ты просто неправильно истолковал выражение моего лица. Я думал: «До чего по-дурацки выглядит официант в этой мини-юбке».

Перевод: Е. Монахова

Женщина в кратере Дель Рей

Мы шли на посадку к Луне. В лемми меня всегда тошнило и укачивало. Лемми — это небольшой челнок; на нём нельзя выйти даже на орбиту Луны.

Шериф Бауэр-Стенсон включила сопла вертикальной тяги. Лемми перевернулся брюхом вверх, чтобы мы смогли насладиться видом.

— Вон там, Гамильтон, — сказала она, махнув рукой в сторону белой как кость местности у нас над головами.

— Старый знак ФЕРБОТЕН поперёк.

После рассвета прошло четыре условных т-дня, и тени были длинные. Дель Рей остался в стороне, шесть километров в поперечнике, его края поднялись в стороны, а кругом простиралось ровное дно. Внутри картера повсюду были пятна пыльного серебра, в особенности много около центра. Через центр кратера тянулась грубая выемка, глубокая и полная теней. Эта полоса и круг кратера образовывали знак ФЕРБОТЕН.

— Вы перевезёте нас на ту сторону? — спросил я.

— Нет.

Шериф Бауэр-Стенсон свободно висела в невесомости, пока рваный лунный ландшафт плыл нам навстречу.

— Не люблю радиацию.

— Но на нас защита.

— Само собой.

Компьютер перевернул корабль и запустил главный двигатель. Лунный шериф ввела с клавиатуры новые инструкции. Пока я болтал, компьютер выполнял основную работу и вёл челнок на посадку. Шериф посадила нас в нескольких километрах к югу от края кратера.

— Осторожность не повредит, верно? — спросил я.

Бауэр-Стенсон оглянулась на меня через плечо. Узкие плечи, длинная шея, острый подбородок: у неё была типично лунная внешность эльфийских женщин Толкина. Шлем-пузырь прижал её длинные волосы. Чёрные, крашенные белыми перьями, выстриженные гребнем: изменённый стиль Зоны.

— Это опасное место, обер-лейтенант Гамильтон, — сказала она. — Здесь почти никто не бывает, только по крайней нужде. Вообще здесь делать нечего.

— Меня пригласили.

— Нам повезло, что вы были неподалёку. Щит лемми хорош против солнечных бурь, обер-лейтенант Гамильтон, самых сильных солнечных бурь. Спасибо шриви-щиту, благослови его Бог.

Наше внимание, Бауэр-Стенсон и моё, привлёк сигнал о появлении радиации. Внутрь радиация не проникала, щит пока справлялся.

— Но в кратере Дель Рей всё иначе.

Земля была бело-голубым шаром в десяти градусах над горизонтом. Из всех иллюминаторов я мог любоваться классическим лунным пейзажем, кратерами, большими и малыми, на фоне длинного края Дель Рей. Безжизненная пустота.

— Я уже спрашивал, но не могли бы вы сесть поближе к краю Дель Рей? А лучше рядом с перерабатывающим заводом?

Шериф наклонилась ко мне, наши шлемы соприкоснулись.

— Взгляните на правую сторону края кратера. Сейчас это ближе, немного правее. Видите — там накатанная дорога и пригорок…

— Да.

Оттуда до края кратера километр: длинный приземистый холм лунной пыли и несколько более крупных осколков скал с небольшой выемкой в середине.

— Вам пора бы понять, Гамильтон. Мы всё закапываем, хороним. Небо здесь — враг. Метеориты, радиация… космические корабли, кстати.

Я смотрел на холм, ожидая, что оттуда выскочит мини-трактор.

Шериф перехватила мой взгляд.

— Мы отключили уолдо-тягачи после того, как нашли тело. Около двадцати часов назад. Если вы скажете, что тягачи можно включить, мы их включим. Ну что, идём наружу?

Пальцы Бауэр-Стенсон нажали на замки разгерметизации на дверной панели. Раздался свист, быстро стихший, после того как воздух улетучился из кабины.

На нас были одинаковые скафандры в обтяжку, с просвинцованной бронёй, которую мы взяли напрокат и которая плохо подходила по размеру. Я почувствовал, как в вакууме туго натянулся мой пояс, потом крыша кабины поднялась и отошла в сторону.

Мы добрались до грузового отсека и встали по обе стороны от лунного двухколёсного пуффера «Модель 29», закреплённого в зажимах. Достали машину из кузова и поставили на грунт.

Колёса пуффера напоминали тороидальные птичьи клетки высотой мне по плечо с небольшими моторчиками на каждой оси. На Луне не нужны массивные прочные колёса, однако машина должна иметь широкую опору, потому что собственный вес не придаст ей устойчивости. Без опор машина стояла ровно. Низкая рама между колёсами, массивный пластиковый ящик с тяжёлым замком, скрывающий в себе экспериментальный радиационный щит «Шриви девелопмент», источник питания, сенсорные датчики и, без сомнения, кучу других секретов. К раме прикручено сиденье с камерами и дополнительными сенсорами позади.

Бауэр-Стенсон упёрлась в машину руками. Откатила пуффер на несколько футов от лемми и включила щит.

Мне приходилось ремонтировать шриви-щит на своём корабле несколько лет назад, когда я работал в Зоне. Малая версия щита выглядит как плоская тарелка, двенадцать на двенадцать футов, со скруглёнными краями с креплением в одном углу. Фрактальный полупроводниковый свиток покрывал пластину кружевными волнами, обращаясь в микроскопическую филигрань по краям. Щит гнётся, но до определённого предела. На моём корабле в Зоне щит был обёрнут вокруг жилого отсека, и действие щита укрывало всё кроме двигателей. На полицейском лемми щит был обёрнут вокруг кабины два раза.

Вокруг пуффера «Модели 29» обернуть шриви-щит невозможно.

Однако пуффер укрывало гало щита, то же непроницаемое фиолетовое облако, что и вокруг самого лемми. Никогда прежде я не видел, чтобы щит горел так ярко. Радиационный щит обычно не нужно разгонять до такой интенсивности.

Шериф Бауэр-Стенсон вошла внутрь сияния. И махнула мне оттуда рукой.

В два прыжка я преодолел расстояние между двумя щитами. Вакуум, яркие колючие звёзды и инопланетный ландшафт не пугали меня. Другое дело радиация.

— Шериф, почему мы достали только один пуффер? — спросил я.

— Обер-лейтенант Гамильтон, потому что пуффер только один.

Бауэр-Стенсон вздохнула.

— Могу я звать вас Гил?

Мне уже и самому надоело.

— Конечно. Геката?

— Ге-ка-ти, — поправила она.

В три слога.

— Гил, «Шриви девелопмент» производит активные противорадиационные щиты. Всего производится два типа щитов, и оба предназначены для космических судов.

— На Земле мы тоже используем щиты. Есть старые ядерные станции, где горячо как в аду. Когда мне было, э-э-э, лет восемь, шриви-щиты были свежей новостью. Ими пользовались, снимая документальные фильмы о Южном и Центральном Лос-Анджелесе, но что интересовало меня, так это космические корабли.

— Можете не объяснять. Тридцать лет назад из-за солнечных бурь нас выбросило на необитаемый остров. Нам приходилось закапываться в грунт, и наши корабли не могли летать дальше Земли.

Я припомнил, что первыми появились большие щиты. Ими пользовались для защиты городов. Такой щит установили на первом гигантском звездолёте, который отправился к Альфе Центавра. Три года спустя появились малые щиты, которыми можно укрыть небольшие корабли на трёх человек, и этого мне было достаточно. Я поднялся по колодцу наверх и устроился в рудники Зоны.

— Надеюсь, они разбогатели, — подал я голос.

— Да. Когда никто не преуспевает, это называют упадком, — отозвалась Гекати. — В исследования было вложено много денег. Все стремились создать небольшой щит для одного человека, было много неудач, и вот «Модель 29» — то, что мы имеем сегодня.

— Вы умеете быть чертовски убедительной.

— Йонни Катании — жена моего кузена. Она одолжила нам этот вездеход. Гил, всё, что мы узнаем о нём, должно храниться в тайне. Вы не должны открывать замок на ящике, даже пользуясь своими полномочиями представителя АРМ.

Гекати говорила с лёгким презрением.

— Ясно. Извините.

— Да. Ничего. Йонни сказала, что эта версия работает непрерывно, хотя её рыночная цена ещё очень высока.

— Гекати, я всё понял. Скажите, — поинтересовался я, — Шриви решил испытать на мне свой новый продукт, эту «Модель 29» со щитом?

Гекати покачала головой; её гребень, соль с перцем, плавно закачался внутри прозрачного шлема. Удивление.

— Вы не подопытный кролик. Погибшая шишка с равнин ехала на их «Модели 29» с шриви-щитом? Чтобы вашу предсмертную улыбку потом транслировали по буб-кубам по всей Солнечной системе? Я поеду первой, если вы не возражаете.

— Я хочу взглянуть на всё свежим глазом. И не хочу изучать отпечатки ваших колёс.

Я забрался на «Модель 29», прежде чем Гекати успела возразить.

Ни единым движением она не попыталась остановить меня.

— Проверьте приём, — попросил я.

Одним грациозным прыжком она очутилась у кабины лемми и настроила экран на приём сигнала камеры на моём шлеме.

— Вы в эфире. Картинка чёткая… хотя немного скачет. Но смотреть можно.

— Следите за мной. И будьте моим гидом.

Я завёл «Модель 29» и покатил в сторону пригорка.


Недавно тишину в наушниках прервал вызов от Гекати. На всей Луне установлен единый часовой пояс, поэтому в жилище Гекати Бауэр-Стенсон тоже была середина ночи.

Что ж, прекрасно. У меня осталось время принять душ и перекусить, пока она летела ко мне и дозаправлялась, но гарантий не было. Судя по её голосу, погибший в кратере Дель Рей не взывал к немедленному возмездию.

В полёте у меня было время прочитать о кратере Дель Рей.

Незадолго до начала нового века, компания «Боинг», в ту пору ещё более или менее занимавшаяся самолётами, провела определённые исследования. Могут ли у компании найтись клиенты, готовые выложить некоторую сумму за лёгкий доступ на орбиту?

Полученные результаты стояли в тесной связи со стоимостью запуска летательного аппарата. Чудо политики — космический челнок НАСА, шаттл — пожирал три тысячи долларов на фунт за запуск. По такой цене летать никто не хотел: тут не было возможности получить прибыль от снижения налогов, его никто не предлагал. При двухстах долларах за фунт потребительская сеть могла устраивать на орбите хоть гладиаторские бои.

Умеренные цены позволяли использовать Высотные Средства Обороны, солнечные орбитальные энергетические установки, допускать космический туризм, утилизацию опасных отходов, похороны…

Похороны. По пяти сотен долларов за фунт можно было запустить прах, замороженный в куске льда, на орбиту, где солнечный ветер разметает его среди звёзд. В ту пору запуски ракет производились из Флориды. Наверняка лобби похоронных контор Флориды задолжало государству. Во Флориде существовал особый закон штата. Там запрещались похоронные процессии — за исключением случаев, когда скорбящие родственники могли добраться до могилы… по замощённой дороге!

«Боинг» также рассматривал возможную утилизацию опасных отходов ядерных электростанций.

Такие отходы не выбрасывают не глядя. Сначала осуществляется сепарация остатков топлива — урана или плутония, с тем чтобы отобрать пригодное к повторному использованию. Потом отделяются низкорадиационные отходы, и производится их захоронение в прессованных блоках. По-настоящему опасные остатки, около тридцати процентов от общей массы, тщательно упаковываются, чтобы никто не добрался до них. Потом эти останки, как бомбу, сбрасывают на Луну, и готов новый кратер.

В последующие десятилетия технологии, применяемые на атомных станциях, были существенно усовершенствованы. Наши предки предполагали это. Наступил день, когда появилась возможность снова использовать опасное дерьмо как топливо. И некие дельцы решили его разыскать.

Кратер Дель Рей «Боинг» выбрал с особой тщательностью.

Дель Рей, небольшой, но глубокий, находился на краю видимого полушария Луны. Метеоры массой в 1,1 тонны, падающие на поверхность со скоростью два километра в секунду, поднимали вихри пыли, заметные на фоне лунного диска. Такие столбы пыли разглядишь даже в любительский телескоп. В обсерватории Ловелла можно было получить отличные картинки для вечерних новостей: весьма действенная бесплатная реклама. Высокий край кратера мог укрыть столб пыли, не весь, но большую его часть.

Моё краткое исследование вопроса выявило Лестера Дель Рея, научного фантаста с полувековой историей творчества. Маленький кратер получил своё название определённо в его честь. В своей ранней повести «Нервы» Дель Рей описывал гипотетические термоядерные электростанции.


Для человека, привыкшего к лунному ландшафту, вид с края кратера показался бы довольно странным. Нет ничего удивительного в том, что один кратер помещался в другом. Но целая группа кратеров, при том что центральный пик разбит почти до основания и все кратеры примерно одного размера? Кроме того, двадцать кратеров протянулись в ряд, превратив Дель Рей в огромный знак «ЗАПРЕЩЕНО» — «ФЕРБОТЕН».

Повсюду вокруг меня пролегали метровой ширины следы тракторов, часто с полосой посередине, словно трактор что-то буксировал. В километре впереди следы колёс становились редкими и исчезали. Потом я разглядел в центре каждого кратера серебристые капли. Потом что-то ещё, неправильного цвета, чуть не по центру. Я использовал зум щитка шлема, чтобы увеличить изображение.

Герметичный костюм, скафандр, лицом вниз. Скафандр из жёсткого материала, не облегающий гибкий. Мне была видна макушка шлема.

От тела тянулись рифлёные следы, по три или четыре ярда между отпечатками. Проникший в кратер бежал в точку на краю кратера правее меня, на юго-юго-восток, бежал прыжками, словно лунный олимпийский чемпион.

— Видите меня, Гекати?

— Да, Гил. Ваши камеры хуже тех, что на тягаче, но я могу прочитать все нашивки на этом скафандре.

— Лежит головой ко мне. Так. Я установлю антенну-ретранслятор. Потом пойду ближе.

Я запустил «Модель 29» и покатил в глубь кратера. Наверняка снаружи мой щит светился, но изнутри я этого не видел.

— Мне кажется, вы ошиблись. Это не скафандр лунянина. Он просто старый.

— Гил, нам пришлось потрудиться, чтобы вызвать сюда АРМ. Таких скафандров на Луне никогда не было, не наш это тип. У нас сглаженные формы. Шлем не такой. Наш дизайн — «рыбий пузырь», мы носили такие, ещё когда строили первый Луна-сити!

— Гекати, как вы нашли тело? Сколько оно здесь пролежало?

Молчание.

— Мы запускаем спутники, но над кратером Дель Рей они пролетают редко. Для приборов тут слишком непростая обстановка. Никто ничего не замечал, пока сюда не прибыл очередной тягач. Мы увидели тело через камеры тягача.

А даже если бы спутники пролетали над кратером каждый день? Скафандр был точно того же цвета, что и серебристые пятна вокруг него. Сколько тело здесь пролежало?

— Гекати, направьте сюда спутник или корабль с камерами. Нам нужен общий вид. У вас есть возможность связаться с начальством, или мне лучше воспользоваться своими каналами?

— Я попробую.

— Минутку. Тягач. Что вы отсюда таскаете? На Луне ведь тоже есть солнечные батареи и безгелийный термоядерный синтез.

— Мы забираем отсюда старые целые контейнеры и отправляем их на завод «Гелиос».

— Зачем?

Гекати вздохнула.

— Вот тут вы меня подловили. Я не знаю. Может быть, вы узнаете. У вас там все отгадки перед глазами.

Я приметил расколотый контейнер и объехал его по широкому кругу. Невидимая смерть. Никакого света вокруг себя я не замечал: ни зловещего голубого сияния Черенкова, ни гало моего собственного щита, ничего.

Что если у моего вездехода сломается колесо? Могу ли я доверять шриви-щиту? Насколько тщательно «Шриви девелопмент» продумала все детали своей новинки, с виду простой, как колёса с раздельным приводом? Если я сделаю шаг в сторону от «Модели 29», то изжарюсь заживо…

Глупо. Надо делать дело. Мы с Гекати наверняка уже получили дозу. Почему от радиации нервы становятся ни к чёрту?

Я остановился возле тела в скафандре. Рядом не было следов колёс, только отпечатки перчаток и подошв. Обречённый полз в пыли, оставляя следы, полоски от рук и колен. Я снова запустил «Модель 29» и сделал полукруг. Потом подъехал по возможности близко, остановился и наклонился как можно ниже.

В этот миг я не мог сказать наверняка, пуст скафандр или нет. Единственными опознавательными знаками были разноцветные стрелки, инструкции для новичков. Все значки заметно выцвели.

Слезать с машины мне совершенно не хотелось. За пределами шриви-щита на ботинки могла попасть радиоактивная пыль, которую я потом занесу внутрь поля. Я мог только как можно сильнее нагнуться в сторону, крепко обхватив бока и раму 29-го ногами и держась руками, и попытаться дотронуться до скафандра своей воображаемой рукой.

Словно я опустил руку в воду, полную водорослей и планктона. Мои пальцы пронизали разнообразные структуры. Да, там что-то есть. Труп, похоже, обезвожен. Разложился не сильно, и я обрадовался. Может быть, в скафандре утечка? Грудь… это женщина?

Я поднял руку и тихонько коснулся её лица. Древнее и высохшее. Я поморщился и провёл рукой дальше, касаясь невидимыми пальцами груди, торса, внутренностей.

— Гил, вы в порядке?

— Да, Гекати. У меня есть некие способности, и я пытаюсь при их помощи выяснить, что произошло с погибшим.

— Но пока ничего не выяснили? Что за способности?

Мне всегда трудно было предугадать чью-то реакцию.

— Необычный талант. Телекинез и экстрасенсорика. К примеру, я могу пощупать, что находится внутри запертого на замок ящика. Но не более. Могу поднять какую-нибудь мелочь. Вроде того, ясно?

— Ясно. И что вы нащупали?

— Это женщина, Гекати, она меньше меня ростом.

— С Луны?

— Сомневаюсь. На скафандре нет никаких знаков различия и надписей. Разложение почти не затронуло её, но она высохла как мумия.

Я говорил, а сам продолжал осмотр.

— Изнутри и снаружи на ней много медицинских датчиков. Старые, довольно большие. Лицо у неё такое, словно ей лет двести, но никаких следов повреждений нет. В баллонах воздуха нет, само собой. Давление воздуха почти ноль. Ни одной раны я не нашёл. Хотя… стоп!

— Гил?

— Расход кислорода у неё стоит на максимуме, выкручено до предела. Наверняка была утечка.

В наушниках молчание.

— Она задохнулась прежде, чем её доконала радиация.

— Но какого чёрта она здесь делала?

— Забавно, я тоже об этом думаю. Гекати, забрать тело?

— Нет, она не нужна мне в багажнике. «Модель 29» тоже не для такого груза. Если вы поможете мне вызвать и навести туда тягач, я попрошу его привезти тело.

— Вызывайте тягач.

Я проехал мимо трупа.

От тела на север-северо-восток тянулись следы, и я двинулся вдоль них, держась поодаль.

…Я катил через кратер, известный как самое радиоактивное место в солнечной системе, исключая разве что Меркурий и Солнце. Было ли ей страшно? Даже если в скафандре нет утечки, всё равно разумно установить максимальную подачу кислорода и бежать, как грешная душа из ада, чтобы скорее убраться из кратера, а там — будь что будет. Но как она оказалась в Дель Рей?

Я остановился.

— Гекати?

— Я здесь. Я вызвала тягач. Прислать его к вам?

— Да. Гекати, вы видите то же, что и я? Следы?

— Да. Следы только что кончились.

— В середине кратера Дель Рей?

— А что вы видите?

— Следы начинаются в самой середине, и она сразу же переходит на бег. Следы тянутся до самого края кратера. Поскольку мой датчик радиации давно зашкалил, думаю, у неё была отличная причина рвануть отсюда без оглядки.


Я развернулся и вернулся к останкам. В ящике с инструментами за сиденьем лежал лазерный резак. Несколько минут я вырезал жёлоб в скалах вокруг тела.

— Гекати, тягач ждать долго?

— Эти машины созданы не для побития рекордов скорости. Гораздо важнее, чтобы тягач не перевернулся, но на равнине они могут выжимать двадцать пять километров. Гил, тягач будет возле вас через десять минут. Как ваш щит — выдержит?

Я взглянул на счётчик радиометра. Вокруг меня бушевал ад, но внутрь щита не проникало почти ничего.

— Всё, что сюда попало, я, скорее всего, принёс на ботинках. В самом кратере уровень ужасный. Мне хотелось бы уехать как можно скорее.

— Гил, можете направить камеру на её ботинки?

Я развернул пуффер и наклонился над сапогами погибшей. Если бы не Гекати, я бы на них даже не взглянул. Сапоги были белые. Никакого рисунка, никаких приметных деталей. Крепкие сапоги с толстыми подошвами против лунного холода и жары, устойчивые на лунной пыли. Изготовлены специально для Луны. Конечно, она могли прилететь в них откуда-нибудь с Земли.

— Теперь лицо. Чем раньше мы узнаем, кто она такая, тем лучше.

— Она лежит ничком.

— Не трогайте её, — сказала Гекати. — Подождите тягач.

Я принялся ждать, а заодно, чтобы скоротать время, подвёл под тело конец троса. Потом просто ждал.

Ко мне катилась пара манипуляторов на больших тракторных колёсах. Машина преодолевала кратер за кратером, словно поднималась на волнах. Я ощутил тошноту — радиометр молчал, значит, причина была не в радиации. Я смотрел, как машина движется ко мне.

— Сначала её нужно перевернуть, — сказала Гекати.

К телу потянулся манипулятор чуть больше моей руки. Я взялся за трос. Механическая рука подняла скафандр снизу и перевернула.

— Пусть лежит так, — попросил я.

— Сделано.

Моё лицо было в трёх сантиметрах от её щитка, но я всё равно ничего не видел. Может быть, удастся заглянуть туда при помощи камеры, если понять спектр изображения.

— Думаю, отпечатки её пальцев проверить уже не удастся, но мы можем получить для анализа её ДНК, а вот с рисунком сетчатки снова неудача.

— Точно.

Грузовой манипулятор попятился и поехал назад.

— Хочу рассмотреть место, где она лежит, — объяснила Гекати, но я и так всё понял. — Вы можете подъехать поближе? Хорошо, Гил, можете уезжать. Ждать тягач не нужно.


По пути я разминулся с другим тягачом, на этот раз направляющимся за контейнерами. Впереди меня по курсу через край кратера перевалил третий тягач. Следом за этим тягачом я выехал из кратера.

— По-моему, на месте преступления никто не должен появляться. Конечно, если преступление имело место.

Я проследил за тем, как тягач тащит из кратера контейнер.

В моём воображении из недр кратера, эдакого древнего английского кургана, мёртвые пробирались через открытый портал в мир живых. В реальном же мире мёртвых за ворота завода могли вырваться только манипуляторы на колёсном ходу, с очередным контейнером в захватах. И эта машина была во сто крат смертоносней, чем любая армия восставших мертвецов древнего короля.

— Как только мы вернёмся в цивилизацию, — сказала Гекати Бауэр-Стенсон, — начнём искать среди жителей Луны не вернувшихся с полевой вылазки, и проверим владельцев этой модели скафандра. Все здешние производители у нас под контролем. Наверняка эта женщина из местных.

— Не из Зоны?

— Сапоги, Гил. На них нет магнитов. Нет даже гнёзд для магнитов.

Вот это да. Мне следовало записать ещё пару очков на счёт шерифа-ищейки Бауэр-Стенсон.

— Уходим, Гил. А тело пусть заберёт тягач.

— Вы сможете запрограммировать тягач?

— Я пошлю тягач на станцию «Гелиос-Энергия Один», мы как раз направляемся к ним. Через пять часов он доберётся туда. Эта женщина лежала здесь очень долго, может подождать ещё немного. Всё, улетаем.

— Но «Модель 29» мы заберём?

— Он вернётся сам… хотя нет. Если что-нибудь случится… нет, чёрт, придётся его забрать.

Гекати задала мне направление: мы остановили «Модель 29» на скалистом утёсе. Для чего, я не знал, пока Гекати не вернулась в лемми за баллоном с кислородом.

— Может быть, лучше сберечь? — спросил я.

— К чему? Вся лунная поверхность покрыта связанным кислородом. Мне же нужно сдуть пыль, верно?

Гекати нацелила носик баллона и открыла кран. Пыль полетела с «Модели 29» во все стороны, и мне пришлось отойти.

— Я имею в виду, что нам может не хватить кислорода для дыхания.

— Я закачала достаточно кислорода.

Гекати закрыла баллон, только когда весь кислород улетучился. Мы снова подняли «Модель 29» и поставили обратно в багажник лемми. Через минуту Гекати уже подняла аппарат.


Сильно ли она ударилась? Исаак Ньютон уже думал на эту тему. Я пытался вспомнить уравнения, но безуспешно. Возьмём как исходное условие тело на краю утёса. Пусть оно движется с ускорением лунной силы тяжести вперёд и вверх, к центру на расстоянии трёх километров. Вверх под углом сорок пять градусов, потом так же вниз. Потом вмешается сэр Исаак, потом подняться на ноги и бежать. Не останавливаясь. Кислород на полную, и бежать, бежать к дальней стороне утёса, прочь от — топ, топ, топ — безумных учёных, запустивших её в этот полёт. Топ, топ, топ.

Стук в шлем, в дюйме от моего глаза.

— Что?

Я открыл глаза.

Мы опускались к дыре в поверхности Луны, к покрытому изнутри чёрным хромом отверстию с оранжевыми и зелёными спиралями вокруг. По мере нашего спуска — падения, поскольку лемми внезапно пугающе ускорил движение вниз импульсом дюз — я оценил размер колодца по нескольким маленьким светящимся окошкам в чёрных стенах.

— Я подумала, что толчки маневровых дюз могут испугать вас во сне.

Оранжево-чёрный логотип вверх ногами. «Гелиос-Энергия Один» защищена Чёрной Силой. Меня это удивило, но не поставило в тупик: если ядерная станция внезапно остановится, местным всё равно нужны будут свет, вода, охлаждение и рециркуляция воздуха.

— Что вам снилось? У вас дёргались ноги.

— Я задремал. Гекати, она открыла кислород на полную. Возможно, да и скорее всего, утечки не было. Наверно, для того чтобы быстрее и легче бежать.

Мы опустились на оранжево-зелёный спиральный круг, посадочную площадку «Гелиос Один». Гекати ужом выскользнула из кабины и нетерпеливо погнала меня наружу.

— Мы осмотрим скафандр, и, если утечка в нём была, мы её найдём. Другие соображения?

— Я подумал, что её мог оставить в центре кратера Дель Рей корабль. Небольшой корабль, потому что выхлоп бьёт в кратер, а кратеры там небольшие. Например, такой лемми — это возможно? И никто ничего не узнает.

— Об этом нечего думать. Вы не представляете, что можно рассмотреть с орбиты. Лично я не пошла бы туда ни за какие коврижки. Гил, мне немного не по себе…

— Это только ваше воображение.

— Нужно пройти обеззараживание.


Купол Коперника находился в трёхстах километрах от Дель Рей. От «Гелиос Один» нас отделяла всего сотня, но лемми мог добраться в оба места одним прыжком.

В Куполе Коперника наверняка есть оборудование для очистки от радиоактивного загрязнения. Да и любой земной автодок мог нас обработать. Очистка от радиации была известна со времён Второй мировой! За два минувших века технологию значительно улучшили, и сегодня нужно было постараться, чтобы умереть от радиации… но ничего невозможного нет.

Обеззараживание — это очистка от радиации того, с чем ты потом собираешься жить. Но отсеки для очистки имелись только на ядерных и термоядерных станциях.

Не воспользоваться ими было бы ошибкой. Но станция «Гелиос Один» использовала термоядерный синтез на основе гелия-3.

Гелия-3 на Луне повсюду было в избытке, абсорбированного в скальной породе. Распад гелия-3 происходил с образованием двух протонов и нейтрона. Частицы вступали в реакцию синтеза с обычным дейтерием — импортированным, конечно — с образованием гелия-4, водорода и энергии, хотя температура требовалась адская. Самым лучшим в термоядерном синтезе на основе гелия-3 было то, что он проходил без выделения нейтронов. Без всякой радиации.

Откуда на «Гелиос-Энергия Один» отсек обеззараживания? Это была ещё одна интеллектуальная загадка, которую я пока не решил. Нужно спросить у Гекати… при случае.

Мне уже приходилось пользоваться процедурами обеззараживания, чтобы получить вещественные доказательства с погибших. Отсек на «Гелиос-Энергия Один» был самым современным из всех виденных мной. Везде висели счётчики радиации. Прямо в скафандре я прошёл через магнитный тоннель, потом через воздушный обдув. Потом вошёл в герметичный мешок и там выбрался из скафандра. Скафандр остался в мешке и куда-то отправился. Меня осмотрели несколько датчиков. Потом десять душевых головок по очереди окатили меня водой, и это был первый приличный душ после моего отлёта с Земли.

Потом наступил черёд ряда из шести огромных капсул. Это были автодоки «Райден Медтек», удлинённые под рост лунян. Я подумал: «Зачем так много?» Но капсулы выглядели новёхонькими, не использованными. Что ж, уже лучше. Я лёг в первую капсулу и уснул.


Проснулся я разбитым и с больной головой.

Прошло два часа. Я получил в общей сложности двести миллирентген, и красный дисплей автодока посоветовал мне пить больше жидкости и снова лечь в капсулу через двадцать часов. Я представил себе, как крохотные молекулы «Райден Медтек» блуждают в моей крови, собирая оставшиеся радиоактивные частицы, стимулируют почки и выделительную систему для ускорения очистки, изолируя полумёртвые клетки, которые могут стать причиной рака. Вычищают кровеносную систему.

Я позвонил Гекати и узнал, что она в своей конторе.

Когда я вошёл, она поднялась и повернулась ко мне, чертовски грациозная. Если бы я так быстро повернулся, то взлетел бы к потолку.

— Нуналли, это обер-лейтенант Гил Гамильтон из Ассоциации региональной милиции Земли. Гил, это Нуналли Стерн, дежурный офицер.

Когда Стерн — лунянин с удлинённой головой, очень чёрный — поднялся, чтобы пожать мне руку, мне показалось, что в нём все восемь футов, а может и больше.

— Для нас большая честь видеть вас здесь, Гамильтон, — проговорил он. — Нам не хотелось останавливать тягачи. Думаю, мистер Ходдер захочет поблагодарить вас лично.

— А Ходдер, он…

— Эверетт Ходдер — директор. Он скоро придёт.

— Сейчас ночь?

Стерн улыбнулся.

— Официально — за полдень.

— Стерн, для чего вам радиоактивные отходы?

Где бы я ни был на Луне, я всюду слышал этот вздох. Плоскостник и лунянин. Неторопливая речь.

— Тут в общем нет никакой тайны. Просто нам вряд ли стоит рассчитывать на сочувствие и понимание. Оправдание для нашего типа генераторов, на Земле или где бы то ни было, одно: синтез гелия-3 не радиоактивен.

— Ага.

— Плоскостники начали сваливать контейнеры в Дель Рей… в начале прошлого века. Они…

— «Боинг корпорейшен», США, 2003 год от рождества Христова, — сказал я. — Предполагалось, что захоронение начнётся с 2001, но потребовалось урегулировать ряд юридических вопросов. Запомнить несложно.

— Верно. Захоронение продолжалось почти пятьдесят лет. В конце срока траектория стала такой выверенной, настолько, что мастера-мусорщики умудрились выбить на поверхности кратера этот знак, VERBOTEN. Вы наверняка его…

— Да, видел.

— Но они без труда могли бы изобразить там, например, «Кока-Колу». Ну а термоядерный синтез на основе дейтерия-трития лучше нашего процесса, но требует высокой очистки. Всё изменилось, когда мы наконец запустили станцию на основе гелия-3.

Сейчас мы тоннами вывозим гелий-3 на Землю. Когда у нас появились деньги, мы построили на Луне четыре станции на гелии-3. Кратер Дель Рей — не наше дело. Так продолжалось пятьдесят лет.

— Знаю.

— Всё закончилось с появлением новых установок, на солнечной энергии. Так называемой Чёрной Энергии. Эта система преобразует солнечный свет в электричество, а сама не сложнее баллончика с краской. Достаточно опрыскать этой краской кабель и вынести его на солнце, и в нём появится потенциал. Единственное, что нужно, это следить, чтобы кабель всё время оставался на солнце.

Но на Земле гелий-3 ещё пользуется спросом, и мы можем продолжать поставки, пока все восемнадцать миллиардов плоскостников не опрыскают себе макушки, чтобы получать электричество.

— Вы сами этим пользуетесь?

— Конечно. Чёрная Энергия — великое изобретение, эта краска довольно дешева, и строить новые термоядерные станции на гелии-3 просто невыгодно. Но эксплуатировать старые станции пока что выгоднее, чем производить краску.

Я кивнул. Гекати притворилась, что всё это ей давно известно.

— Поэтому моя работа не опасна. За исключением того, что синтез гелия-3 требует гораздо более высоких температур, чем синтез дейтерия-трития. Станции теряют тепло. Скорость синтеза снижается. Нам приходится впрыскивать катализатор, нечто, разогревающее гелий-3. Нечто, что распадается или образуется при более низкой температуре.

Стерн явно наслаждался собой.

— Разве не здорово, когда что-то можно измерить в стандартных единицах и однозначных пропорциях? Лежит себе вокруг, и собрать его не составляет труда…

— Стет. Понимаю.

— Радиоактивные отходы из кратера Дель Рей отлично нам служат. Там ещё полно полезного. Системе переработки только и остаётся, что провести небольшое обогащение и выдуть пыль.

— Каким образом?

— Магнитным. Конечно, нам пришлось построить инжекторную систему с камерой отражения нейтронов. Мы построили камеры обеззараживания, установили автодоки, и врача-человека можно вызвать в любое время суток. Всё не так просто. Что касается контейнеров — мы просто привозим их сюда и подогреваем, пока начинка не начинает вытекать сама. Мы используем контейнеры по несколько лет. Потом, когда тягачи вывезли достаточно контейнеров, мы заметили тело. Гамильтон, кто она?

— Нам ещё предстоит разобраться. Стерни, в случае утечки начинки…

Я заметил, как он демонстративно мне подмигнул.

— Прошу прощения…

— Не нужно употреблять слово «утечка».

— Ничто так не привлекает прессу, как убийство. Когда газетчики начнут шнырять по вашим электростанциям, которые должны быть чисты от радиации, и окажется, что там фонит, мы сможем хранить это в тайне день или два, пока будем заниматься тут расследованием, а вы — придумывать подходящее объяснение. Если сможете.

Стерни озадачился.

— Вообще, всё уже давно объявлено официально. Но я ценю вашу тактичность.

— Нам нужно позвонить, — сказала Гекати. — Обоим.


В стенном автомате в комнате отдыха техников мы купили воду в бутылках. В комнате отдыха были и рециркуляционные кабинки. Гекати получила гораздо меньшую дозу, чем я, но пила столько же и приняла капсулы с необычными молекулами, так что теперь мы пользовались рециклером.

В комнате отдыха было четыре телефона. Под любопытными взглядами техников мы расположились в кабинках и включили шифровку каналов. Я позвонил в лос-анджелесское отделение АРМ. На телефоне Гекати мигала лампочка вызова. Я смотрел, как шериф, словно из пулемёта, тараторит что-то в экран, не обращая внимания на вторую линию.

Я ждал ответа.

Как обычно, на соединение ушла вечность, а почему — никогда не узнать. Спутник ушёл в тень? Над приёмником гроза, молнии? Кто-то выключил приёмную антенну? Мусульманский сектор усиленно глушит передачи АРМ? Иногда местное правительство этим тоже грешило.

Наконец красавец-андрогин с чертами нескольких рас пригласил меня к разговору.

Я набрал добавочный Джексона Бера. Появилось изображение Джексона и объяснило, что его нет на месте.

— Бера, у меня тут для тебя тайна запертой комнаты, — сообщил я голограмме. — Ладно, может, Гарнер заинтересуется. Мне нужно опознать тип старого скафандра. Нам тут кажется, что скафандр изготовлен на Земле. Я не смогу прислать тебе скафандр; от него шпарит радиация, как в аду.

Я переслал ему видео, снятое в кратере Дель Рей: погибшую, следы и остальное.

Это привлечёт их внимание.

Гекати всё ещё говорила по телефону. Пользуясь свободной минуткой, я позвонил Таффи в Ховестрайд-Сити.

— Привет, милая, это Лу…

— Я на операции и не могу ответить на ваш звонок, — сообщил мне автоответчик. — Соседи скажут, что я спятила, но я сегодня воскрешаю мёртвых. Если хотите, чтобы пациент вам перезвонил и сказал «ха-ха-ха», черкните на стенке свой номер.

Хлоп!

— Милая, луняне сцапали меня, когда во время посадки я снимал на камеру всякое интересное в их окнах. Извини за вчерашнее. К сожалению, не могу сказать, когда перезвоню, и оставить номер тоже. Тут всюду чудовища, и мне нужно приниматься за работу.

Не прерывая разговора, Гекати взглянула на меня. Наконец она дала отбой и улыбнулась.

— Вы получите обзорные снимки Дель Рей. К сожалению, спутник заказать не удалось, но я договорилась со старателем из Зоны за скидку в оплате парковки. Он пролетит над Дель Рей на малой высоте. Через сорок минут.

— Отлично.

— И я услышала, что сюда прибудет ещё команда. За «Моделью 29». С кем это вы общались?

— С вышестоящими.

— Я так понимаю, что нижестоящих у вас нет?

Я решил свернуть тему.

— У нас дефицит кадров.

— Ах вот как. Что дальше?

— Я отправил плёнку со скафандром в АРМ. Если повезёт, мы привлечём внимание Люка Гарнера. Он немолод и может опознать скафандр. У вас господин на экране сейчас с ума сойдёт.

Гекати приняла вызов. Голова и плечи какого-то парня завели с ней жаркий разговор, потом исчезли.

— «Шриви девелопмент» хотят поговорить со мной. Ответить?

— Если это те самые ребята, что одолжили нам…

— Думаю, это босс Йонни.

Гекати набрала номер и переговорила с лунным компьютерным конструктом, который пропустил её дальше.

Ей ответил тощий лунянин, молодой, но уже лысеющий, с венчиком тёмных волос, уложенных в тугой валик.

— Шериф Бауэр-Стенсон? Я Гектор Санчес. Насколько я знаю, в вашем распоряжении в данный момент находится собственность «Шриви девелопмент»?

— Да. Мы получили напрокат генератор через мисс Котани, вашего начальника службы безопасности, но я уверена, что она…

— Да, конечно. Она сообщила в наш офис, всё как положено, и в любом случае, будь я на месте, я бы пошёл мисс Котани навстречу, но мистер Шриви очень расстроен. Мы хотим немедленно получить генератор обратно.

Дело начало принимать странный оборот. Гекати помолчала, оглянулась на меня.

Я включил конференц-связь и спросил:

— Нам следует сначала провести обеззараживание генератора?

Глядя на лица на экране, я ощутил беспокойство.

— Обеззараживание? Для чего?

— Я не в курсе… Кстати, я Гил Гамильтон, офицер АРМ. Случайно оказался поблизости. Я не знаю подробности, но скажем так — в деле фигурирует космический корабль, гражданка Земли, и…

Я начал заикаться.

— Я… без генератора мы бы оказались в безвыходном положении. В безвыходном. Но р-р-радиоактивные материалы… н-н-немного… п-п-попало за щит. Ш-ш-шриви-щит, вы так его называете?

— Да, именно.

— Что посоветуете, мистер Санчес? Мы обдули вездеход от пыли из кислородного баллона, но хватит ли этого? Возможно, нам следует пройти цикл обеззараживания на станции «Гелиос-Энергия Один»? Или вернуть генератор как есть? В этом случае следует ли нам выключить генератор? Возможно, там под щитом остались нейтроны, которые разлетятся во все стороны?

Санчес помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями. О чём-то напряжённо думая. Мистер Шриви — чего он хочет? Подозревает, что результатами его экспериментов воспользуются для расследования крушения корабля, приведшего к гибели известных плоскостников? А прежде это замалчивали? Свидетели могут вспомнить странную двухколёсную штуковину, спокойно проехавшую по радиоактивной пустыне. В то время как у землян во рту пересохло от страха перед этой «Моделью 29».

Ясно, что «Шриви девелопмент» не стремились замять дело. Единственное, чего им, возможно, хотелось, это чтобы никто не совал нос в их компактный генератор поля и не срисовывал его конструкцию.

— Выключите генератор, — сказал Гектор Санчес. — Опасности нет. Мы сами проведём обеззараживание.

— Мы можем подвезти его на полицейском лемми.

— Я… думаю, мы пришлём что-нибудь. Где вы находитесь?

Гекати подала голос.

— Мы привезли генератор на «Гелиос-Энергия Один». Сейчас мы немного заняты, нам нужен час, чтобы всё подготовить.

Она дала отбой и оглянулась на меня.

— Значит, можно выключить генератор?

— Прикинемся тупыми.

— Убедительно. Выговор тоже помог. Гил, что вы задумали?

— Стандартная практика. Козыри оставим напоследок. Подозреваемый сам должен обнаружить своё чувство вины.

— Ага, понятно. Но на Луне такие приёмы могут не пройти. Людей на Луне не так уж много, и связь тут вещь святая. Ты можешь погибнуть по тысяче причин, потому что кто-то не захотел разговаривать, или не захотел слушать, или не смог. Но всё же: что у вас на уме? Что вы задумали? Что это, очередной талант?

— Не-а, Гекати. Происходит что-то странное. И, похоже, Санчес не в курсе, что именно. Ему тревожно. Но за Санчесом, его словами и поступками стоит сам мистер Шриви, изобретатель того самого шриви-щита. Что ему нужно?

— Считается, что он уже на пенсии, Гил. Но стоит только где-то случиться радиоактивному выбросу…

— И я о том же. Где-то радиация, и срочно нужна «Модель 29», сию же минуту. Он готов приехать за ним на «Гелиос Один». А быть может, причина в том, где именно ему нужна «Модель 29», а где нет.

Гекати обдумала услышанное.

— Предположим, этот Санчес сюда явится, но «Модели 29» тут не будет?

Мне понравился такой вариант.

— Наверняка кто-то очень расстроится.

— Это я улажу. Что ещё?

Я потянулся.

— Возможно, результат мы получим нескоро. А не пойти ли нам поискать здесь продуктовый склад?

— Вы идите, возьмите поесть, — сказала она. — А я пока припрячу их штуковину, а потом осмотрю тело.


Я не нашёл ни продуктового склада, ни ресторана. В комнате отдыха имелся платный автомат. Заглянул в оранжерею — темно: полночь.

Я купил в автомате перекусить, и мы отправились в оранжерею.

Над головами сияла неестественная Земля в полной фазе. Звёзды не подсвечены, но что-то в них не так… ах вот что. Звёзды имели цветовой код. Насыщенно-красный Марс, ярко-красный Альдебаран, фиолетовый Сириус…

Луняне пытались превратить свои оранжереи в сады, и всюду отыскивались следы индивидуального творчества. Можно было собирать фрукты и овощи, наблюдая за тем, как спускающиеся с холмов сумерки собираются в тень в форме сидящего будды.

Гекати доложила обстановку.

— Тело в пути. Джон Линь достал нам два тягача-манитулятора. Второй следит за первым. Таким образом, тело постоянно находится в поле обзора камеры.

Она замолчала и выплюнула вишнёвую косточку.

— Он толковый парень, спасибо ему. Ещё Нуналли Стерн сказал, что приготовил одну из смотровых комнат для аутопсии. Мы проведём вскрытие через просвинцованное стекло при помощи манипуляторов тягачей.

Я резал ножом грушу величиной с дыню, частично на ощупь.

— И что, вы думаете, мы найдём?

— А что следует искать?

— Радиацию, само собой, ну и, может быть, утечку. Вряд ли пулевое отверстие, колотую рану или след от удара… я бы это обнаружил.

— Психоэнергия поразительная сила, где уж нам тягаться, — проговорила она.

Я не обиделся, потому что, конечно же, она была права.

— Я верю в свои способности, — ответил я, — они не раз спасали мне жизнь. Конечно, они не беспредельны.

— Ничего страшного. Но я с интересом послушаю.

Я рассказал ей эту историю, пока мы поедали груши и снедь из своих пакетов. Потом мы посидели в тишине.

Наша с Таффи связь не была совсем уж узаконенной. Но мы с Таффи, а также Гарри Маккавити, её лунный хирург, и Лора Друри, мой лунный коп, поддерживали официальные отношения, и в один прекрасный день мы с Таффи собирались зачать. Обычно я предпочитал сложные любовные связи, но в последнее время это начинало меня утомлять. Когда долгое сидение в темноте и тишине начало казаться странным, я сказал просто, чтобы не молчать:

— Её могли и отравить.

Гекати рассмеялась.

— Ничего странного — её могли убить, потом высушить путём быстрого замораживания, потом перебросить тело на три километра при лунной гравитации. В Дель Рей её вряд ли нашли бы, но вы её всё-таки обнаружили…

— Перебросить как — при помощи переносного телепорта на краю утёса?

— Чёрт.

— Вы же не нашли на ней синяков?

— Вроде нет.

— От неё тянулись следы?

Чёрт возьми, да.

— Нам нужны технические характеристики телепортов, чтобы точно оценить их способности. Возможно, следы в этом месте уже были, и убийце просто оставалось запустить тело в точку, где заканчивались следы. Ну и, кроме того, переносных телепортов не существует.

Гекати снова рассмеялась.

— Хорошо, кто же тогда оставил эти следы?

— Ваша очередь.

— Она пришла туда сама, пешком, — сказала Гекати. — А следы, которые вели внутрь от края кратера, потом стёрли. Вопрос как.

— Сдули из кислородного баллона?

— В лемми не так много кислорода. Возможно, в более крупном летательном аппарате кислорода больше. Можно было просто сдуть пыль с части дна кратера выхлопом из дюз, но… Гил, корабль мог просто сесть посреди кратера, где её выбросили наружу, а потом улететь. Вы сами так говорили.

Я кивнул.

— Создаётся именно такое впечатление. К тому же для чего кому-то разгуливать по кратеру Дель Рей?

— Что если убийца её обманул, сказал, что на ней скафандр с радиационной защитой?

Верно. Вариантов полно.

— Быть может там было спрятано что-то ценное? Награбленное из банка? Мини-диск с секретным оружием АРМ?

— Тайная карта подземных пещер под Ликом Марса.

— И они решили сесть там в лемми, чтобы это забрать. А взлетел лемми без второго пилота.

— Сколько лет назад? Пятьдесят-сорок лет назад у лемми не было защитных шриви-щитов. Только самоубийцы решились бы на такое.

Это немного сужает область поиска. Гм…

— Я никогда не была помолвлена, — сказала Гекати Бауэр-Стенсон.

— Вчетвером это гораздо проще. Все постоянно в разъездах, поэтому собраться всем вместе — это что-то вроде хобби.

— Вчетвером?

Я поднялся.

— Гекати, мне снова нужно в рециклер.

— А я к телефону, по-моему, нас вызывают.


Сигналы мигали, приглашая нас обоих снять трубку. Гекати ответила на вызов, пока я находился в рециклере. Когда я вышел, она отчаянно махала мне рукой. Я подошёл и встал у неё за плечом.

— Это шериф Бауэр-Стенсон, — представилась она.

— Максим Шриви сейчас ответит, — проговорил конструкт.

Максим Шриви сидел в терапевтическом кресле-каталке с высокой подставкой для шеи, приспособленной к его большому росту. «Очень старый и очень больной, — подумал я, — и всё ещё жив, хотя и не только благодаря сильной воле».

— Шериф Бауэр-Стенсон, «Модель 29» нужна нам сию же минуту. Мой помощник сообщил мне, что вездеход пока ещё не доставлен на «Гелиос-Энергия Один».

— Разве они… Прошу вас, подождите минутку, я выясню.

Гекати нажала удержание вызова и взволнованно взглянула на меня.

— «Модель 29» стоит зачехлённый, но его ещё не чистили. Мы не можем снять чехол, потому что Гектор Санчес посадил грузовоз прямо рядом с 29-м. Что мне теперь говорить?

— Скажите, что 29-й ещё не погрузили. Ваш человек на лемми ищет улики и осматривает кратер. Скажите им это, но только никаких аварий, всё в порядке.

Гекати секунду думала, потом снова соединилась со Шриви.

Старик уже стоял перед экраном, тёмный и тощий как скелет: Барон Суботта. Было ли ему нужно кресло-каталка, неизвестно, но при лунной тяжести он вполне мог передвигаться. Появившись на экране, он уже кипел.

— Шериф Бауэр-Стенсон, «Шриви девелопмент» никогда не нарушали закон. Мы законопослушные граждане, одни из лучших, и один из главных источников дохода Луна-Сити! Мисс Котани пошла вам навстречу, когда ваш офис обратился к нам за помощью. Насколько я могу судить, помощь вам больше не требуется. Можем ли мы скорейшим образом получить «Модель 29» обратно?

Я знал, что могут, но объяснять в эфире, как именно, не было возможности.

— Сэр, вездеход пока не погружён на борт. Мой человек ещё на месте происшествия, занимается сбором улик, а полицейская машина слишком велика, чтобы посадить её… — Гекати позволила себе лёгкую импровизацию, — на площадке. Сэр, от вашего вездехода могут зависеть жизни. Для вас это тоже вопрос жизни и смерти?

Похоже, Шриви немного успокоился. И снова уселся в кресло.

— Шериф, это устройство ещё не прошло стадию эксперимента. Мы никогда не проводим испытания генераторов поля Шриви без надлежащего оснащения пилотов медицинскими датчиками, а сейчас у нас ещё не пройдена стадия морских свинок! Что если щит отключится, когда ваш человек будет находиться под его защитой? Она лунянка? У неё есть медицинские порты?

— Я вас поняла. Я дам необходимые объяснения шерифу Сервантес.

— Шериф, подождите. Всё работает?

Гекати нахмурилась.

— Щит функционировал нормально? Всё в порядке? Радиации не было?

— Э-э-э, пользователь занёс немного радиоактивного материала на ботинках внутрь щита, но это, естественно, не означает дефект шриви-щита. Щит действует отлично, насколько мы можем судить.

Макс Шриви прикрыл глаза, болезненные морщины на его лице разгладились. Казалось, в этот миг вся его жизнь получила оправдание. Потом он вспомнил о нас.

— Я хотел бы, чтобы вы вкратце рассказали мне об обстоятельствах использования щита, — быстро проговорил он. — Мы бы хотели сохранить записи в журнале, в особенности если наше устройство послужило правому делу.

Ещё бы — скажите спасибо, что никто не изжарился!

— Мы вернём вам вездеход через час и, само собой, очень вам благодарны, — ответила Гекати. — Надеюсь, что смогу полностью рассказать вам историю расследования, но не раньше чем через неделю. Однако даже после этого, а тем более сейчас, я попрошу соблюдать конфиденциальность.

— Хорошо, я понимаю. До свидания, шериф… э-э-э… Бауэр-Стетсон.

Экран погас.

Гекати смотрела в пустой экран.

— Что теперь?

— Передайте вашим людям, пускай пилот идёт в кабину.

— Пилоты. Санчес и ещё кто-то, есть новичок. Лучше вы сами всё им объясните, о Принц из Заморских Стран.

— Хорошо.

— У них в машине установлены наружные камеры, — сказала она.

— Гм… здорово. Гекати, сколько у вас сотрудников?

— Всего в участке шестеро. Они сейчас заняты осмотром тела. Двое из персонала «Гелиоса». Они ни слова не сказали, когда мы спрятали «Модель 29», и будут молчать, когда мы вытащим его наружу. Два полицейских лемми…

— Стет. Вот что мы теперь сделаем. Один лемми пусть влетит, так чтобы его не было видно. Другой пусть держится в воздухе, пока первый не сядет. Нам нужно облако пыли и суета с полицейскими лемми, пока ваши люди не выкатят «Модель 29».

— Что ж, надеюсь, это будет стоить суеты.

Гекати встала и потянулась к моему телефону, чтобы переговорить со своими лунными копами снаружи.

— Вилли, обер-лейтенант Гамильтон из АРМ хочет пообщаться с твоими гостями. Потом я скажу тебе пару слов.

Я ждал ответа.

Наконец на экране появились Санчес и женщина с короткими светлыми волосами ёжиком — они прижимались друг к другу, чтобы попасть в камеру. Шлемы-пузыри отражали свет и скрывали линии скул.

— Гамильтон, мы отправляемся за «Моделью 29», — сказал Санчес.

Женщина оттеснила его в сторону.

— Гамильтон? Я сержант Рэндал. Нам сказали, что мы сможем забрать шриви-щит здесь, на месте. Надеюсь, он не потерялся.

Рэндал привыкла командовать, это было заметно.

— Нет, щит на месте, не волнуйтесь, но у нас появились проблемы. Идите на место и ждите, хорошо?

— Ясно, вас понял, — улыбнулась Рэндал.

Она собирается оставить Санчеса сторожить этот чёртов багажник.

— Если можно, отправляйтесь в кабину вдвоём, — продолжил я. — А можете просто сидеть там. Не знаю, кто из руководства сюда прибыл. Может быть, кто-то такой, кого никто из нас видеть не желает.

Она нахмурилась и кивнула.

Я дал отбой. Гекати делала мне знаки. На моём аппарате горел вызов, но я повременил с ответом. Гекати вздохнула, откинулась в кресле и отвела волосы с глаз.

— Проверка на нормальность, — сказал я. — Когда вы сообщили детали, Шриви успокоился, верно?

Она обдумала вопрос.

— Да. Похоже, что так.

— Ага. Но вы не сообщили ему ничего радостного. Прибор не погружён на борт, и возвращать его никто не собирается? Прибор до сих пор находится на месте преступления? Дожидается прилёта больших кораблей с шишками-нелунянами? И тогда шриви-щитом снова воспользуются. Кто и в каких целях?

— Возможно, терапевтическое кресло впрыснуло ему успокоительное, чтобы старика не хватил удар. Хотя нет, чёрт возьми, он не был обдолбан. А кто такая, к чертям, Джеральдин Рэндал?


— Бауэр-Стенсон? Гамильтон? Это Джеральдин Рэндал.

Мы встали. Я почувствовал, как мои ноги оторвались от пола. Рэндал протянула руку вниз, чтобы пожать руку Гекати, и вверх — чтобы пожать руку мне.

Шесть футов пять дюймов, пышные, светлые как масло, коротко подстриженные волосы, полные губы, широкая улыбка. Невысокая лунянка, лет за сорок, прикинул я, уже выслужившаяся.

— Что нового?

— Сервантес сказала, что щит в пути, — доложила Гекати. — Я знаю Сервантес. Это означает, что она взлетит минут через десять.

Санчес глядел уныло. Рэндал перестала улыбаться.

— Гамильтон, я надеюсь, что вы использовали щит только по назначению. Макс Шриви всерьёз обеспокоен вопросами безопасности.

— Рэндал, — сказал я, — меня вытащили из постели, потому что тут замешана политика плоскостников, а я из АРМ и у меня чин обер-лейтенанта. Если тут у кого-то рыло в пуху, то у него на хвосте теперь сидят два правительства, а не только «Шриви Инк».

— Убедительно, — отозвалась она.

— Мисс Рэндал, мы всё записали. Можно подумать о правах на фильм.

— А вот это не убедительно. Мы не станем всё это утаивать. Опасность не должна зародиться на нашей земле. Гамильтон, верните щит.

— Так вы из «Шриви Инк», не из правительства?

— Из «Шриви», — кивнула она.

— И кто ваш старший?

— Я из совета директоров.

Выглядела она слишком молодо.

— Давно?

— Я одна из шести основателей компании.

— Из шести?

Гекати предложила нам кофе. Рэндал взяла и добавила в чашку сахар и сливки.

— Тридцать пять лет назад Макс Шриви пришёл к нам пятерым с готовым проектом активного противорадиационного щита. Всё, что он нам обещал, подтвердилось. Он сделал нас богачами. Для Макса Шриви я готова на всё. Почти на всё.

— Это он послал вас? Он так торопится получить щит обратно?

Рэндал с силой взъерошила коротко остриженные волосы.

— Макс не знает, что я здесь, но по телефону он казался очень расстроенным. Лично я не вижу тут такой сильной спешки, но тоже начала волноваться. Сколько лунных полицейских оставят свои отпечатки на «Модели 29», сколько вообще его увидят? Что мне сделать, чтобы я смогла получить щит обратно?

Сигнал вызова для Гекати.

— Я тут новичок, Рэндал, — сказал я, — возможно, я говорю наивные вещи, но на мой взгляд вы довольно молоды…

Рэндал рассмеялась.

— Мне было двадцать шесть лет. Сейчас мне шестьдесят один. Лунная гравитация щадит человеческие тела.

— Вы хотите снова рискнуть и вложить деньги?

Она обдумала ответ.

— Возможно. Не уверена, что корпорация сможет сплотить нас так же успешно, как это удалось Максу. Он был лунянин; мы знали всю его подноготную. Очень известная личность в Университете Луны. Он быстро думал и хорошо говорил, кроме всего прочего. Вначале Кандри Ли хотела сразу заняться разработкой уменьшенного варианта щита, и мы стали свидетелями тому, как он её отговорил. Он построил диаграммы, графики, модели, всё только ради неё. Он играл на компьютере Кандри, как на органе. Думаю, он и меня мог бы уболтать на что угодно. Я училась у него силе убеждения.

— Убедите меня.

Рэндал взглянула на меня с удивлением.

— Когда появились шриви-щиты, я был ребёнком. И хотел заполучить для себя один из них, небольшой, только для себя. Почему я не мог получить такой щит?

Рэндал рассмеялась, но потом умолкла.

— Ну что ж. Всё дело в том, что невозможно произвольно менять масштаб. Чтобы сохранить эффект гистерезиса, улавливающий нейтроны, необходимо сохранить масштабы установки. В противном случае эффект щита ослабнет, и вы погибнете. Это похоже на…

Рэндал замолчала, спохватившись.

— Точно, — отозвался я.

Гекати Бауэр-Стенсон отключила приватный канал.

— Щит здесь, — сказала она. — Можете забрать его в любое время. Вам нужны люди, чтобы перегрузить вездеход?

— Была бы весьма признательна, — ответила Рэндал.

Она не могла поручить это Санчесу, потому что он предусмотрительно убрался.

— Кроме того, нужно рассчитать электронную часть, — продолжила она, обращаясь ко мне. — Эти решения ещё не опубликованы. В «Модели 29» будет применена принципиально новая электронная схема. Ну что ж, спасибо за помощь вам обоим, — кивнула она и вышла.


— Гил, у вас вызов мигает.

Через моё плечо Гекати просмотрела сообщение из лос-анджелесского отделения АРМ. Экран был разделён надвое, компьютер разместил скафандр погибшей рядом со снимком Люка Гарнера в кресле-каталке. Уже много лет Люк был парализован ниже пояса. Но в свои 188 он выглядел здоровее Макса Шриви. И счастливее.

— Мы считаем, что ваш скафандр — это переделанный скафандр первых лунных колонистов, — сказал он после обычных приветствий. — Интересно то, что все такие скафандры были возвращены в НАСА для изучения. И тот, кто носил такой скафандр на Луне, должен был раздобыть его на Земле. Ему уже девяносто лет.

Вероятно, сейчас вы спрашиваете себя: «Почему она не приобрела новый скафандр»?

Люк направил курсор в одну из точек на скафандре.

— Медицинские сенсоры. Эти первые модели скафандров не просто обеспечивали жизнедеятельность хозяина. Они сообщали НАСА всё о его самочувствии. Если один человек погибнет, возможно, со следующим этого не случится.

Ранние космические программы в обязательном порядке предусматривали медицинские датчики. У вас голова закружится, сколько параметров они измеряли. Поздние версии скафандров были вполне надёжны, к тому же этот скафандр наверняка модернизировали перед продажей. Что её могло интересовать, так это именно медицинские датчики. В наше время тоже производят такие скафандры, но стоят они дорого, и такую покупку наверняка запомнят. Поэтому выбирайте сами: она хотела либо сохранить всё в тайне, либо дёшево купить скафандр. Дайте мне знать, что у вас происходит. И помните, преступники не любят запертых комнат. Они обычно устраивают несчастные случаи.

Я смотрел на пустой экран, где только что был Люк.

— Гекати, по-моему, Шриви говорил, что у «Шриви девелопмент» есть скафандры с герметичными портами? Возможно, этот скафандр…

— Но скафандрам Шриви наверняка меньше ста лет, Гил. Хотите на взглянуть на их скафандры? Я могу это устроить.

Четверо освободившихся от службы техников лениво прислушивались к нашим переговорам. Но постепенно и они начали терять к нам интерес. Я их не винил. Я поднялся и немного прошёлся, раздумывая, что ещё можно предпринять.

— Я покажу вам панораму, Гил, — сказала Гекати.

— Будьте добры.

Камера передавала медленно поворачивающуюся панораму скудного лунного ландшафта с фиолетовыми пятнами, оставленными ядерными двигателями стартующих торговых кораблей Зоны. Потом в поле зрения появился кратер Дель Рей, потом изображение увеличилось. Вокруг небольшие кратеры примерно такой же величины. В маленьких кратерах брызги серебра. Три бронзовых жука… четвёртый ползёт возле южного края. Мы смотрели, как Дель Рей медленно уезжает за край экрана, одновременно уменьшаясь, так что детали стали неразличимы.

Потом Гекати снова прокрутила запись, на этот раз медленнее, потом ещё медленнее.

— Видите, Гил?

Поразительно, что можно увидеть с орбиты.

Манипуляторы-тягачи оставили в южной четверти кратера перекрещивающиеся следы, подобные туннелям в муравьиной ферме. В следах там не было никакого порядка. Но дальше и ближе к нам…

От южного края до разбитого центрального пика дно кратера словно вымело из гигантской пескоструйной машины.

Здесь поверхность была вычищена от пыли, острый край кратера слегка сглажен, микрократеры полностью исчезли. Мы пытались разглядеть детали. Вблизи я не замечал ничего, кроме похожего на веер узора.

Сделать такое при помощи запасного кислородного баллона летательного аппарата невозможно. Слишком сильной была струя. Так выгладить дно кратера можно только выхлопом ракетного двигателя.

— Следы появились после, — размышлял вслух я. — Всё, что там было раньше, стёрто. Придётся извиниться перед Люком.

— Нет. Он сам обо всём догадался, — отозвалась Гекати. — Тайну запертой комнаты никто не любит. Преступник пытался скрыть что-то иное. Струя была направлена с южного края? Отпечатки, которые появились потом, ведут от центра на юго-юго-восток. Она бежала к убийцам?

— В сторону единственной возможности спастись. К источнику кислорода. К медицинской помощи.

— Она надеялась на милосердие, — сказала Гекати.

Я посмотрел на неё. Гекати не была взволнована или расстроена, лишь немного удивлена. К тому же те, кто бросил женщину в сердце радиоактивного ада, вряд ли захотели бы потом проявить милосердие.

— Она могла умолять. Могла осыпать их проклятиями — я знаю и таких. Она могла что-то оставить в центре кратера, например сообщение, и бежать оттуда прочь, чтобы отвлечь убийц.

— Вы нашли там сообщение?

— Нет.

Мне не понравилось новое открытие.

При помощи выхлопа они уничтожили какие-то следы. Похоже, у убийц не хватило духу войти в кратер, и они посадили лемми на край, хотя для этого тоже нужны крепкие нервы. Но для чего? Чтобы стереть отпечатки ног?

— Гил, только сумасшедший решится войти в центр кратера Дель Рей, если там нет чего-то, что очень ему нужно.

Она заметила мою улыбку.

— Да, вроде вас. Но заглянуть за край утёса можно. Преступники уничтожили следы, которые вели внутрь кратера от края. Тот, кто находился в центре, остался.

— Мог бы подождать и взять их всех тёпленькими. Что там ещё нового?

— Ваша очередь.

Последний раз, когда я прочитал записку погибшего, он лгал. Но Крис Пенцлер хотя бы не уничтожил своё послание и дал мне пищу для размышлений, позволив гадать над его содержанием.

— Мне нужно поспать, — сказал я. — Если что-то появится, разбудите.


Похоже, я таки уснул. Я спал на циновке, что при лунной силе тяжести было очень удобно. Открыв глаза, я увидел спину шерифа Гекати Бауэр-Стенсон. Она внимательно изучала череду радужных сияний. Со своего места я не мог разглядеть детали голограммы.

Я поднялся на ноги.

У Гекати было включено разделение экранов. В одном голоокошке программа вырезала из воздуха, словно из окаменевшего дерева, женщину. Программа работала автоматически. За стеной из толстого стекла я видел неясные очертания человеческого тела.

Во втором окне чередовались готовые куски. Панорама по очереди увеличивала подробности: артерии и рассечённые органы вроде печени и рёбер. Как только детали становились чёткими, изображение сменялось.

В третьем окне демонстрировался скафандр.

— Неприятность, чёрт побери, — сказал я себе, чтобы не отвлекать Гекати. — Некого привлечь к делу. Ни свидетелей, ни подозреваемых… хотя подозреваемых миллионы. Если в её скафандре была утечка, может статься, что она умерла вчера. Если утечки не было, то она могла пролежать там и десять лет. И больше.

Что, если её скафандр был совершенно исправным, когда она потеряла сознание?

Нет. Шестьдесят лет назад ракеты садились в кратер Дель Рей. Значит, от десяти до шестидесяти лет. На Луне миллионы жителей, и среди них ни одного, кто мог бы обеспечить себе алиби на пятьдесят лет.

Мигнули и загорелись четыре окна, демонстрирующие отпечатки пальцев… и ещё… что-то непонятное…

— Сетчатка, — сказала Гекати, не оборачиваясь. — Полное разложение. Но у меня есть отпечатки и частично — ДНК. Возможно, АРМ сможет их использовать для сравнения.

— Перекиньте их мне, — сказал я.

Гекати так и сделала. Я позвонил в лос-анджелесский АРМ. Ввёл личный код Бера, и дежурный офицер соединил меня. Когда я сказал, что звоню с Луны, на лице офицера отразилось лёгкое удивление. Я переправил данные и попросил заняться погибшей.

Когда я дал отбой, Гекати смотрела на меня.

— Ну вот и первая невысокая лунянка.

— Точно уверены?

— Это настолько странно?

Она задумалась, и в это время мой телефон снова зазвонил. Я ответил на вызов.

Валериван Скоп Вайн. Рост: 1,66 м. Родилась: 2038… Виннетка, Северная Америка. Вес: 62 кг. Генотип… аллергические реакции… медицинские данные … На фото ей сорок с чем-то лет, миловидная женщина с высокими скулами и изящно очерченной головой, золотистые волосы волной. Детей нет. Одинокая. Полный партнёр в «Гаврииловы щиты, Инк.», 2083–2091 н. э. Не привлекалась. Разыскивается по подозрению в 28.81, 9.00, 9.20

Гекати читала у меня через плечо.

— Эти номера говорят о том, что она разыскивается по подозрению в растрате, побеге во избежание ареста, нарушении государственных границ, ненадлежащем использовании важных ресурсов и ещё каких-то грехах тридцатишестилетней давности.

— Любопытно. Жизненно важные ресурсы?

— Это старое выражение. С небольшой натяжкой подходит для любого преступления. Границы… это тоже из старого законодательства. Имеется в виду, что предположительно она скрылась в космосе.

— Любопытно. Гил, её скафандр — там не было утечки.

— Правда?

— Внутри полный вакуум. Конечно, мы поискали следы органики, но прошли годы — десятилетия — из неё вышла вся вода и воздух.

— Тридцать шесть лет, — поправил я.

— Вот именно. И всё это время она лежала в кратере Дель Рей?

— Гекати, издали её скафандр был похож на контейнер «Боинга», и никому в голову не приходило, что это тело. К тому же её никто не искал специально.

— Тогда можно понять, почему тело так хорошо сохранилось. Радиация, — проговорила Гекати. — А что за растраты?

Я пролистал файлы.

— Похоже, какие-то фонды «Гаврииловых щитов». А «Гаврииловы щиты» — это какая-то исследовательская группа… В ней два партнёра: Валери ван Скоп Райн и Максим Ельцин Шриви.

— Шриви.

— Обанкротились в 2091, когда Райн исчезла с деньгами компании.

Я поднялся.

— Гекати, мне нужно выйти поточить коньки. Ты можешь почитать эти материалы или вызови досье на Максима Шриви.

Гекати удивлённо на меня посмотрела, потом рассмеялась.

— Я думала, что уже слышала все выражения на эту тему. Идите. Потом выпейте ещё воды.

Я дождался, пока из кабинки рециркулятора выйдет какая-то женщина, и вошёл внутрь.


Когда я вернулся, у Гекати на дисплее кое-что было.

Максим Ельцин Шриви. Рост: 2,23 м, Родился: 2044, Внешние Советы, Луна. Вес: 101 кг. Генотип… аллергические реакции… медицинские данные… Не привлекался. Жена — Джулианна Мэри Круп, 2061, разведён в 2080. Детей нет. В настоящее время холост. Видеоснимок выпуска из университета, где он похож на плечистого футболиста, отобранного на племя. Голо снято в 2122 году во время старта четвёртого тихохода, отправленного к Тау Кита корабля с колонистами, на борту которого был установлен самый большой на тот момент шриви-щит. В то время Шриви передвигался без терапевтического кресла, но выглядел уже не слишком хорошо. Председатель Совета правления «Шриви девелопмент» с 2091, вышел в отставку в ноябре 2125. Три года назад.

Когда твоё тело одолевают достаточно серьёзные недуги, разум тоже начинает сдавать. Поэтому не стоило чересчур пристально анализировать странности поведения этого старика.

Я ввёл ключ, давший мне доступ к следующему досье.

Джеральдин Рэндал. Рост: 2,08 м. Год рождения: 2066, Клавий, Луна. Вес: 89 килограмм. Генотип… аллергические реакции… медицинские данные … были проблемы с вынашиванием плода, корректирующее хирургическое вмешательство. Не привлекалась. Муж: Чарльз Гастингс Чен, 2080. Дети: 1 дочь, Мария Дженна. Также присутствовала при запуске четвёртого тихохода. Член совета директоров «Шриви девелопмент» с 2091.

За спиной Гекати по-прежнему резали мёртвую женщину. Я понял, почему вскрытие производилось без обычных предосторожностей. Останки погибшей на Луне превратились в мульчу, их невозможно было использовать в качестве трансплантатов. Гекати слушала непрерывные комментарии, но никаких следов заражения или болезни найдено не было — она бы немедленно мне об этом сказала.

Валери Райн не сгнила, потому что радиация испекла все бактерии в её теле. Она могла пролежать в таком виде миллион лет, миллиард, если бы я не помешал.

Я вернулся к Максиму Шриви, к тому моменту, когда тридцать шесть лет назад он зарегистрировал «Шриви девелопмент». На снимке он стоял с шестью другими основателями, одной из которых была Джеральдин Рэндал. Шриви был ещё молод, но уже выглядел нездоровым… или просто смертельно усталым, словно работал на износ. Да, это один из способов обогатиться. Отдать всё своей мечте. Через шесть лет, в 2097 году, он выглядел чуть лучше, а его партнёры получили патент на первый активный щит.

Быть может, луняне стареют быстрее? Я тронул Гекати за плечо. Она обернулась, и я спросил:

— Сколько вам лет, Гекати?

— Сорок два.

Он взглянула мне в глаза. Старше меня на год и наверняка сильнее, похожа на гимнастку. Лунный врач, с которым встречалась Таффи без меня, совсем не выглядел на свои шестьдесят.

— Шриви, по-моему, болен, — сказал я. — Ему нет девяноста. Что у него за болезнь?

— А в досье нет данных?

— Я ничего не нашёл.

Гекати заняла моё место и принялась вводить виртуальные ключи.

— В досье были внесены исправления. Граждане не обязаны сообщать частные данные, Гил, но… он наверняка спятил. Возможно, он получал медицинскую помощь, а записей об этом не осталось.

— Может он спятил, а может — преступник.

— Думаете, он что-то скрывает?

— Позвоните ему, — сказал я.

— Немедленно, Гил? Максим Шриви один из самых влиятельных людей на Луне, а я пока не собираюсь менять род деятельности.

Гекати взволнованно посмотрела на меня.

— Вы хотите просто припугнуть его в надежде, что он нам что-то расскажет?

— По-моему, довольно ясно, что случилось.

— Вы полагаете, он её убил и забрал деньги? Посадил корабль в кратере Дель Рей и вытолкнул её наружу, живую? Почему тогда в кратере нет отпечатков корабля и никакой предсмертной записки?

— Всё не так. Вам известна только половина.

Гекати в отчаянии сжала губы.

— Ладно, что у вас за теория?

— Первое: Модель Двадцать Девять. Вы сказали, что «Шриви девелопмент» стремились изготовить малый щит с тех самых пор, как создали большой. Возможно, Шриви начал как раз с малой версии щита. И таким образом узнал, как она выразилась, о проблеме гистерезиса.

Второе: он не стал действовать как вор, который спешит скрыться с деньгами. Когда Шриви основал «Шриви Инк.», он вёл себя как человек, который хочет создать что-то новое и уже почти знает, как это сделать. Мне кажется, что он и Райн всё истратили на эксперименты.

Третье: кто-то обдул с утёса часть кратера, и я думаю, что это был Шриви. Поэтому в кратере не осталось никаких следов его пребывания, за исключением следов Райн, но мы знаем: что-то там было кем-то стёрто.

Четвёртое: Почему именно кратер Дель Рей? Для чего понадобилось лететь к самому радиоактивному кратеру на Луне?

Гекати молчала, глядя в пространство.

— Они хотели испытать прототип шриви-щита, — сказал я. — Вот зачем она вошла в кратер. И мне кажется, я знаю, что Шриви пытался скрыть, когда направил дюзы в кратер.

— Я позвоню Шриви, — сказала она. — Но теория ваша, вам и говорить.


Через минуту Гекати повернулась ко мне.

— Мистер Шриви сейчас не отвечает на звонки. Он в физиотерапии.

— А где «Модель 29»? — спросил я.

— Её забрали почти час назад.

Она помолчала ещё секунду.

— Сейчас «Модель 29» летит к Копернику. Там находится «Шриви Инк.», их лаборатории. Расчётное время прибытия — через десять минут.

— Что ж, неплохо. В кресле-каталке Люка Гарнера есть передатчик, который в случае серьёзного осложнения вызывает автодок или даже врача. Что скажете? Лунные кресла тоже способны на такое?

На этот раз она ответила не сразу (я успел налить себе кофе и взять перекусить), сначала ей пришлось разобраться в лунной медицинской сети.

— Шриви в движении. Едет в сторону кратера Дель Рей. У меня есть номер телефона в его кресле, Гил.

— Класс! Я всегда попадаю в яблочко.

— Позвонить ему?

— Думаю, лучше подождать, пока его корабль сядет.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Он летит за телом?

— Похоже на то. Есть предположения, что он собирается с ним делать?

— Луна большая.

Она отвернулась.

— Он летит над Дель Рей. Замедляет ход. Гил, он садится в кратер.

— Позвоните ему.

Скорее всего, на время посадки телефон Шриви был отключён. Когда Макс Шриви ответил, картинки не было, раздавался только голос.

— Слушаю?

— Для поэтической справедливости, мистер Шриви, требуется поэт. Я же обер-лейтенант Гил Гамильтон, служу в АРМ. На Луне я оказался случайно.

— Я гражданин Луны, Гамильтон.

— Валери Райн была с Земли.

— Гамильтон, мне предстоит поездка. Позвольте мне надеть наушники и отправиться в путь.

— Прошу вас, — рассмеялся я. — Позвольте рассказать вам одну историю.

В ответ я услышал прерывистое дыхание, словно старик тренировался на беговой дорожке при низкой гравитации, а не выбирался из космического челнока. Никаких звуков, напоминающих попытку надеть наушники — они наверняка уже были у него на голове, внутри шлема-пузыря.

Сказка сказок.

— Я нахожусь на краю кратера Дель Рей, защищённый шриви-щитом, и наблюдаю за вами через телескопический объектив.

Гекати закрыла лицо, чтобы подавить смех.

— У меня нет времени на дурацкие россказни, — отозвался Шриви.

— А я думаю, есть. Через несколько минут вам предстоит столкнуться с радиацией, и вы погибнете. Так и будет, если вы вздумали отправиться туда самолично. Передвижной шриви-щит у вас с собой? 29-я модель или 27-я? Экспериментальный образец, который почти работает? Могу поклясться, что вы дожидаетесь 29-го.

Сопение не утихало.

— Если вы взяли ранний экспериментальный образец шриви-щита, мы это установим. Эти щиты появились до вашего выхода в отставку, и, чтобы получить такой щит, вам необходим был кто-то, кто принёс бы его вам и погрузил в челнок.

Сопение. Результат тяжёлых физических упражнений: бегун на дорожке или тот же бегун, преодолевающий пересечённую местность с тяжело гружённой тележкой. Он твёрдо решил добиться своего.

— Вы вышли в отставку и потеряли связь с системой, Шриви. Вы уже были далеки от руководства, когда «Гелиос Один» направил в Дель Рей свои манипуляторы, шериф Бауэр-Стенсон спросила вашу мисс Котани, нельзя ли на время одолжить ваш новый прототип — о последнем вы узнали только через несколько часов.

— Где она? — спросил Шриви.

Сопение усилилось.

— Шриви, я знаю, что банка органов вы не боитесь, — сказал я. — То, чем вы располагаете, не примет ни один госпиталь. Так что перейдём к вашей истории.

— Нет, теперь я расскажу вам историю, обер-лейтенант и… шериф. Это история о двух блестящих экспериментаторах. У одной не было представления о том, что такое деньги, поэтому её коллеге приходилось больше разбираться со счетами, чем заниматься проектом. Мы были влюблены, но влюблены и в идею.

Его дыхание начало успокаиваться.

— Теорию мы создали вместе. Теория была мне понятна, но прототипы неизменно горели и взрывались. Однако всякий раз, когда что-то сгорало и взрывалось, Валери знала, в чём дело и как это исправить. Настраивала источник питания. Регулировала схемы. Я не мог за ней угнаться. Я знал только, что у нас заканчиваются деньги.

И вот однажды у нас получилось. Щит работал. Валери клялась и божилась, что щит работает. Мы тщательно подготовились. Последние две марки я истратил на видеоплёнку. На камеру. На запасные аккумуляторы. Щит — мы называли его «максивал» — потреблял такую мощность, словно завтра не наступит никогда.

Мы отправились в кратер Дель Рей. Это была идея Валери. Чтобы там испытать устройство и записать результаты опытов. Всякий, кто увидит, как Валери танцует посреди кратера Дель Рей, осыплет нас мешками золота на финансирование исследований.

— Гил, он сдался.

Слишком быстро. Внезапно я понял, что дыхание совершенно успокоилось. Шриви выбрался из модели двадцать какой-то и уселся в пыль. Возможно, его щит работал, а может быть, и выключился. И Шриви махнул на всё рукой.

— Шриви, скажите — у вас что-то пошло не так?

— Она вошла в кратер с прототипом. Просто вошла, повернулась в поле щита, встала перед камерой, выполнила несколько гимнастических упражнений, и всё это время её лицо сияло — я видел её сквозь стекло шлема-пузыря. Она была прекрасна. Потом Валери взглянула на датчики и закричала. Я тоже увидел, что случилось — у меня была своя панель; мощность поля медленно падала.

Она закричала: «Господи, щит сейчас выключится!»

И бросилась бежать. «Надеюсь, я успею добежать до утёса! Вызови лемми из центрального госпиталя в Копернике!»

— Она бежала со щитом? Щит чересчур тяжёлый.

— И откуда вы всё знаете?

— Гил, — подала голос Гекати, — всё это время он висел над кратером.

Я кивнул в ответ.

— Знаете, чего мы не можем понять? — сказал я Шриви. — Вы направили выхлоп дюз внутрь кратера и что-то там стёрли — что это было? Как я понимаю, генератор щита был велик. Наверняка щит был установлен на какую-то тележку, которую Райн толкала перед собой. От тележки, думаю, тянулся сверхпроводящий кабель. А источник энергии остался у вас.

— Точно. Когда Валери побежала к краю кратера, то бросила щит. Если бы она попала в больницу, все копы Луны посчитали бы своим долгом покопаться в неисправном щите. Врачи тоже захотели бы узнать, воздействию какого поля она подверглась. У нас не было патента, не было никаких заявок. Никто не поверил бы, что у нас есть щит, который светился вокруг Валери, там, в кратере, в темноте, а если кто и поверил бы, то раструбил бы об этом щите в дневных новостях.

— Поэтому вы вытянули оттуда щит?

— Да, просто руками. Вы думаете, мне следовало бросить щит на Луне? И я стал вытягивать щит, на глазах у Валери. А она… не знаю, что она подумала… в общем, она побежала обратно к центру кратера. Я уже облучился сверх всякой меры, но эти следы… не только ног, но и колёс…

— И кабеля, за который вы тянули, — сказал я. — След кабеля тянулся к краю, как след гремучей змеи.

— Заметить эти следы не составляло труда — стоило только высунуться над краем кратера и заглянуть внутрь. Поэтому я развернул лемми, направил дюзы в кратер и включил малую тягу. Уж не знаю, о чём Валери тогда думала. Она оставила предсмертную записку?

— Нет, — ответила Гекати.

— Но даже если бы она оставила что-нибудь, кто бы это нашёл? — спросил я. — От излучения умирают быстро. В общем-то, благодаря этому я и догадался.

— Гамильтон, где вы?

— Подождите, Гекати! Шриви, из осторожности я не стану отвечать.

— Гил, — взволнованно подала голос Гекати, — он взлетел и движется прямо вверх с ускорением. Что происходит?

— Его прощальный поклон. Верно, Шриви?

— Да, — ответил он, и телефон отключился.

— Когда «Модель 29» остановилась, ему ничего не оставалось. Он начал искать меня. Чтобы сжечь мой корабль выхлопом. Я соврал ему, что засел на краю кратера Дель Рей, но мы не знаем, куда он летит теперь, Гекати, и потому я вовсе не хочу, чтобы он узнал, где мы. Если даже такой лёгкий корабль как лемми врежется на полном ходу в купол «Гелиос-Энергия Один», повреждения будут значительными. Где он сейчас?

— Идёт на посадку. Думаю… думаю, у него закончилось топливо. Он сжёг почти всё топливо, пока висел над кратером.

— Нельзя упустить его из виду.


— Кресло Шриви прекратило подавать сигналы, — сообщила мне Гекати через два часа.

— Где он сел?

— В Дель Рей, почти прямо в центр. Хочу взглянуть на него, прежде чем что-то предпринимать.

— Наверняка там поднимется суета. Ведь, как бы ни было, он герой.

Я зевнул и потянулся. Завтра утром я вернусь в Ховестрайд-Сити.

Перевод: О. Колесников

Вуаль анархии

То была площадь в самом центре. Место это было когда-то окружной автострадой Сан Диего. Я прислонился спиной к громадному дубу с корявыми ветвями. Его старый ствол был покрыт глубоко изрезанной, грубой корой, и её мельчайшие частички сыпались мне на голую спину. Тёмно-зелёную тень простреливали тонкие, почти параллельные лучи бледного золота. Высокая трава гладила мои ноги.

Лужайка шириной ярдов в сорок отделяла меня от группы вязов и от маленькой, похожей на бабушку из сказки, женщины, сидящей на зелёном полотенце. Она выглядела так, словно родилась, выросла и состарилась на этом месте. Травинка торчала у неё между зубов. Я почувствовал, что мы родственные души, и сразу, стоило нам встретиться глазами, поднял палец в знак приветствия, а старушка в ответ помахала рукой.

Через минуту мне придётся уходить. Джил должна встретиться со мной у Уилширского выхода через полчаса. Но я шёл вдоль Бульвара Сансет и немного устал. Ещё минутку…

В этом месте так хорошо было сидеть и наблюдать, как кружится земля.

И день для этого был самым подходящим. На небе ни облачка. В этот жаркий летний полдень Королевский Парк Свободы был полон народа, как и всегда.

Кто-то из полицейского управления наверняка ожидал этого. В два раза большее против обычного количество полицейских глаз проплывало над головой. Золотистые точки на фоне голубого неба. На самом деле они были размером с баскетбольный мяч и висели в двенадцати футах над землёй. В каждый такой шарик была вмонтирована полицейская телекамера и ультразвуковой парализатор. Каждый был связан с полицейским управлением и насаждал законность в Парке.

Никакого насилия.

Никто не смеет поднять руку на другого, и больше никаких законов. Безопасность была главным развлечением в Парке Свободы.

Я посмотрел на север в сторону Бульвара и увидел человека, который нёс белый квадратный транспарант. На транспаранте ничего не было написано. Человек парадным шагом маршировал перед носом сопляка с квадратной челюстью, сидевшего на пластиковой коробке. Сопляк пытался поучать марширующего, читая мораль о вреде двигателей внутреннего сгорания и о вреде термического загрязнения вообще. Даже с такого расстояния, хотя я не разбирал слов, чувствовалась убеждённость и решительность в голосе сопляка. Я посмотрел на юг и увидел группку, швырявшую камни в полицейскую систему наблюдения. Они старались непременно попасть в золотистый шар. Группкой руководил яростно жестикулирующий мужчина с копной спутанных чёрных волос. Золотистый шарик уворачивался от камней, почти всегда в последний момент. Очевидно, какой-то полицейский просто издевался над снайперами. Интересно, подумал я, где это они набрали камней? Камни в Королевском Парке Свободы были редкостью.

Черноволосый, руководивший стрельбой, показался мне знакомым. Сначала я следил, как он и его толпа гоняются за прыгающим в воздухе шариком, а потом напрочь позабыл о них, потому что увидел девушку, вышедшую из-под вязов.

Она была очень мила. Просто прекрасна. Длинные, ладно скроенные ноги, густые рыжеватые волосы, спускавшиеся ниже плеч. Её лицо напоминало лицо высокомерного ангела. Тело было столь идеально сложено, что казалось нереальным, словно мальчишеская мечта. В походке чувствовался профессиональный навык. Быть может, она была моделью или танцовщицей. Единственной одеждой рыжеволосой была накидка из сияющего синего бархата.

Она была длинной в пятнадцать ярдов, эта накидка. Она тянулась от петель, зацепленных за два больших золотых диска, которые каким-то хитроумным образом крепились прямо к коже у неё на плече. Накидка, словно невесомая вуаль, парила в воздухе на высоте пяти футов и извивалась, как змея, повторяя каждый поворот на пути, пройденном девушкой между деревьями. Она казалось картинкой из книжки волшебных сказок, если, конечно, иметь в виду, что настоящие волшебные сказки были явно не для детей. Как и она тоже.

Было слышно, как хрустнули шейные позвонки у всего Парка. Даже метальщики камней заключили перемирие с полицейское системой, чтобы поглазеть.

Наверняка она чувствовала всеобщее внимание. Или, быть может, слышала его в шуме вздохов. Ради этого она и была здесь. Она шла прогулочным шагом, и на ангельском лице блуждала снисходительная ангельская улыбка. Она словно плыла. Она поворачивала, независимо от того, нужно ей было обходить какое-либо препятствие или нет. Она поворачивала лишь ради того, чтобы извивалась змеёй её летучая накидка.

Я невольно улыбнулся, глядя на неё. Сзади девушка была так же мила, как и спереди. У неё были такие ямочки…

Мужчина сделал шаг в её сторону, и я увидел, что это тот самый, который предводительствовал шайкой метателей камней. Его растрёпанные чёрные волосы и бородища, впалые щёки, глубоко посаженные глаза… Его робкая улыбка, его робкая походка. Я сразу узнал. Рон Коул. Ну, конечно же…

Я не расслышал, что он сказал девушке в накидке, но видел результат разговора. Он вздрогнул, словно от боли, потом резко развернулся и пошёл прочь, не поднимая глаз от земли.

Я быстро поднялся и поспешил наперерез Рону.

— Не воспринимай всё так лично, — сказал я.

Он остановился, изумлённый. В его голосе слышалась неподдельная горечь.

— А как мне воспринимать?

— Она бы точно так же отвергла на твоём месте любого. На таких можно только смотреть и не трогать руками.

— Ты что, знаешь её?

— Да нет, я вижу её первый раз в жизни.

— Откуда же тогда такая уверенность?

— Видишь ли, всё дело в её вуали. Ведь ты должен был заметить её вуаль.

Долгий змеящийся край накидки как раз проплывал мимо нас. Её складки залегли, высветив невероятно насыщенный, богатый синий цвет. Рональд Коул поморщился так, словно ему было больно смотреть.

— Да уж.

— Ну, а теперь смотри. Предположим, что ты начинаешь с ней заигрывать, и предположим, что этой леди ты понравился и понравились твои речи. Что ты прикажешь ей сделать? Не забывай, что ей нельзя остановиться ни на секунду.

Рон надолго задумался, а потом спросил:

— Почему нельзя?

— Если она остановится, то весь эффект пропадёт.

Её вуаль просто повиснет, как какой-нибудь хвост, а она должна развеваться и трепетать. А если девушка опустится на землю, если она ляжет, будет ещё хуже. Вуаль поднимется футов на пять, а потом застрянет в ветках каких-нибудь кустов, зацепится за колючки, и ветер начнёт её трепать…

Рон беспомощно рассмеялся высоким, почти детским голосом.

Я тут же добавил:

— Вот видишь. Зрители сразу начнут хихикать, а ей это решительно ни к чему.

Рон словно протрезвел.

— Но если ей действительно не хотелось, то она согласилась бы… ей было бы безразлично, тьфу, ну да! Я и не сообразил сразу. Должно быть, она потратила кучу денег, чтобы добиться такого эффекта.

— Ну, естественно. И она не пожертвует этим эффектом даже ради самого Казановы.

Нехорошие мысли вихрем пронеслись в моей голове, пока я глядел на девушку: ведь всё-таки существуют вежливые слова отказа. А Рональда Коула было так легко обидеть. Чтобы сменить тему, я спросил:

— А где вы набрали камней?

— Камней? Ах, ну да. Просто мы нашли здесь одно место, где на поверхность выходит главный делитель водозабора. Мы просто отбили несколько кусков бетона.

Рон посмотрел вдоль парковой аллеи как раз в тот момент, когда какой-то мальчишка отбил миниатюрную ракетную установку с золотистого шара.

— Эй, они попали. Пошли, пошли скорей!


Самым быстрым торговым судном, когда-либо ходившим под парусами, был клиппер. И всё же люди перестали строить их уже через двадцать пять лет после спуска на воду первого. На смену клипперу пришёл пар. Пар был быстрее, безопаснее, надёжнее и дешевле.

Автострады служили Америке почти полстолетия. А после этого современные транспортные системы очистили землю и воздух. С ними автомобильные пробки стали делом прошлого, и нация оконфузилась. Никто не знал, что делать с десятью тысячами миль никому не нужных автострад.

Часть объездной автострады Сан Диего на участке, где Бульвар Сансет и Бульвар Санта Моника расходились в разные стороны, стала Королевским Парком Свободы. Десятилетие спустя на бетон насыпали грунт. Границы этой зоны покрыли искусственным пейзажем, и теперь парк был таким же зелёным, как старый Парк Свободы Гриффит.

Внутри Королевский Парк Свободы был моделью добропорядочной анархии. На входе людей обыскивали. Никто не мог бы пронести внутрь оружие, а плавающие над головой, недосягаемые полицейские системы наблюдения никем не замечались, так что законов здесь не существовало.

Впрочем, один закон здесь настойчиво насаждался. Все акты умышленного насилия влекли за собой одинаковое наказание, как для атакующего, так и для его жертвы. Стоило кому-нибудь поднять руку против своего соседа, и ближайший золотистый мячик для баскетбола парализовывал обоих. Приходили в себя они поодиночке, а системы слежения внимательно наблюдали за процессом. Как правило, этого было достаточно.

Естественно, что люди кидали камни в полицейские шарики. В конце концов, ведь это был Парк Свободы, не правда ли?


— Эй, они попали! Пошли, пошли скорей! — Рон схватил меня за локоть и потащил.

Сбитая полицейская система наблюдения была не видна. Её закрывали тела тех, кто её только что уничтожил.

— Только бы они не разбили её. Я им говорил: мне она нужна целенькой. Но разве словами их остановишь?

— Но ведь это Парк Свободы, и они этой свободой воспользовались.

— Да, но моими камнями.

— А кто они такие?

— Не знаю. Когда я их заметил, они играли в бейсбол. Я сказал им, что мне нужен полицейский глаз, и они пообещали достать его.

Я хорошо помнил Рона. Рональд Коул был одновременно художником и изобретателем. Для кого-то это могло послужить двумя источниками обогащения, но Рон был не такой, как все. Он изобретал новые формы искусства. С помощью паяльника и проводков, с помощью отражательных пластин и нескольких наборов пластика да ещё с невероятной коллекцией всякого гнутого хлама Рон Коул умудрялся делать вещи, подобных которым на земле не видывали.

Рынок авангардного искусства и всегда был не очень-то широким, но время от времени Рону удавалось что-нибудь продать. Этих денег хватало на то, чтобы приобретать новое сырьё, особенно если учесть, что большая часть сырья попадала в мастерскую Рона с чердаков и подвалов. Правда, изредка ему удавалось продать что-нибудь очень дорогое, и тогда на очень короткое время он становился богачом. И вот ещё что было для него характерно: он знал, кто я, но совершенно позабыл моё имя. Рону Коулу было о чём подумать, вместо того, чтобы забивать себе голову посторонними людьми и их именами. Имя было для него лишь железкой на ошейнике, которой можно играть во время разговора.

— Рассел, как ты? — Это был сигнал: Рон повесил на мой ошейник новую бирку.

В какой-то момент разговора, посреди очередной паузы он обычно говорил: «Посмотри-ка сюда», — и обычно доставал на свет божий какое-нибудь чудо. Один раз он вытащил чистый пластиковый шарик размером с мячик для гольфа. Шарик лежал на идеально отшлифованной вогнутой серебряной поверхности. Когда его трогали пальцем, он начинал кататься по вогнутому зеркалу. Брызги отражений были фантастическими.

Другой раз Рон показал мне извивающуюся морскую змею, выгравированную на бутылке пива «Мешло» — чудной, похожей на вазу бутылочке начала 1960-х годов. Бутылка была слишком большой, чтобы поместиться в стандартный холодильник. А ещё один раз Рон вложил мне в ладони две полоски матового серебристого металла. Полоски были на удивление тяжёлыми.

— Что это? — изумился я.

Держа полоски на ладони, я пытался отгадать. Они были явно тяжелее, чем свинец. Может, платина? Но в наши дни негде раздобыть сразу столько платины. Тогда я шутя спросил:

— Уран-235?

Рон ответил вопросом на вопрос:

— Тёплые?

Я с трудом подавил в себе инстинктивное желание бросить полоски как можно дальше и спрятаться за кушетку.

Они действительно были платиновыми. Рон так и не объяснил мне, где взял столько платины и зачем таскал пластинки с собой. Это было что-то сугубо личное.


Вокруг сбитого полицейского глаза стояли зеваки. Прибор был цел. Быть может, этим он был обязан двум подозрительно крупным мужчинам, которые стояли прямо над шариком и отгоняли всех в сторону.

— Так, хорошо, — сказал Рон.

Он опустился на колени, взял шарик и начал переворачивать его, держа своими длинными тонкими пальцами художника. Потом, обратившись ко мне, попросил:

— Помоги мне открыть его.

— Для чего? Что ты задумал?

— Сейчас всё расскажу. Ну-ка, возьми… Всё… Не надо.

Одна из полусфер, скрывавших внутренности прибора, отошла. Я в первый раз в жизни заглянул в полицейский глаз.

Он поражал своей простотой. Я взялся за звуковой парализатор, зажав в пальцах параболический отражатель, и вытащил камеры и торовый трансформатор, который, должно быть, служил основой системы, удерживающей прибор в воздухе. Никакого источника питания я не обнаружил. Должно быть, сама оболочка служила антенной рассеянных энергетических лучей. Теперь, когда оболочка нарушена, ни один дурак, даже очень сильно стараясь, не сможет замкнуть электрическую цепь на себя.

Рон стоял на коленях и внимательно изучал странные внутренности полицейского глаза. Из своего кармана он достал что-то, сделанное из стекла и металла. Потом, очевидно, вспомнил, что я существую, и, протянув вещицу мне, сказал:

— Посмотри.

Я взял вещицу в руки, ожидая какого-нибудь сюрприза. И сюрприз не заставил себя долго ждать. Это были старинные охотничьи часы. Большие заводные механические часы на цепочке да ещё и в защитном корпусе. Такими часами пользовались лет двести назад. Поглядев на циферблат, я сказал:

— Опаздывают на пятнадцать минут. Ты что, не смог восстановить весь механизм?

— Да нет, дело не в этом.

Рон нажал на кнопочку, и крышка откинулась.

Механизм казался вполне современным. Я спросил наугад:

— Батарейка и вилка настройки?

— Естественно. Из этого я их и сделал. Только стрелки не движутся. Я поставил их сразу перед обыском.

— А… И что эта штука может сделать?

— Ну знаешь, если я всё правильно рассчитал, то, думаю, эта штука сможет сбить все полицейские глаза в Королевском Парке Свободы.

Примерно с минуту я давился смехом, не в силах вымолвить ни слова. Рон смотрел на меня, склонив голову на бок, и, видимо, гадал, не принял ли я его слова за шутку. Наконец я выдавил через смех:

— Слушай… Ну, это будет большое развлечение!

Рон энергично закивал.

— Конечно? Всё зависит от того, насколько правильно я разгадал их схему. Сам посуди. Полицейские системы не должны быть сверхнадёжными. Они должны быть дешёвыми. Если кто-нибудь собьёт полицейский глаз, налоги от этого не увеличат. А если делать их дорогими, но сверхзащищенными, можно обмануть ожидания множества людей. А люди в Парке Свободы не должны обманываться в своих ожиданиях.

— Ну и?..

— Если они сделали систему питания дешёвой, то я смогу уничтожить весь глаз. Сейчас посмотрим.

С этими словами Рон вытащил из-под воротника своей рубашки тоненький медный проводок.

— И сколько это времени займёт?

— Да всего с полчаса, может, чуть больше.

Время было решающим фактором.

— Мне придётся уйти. Я встречаюсь с Джил Хейз у Уилширского выхода. Ты знаешь её. Такая высокая блондинка, с меня ростом.

Впрочем, Рон меня не слушал.

— Ну ладно, пока, — пробормотал он и начал вставлять медный проводок куда-то вглубь полицейского глаза.

Когда он вживил его с помощью крошечных плоскогубцев, я ушёл.

Маленькая толпа всегда притягивает к себе толпу большую. Спустя несколько минут после того, как мы с Роном распрощались, я увидел на своём пути огромный полукруг любопытных, которые что-то разглядывали на земле.

Лысеющий, с квадратной челюстью индивидуум что-то собирал на траве — архаичная машина с какими-то лезвиями и маленьким бензиновым моторчиком. Т-образная деревянная рукоятка была совершенно новая. На ней ещё не было краски. Все металлические части аппарата были тусклыми. Здесь и там их покрывали следы только что оттёртой ржавчины. Толпа обменивалась впечатлениями шёпотом. Что это было? Это не деталь машины, не моторная лодка, хотя у неё был пропеллер. Слишком мала для моторного скутера, слишком велика для моторного скейтборда…

— Газонокосилка, — гордо заявила седовласая леди, стоявшая рядом со мной.

Она относилась к той мелкой птицемордой породе людей, которые усыхают, худеют с возрастом и живут, кажется, вечно. Её слова ничего для меня не значили, и я собирался спросить, когда…

Человек с квадратной челюстью закончил работу, что-то дёрнул, и мотор взревел. Чёрные клубы дыма окутали толпу. С триумфальным видом человек схватился за рычаги. За пределами парка изготовление работающего двигателя внутреннего сгорания каралось тюремным заключением. Здесь…

Огонь одержимости горел в глазах лысоватого конструктора, когда он ехал по кругу на своей неполноценной машине. Под колёсами, как стриженный ковёр, оставалась полоска срезанной травы. В конце концов, это ведь был Парк Свободы, не правда ли?

В нос сразу ударил отвратительный запах. Чёрная грязь заполнила воздух, вонь наполовину отработанного угля вызывала в глазах слёзы. Я начал задыхаться и кашлять. Никогда в жизни мне не приходилось нюхать ничего подобного.

Толпа заревела. Все рассыпались в стороны. Потом накинулись на лысоватого. Он что-то успел прокричать, когда чужие руки подняли его машину. Кто-то нашёл пускатель и повернул его. Двое мужчин конфисковали набор инструментов лысоватого и заработали отвёртками и молотками. Владелец возражал. Он поднял тяжёлую пару ножниц для металла и попытался совершить убийство.

Полицейский глаз парализовал лысоватого и мужчину с молотком, бережно уронив их на лужайку. Остальные спокойно разобрали газонокосилку на части, а потом погнули и поломали детали.

— Мне почти жаль, что они это сделали, — сказала сухая старуха. — Иногда я так скучаю по газонокосилкам. Мой папа по утрам в воскресенье имел обыкновение подстригать газон.

Я сказал:

— Ведь это Парк Свободы.

— Ну так почему человек не может построить здесь всё, что ему хочется?

— Человек свободен. Всё, что он свободен построить, мы свободны разломать, — и невольно добавил про себя: «как полицейский глаз, переоборудованный Роном».

У Рона железки сами склеивались в механизмы. Я нисколько не удивился бы, если бы узнал, что он действительно построил систему, способную сбить все полицейские глаза.

Быть может, кто-то должен остановить его? Но сбивать полицейские глаза не было запрещено. Подобное случалось постоянно. Сбивание полицейских глаз входило в свободу, разрешённую в этом парке. Правда, Рон собирается сбить их все сразу. Может быть…

Может быть, кто-то должен остановить его?

Я миновал стайку старшеклассниц. Им было не больше шестнадцати лет. Они щебетали, как птахи. Быть может, это была их первая прогулка по Парку Свободы. Они были такими паиньками, что я невольно оглянулся. Они чуть ли не с благоговением разглядывали дракона у меня на спине.

Пройдёт несколько лет, и они слишком привыкнут ко всему, и уже не заметят моего дракона. А ведь Джил потратила сегодня утром почти полчаса, чтобы нанести его на моё плечо. Это был славный дракон: красный с золотым. Он изрыгал пламя на полспины, и казалось, что языки этого пламени светятся изнутри. Чуть пониже спины была принцесса и рыцарь в золотых доспехах. Принцесса была привязана к палке, а рыцарь бежал, пытаясь спастись от дракона. Я улыбнулся девчонкам, и две из них помахали мне руками.


У неё были короткие белые волосы и золотистая кожа. Она была самой высокой девушкой на улице. На ней не было ничего, даже липкого квадратика с лицензией, обязательной для нудистов. Джил Хейз стояла прямо напротив Уилширского выхода, всем своим видом показывая, что потеряла меня. Было пять минут четвёртого.

Всё-таки в помешательстве на культуризме был свой интерес. Джил просто настаивала на том, чтобы я приобрёл хорошую форму. Ежедневные упражнения были частью этого процесса, так же как и сегодняшнее задание пройти вместе с ней половину Королевского Парка Свободы…

Передо мной стояла задача пройти сквозь парк быстро. Но кто в Парке Свободы ходит быстро? Здесь так много интересного. Она отвела мне на прогулку один час, но я потребовал три. Это был компромисс. Как бумажные брюки, которые я носил, несмотря на нудистские верования Джил.

Рано или поздно она найдёт себе кого-нибудь с более рельефной мускулатурой, или меня переборет лень, и мы расстанемся. Пока что… Мы умудрялись быть вместе. Мне казалось вполне разумным позволить ей закончить процесс моего физического воспитания.

Наконец она заметила меня и закричала:

— Рассел! Я здесь.

Звук её голоса был слышен, должно быть, в другом конце парка. Вместо ответа я поднял руку в стиле семафор — медленно над головой и медленно вниз.

Одновременно с моей рукой на землю замертво упали все полицейские глаза Королевского Парка Свободы.

Джил осмотрелась, глядя в изумлённые лица и на золотые баскетбольные мячики, лежащие в кустах и на траве. Несколько неуверенно она подошла ко мне и спросила:

— Это ты сделал?

— Да. Если я снова махну рукой, они все поднимутся в воздух.

— Я думаю, тебе лучше будет поднять их, — уверенно сказала Джил.

У неё было такое тонкое лицо. Величественным жестом я повторил сигнал семафора, но, естественно, полицейские глаза продолжали лежать там, куда свалились.

Джил спросила:

— И что это с ними произошло, интересно?

— Это всё Рон Коул. Помнишь его? Тот самый, что гравировал пустые пивные бутылки для Стойбена.

— Ой, помню. А как он это сделал?

Мы пошли к Рону, чтобы спросить, как он это сделал.

Очень пристойный мужчина, напоминающий преподавателя колледжа, взвыл и сломя голову пронёсся мимо нас. В следующее мгновение мы увидели, как он изо всех сил пнул полицейский глаз, словно это был футбольный мяч. Золотая сфера с треском распалась, но мужчина снова завыл, подпрыгнул и начал топтать её содержимое.

Мы проходили мимо изуродованных, раскрошенных золотистых оболочек, лопнувших резонаторов, погнутых параболических отражателей. Нам встретилась одна очень гордая и раскрасневшаяся леди. У неё на руках болтались браслеты из медных торовых трансформаторов. Какой-то мальчишка собирал камеры. Может быть, он решил, что сможет продать их потом, когда выйдет из Парка.

Уже через минуту вокруг нас не было ни одного целого полицейского глаза. Впрочем, не все были заняты тем, что ломали системы наблюдения. Джил долго шла, повернув голову на консервативно одетую группку, таскавшую в руках транспарантики: «СНОШЕНИЕ ТОЛЬКО РАДИ РОЖДЕНИЯ».

Джил несколько раз спросила меня: всерьёз ли они это затеяли? Их лидер с угрюмым лицом вручил нам листовки, в которых говорилось о том, что все попытки Человека изменить самого себя через вмешательство в генную структуру и через эксперименты по выращиванию детей в пробирках, суть зло и богохульство. Если они придурялись, то делали это очень здорово. Потом мы прошли мимо семерых маленьких мужчин, каждый ростом не больше трёх-четырёх футов. В центре их группы плыла высоченная и очень красивая брюнетка. Мужчины носили средневековые наряды. Мы оба уставились на них, но только я заметил, что мужчины загримированы и намазаны ОТ-БЕЛом, Африканские пигмеи, догадался я. Наверняка они отбились от туристической группы, которую субсидирует ООН, а брюнетка, должно быть, их гид.

Рона Коула не оказалось там, где мы с ним расстались.

— Наверное, он решил, что осторожность лучше, чем трусость. Поэтому он просто скрылся, чтобы никто не сказал, что он струсил. Скорее всего он правильно сделал, — заключил я. — Ведь ещё никто не сбивал сразу все полицейские глаза.

— А это не запрещено законом?

— Нет, но это излишество. Его могут как минимум изгнать из парка и лишить права посещения.

Джил потянулась на солнышке. Она была вся такая золотистая и такая большая. Наконец она проговорила:

— Я пить хочу. Тут нигде нет фонтана поблизости?

— Конечно есть. Если только никто не перекрыл в нём воду, ведь мы в…

— Парке Свободы, я знаю. Ты хочешь сказать, что они не охраняют здесь даже фонтаны?

— Стоит сделать хоть одно исключение из правил, и весь пирог свободы будет растаскан по кускам. Когда кто-нибудь ломает фонтан, они дожидаются ночи и починяют его. Так, нам сюда… Но если я увижу кого-нибудь, ломающего фонтан, я тут же брошусь на него с кулаками. Как, впрочем, и любой из нас. И к тому же, если ты проведёшь половину своего праздника, отдыхая под звуковым парализатором, решение больше не ломать фонтаны само придёт тебе в голову.

Фонтан был фонтанчиком, точнее четырьмя фонтанчиками для питья, вмонтированными в монолитный бетонный куб. С каждого бока в бетон была вставлена металлическая кнопка размером в ладонь. Такую трудно было помять, согнуть или сломать. Рядом с фонтанчиком стоял Рон Коул с видом совершенно потерянного человека. Казалось, он обрадовался, увидев меня, но растерянность не исчезла. Я представил Рона.

— Ты, наверное, помнишь, это Джил Хейз.

— Ну, конечно, — тут же сказал он. — Привет, Джил.

Дёрнув за собачью бирку её имени, он тут же его забыл.

Джил сказала:

— А мы думали, что ты убежал.

— Я попытался сделать это.

— Ну, и что?

— Ты же знаешь, какая сложная вещь эти выходы? Они ведь специально поставлены, чтобы не пропустить внутрь никого, ну, например, с пистолетом.

— Говоря это, Рон постоянно расчёсывал пятернёй свою гриву, но она не становилась аккуратней. — Ну так вот. Все выходы заблокировались. Должно быть, они замкнуты на тот же лучевой канал, что и полицейские глаза. Я на это не рассчитывал.

— Ну, значит, мы заперты, — сказал я. Это было уже неприятно. Но в самой глубине я чувствовал лёгкий холодок приключения, который постепенно приближался к моему животу. — И как долго, ты думаешь, они…

— Ничего определённого сказать не могу. Им придётся каким-то образом сначала поставить новые глаза. Потом починить лучевую систему питания, да ещё и сообразить, как это я свернул им всем головы. Да ещё и изменить устройство таким образом, чтобы подобное больше не повторялось. Я думаю, что кто-нибудь уже наверняка растоптал глаз, который я переделал. Но ведь полиция не знает об этом.

— Ой, да они просто пришлют сюда немного полицейских, — сказала Джил. — Ты только посмотри вокруг.

Повсюду, куда хватало глаз, лежали золотистые обломки. Ни одна полицейская система не осталась целой. Только совершенно безумный полицейский теперь рискнёт войти в Парк Свободы. Не говоря уже об ущербе, который будет нанесён самому духу Парка, стоит в нём появиться хоть одному полицейскому.

— А жаль, что я не прихватил с собой пакетик с завтраком, — сказал Рон.

Справа от себя я вдруг заметил вуаль — длинную змею сияющего синего бархата, вуаль, висящую на высоте пяти футов, словно кто-то проложил через воздух ковровую дорожку. Я не стал кричать, или тыкать пальцем, или ещё что-нибудь. Это могло очень обидеть Рона.

Рон не видел вуали. Он оживлённо говорил:

— Лично я по-своему даже рад, что всё это произошло. Я всегда считал, что анархия может оказаться очень жизнеспособной формой существования общества.

Джил что-то вежливо и одобрительно промычала:

— В конце концов, слово анархия стоит последним в синонимическом ряду свободного предпринимательства. Разве государство может сделать для людей что-то такое, чего люди не могут сделать для себя сами? Защитить их от внешних врагов? Но если все другие страны будут тоже анархическими, армии им просто не понадобятся. Полиция, может быть. Но что дурного в частной полиции?

Внезапно Джил припомнила:

— Точно так же раньше работали пожарные команды. Их нанимали страховые компании, и пожарники тушили огонь только в застрахованных домах.

— Совершенно верно. Покупаешь себе страховку от ограбления и убийства, а страховая компания нанимает полицию. Клиент носит с собой кредитную карточку…

— А если грабитель украдёт и кредитную карточку?

— Он не станет её воровать, потому что не сможет ею воспользоваться. У него другой рисунок сетчатки глаза.

— Да, но если у клиента забрать кредитную карточку, он не сможет натравить полицейских на вора.

Слушая, вполуха, потому что уже много раз всё это слышал, я следил за изгибами вуали. С одного конца была вьющаяся пустота, а с другого — чудесная рыжеволосая девушка. Она разговаривала с двумя мужчинами, одетыми так же экстравагантно, как и она.

Иногда создаётся впечатление, что Парк Свободы это просто гигантский костюмированный бал. Но это не так. Здесь каждый десятый носит одежду, вряд ли отличающуюся от обычной, просто странные костюмы всегда бросаются в глаза. Эти парни были похожи на полуптиц.

Их ресницы и брови были покрыты маленькими пёрышками. На одном глазе — золотистые, на другом — зелёные. Более широкие перья покрывали головы. Перья были голубого, зелёного и золотого цвета и сходились хохолком, топорщившимся вдоль позвоночника. Оба были по пояс обнажены, демонстрируя сложение, которое Джил нашла бы достойным.

Рон всё продолжал свою лекцию:

— Что правительство даёт кому-нибудь, кроме тех людей, из которых оно состоит? Когда-то существовали частные почтовые отделения, и их услуги были дешевле, чем то, что мы имеем сейчас. Всё, за что берётся правительство, мгновенно становится дороже. Мне совершенно непонятно, почему частное предпринимательство не может выполнять все функции прави…

В этот момент Джил ахнула и воскликнула:

— Ой, какая прелесть!

Рон вынужден был обернуться.

Девушка в вуали изо всех сил наотмашь ударила одного из мужчин по губам. Она тут же попыталась влепить пощёчину и второму, но он вовремя схватил её за запястье. В следующий момент все трое замерли, ожидая парализующего луча, которого в тот момент быть не могло.

Я не удержался.

— Видели? Никто не может её победить.

В Парке Свободы любая девушка с лёгкостью отвергает приставания. А если парню недостаточно простого «нет», ему дают пощёчину. Потом парализующий луч обездвиживает обоих. Девушка приходит в себя первой и скрывается.

Всё очень просто.

Девушка опомнилась первой. Она порывисто вдохнула, рывком высвободила руку и побежала. Один из мужчин, изукрашенных перьями, не пытаясь догонять, попросту схватил обеими руками кусок вуали.

Дело принимало серьёзный оборот.

Вуаль натянулась, и девушка резко качнулась назад. Впрочем, она не раздумывала и рывком отстегнула большие золотые диски, крепившиеся к плечу, быстро высвободилась и побежала. Мужчины в перьях смеясь погнались за ней.

Рыжеволосой красавице однако было не до смеха. Она бежала изо всех сил. Два тонких кровоподтёка обозначились на плечах. Я подумал было о том, что стоит остановить преследователей, но было уже поздно. Они быстро пронеслись мимо меня. Вуаль, как ковровая дорожка, расстеленная в воздухе, висела, ничем не поддерживаемая.

Джил нервозно обхватила себя за плечи.

— Рон, — спросила она, — а как можно нанять себе частную охрану? Или полицию?

— Ну, знаешь, так молниеносно всё не устроится…

— Пойдём к выходу, — перебила она, — быть может, нам удастся выйти.


Толпа медленно росла. Каждый знал, для чего существует полицейский глаз, но никто никогда не воспринимал его всерьёз. Двое мужчин в перьях гонятся за обнажённой красоткой? Чудненькое зрелище. Так чего же тут дёргаться, чего вмешиваться? Если ей не хочется, чтоб за ней гнались, ей стоит только… Только что? Ничего не изменится. Костюмы, люди, идущие по делам, и люди без дела, люди, которые пришли поглазеть и послоняться… — всё останется по-прежнему.

Транспарант без надписи присоединился к транспарантикам «СНОШЕНИЕ ТОЛЬКО РАДИ РОЖДЕНИЯ».

Его розовая уличная туника, выпачканная в траве, странно сочеталась с их консервативными костюмами. Но человек, носивший транспарант без надписи, был вполне серьёзен. Его лицо было столь же неестественно угрюмым, как и лица в консервативных костюмах. Но всё равно пуристы не выражали особого восторга от его присутствия.

Уилширский выход был запружён толпой. По обилию изумлённых и разочарованных лиц я догадался, что двери закрыты. Маленький вестибюль был настолько забит людьми, что мы даже не попытались узнать, что случилось с дверьми.

Всё больше нервничая, Джил заговорила:

— Я не думаю, что нам нужно здесь оставаться.

Я заметил, как она всё время обнимает себя за плечи, и спросил:

— Тебе что, холодно?

— Нет, — Джил вздрогнула. — Но я хотела бы что-нибудь одеть на себя.

— Как насчёт вуалевой накидки?

— Отлично.

Мы опоздали. Накидка исчезла.

Был тёплый сентябрьский день. Точнее, вечер. Хотя на мне были лишь бумажные брюки, мне было совершенно не холодно. Я предложил:

— Ну возьми мои брюки.

— Ой, нет. Я ведь нудистка.

Но, несмотря на это, Джил продолжала обнимать себя за плечи.

— Держи, — сказал Рон и вручил ей свой свитер.

Джил сверкнула благодарными очами, а затем, чувствуя себя явно не в своей тарелке, обернула свитер вокруг пояса и узлом завязала рукава.

Рон ничего не понял. Я спросил его:

— Ты знаешь разницу между ню и обнажённым телом?

Он покачал головой.

— Ню — артистично, обнажённость — беззащитна.

Нудизм был популярен в Парке Свободы. Обнажённость в тот вечер явно была не в фаворе. Знаменитую вуаль я видел в тот вечер по меньшей мере в четырёх воплощениях. Один её кусок превратился в короткую мужскую юбку. Два обрывка превратились в подобие саронгов, ещё одна полоска перевязывала чью-то руку.


В обычный день все входы в Королевский Парк Свободы закрываются в шесть. Те, кто хочет остаться, остаются, сколько им вздумается. Впрочем, таких немного, потому что фонарей, которые можно разбить, в Парке Свободы очень мало. Свет падает сюда из окрестных зданий, а полицейские глаза продолжают плавать по воздуху, направляемые приборами ночного видения. Впрочем, большая часть полицейских глаз — пустышки. Никто по ночам за ними не следит. В эту ночь всё будет по-другому.

Солнце село, но было ещё светло. Маленькая древняя старушонка шагала в нашу сторону. В её лице сквозила жажда крови. Поначалу я подумал, что она направляется прямо на нас, но я ошибался. Она настолько выжила из ума, что не могла долго смотреть в одном направлении.

Она увидела мои ноги и подняла глаза.

— А, это ты, это ты помог сломать газонокосилку, — сказала она.

Я почувствовал укол несправедливого обвинения.

Старушка продолжала обличать:

— Парк Свободы, да? Парк Свободы! Двое мужчин только что отняли у меня пакетик с едой.

Я развёл руками.

— Мне жаль. Мне очень жаль. Если бы у вас оставался пакетик, мы бы попытались уговорить вас поделиться с нами.

Мои слова, видимо, вернули её к реальности. На глаза старушки навернулись слёзы.

— Значит, все мы — голодные. А я принесла обед в полиэтиленовом пакетике. Следующий раз возьму непрозрачный пакет. Ой, чёрт! — Старушка наконец заметила Джил и её импровизированный свитер-юбку и поспешила добавить: — Мне жаль, деточка. Я отдала своё полотенце девушке, которая нуждалась в нём ещё больше, чем ты.

— Ничего страшного, всё равно спасибо за беспокойство.

— Пожалуйста, люди, можно мне остаться с вами, пока не включат полицейские глаза? Мне что-то немножко страшно. Меня зовут Гленда Готорн.

Мы представились. Гленда Готорн по-мужски пожала нам руки.

Тем временем стало темно. Из-за высоких зелёных кустарников мы не могли видеть город, но, когда огни Вествуда и Санта Моники зажглись, переход от темноты к свету поразил нас.

Полиция явно не торопилась снабдить нас новыми полицейскими глазами.

Мы дошли до заросшего травой поля, на котором иногда упражняются члены Общества Творческого Анахронизма. Они проводят здесь свои турниры, сражаясь в пешем строю деревянными плоскими дощечками, которые должны, по их мнению, напоминать мечи, секиры и так далее. Турнирное поле очень большое и совершенно ровное, со слегка выгнутыми краями. На нём не растёт ни единого деревца.

На одном из таких выгнутых краёв что-то шевелилось. Я остановился. Движение прекратилось, но свет, отражённый от белоснежных облаков, ясно выхватывал это место. Что-то, издалека похожее на человека и немного розоватое, стояло рядом с бледным квадратом.

Я тихо сказал:

— Оставайтесь здесь.

Джил заволновалась.

— Не глупи, там никто нигде не спрячется. Пойдём отсюда.

Транспарант без надписи был погнут; на белом фоне чётко обозначились отпечатки грязных башмаков. Человек, когда-то носивший его, с болью в глазах посмотрел на нас. Кровь вздувалась пузырём у его ноздри и быстро засыхала. Он прошептал с видимым усилием:

— Я думаю, они выбили мне плечевой сустав.

Джил склонилась над ним.

— Давайте я посмотрю.

Некоторое время она что-то ощупывала, а потом, упёршись ногами, дёрнула за руку сильно и резко. Человек с пустым транспарантом закричал от боли и отчаяния:

— Достаточно!

В голосе Джил послышалось удовлетворение от хорошо выполненной работы:

— Как чувствуете себя?

— Теперь так сильно не болит, — человек почти улыбался.

— Что с вами произошло?

— Они начали отталкивать меня и бить, чтобы я ушёл. А я и так уходил. Я шёл себе своей дорогой. Я шёл. А потом кто-то выхватил мой транспарант…

— Человек вдруг запнулся, а потом продолжал с горечью и досадой: — Я никому не причинил вреда своим транспарантом. Я Помощник Мэра по Психологии. Я сейчас пишу работу о том, что каждый индивидуум хочет прочитать на пустом транспаранте. Это то же самое, что пустые страницы в тесте Роршаха.

— И как на вас обычно реагируют?

— Обычно с враждебностью, но ничего подобного раньше не происходило. — По интонации человека с пустым транспарантом можно было судить о том, насколько он изумлён:

— По-моему, Парк Свободы гарантирует нам и свободу слова. Не так ли?

Джил вытирала кровь у него с лица, вывернув наизнанку кошелёк Гленды Готорн. Она очень старалась и одновременно говорила:

— Конечно, здесь должна быть обеспечена свобода слова, в особенности если ты ничего не говоришь. Эй, Рон, расскажи нам ещё про своё государство анархии.

Рон откашлялся.

— Надеюсь, вы не будете судить об анархии по нынешнему случаю. Королевский Парк Свободы был во власти анархии всего лишь пару часов. Анархия должна успеть созреть.

Должно быть, Гленда Готорн и человек с пустым транспарантом слушали его и спрашивали себя: что за чертовщину он несёт? Я искренне желал Рону получить удовольствие от того, что он разъяснит им свою теорию. Больше всего меня волновало, расскажет ли Рон о том, что это он сбил все полицейские глаза.

Пожалуй, на этом поле будет хорошо провести ночь. Поле было открытым. Здесь не было никаких зарослей, никаких теней, никто не смог бы подкрасться к нам незамеченным. К тому же, здесь я быстро учился чувствовать и думать, как истинный параноик.

Мы лежали на мокрой траве, то погружаясь в дремоту, то перебрасываясь фразами. Ещё две группки, такие же маленькие, как наша, оккупировали два края поля. Они соблюдали дистанцию, мы соблюдали дистанцию. Время от времени до нас долетали их голоса, и мы знали, что они не спят. Во, всяком случае, спят не все.

Человек с пустым транспарантом был очень неспокоен во сне. Очевидно, рёбра у него болели по-настоящему, хотя Джил утверждала, что все они целы. Он поминутно всхлипывал, дёргался во сне и от этого поминутно просыпался. Проснувшись, он брал себя в руки и лежал очень тихо, пока снова не засыпал.

Джил вдруг осенило: деньги! Правительство сохранится, чтобы печатать деньги!

— Зачем? Ведь можно выписывать долговые обязательства. Стандартного достоинства. Выписывают и нотариально заверяют. И вы подписываетесь собственным добрым именем.

Джил мягко рассмеялась.

— Ты уже всё продумал, да? Так, знаешь ли, далеко не уедешь на добром имени.

— Ну, значит, кредитные карточки.

Мне надоело верить в анархию Рона. Я спросил его:

— Рон, помнишь девушку в длинной голубой вуали?

Воцарилось долгое молчание.

— Да, а что?

— Ничего себе девица, да? На неё было очень интересно посмотреть.

— Согласен.

— Так вот, если бы не было никаких законов, запрещающих тебе попросту взять и изнасиловать её, она бы ходила закутанной по уши. Платье бы застёгивала на железные пуговицы и ещё таскала бы с собой газовый баллончик. Приятно тебе будет на такую смотреть? Мне, например, нравится смотреть на тело ню. Ну посмотри, как быстро исчезли всё ню после того, как упали полицейские глаза.

— Хм-м… — Рон задумался.

Ночь становилась всё холодней. Отдалённые голоса, случайные, очень далёкие окрики — все звуки слились в тонкие серые нити на чёрном покрывале молчания. Миссис Готорн решила нарушить его.

— А что всё-таки хотел сказать этот парень с пустым транспарантом?

— Он не хотел ничего сказать, — пояснила Джил.

— Ну уж нет, секундочку, милочка. Я считаю, что он всё равно своим транспарантом что-то говорил, даже если не знал, что именно. — Миссис Готорн говорила очень медленно, внимательно обдумывая каждую фразу, внимательно подбирая каждое слово. — Была когда-то организация, которая протестовала против обязательной контрацепции, и я была её членом. Мы целыми часами носили всякие лозунги. Мы печатали листовки и останавливали прохожих, чтобы поговорить с ними. Мы тратили собственное время, собственные усилия и деньги, потому что мы хотели своими идеями достучаться до сердец.

Так вот, если к нам присоединяется человек с пустым транспарантом, значит он хочет что-то сказать.

Его транспарант просто означает, что у него нет мнения. Раз он присоединяется к нам, значит, он тем самым утверждает, что никакого мнения нет и у нас. Он словно говорит, что наши воззрения ничего не стоят.

Я тут же схватился за её слова.

— Передайте ему это, как только он проснётся. Он запишет ваши слова в свою тетрадочку.

— Но его тетрадочка врёт. Он не станет совать свой транспарант под нос людям, с которыми во всём согласен, ведь так?

— Наверное, не станет.

— Я… лично… полагаю, что люди без всякого мнения не могут нравиться. — Миссис Готорн встала. — Вы случаем не знаете, где тут автомат с газировкой?

Естественно, мы не знали. Впрочем, ни одна частная компания не будет рисковать своими аппаратами в том месте, где их будут ломать и разбивать два раза в день. Зато старуха напомнила нам, что мы все хотим пить. Так или иначе, мы все поднялись и побрели в сторону фонтана.

Все, кроме человека с пустым транспарантом.

Мне было жаль, что его нет с нами. Как странно, думал я, как дико, что такое неотъемлемое право, как свобода слова, должно зависеть от такой хрупкой штуки, как висячая полицейщина.

Мне хотелось пить.

Парк, залитый светом ночного города, резали на куски острые, длинные тени. При таком освещении всегда кажется, что видишь больше, чем на самом деле. Я думал, что вижу насквозь каждый тёмный уголок. На самом же деле, хотя повсюду ощущалось чьё-то присутствие, я мог увидеть кого-нибудь только тогда, когда человек начинал шевелиться.

Мы мало разговаривали. И парк был погружён в молчание, лишь изредка прерывавшееся смехом, доносившимся со стороны фонтана. Мысль о воде не оставляла меня. Я чувствовал, что люди вокруг меня тоже хотят пить. Фонтан был совсем рядом на открытой площадке. Знакомый бетонный монолит, вокруг которого стояли пятеро.

Они были одеты совершенно одинаково — в бумажные шорты с огромными карманами. Они выглядели совершенно одинаково — первоклассные атлеты. Может быть, они принадлежали к какому-нибудь ордену, или клану, или классу ROTC?

Они захватили фонтан. Когда кто-нибудь подходил, чтобы напиться, высокий пепельный блондин делал шаг вперёд, выставив руку и ладонью преграждая путь. У него был большой рот, искривлённый в ухмылке, которая при иных обстоятельствах могла бы сойти за заразительную улыбку. Его голос был густым и сочным. С театральными интонациями он говорил:

— Изыди. Никто не смеет здесь ходить. Только бессмертный Ктулху… [2] Или ещё что-нибудь, равно бессмысленное.

Беда была в том, что они не шутили. Или, точнее, они-то шутили, но пить всё равно никому не давали.

Когда мы подходили, какая-то девушка, опоясанная полотенцем, пыталась образумить их, но её слова не подействовали. Скорее, наоборот. Они только раздухарились — милая полуголая девица умоляет их дать ей напиться. В конце концов она прекратила уговаривать и ушла.

При том освещении её волосы казались мне красными. Я поймал себя на том, что надеюсь, что эта девушка была той самой, в вуали.

Какой-то плотный мужчина в жёлтом деловом свитере очень ошибался, требуя соблюдать его Права. То была не самая подходящая ночь для его Прав. Блондин дразнил его, пока мужчина в жёлтом свитере не начал выкрикивать оскорбления, перешедшие в невообразимую матерщину. Поток иссяк, когда мужчина попытался ударить блондина. В то же мгновение трое парней набросились на него. Мужчина покинул зону фонтана на карачках, перемежая стоны требованиями вызвать полицию и принести смирительные рубашки.

Почему же никто ничего не предпринимает? Сам я наблюдал всё это, сидя у дерева. Мне были ясны причины собственного бездействия. Первая: было трудно осознать тот факт, что полицейский глаз не парализует сцепившихся мужчин. Вторая: мне не очень-то нравился этот визжащий толстый мужчина в жёлтом свитере. Уж очень грязно он ругался. Третья: я ждал, что вмешается кто-то другой.

В этот момент заговорила миссис Готорн:

— Рональд, который сейчас час?

Должно быть, Рон был единственным человеком в Королевском Парке Свободы, который знал точное время. Обычно люди оставляли все свои ценности в камере хранения на входе. Несколько лет назад, когда Рон утопал в деньгах от удачной продажи гравированных пустых бутылок, он купил себе имплантируемые часы. Теперь он определял время, глядя на красную отметинку и две красных полосочки, сияющие прямо под кожей на запястье. Хотя между нами сидели Джил и старуха, я увидел, как вскинулась его рука.

— Без четверти двенадцать.

— Вы полагаете, что им надоест и они уйдут? Уже двадцать минут никто не подходит, чтобы напиться, — сказала миссис Готорн.

Джил прислонилась ко мне.

— Им не более скучно, чем нам. К тому же, я думаю, что если даже им станет скучно, они всё равно останутся. Тем более…

Она вдруг запнулась.

Я закончил вместо неё.

— Тем более, что мы хотим пить сейчас.

— Точно.

— Рон, ты нигде поблизости не видел своих метателей камней? В особенности хорошо было бы найти того, кто сбил полицейский глаз.

— Нет.

Я не был удивлён категоричностью ответа. Казалось бы, в такой темноте…

— А ты помнишь его?

Я не успел даже закончить, как Рон неожиданно вскрикнул:

— Конечно!

— Да ты шутишь.

— Не шучу! Его звали Пучеглаз. Такие имена не забываются.

— Ты хочешь сказать, что у него глаза навыкате?

— Я не заметил.

Что ж, стоило попробовать. Я привстал и, сложив ладони рупором, прокричал:

— Пучеглаз!

Кто-то из Водяной Монополии тоже закричал:

— Ну-ка помолчим-ка там!

Буря остроумия разразилась возле бетонного квадрата.

— Ну и привычки у этих крестьян…

— По большей части они просто хотят питочки. А вот этот персонаж…

Откуда-то издалека отозвались:

— Чего ты хочешь?

— Мы хотим поговорить с тобой. Оставайся, где стоишь.

Потом, повернувшись к Рону, я сказал:

— Вставай, пошли.

Что же касается Джил и миссис Готорн, то они получили приказание оставаться на месте и не вмешиваться.

Мы вышли на открытую лужайку. Пройдя половину расстояния до того места, где по нашим предположениям должен был находиться Пучеглаз, мы заметили, что двое из пяти парней, составлявших Водяную Монополию, бросились нам наперехват. Должно быть, им действительно было очень скучно, и они искали развлечений. Мы кинулись вперёд сломя голову и влетели под густую тень деревьев прежде, чем те двое добрались до нас. Они остановились и, смеясь как полоумные, пошли назад к фонтану.


Мы с Роном лежали под тенью низкого кустарника. Отсюда было видно всю залитую светом лужайку и четверых крепких ребят в бумажных шортах, которые, как на параде, вытянулись по углам бетонного фонтанчика. Пятый явно искал жертву.

Внезапно в зону лунного света попал какой-то парень. Его глаза сияли. Большие, выразительные глаза. Может быть, чуть-чуть навыкате. К тому же, у него были большие руки с выпуклыми костяшками. В одной руке он держал пригоршню желудей.

Он бросал их очень быстро, по одному, широко размахнувшись. Сначала один, потом второй парень из Водяной Монополии согнулись. Они начали смотреть в нашу сторону, а Пучеглаз всё кидал. Совершенно неожиданно двое парней бегом бросились к нам. Пучеглаз продолжал бросать жёлуди, пока до парней не осталось метров десять, а потом, швырнув всю пригоршню, нырнул в кусты.

Оба парня пробежали между мной и Роном. Первого мы пропустили, им оказался широкоротый блондинистый говорун. Сейчас выражение его лица было низменным, в нём читалось убийство. Второй был пониже ростом и очень широкоплечим — устрашающий силуэт, состоявший сплошь из мускулов.

Засада. Я встал перед ним, желая испугать, и он действительно остановился как вкопанный. В этот момент я изо всех сил ударил его в рот.

От удара он качнулся и невольно отступил на шаг. В этот момент Рон обхватил его рукой за шею. Парень тут же нагнулся, но Рон удержался. Он повис на нём, и я сделал то, что часто видел по телевизору. Сцепив пальцы замком, я изо всех сил ударил парня по затылку.

Сребровласый говорун должен был, по моему разумению, уже вернуться. Я посмотрел назад. Он был здесь. Он кинулся на меня, прежде чем я успел поднять руку. Мы покатились по земле. Мои руки были прижаты к бокам. Его руки были заняты моими. Если бы он захотел меня ударить, то должен был бы сначала отпустить меня. Глупое положение для обоих. Но он всё же сжал меня так, что у меня перехватило дыхание. Тут к нам подскочил Рон, выжидая момент, чтобы нанести удар.

Неожиданно вокруг нас появилось множество других людей. Трое оторвали блондина от меня, а плотный румяный мужчина в жёлтом деловом свитере шагнул из темноты и грохнул парня по голове обломком камня.

Блондин осел, как мешок. Мужчина приготовился и нанёс ему мощный прямой удар левой рукой. Камень был зажат в кулаке. Голова блондина бултыхнулась назад и в сторону. Я заорал:

— Эй! — и прыгнул вперёд, схватив руку, зажавшую камень.

Кто-то здорово ударил меня в горло. Я упал. Ощущение было такое, что все мои струночки оборвались. Кто-то помогал мне подняться на ноги… Рон… Голоса что-то шептали, кто-то крикнул:

— Возьмите его!

Мне не было видно блондинистого парня. Мне было видно другого, коренастого. Он поднялся и, шатаясь, побрёл прочь. Откуда-то из-за деревьев выступили тени, готовые сыграть с ним в тёмную. Деревья ожили. То был лишь маленький участок рощи, полный злых и жаждущих людей. Откуда-то снова появился Пучеглаз. Он широко улыбался.

— Так, ну что теперь? Пошли ещё куда-нибудь покидаем?

— Ох, нет. Здесь столько злобы сегодня. Рон, мы должны остановить их. Они ведь убьют парня.

— Это ведь Парк Свободы. Ты сможешь сам держаться на ногах?

Видно, остатки Водяного Треста, совершив обходной манёвр, решили прийти на выручку своим. У одного из них в руке была толстая ветка с ободранными листьями.

Мы побежали.

Сделав не больше десяти шагов, я вынужден был остановиться. Моя голова хотела взорваться. Рон посмотрел на меня, но я махнул рукой. Позади парень с веткой уже прорвался сквозь линию деревьев и бежал на меня, намереваясь совершить убийство. Позади него все звуки внезапно смолкли. Я закрыл голову руками, ожидая удара, и потерял сознание.


Его тело лежало у меня на ногах. Ветка была всё ещё зажата в руке. Джил и Рон тянули меня за плечи, а пара золотистых лун плыла над головой. Я рывком высвободился и начал ощупывать голову. Похоже, она была цела.

Рон сказал:

— Полицейские глаза парализовали его, прежде чем он добежал до тебя.

— А остальные? Их что, убили?

— Я не знаю, — ответил Рон и взъерошил свои волосы. — Знаешь, я был неправ насчёт анархии. Она очень нестабильна. Всё слишком быстро распадается на части.

Люди вокруг нас начали подниматься с земли. Они потянулись к выходам, толпа становилась всё больше, двигаясь всё быстрее под жёлтыми полицейскими глазами.

Перевод: С. Степанов

Воины

— Уверен, что они заметили нас, — настаивал Специалист по Инопланетным Технологиям. — Вы видите это кольцо, сэр?

Изображение серебристого вражеского корабля почти целиком заполнило экран. Корабль представлял собой цилиндрическую ось, окружённую широким кольцом так, что походил на авторучку, вставленную в платиновый браслет. Остроконечная цилиндрическая ось оканчивалась каким-то ребристым механизмом. Угловатые буквы, сбегающие вниз по цилиндру, не имели ничего общего со шрифтом кзинтов, состоящим только из точек и запятых.

— Разумеется, вижу, — ответил Капитан.

— Когда мы засекли их, кольцо вращалось. Однако как только мы приблизились на расстояние 200 тыс. миль, оно замерло и с тех пор не сдвинулось ни на йоту.

Капитан в задумчивости легонько пощёлкал хвостом, словно розовым кнутом.

— Твои слова обеспокоили меня, — прокомментировал он. — Если они знают, что мы здесь, то почему не пытаются убраться? Неужели они так уверены, что сумеют победить нас?

Капитан резко повернулся и глянул на Спец-И-Т.

— Может, нам нужно убраться?

— Нет, сэр! Не знаю, почему они всё ещё здесь. У этих существ нет абсолютно ничего, что могло бы хоть как-то объяснить их уверенность в себе. Это один из самых примитивных космических кораблей, которые я когда-либо видел.

Он ткнул когтем в экран и продолжил отчёт:

— Внешняя оболочка корабля сделана из металлического сплава. Вращающееся кольцо необходимо для того, чтобы имитировать силу тяжести с помощью центростремительной силы. Таким образом, у них нет системы гравитационного скольжения. Возможно, они используют термоядерный двигатель.

Уши капитана, похожие на кошачьи, встали торчком.

— Но ведь до ближайшей звезды — несколько световых лет!

— Должно быть, их атомный двигатель лучше наших аналогов. Но зато у нас раньше появилась система гравитационного скольжения.

С большой сводчатой панели донеслось негромкое жужжание.

— Войдите, — сказал капитан.

Через входной люк в каюту капитана запрыгнул Консультант по Вооружению и вытянулся по стойке смирно.

— Сэр, мы навели на цель все орудия.

— Хорошо. — Капитан повернулся к Спец-И-Т. — И-Т, ты уверен, что они не представляют для нас опасности?

Спец-И-Т обнажил острые зубы.

— Не вижу ничего опасного, сэр.

— Хорошо. К-В, держите оружие наготове, но без моего приказа не пускайте его в ход. Я откушу уши тому, кто уничтожит корабль без приказа. Он нужен мне целым, без единого повреждения.

— Да, сэр.

— Где Телепат?

— Уже идёт, сэр. Он спал.

— Он всегда спит. Передайте ему, пусть поторопится принести свой хвост сюда!

К-В отдал честь и исчез в люке.

— Капитан…

Специалист по Инопланетным Технологиям смотрел на изображение чужого корабля. Сейчас экран показывал нижний конец цилиндра, блестящий, словно зеркало.

— Похоже, он задумывался как отражатель света, — констатировал Спец И-Т. — Скорее всего у них фотонный двигатель, сэр.

— А может это быть сигнальным устройством?

— Ур-р-р… Да, сэр.

— Тогда не торопись с выводами!

Входной люк выплюнул Телепата, как тостер выплёвывает свежеподжаренный хлеб. Вновь прибывший вытянулся по стойке смирно с несколько преувеличенным рвением.

— Прибыл по вашему приказанию, сэр.

— Ты забыл, что следует звонить, а не с ходу врываться в каюту Капитана!

— Прошу прощения, сэр.

Освещённый экран слепил глаза Телепату. Он повернул голову, забыв, что стоит по стойке смирно. Специалист по Инопланетным Технологиям на мгновение зажмурился, не желая видеть подобную расхлябанность.

Глаза Телепата были налиты кровью, а розовый хвост уныло поник. Как всегда, весь его вид говорил о том, что он просто умирает от недосыпания. Телепат даже не удосужился расчесать примятый мех на том боку, на котором спал. В результате он настолько отличался от идеала Воина-Завоевателя, насколько это вообще можно себе представить. Его принадлежность к расе кзинтов лишний раз подтверждала, что в семье — не без урода. Просто удивительно, как это Капитан до сих пор не убил его…

Хотя, если поразмыслить, ничего удивительного нет. Телепаты слишком редки, слишком ценны и, разумеется, слишком эмоционально неустойчивы. Капитан всегда сдерживал себя в отношениях с Телепатом, но тут же вымещал раздражение на первом попавшемся под руку. Одной появившейся на полу пылинки хватало, чтобы невиновный лишился погон или ушей.

— Мы выследили вражеский корабль, — проговорил Капитан. — Хотелось бы получить кое-какую информацию о нём. Ты можешь прочитать мысли экипажа?

— Да, сэр.

В голосе Телепата звучало нескрываемое страдание, но он счёл за благо не возражать. Телепат отвернулся от экрана и опустился в кресло. Спустя несколько мгновений его уши свернулись в клубки, зрачки сузились, а крысиный хвост задрожал.

Одиннадцатое чувство Телепата заработало.

Он поймал мысль Капитана «…гражданские хлюпики получают с…» и разъярённо переключился. Телепат ненавидел мысли Капитана. Он нащупал мысли остальных членов экипажа своего корабля и изолировался от них. Наконец он выключил все мысли… В телепатическом пространстве не осталось ничего, кроме хаоса и темноты.

Однако хаос не был пуст! Кто-то думал… И мысли эти были странными, тревожными…

Телепат заставил себя сконцентрироваться и слушать.


Стив Уивер безвольно парил около стены радиорубки. Этого высокого голубоглазого блондина часто можно было видеть именно в таком состоянии — расслабленного и абсолютно неподвижного, словно существовала какая-то веская причина для того, чтобы он даже не моргал. Струйка дыма поднималась от левой руки Стива и исчезала в вентиляционном отверстии стены напротив.

— Всё то же, — устало выдохнула Энн Харрисон и дотронулась до четырёх переключателей пульта радиосвязи. После каждого щелчка загоралась маленькая лампочка.

— Ты не можешь пробиться к ним?

— Нет. Держу пари, у них даже нет радиосвязи.

Энн отстегнула ремень, удерживающий её в кресле, и потянулась. Какое-то мгновение она напоминала морскую звезду.

— Я оставила принимающее устройство включённым и прибавила громкость на случай, если они захотят войти с нами в контакт. Господи, до чего же хорошо! — Энн свернулась в комочек. Она уже несколько часов сидела, согнувшись над банком связи. Энн можно было принять за сестру Стива — такая же высокая, светловолосая и голубоглазая. Под свободно спадающим синим джемпером вырисовывались очертания мускулов, развившихся от постоянных физических упражнений. Энн выпрямилась.

Стив лёгким щелчком забросил окурок в кондиционер. Он умудрился не шевельнуть при этом рукой.

— О'кей. Что же тогда у них есть?

Энн выглядела удивлённой.

— Я не знаю.

— Подумай об этом, как о головоломке. Предположим, у них действительно нет радио. Тогда как они разговаривают с другими кораблями? И как мы можем проверить наши предположения? Без сомнения, они захотят войти в контакт.

— Подумай об этом, Энн. И Джим пусть тоже подумает. Ты как раз та девушка, у которой может всё получиться.

Джим Дэвис, круглосуточный корабельный доктор, был мужем Энн на этот год.

— Хочешь курительную палочку?

— С удовольствием.

Стив подтолкнул свой сигаретный паёк к Энн, парящей в другом конце рубки.

— Возьми несколько. Мне нужно идти.

Опустевшая пачка со свистом прилетела назад.

— Спасибо, — поблагодарила Энн.

— Сообщи мне, если что-нибудь произойдёт, ладно? Или если тебе что-нибудь придёт в голову.

— Сообщу. Не волнуйся, Стив. Что-то должно произойти. Они наверняка стараются найти выход так же, как и мы.


Каюты экипажа находились внутри кольцевой части корабля. Они располагались по кругу, и двери выходили в круглый, похожий на пончик, холл. Стив подтянул своё невесомое тело к выходу в коридор, с трудом достал до пола и поднажал. Дальше дело пошло легче. Пол изогнулся волной навстречу Стиву, приспосабливаясь к его телу. Он двинулся вниз по коридору, напоминая плывущую лягушку. Из двенадцати мужчин и женщин на борту «Ангельского Карандаша» Стиву это удавалось лучше всех, ибо он был жителем Кольца, а все остальные — урождёнными землянами, обитателями равнин.

Энн вряд ли станет думать о чём-либо, размышлял Стив. И не потому, что она недостаточна умна. Энн не хватало любопытства, обыкновенной любви к разгадыванию головоломок. Только он и Джим Дэвис.

Стив двигался слишком быстро и невнимательно: он чуть было не сшиб Сью Бэнг, показавшуюся за изгибом холла.

Им удалось остановиться — каждому у своей стены.

— Привет, торопыга, — сказала Сью.

— Привет, Сью. Куда путь держишь?

— В радиорубку. А ты?

— Хочу проверить двигатель; Вряд ли он нам понадобится, но проверка не помешает:

— Ты бы наверное помер без работы, а, Стив? — Сью склонила голову набок. Она всегда так делала, когда хотела что-то спросить.

— Слушай, когда мы вновь начнём вращаться? Никак не могу привыкнуть всё время падать.

«Сью рождена для парения в невесомости», — подумал Стив. Казалось, её маленькой стройной фигурке сила тяжести только мешает.

— Когда я удостоверюсь, что нам не нужен двигатель. Пока нужно быть начеку. Я и сам жду не дождусь, когда ты снова наденешь юбку.

Энн польщённо засмеялась.

— Тогда можешь выключать его. Я не собираюсь переодеваться — значит будем стоять на месте. Кстати, Эйбл говорит, после того как чужой корабль подогнал курс под наш, он движется с ускорением 200 «g». А сколько может выжать «Ангельский Карандаш»?

Стив был поражён.

— Всего 0,5. А я ещё хотел гнаться за ними. Что ж, может, нам удастся первыми войти в контакт. Хотя у Энн пока ничего не получается. Я только что из радиорубки.

— Плохо дело.

— Мы ждём уже слишком долго.

— Стив, ты такой нетерпеливый. Неужели жители Кольца всегда так торопятся? Иди сюда. — Сью схватила Стива за руку и подтащила к одному из больших иллюминаторов, окаймлявших дальнюю сторону коридора.

— Вот они, — Сью ткнула пальцем в иллюминатор.

Эта звезда казалась более крупной и тусклой, чем остальные. Из-за эффекта Допплера чужой корабль походил на мутно-красный диск, висевший среди сине-белых точек.

— Я рассматривал его в телескоп, — сказал Стив. — Он весь какой-то бугристый. Сбоку нарисован круг из точек и запятых. Похоже на надпись.

— Сколько же мы ждали этой встречи? 500 тысяч лет? И вот они здесь. Расслабься. Они никуда не уйдут. — Сью смотрела в иллюминатор, сконцентрировав внимание на мутно-красном диске. Блестящие волосы цвета чёрного янтаря плавали вокруг её головы. — Первые инопланетяне. Интересно, какие они…

— Трудно сказать… У их корабля довольно сложный режим работы. Значит, они очень сильны. Хотя, возможно, у них есть нечто вроде ускорительного щита. Но, похоже, свободное падение тоже даётся им легко. Этот корабль не нуждается во вращении.

Стив пристально смотрел на звёзды. Его большое тело, как всегда, было неподвижным, а выражение лица — сумрачным. Внезапно он сказал:

— Сью, я обеспокоен.

— Чем?

— А вдруг они враждебно настроены?

— Враждебно? — переспросила Сью, пробуя на язык незнакомое слово. Оно ей явно не нравилось.

— В конце концов, мы ничего не знаем о них. Предположим, они захотят атаковать нас. Нам следует…

Сью раскрыла рот. Стив вздрогнул, прочитав ужас в её глазах.

— Откуда… откуда у тебя такие мысли?

— Извини, что напугал тебя, Сью.

— О, об этом не беспокойся… Но зачем? Разве… Тёс!..

Показался Джим Дэвис. «Ангельский Карандаш» покинул Землю, когда ему исполнилось 27 лет. Теперь же 38-летний Джим был самым старым (а также самым общительным) членом экипажа и-уже успел завести себе брюшко. Изящные, направдоподобно длинные пальцы достались ему в наследство от деда, всемирно известного хирурга. Теперь, когда даже сложнейшие операции выполнялись докторами-роботами, Джиму его длинные пальцы только доставляли лишние хлопоты.

Согнувшись над своими магнитными сандалиями, Джим напоминал комедианта.

— Привет, ребята, — бросил он, с трудом отрывая ноги от пола.

— Привет, Джим, — как-то напряжённо сказала Сью. Она подождала, пока Джим отошёл на порядочное расстояние, и только тогда вновь заговорила.

— Неужели в Мире Кольца сражаются? — хриплым шёпотом спросила она.

Сью не верила в это. Ведь хуже просто ничего не могло быть.

— Нет! — отрезал Стив, но потом добавил неохотно: — Иногда приходится.

— Он старался побыстрее разъяснить всё Сью.

— Дело в том, что все врачи, включая психологов, находились на больших базах, таких как Церес. Там шахтёры всегда могли найти их. Но ведь главная опасность таилась в скалах. Однажды ты обратила внимание на мою странную привычку: я никогда не жестикулирую. Это характерно для всех жителей Кольца. А всё потому, что в тесной шахтёрской кабинке трудно не зацепить что-нибудь, размахивая руками. Например, кнопку блокировки подачи воздуха.

— Иногда становится жутко. Ни единого движения за несколько минут.

— В скалах даже в воздухе всегда чувствуется напряжение. Иногда какой-нибудь шахтёр вдруг начинает обращать внимание на опасность, скуку и тесноту, а обратиться к психологу вовремя не успевает. Тогда ему хочется разрядиться. И он идёт в бар. Драться. Я однажды видел подобное. Парень орудовал кулаками словно кувалдами.

Образы прошлого будоражили память Стива. Он погрузился в воспоминания, напрочь позабыв о Сью. Когда же Стив очнулся, его собеседница выглядела словно начинающая медсестра, впервые столкнувшаяся с тяжёлым случаем. Уши Стива начали медленно краснеть.

— Извини, — сказал он упавшим голосом, глядя в бледное, мгновенно осунувшееся лицо Сью.

Сью хотелось убежать прочь — она была расстроена не меньше Стива. Но вместо этого она сказала, пытаясь заставить себя поверить в это:

— Всё в порядке. Так ты думаешь, что чужой корабль может захотеть э-э-э… напасть на нас?

Стив кивнул.

— Ты когда-нибудь изучал историю Земли?

Он грустно улыбнулся.

— Нет, здесь я не специалист. А многие ли изучали?

— Примерно каждый двенадцатый.

— Не так уж много.

— Люди вообще редко сравнивают свою жизнь с жизнью предков. В этом вся проблема. Ты, возможно, слышал, что прежде — гм, лет 300 назад, действительно существовали войны. Но знаешь ли ты, что такое настоящая война? Ты можешь мысленно представить её? Например, ядерную бомбу, намеренно взорванную в центре города? Концентрационный лагерь? А атаку из положения непосредственного соприкосновения с противником? Возможно, ты думаешь, что с окончанием войн исчезли убийства? Это не так. Последнее произошло примерно в XXI веке — около 160 лет назад.

— Любой, кто утверждает, что человеческую природу нельзя изменить, ненормален. Чтобы доказать это утверждение, необходимо дать определение понятию «человеческая природа», а этого никто сделать не может. Три вещи привели нас к нынешней мирной цивилизации. Все три — технологические изменения. — Сью говорила сухим размеренным голосом преподавателя, начитывающего лекцию на магнитофонную кассету. — Первая — выход психологии из зачаточного состояния. Вторая — переориентация почти всей суши на производство продовольствия. Третья — Законы, Ограничивающие Рождаемость, и ежегодные вводы контрацептивов. Это способствовало освобождению жизненного пространства. Может, к этому приложили руку жители Кольца и звёздные колонии — они лишили жизни многих наших врагов. Историки до сих пор спорят по этому поводу. Теперь я хочу выяснить для себя один тонкий вопрос. — Сью постучала пальцем по иллюминатору. — Посмотри на этот корабль. Он обладает достаточной мощью, чтобы передвигаться со скоростью почтовой ракеты и достаточным количеством топлива, чтобы приближаться к нам со скоростью в 0,8 скорости света — так?

— Так.

— При этом у них остаётся масса энергии для манёвров. Чужой корабль лучше нашего. Поскольку у них хватило времени сконструировать такой корабль, значит они создали и свои собственные версии психологии, современного пищевого производства, контрацепции, экономики — всего того, что даёт возможность уничтожить войны. Понимаешь?

Стив улыбнулся той серьёзности, с которой говорила Сью.

— Конечно, Сью, в том, что ты говоришь, есть определённая доля истины. Но тот парень в баре принадлежал к нашей культуре — и это не помешало ему быть довольно э-э-э… воинственным, и если мы не смогли проникнуть в его мышление, то как мы можем претендовать на понимание мыслей существ, о химическом строении которых даже не догадываемся?

— Они наверняка разумны, раз создают такие корабли.

— Верно.

— Если бы Джим услышал, что ты мне здесь говорил, он незамедлительно отправил бы тебя к психологу.

— Это лучший довод из всех, приведённых тобой. — Стив усмехнулся и погладил её за ухом двумя пальцами. Внезапно он почувствовал, как Сью вся напряглась, и прочёл на её лице боль. В то же мгновение собственная боль захлестнула Стива. Адская головная боль. Ему казалось, что череп вот-вот взорвётся.


— Я нащупал их, сэр, — пробормотал Телепат. — Спрашивайте меня, о чём угодно.

Капитан заторопился, зная, что Телепат не сможет долго находиться в подобном состоянии.

— По какому принципу работает их корабль?

— У них световой двигатель, работающий на водородном топливе. С помощью электромагнитной ловушки они добывают водород прямо из космоса.

— Умно. Они смогут ускользнуть от нас?

— Нет. Их двигатель работает вхолостую и готов завестись в любой момент, но это их не спасёт. Они просто поразительно слабы.

— Каким оружием они располагают?

Телепат надолго замолчал. Все терпеливо ждали его ответа. Тишину нарушали только звуки, доносившиеся из контрольного отсека, на которые все уже давно приучили себя не обращать внимания: завывания воздушных потоков, невнятное бормотание голосов, странный звук, похожий на треск разрываемой материи (он исходил от гравитационных двигателей).

— У них нет никакого оружия, сэр.

Голос кзинта зазвучал более отчётливо. Его гипнотическое расслабление сменилось судорожным подёргиванием мускулов. Он изогнулся, словно видел кошмарный сон.

— Никакого, сэр, даже ножа или дубинки. Хотя погодите, кухонные ножи у них есть, но они используются только по прямому назначению. Эти существа не воюют.

— Не воюют?

— Нет, сэр. И не ожидают, что мы захотим сражаться с ними. Правда, такая мысль пришла в голову троим, но все они, поразмыслив, отбросили её.

— Но почему? — спросил Капитан. Он понимал всю неуместность своего вопроса, но не мог удержаться.

— Я не знаю, сэр. Какая-то религия или наука… Я не понимаю, — всхлипнул Телепат. — Я ничего не понимаю.

Ему, должно быть, не по себе, думал Капитан. Совершенно чуждые мысли…

— Что они делают сейчас?

— Ждут, когда мы заговорим с ними. Они пытались войти с нами в контакт и думают, что мы тоже делали это.

— Но почему? Хотя ладно, неважно. Их можно убить тепловым излучением?

— Да, сэр.

— Прерви контакт.

Телепат яростно затряс головой. Кзинт выглядел так, словно его только что прокрутили в стиральной машине. Капитан дотронулся до сенсибилизатора и проревел:

— Консультант по Вооружению!

— Здесь!

— Используйте индукторы.

— Но, сэр! Они слишком медленно действуют. Что если чужой корабль нападёт на нас?

— Не смей спорить со мной, ты!.. — Рыча от злости, Капитан разразился потоком брани. Неповиновение всегда должно подавляться в зародыше.

К тому времени, как он выдохся, телепат уже отправился спать, а Специалист по Инопланетным Технологиям занял своё место у экрана.

Капитан довольно заурчал. Хорошо бы всегда и со всеми так легко справляться.

Когда тепловое излучение убьёт экипаж, он захватит корабль. Исследовав организмы этих существ, он сможет узнать всё необходимое об их планете. Он сможет обнаружить её точное местонахождение, изучив траекторию полёта корабля. Возможно, во время полёта они даже не делали обманных манёвров!

Если существа подобны кзинтам — что ж, значит их планета присоединится к Миру кзинтов. А он. Лидер Завоевания, получит 1 % богатств новой планеты в пожизненное пользование. Будущее представлялось весьма заманчивым. Никто не посмеет больше называть его по профессии. Он обретёт имя…

— Незначительное добавление, сэр, — сказал Спец И-Т. — До того, как корабль остановился, он вырабатывал одну и двенадцать шестьдесятчетвертых долей «g».

— Тяжеловато, — довольно промурлыкал Капитан. — Может; там слишком много воздуха? Ну ничего, думаю, его будет нетрудно подогнать под стандарты кзинтов. И-Т, мы всё время натыкаемся на какие-то странные виды. Помнишь чанквинов?

— Где оба пола разумны? Постоянно сражались!

— А эта смешная религия на Альтаире Один… Они думали, что могут путешествовать во времени.

— Да, сэр. А когда мы высадили пехоту, они все исчезли.

— Должно быть, совершили массовое самоубийство с помощью дезинтеграторов. Но зачем? Они же знали, что нам просто нужны рабы. Я до сих пор не могу понять, куда же подевались сами дезинтеграторы. Как они избавились от них уже после всего?

— Некоторые виды делают всё в угоду своим нелепым верованиям, — сказал Спец И-Т.


В 11 годах полёта от Плутона и восьми годах от «Мы Сделали Это», своего места назначения, четвёртый колониальный корабль завис где-то в бескрайнем космическом пространстве. Впереди звёзды выглядели зеленовато-белыми и сине-белыми — сияющие точки на фоне нарождающейся черноты. Позади — разбросанными тускло-красными угольками. С боков созвездия были странно сплющены. Вселенная явно уменьшалась.

На короткое время Джиму Дэвису прибавилось работы. У всего экипажа страшно болела голова, так, что искры сыпались из глаз. Каждому пациенту доктор Дэвис вручал маленькую розовую таблетку из тех, которые всегда лежали в раздаточном устройстве огромного автодока, закрывающего дальнюю сторону изолятора. Люди толпились за дверью, ожидая, когда же подействует лекарство. Они походили на только что вылупившихся птенцов. Затем кому-то пришло в голову отправиться в кают-компанию, и все согласились. Необычайно молчаливая толпа. Разговаривать, пока боль не отступила, не хотелось. Даже шарканье магнитных сандалий тонуло в толстом пластиковом покрытии.

Стив обернулся к Джиму Дэвису:

— Эй, Док, долго ещё терпеть?

— Меня уже отпустило. Ты ведь принял лекарство немного позже, чем я, да?

— Да. Спасибо, Док, — мягко проговорил Стив.

Они плохо переносили боль, эти люди. Они просто не привыкли к ней.

Весь экипаж ввалился в кают-компанию. Завязался негромкий разговор. Люди рассаживались на кушетках, пристёгивая себя липкими пластиковыми ремнями. Некоторые просто парили около стен. В этой достаточно просторной кают-компании каждому нашлось удобное местечко.

Стив извивался под потолком, надеясь надеть магнитные сандалии.

— Надеюсь, они не станут снова применять это, — услышал он голос Сью. — Больно…

— Применять — что?

— Да что бы ни было! Возможно, телепатию.

— Нет, в телепатию я не верю. Может, они воздействуют на нас с помощью ультразвуковых вибраторов?

Стив наконец надел сандалии, но магниты включать не стал.

— …холодное пиво. Ты хоть понимаешь, что мы больше никогда не почувствуем его вкус? — Голос Джима Дэвиса.

— Я так соскучилась за водными лыжами. — Энн Харрисон сказала это как-то тоскливо. — Это так здорово — преодолевать сопротивление яростного ветра и разбивающихся о твои ноги волн… Господи, а солнце…

Стив подтянул своё тело к ним.

— Запретная тема, — сказал он.

— Всё равно уже говорим, — весело прогудел Джим. — Это, знаешь ли, лучше, чем обсуждать инопланетян. Тут все на них помешались. Я, пожалуй, попробую отключиться. Ну, о чём ты больше всего жалел, когда покидал Землю?

— Только о том, что слишком мало побыл на ней.

— О да, конечно.

Джим вдруг вспомнило фляге, которую держал в руках. Он отпил из неё и радушно передал Стиву.

— Нет ничего хуже ожидания. Я себе места не нахожу, — сказал Стив. — Что они будут делать дальше? Трясти наш корабль в ритме азбуки Морзе?

Джим улыбнулся.

— Может, они вообще ничего больше не станут предпринимать. Просто махнут рукой — или что у них там — и улетят.

— Надеюсь, этого не случится! — воскликнула Энн Харрисон.

— Неужели это так плохо?

Стив вздрогнул. На что намекал Джим?

— Конечно! — сказала Энн. — Мы должны выяснить, какие они! И чему могут научить нас, Джим!

Беседа грозила перейти в спор. В подобных случаях считалось хорошим тоном сменить тему.

— Знаете, — сказал Стив, — я случайно заметил одну странность. Когда я отталкивался от стены, она была тёплой. Это хорошо или плохо?

— Это смешно. Вообще-то стены должны быть холодными, — отозвался Джим.

— Ведь за бортом нет никаких источников излучения, кроме звёздного света. Хотя…

Странное выражение промелькнуло на его лице. Джим выдернул ногу из сандалии и дотянулся кончиками пальцев до магнитной подошвы.

— А-а-а!.. Джим! Джим!

Стив резко обернулся. Это кричала Сью! Он включил свои сандалии, опустился на пол и бросился на помощь.

Вокруг Сью толпились люди. Они расступились, чтобы пропустить Джима Дэвиса, и тот попытался вывести Сью из кают-компании. Сью стонала и металась, не обращая внимания на его усилия.

Стив с трудом добрался до Сью.

— Весь металл излучает тепло, — прокричал Дэвис. — Нужно заставить Сью выйти из кают-компании!

— В изолятор! — простонала вдруг Сью.

Четверо членов экипажа повели Сью в изолятор. Девушка всё ещё плакала и слабо сопротивлялась. В изоляторе Джим брызнул ей в лицо гипнотическим препаратом. Сью в последний раз всхлипнула и заснула.

Джим немедленно взялся за работу. Четверо, людей тревожно следили за его действиями. Автодоку потребуется слишком много драгоценного времени, чтобы поставить диагноз, и Джим решил не прибегать к его помощи. Он умел работать быстро. Крошечный прибор находился прямо под кожей за ухом Сью. Но даже за короткий промежуток времени, необходимый для этой операции, скальпель успел накалиться и обжечь Джиму пальцы.

Стив чувствовал, как нарастает излучение. Его подошвы горели.

Понимают ли инопланетяне, что делают?

Однако, какое это имеет значение? Корабль атакован. Его корабль.

Стив выскользнул в коридор и бросился к командному пункту. Магнитные сандалии затрудняли бег, и Стив походил на испуганного пингвина. И всё же он передвигался быстро. Может быть, он делает огромную ошибку. Может быть, таким способом инопланетяне отчаянно пытаются вступить с ними в контакт. Стив никогда не узнает этого. Их нужно остановить любой ценой, прежде чем все будут зажарены живьём.

Сандалии жгли Стиву ноги. Он всхлипнул от боли и стиснул зубы, которые тоже накалились. Воздух обжигал рот и гортань.

Стиву пришлось намотать на руки рубашку, чтобы открыть дверь командного пункта. Боль в ногах стала невыносимой. Он сорвал сандалии и подплыл к пульту управления. Рубашка по-прежнему защищала его руки. Стив судорожно нажал на большую белую кнопку, заставляя двигатель работать в полную мощь, и опустился в кресло пилота, ожидая, когда нарастёт давление.

Стив повернулся к телескопу заднего обзора. Он был нацелен на солнечную систему — на таком расстоянии двигатель можно использовать для передачи сообщений. Стив настроил его на ближнее действие и начал разворачивать корабль.


Вражеский корабль накалился так, что начал излучать инфракрасные лучи.

— Чтобы разогреть отсек экипажа, потребуется немного больше времени, — сообщил Спец И-Т. — У них там установлен температурный контроль.

— Ничего страшного. Когда они все умрут, разбуди Телепата — пусть проверит. — Капитан продолжал расчёсывать свой мех, чтобы убить время. — Знаешь, если бы они не были столь-беззащитны, я бы не стал применять медленный способ. Я бы просто оторвал кольцевую секцию от машинного отделения. Может, мне так и нужно было сделать. Это безопаснее.

Спец И-Т хотел заслужить безоговорочное доверие Капитана.

— Сэр, у них нет никакого оружия. На корабле слишком мало места. Раз они используют атомный двигатель, всё пространство занимает он и баки с горючим.

— Они хотят уйти, — сказал Капитан, когда сияющие дюзы повернулись прямо на его корабль.

— Да, сэр. Но на своём световом двигателе они далеко не уйдут.

Капитан задумчиво заурчал.

— А что будет, если световой луч ударит по нашему кораблю?

— Просто яркая вспышка. Линза плоская и, значит, испускает очень широкий луч. Чтобы быть опасными, им нужен параболический отражатель. Или… — Уши Спец И-Т встали торчком.

— Или что? — спокойно спросил Капитан.

— Лазер. Но здесь всё в порядке, сэр. У них ведь нет оружия.

Капитан вскочил, вцепившись в пульт управления.

— Идиот! — выплюнул он. — Они не отличают оружие от железок. Консультант по вооружению! Как Телепат может выяснить то, чего они сами не знают?! Консультант по Вооружению!

— Здесь, сэр.

— Немедленно уничтожить!

Внезапно ужасная вспышка света озарила контрольный отсек. Капитан засиял, словно рождественская игрушка, и разорвался на куски. Воздух медленно выходил в космос сквозь зияющую в корпусе корабля дыру.


Стив лежал на спине. Корабль снова вращался, вдавливая его в кровать.

Он открыл глаза.

Джим Дэвис пересёк каюту и стал возле него.

Стив резко сел в постели. Его глаза широко раскрылись.

— Осторожно, — Джим озабоченно смотрел на него.

Стив моргнул.

— Что случилось? — спросил он и испугался своего хриплого голоса.

Джим опустился на стул.

— Это ты расскажи мне. Мы попытались войти в командный отсек, когда корабль начал двигаться. Почему ты не оповестил нас сигналом? Ты выключил двигатель как раз, когда Энн вошла в дверь. Затем ты потерял сознание.

— Что с чужим кораблём? — Стив попытался унять дрожь в голосе, но не смог.

— Некоторые из наших сейчас там. Исследуют обломки.

Сердце Стива сжалось.

— Наверное, я с самого начала боялся в душе, что чужой корабль опасен. Я скорее психолог, чем хирург. Кроме того, я изучал историю и, возможно, знаю о человеческой природе больше, чем необходимо. Слишком наивно было полагать, что все существа, путешествующие в космосе, — обязательно миролюбивы. Эта не так, хотя я и пытался убедить себя. У них на борту мы обнаружили Предметы, которые любой уважающий себя человек постыдился бы увидеть в кошмарном сне; Ядерные ракеты, атомные бомбы, лазеры, индукторы — те, что они применили против нас. И ракеты-перехватчики. Ты понимаешь, что это значит? У этих существ есть враги, такие же как они сами, Стив. Возможно, они где-то поблизости.

— Значит, я убил их. — Всё плыло у Стива перед глазами, но его голос звучал удивительно ровно.

— Ты спас корабль.

— Это произошло случайно. Я просто пытался уйти от них.

— Нет, не случайно, — Дэвис сказал это так легко, словно речь шла о химическом анализе мочи. — Корабль находился на расстоянии 400 световых миль. Чтобы поразить его, тебе понадобилось бы навести на него телескоп. Ты поступил именно так. Ты знал, что делал. Кроме того, ты выключил двигатель сразу после того, как поразил чужой корабль.

Стив больше не мог сидеть. Он повалился на спину.

— Что ж, ты всё знаешь, — сказал он, глядя в потолок. — А остальные?

— Сомневаюсь. Убийство как способ самозащиты находится за пределами их понимания. Хотя Сью, похоже, догадалась.

— О-о-о.

— Если это и так, она отнеслась к случившемуся спокойно, — торопливо сказал Дэвис. — Гораздо спокойнее, чем отреагируют все остальные, когда узнают, что вселенная полна воинов. Конец света близок, Стив.

— Что?

— Может быть, это звучит несколько театрально, но факт остаётся фактом. 300 лет мирной жизни для всех. Когда-нибудь их назовут Золотым Веком. Никакого голода, войн, физических болезней, кроме старения… Абсолютно никаких умственных болезней даже по нашим строгим стандартам… Если по достижении 14 лет кто-то пытается использовать кулаки, мы говорим, что этот человек болен, и лечим его. Теперь всё закончилось. Мир — слишком неустойчивое состояние для нас. А может, и для всего живого.

— Отсюда можно увидеть корабль?

— Да. Он как раз позади нас.

Стив скатился с кровати и подошёл к иллюминатору. До корабля кзинтов было рукой подать. Он представлял собой огромный красный сфероид с уродливыми выступами, словно наугад разбросанными по корпусу. Луч разрезал его на две неравные части, словно топор перерубил яйцо. Стив не мог отвести глаз от внутренностей корабля, похожих на сотовую структуру.

— Вскоре люди начнут возвращаться, — сказал Джим. — Они будут напуганы. Кто-нибудь обязательно станет настаивать на необходимости вооружения кораблей на случай новых атак. Мне придётся спорить с ними.

— Возможно, они подумают, что я сам болен. Может, так оно и есть. Но именно такая болезнь нам понадобится в ближайшее время, — Джим выглядел безнадёжно несчастным. — Мы снова станем вооружённым обществом… А пока нужно предупредить Землю.

Перевод: А. Миронова

Всегда есть место безумию

Миру, забывшему о войне, непросто осознать возможность инопланетного вторжения.

Л. Н.

I

Среди нас не много счастливчиков, заставших прежние славные деньки. Я вспоминаю себя семидесятилетним. Работа позволяла держать тело в форме и приносила в жизнь крупицу разнообразия, позволяя как-то занять мозги. Личная жизнь была далеко не идеальной, но содержательной. Старые сказки блекнут перед возможностями современной медицины, и я почти не волновался за своё здоровье.

Это были славные деньки, и я застал их. Я могу припомнить времена и хуже.

Но я также могу припомнить и времена, когда моя память была лучше. Вот почему я решил записать всё это. Буду обновлять записи ещё и для того, чтобы сохранять цель в жизни.


В 2330-х годах «Моноблок» был баром для одиноких.

В то время я стал его постоянным клиентом. Там я встретил Шарлотту. Там мы справили нашу свадьбу, а потом забросили его на двадцать восемь лет. Это был первый брак для меня — и для неё тоже, — и нам было по тридцать с небольшим. Потом, когда дети выросли и разъехались, а Шарлотта оставила меня, я вернулся туда.

Местечко сильно изменилось за это время.

Я помню, как прежде на голографическом дисплее бара показывали под две сотни различных бутылок. Теперь их стало вдвое больше и выглядели они куда реалистичней — вероятно, более совершенное оборудование, — но лишь горстка из них, в самой середине, была со спиртным. Всё остальное — ароматизированная или газированная вода, энергетические и электролитические напитки, а ещё тысячи сортов чая. Еда тоже была соответствующая: сырые овощи и фрукты, сохранявшие свежесть с помощью высоких технологий, приправленные соусом с низким содержанием холестерина, и отруби во всех мыслимых формах, за исключением инъекций.

«Моноблок» поглотил своих соседей. Он стал просторней, с отдельными ложами, отгороженными от остального зала занавесками, и небольшим спортзалом на втором этаже — есть где и потренироваться, и пофлиртовать.

Герберт и Тина Шредеры по-прежнему владели заведением. Они поженились ещё в тридцатых годах. С тех пор постарели. Как и их клиенты. Некоторые сходились, некоторые переехали, кое-кто умер от алкоголизма, но молва и «Бархатная сеть» позволяли поддерживать традицию. Хозяева выглядели даже лучше, чем двадцать восемь лет назад… Да, на лицах появились морщины, но тела остались поджарыми и мускулистыми — хоть сейчас на Седые Олимпийские игры. Опережая мои вопросы, Тина сразу же сообщила, что они с Гербом теперь не разлей вода.

Я словно бы вернулся домой.

И на следующие двенадцать лет «Моноблок» стал частью моей жизни.

Я мог бы найти себе даму, или она меня, и мы больше не появлялись бы в «Моноблоке». Или продолжали бы посещать его и время от времени обмениваться партнёрами, пока однажды вечером не зашли бы сюда вместе, а вышли поодиночке. Я вовсе не избегал брака. Каждый раз, когда я выбирал себе подходящую женщину, в конце концов выяснялось, что она искала кого-то другого.

К тому же я почти полностью облысел. Густые седые волосы покрывали мои руки, ноги и грудь, как будто переместились туда с головы. Двенадцать лет управления строительными роботами превратили меня в здоровяка. Время от времени какая-нибудь леди спортивного вида обращала на меня внимание, и я не испытывал никаких затруднений с тем, чтобы найти компанию.

Но каждый раз ненадолго. Может быть, я стал скучным? Эта мысль казалась мне забавной.

Как-то раз, в 2375 году, в четверг вечером я устроился в одиночестве за столиком для двоих. «Моноблок» был ещё полупустым. Ранние посетители дружно оглянулись на дверь, в которую входил Антон Бриллов.

Антон был ниже меня ростом и намного уже в плечах, с грубыми, словно вырубленными топором, чертами лица. Я ни разу не встречал его за последние тринадцать лет. Однако раз или два я упоминал «Моноблок» в разговорах с ним, и он, должно быть, запомнил.

Я помахал ему. Антон щурился и шёл в мою сторону с преувеличенной осторожностью, пока не узнал меня.

— Джек Стрэтер!

— Привет, Антон. Значит, решил проверить, что это за местечко?

— Да, — ответил он, садясь за мой столик. — Ты неплохо выглядишь.

Он взглянул на меня ещё раз и добавил:

— Спокойный, расслабленный. Как поживает Шарлотта?

— Она оставила меня вскоре после того, как я уволился. Чуть меньше чем через год. Я стал проводить слишком много времени с ней и… возможно, сделался слишком спокойным? Теперь уже не важно. Ты-то как поживаешь?

— Отлично.

Антон явно был на взводе. Это меня слегка забавляло.

— По-прежнему в Святой инквизиции?

— Так её, Джек, называют только гражданские.

— А я теперь и есть гражданский. И до сих пор не жалею об этом. Как твоя биохимия?

Антон не стал притворяться, будто не понял, о чём я спрашиваю.

— Всё в порядке. Я справляюсь.

— Мальчик, ты оглядываешься через оба плеча одновременно.

Антон сумел правдоподобно рассмеяться:

— Я больше не мальчик. Я перешёл на недельный цикл.

Меня в АРМ заставили перейти на недельный цикл в сорок восемь лет. Не могли больше отпускать домой после рабочего дня, потому что моя биохимия не успевала перестроиться. Держали в АРМ с понедельника по четверг, затем предоставляли вечер четверга на то, чтобы я освободился от шизофренического безумия. Через двадцать лет я стал ещё менее пластичен, и меня уволили.

— Надо помнить: пока ты в АРМ, ты параноидальный шизофреник, — сказал я. — Нужно научиться контролировать безумие, когда выходишь наружу.

— Ха! Как можно…

— Ты просто привык к нему. После увольнения я почувствовал разницу. Ни страхов, ни напряжения, ни амбиций.

— Ни Шарлотты.

— Ну хорошо. Я становлюсь занудой. Так что тебе здесь понадобилось?

Антон огляделся:

— Полагаю, примерно то же, что и тебе. Вот незадача, я и вправду самый молодой здесь?

— Возможно.

Я осмотрелся, чтобы проверить. Моё внимание привлекла женщина, хотя я видел лишь её спину и — на мгновение — смеющийся профиль. Она была стройной, но сильной, толстая коса спадала на спину — два с половиной фута густых седых волос. Она вела оживлённую беседу со спутником, блондином чуть старше Антона.

Но они сидели за столиком для двоих и явно не нуждались в компании.

Я тоже вернулся к разговору:

— Мы с тобой, Антон, седые одиночки. Кто-нибудь помоложе давно бы уже отправил сообщение. Мы стали медлительней, чем прежде. Мы устарели. Будешь что-нибудь заказывать?

Спиртные напитки не пользовались здесь популярностью. Антон, должно быть, заметил это, но всё равно заказал сок гуавы с водкой и пил с жадностью, словно не мог обойтись без алкоголя. Это выглядело хуже, чем обычное для четверга возбуждение.

Когда он одолел половину бокала, я заметил:

— Похоже, ты хочешь мне что-то рассказать.

— Я ничего толком не знаю.

— Знакомое чувство. А что ты должен был знать?

Напряжённость во взгляде Антона чуть ослабла.

— Пришло сообщение от «Ангельского карандаша».

— «Карандаша»… Ох!

Похоже, я стал тугодумом. «Ангельский карандаш» двадцать лет назад отправился к… кажется, к Эпсилону Эридана?

— Брось, парень, эта новость появится в ящике для дураков ещё раньше, чем ты успеешь мне всё рассказать. Сообщения из глубокого космоса — общее достояние.

— А вот и нет. Это информация для служебного пользования. Да я и сам его не видел. Только слышал, как о нём упоминали. И видимо, это случилось больше десяти лет назад.

Странно. И если станции Пояса не распространили тут же новость по всей Солнечной системе, то ещё странней. Неудивительно, что Антон так взволнован. Люди из АРМ всегда так реагируют на загадки.

Антон одёрнул себя и вернулся к действительности, в режим седого одиночки.

— Я, случайно, не разрушаю твой образ? — спросил он.

— Никаких проблем. Никто пока не торопится зайти в «Моноблок». Если тебе кто-то здесь приглянулся… — Я пробежался пальцами по освещённым символам вдоль края стола. — Это план зала. Определи, где она сидит, наведи на неё курсор, и тебе сообщат… э-э…

Я навёл курсор на женщину с седыми волосами. Информация о ней мне понравилась.

— Фиби Гаррисон. Семьдесят девять лет. На одиннадцать или двенадцать лет старше тебя. Натуралка. Заняла второе место на «Седых стартах» — это всеамериканские лыжные гонки для тех, кому за семьдесят. Может дать тебе пинка под зад, если поведёшь себя бестактно. И это тоже подтверждает, что она умней, чем другие дочери Евы. Но дело в том, что она точно так же может проверить и тебя. Вероятно, нашла бар через «Бархатную сеть» — это компьютерная сеть для тех, кто предпочитает свободный образ жизни.

— Точно, двое мужчин, сидящих за одним столиком…

— Если кто-то решит, что мы геи, то может сразу проверить, если это так беспокоит. И в любом случае геи и лесбиянки не ходят в «Моноблок». Но если мы нуждаемся в чьей-то компании, то лучше пересесть за большой стол.

Мы так и сделали. Я перехватил взгляд спутника Фиби Гаррисон. Они повозились с информационным блоком на столе, обсудили что-то и вскоре пересели к нам.

Ужин превратился в пирушку, включая алкоголь, но к тому времени мы уже ушли из «Моноблока». Потом мы разделились. Антон остался с Мичико, а я пошёл домой вместе с Фиби.


Как я предполагал, у неё оказались красивые ноги, несмотря на то что оба коленных сустава были из тефлона и пластика. Лицо её оставалось прекрасным даже утром при солнечном свете. Хотя, конечно, с морщинами. Через две недели ей исполнялось восемьдесят, и она вздрагивала при этой мысли. Она ела с аппетитом лыжника после гонки. За завтраком мы рассказывали друг другу о себе.

Фиби приехала в Санта-Марию навестить старшего внука. В молодости она занималась важной работой в области наноинженерии. Правительство разрешило ей иметь четверых детей (я понял, что посрамлён). Все они давно женаты и разъехались по всей земле, так же как и внуки.

Двое моих сыновей эмигрировали в Пояс, едва достигнув двадцатилетнего возраста. Однажды я встретился с ними во время служебной командировки, оплаченной Объединёнными Нациями.

— Ты работал в АРМ? Правда? — спросила она. — Как интересно! Расскажи какую-нибудь историю… если можешь.

— В этом-то и проблема. Ну хорошо.

Все увлекательные истории были засекречены. АРМ препятствовала распространению опасных технологий. То, что АРМ решила предать забвению, забывается навсегда. Я помнил открытия своеобразного компрессора времени и поля, служившего катализатором горения, — оба столетней давности. И оба первоначально использовали для убийства. Если о них станет известно или их откроют заново, о каждом можно будет рассказать много всего.

— Не знаю, что там творится сейчас. Меня выбросили на улицу, когда я стал для них слишком старым. Теперь я управляю строительными роботами на космодромах.

— Интересная работа?

— Скорее, спокойная.

Ей хочется историй? Хорошо. АРМ занималась не только запрещением опасных технологий, и кое о чём я мог поведать.

— Мы теперь редко устраиваем охоту на матерей. Эту нам навязал Пояс.

И я рассказал ей о луниате, который произвёл на свет двух клонов. Один рос на Луне, второго отправили в консервацию на Сатурн. Сам луниат перебрался на Землю, где каждый гражданин имеет право на одного клона. Когда мы отыскали его, он готовился произвести третьего…


Иногда я видел убийственные сны.

Это был один из них. Я сумел справиться с собой и отогнать то, что обрушилось на меня. В темноте раннего воскресного утра видения разлетелись в клочья ещё до того, как коснулись меня, но ощущения сохранились. Я чувствовал себя сильным, уравновешенным, могущественным и непобедимым.

Несколько минут ушло на то, чтобы опознать этот особый чарующий аромат, но у меня был большой опыт. Я высвободился из объятий Фиби и встал с кровати. Пошатываясь, добрался до медицинского алькова, подсоединился и уснул на столе.

Там меня и нашла поутру Фиби.

— Кто тут не мог подождать до окончания завтрака? — спросила она.

— У меня остались четыре года с тобой, а потом уйду в бесконечность, — ответил я. — Так что я должен быть осторожным.

Пусть думает, что в этом тюбике витамины. Это была почти правда… и Фиби мне почти поверила.

В понедельник Фиби ушла на встречу с внуком, который обещал показать ей здешние музеи. А я вернулся к работе.


Двенадцать лазеров, расположены полукругом в Долине Смерти, направлены на оптическую ось системы зеркал. К стартовой площадке через пустыню тянутся рельсы, похожие на нити сахарной ваты. Каждый час или около того по рельсам подкатывают космический корабль, устанавливают над зеркалами, а затем он взмывает к небу в слепящем, обжигающем столбе света.

Именно здесь я и работаю в перерывах между авариями, вместе с тремя коллегами и двадцатью восемью роботами. Аварии случаются довольно часто. Время от времени Гленна, Ски и десять-двенадцать роботов отправляют на космодром Аутбэк[3] или на Байконур, я остаюсь в Долине Смерти.

Всё наше оборудование очень старое. Первые зеркала предназначались для работы единой системой, но их заменяли одно за другим. Новые зеркала устанавливали по отдельности, и каждым управлял свой компьютер, но даже они за пятьдесят лет утратили подвижность. Лазеры меняли немного чаще. Ни один из них пока не грозил развалиться.

Но зеркала должны были менять наклон, чтобы компенсировать искажения от воздушных потоков, пока корабль не выйдет за пределы атмосферы, потому что эти искажения сами могут перефокусировать луч. Лазер с КПД в девяносто девять и три десятых процента излучает слишком много энергии и становится слишком горячим. При КПД в девяносто девять и одну десятую процента какая-нибудь деталь может расплавиться, и тогда вырвавшаяся на свободу энергия разнесёт лазер на куски, а груз не долетит до орбиты.

Моя команда заменяла зеркала и лазеры задолго до того, как на сцене появился я. Схема уже давно была отработана. Мы даже перепрограммировали некоторых роботов на замену рельсов.

Машины трудились самостоятельно, а мы развлекались на посту управления. Если робот сталкивался с чем-то незнакомым, он останавливался и подавал сигнал. И тогда разговоры, песни или игра в покер мгновенно прекращались.

Обычно звуковой сигнал означал, что робот обнаружил острый угол, неровную или недостаточно надёжную, чтобы выдержать его вес, поверхность, или изогнутую трубу там, где её не должно быть… одним словом, какую-либо геометрическую проблему. Робот не везде может пройти. Иногда нам приходилось разгружать его и вручную поднимать груз на тележку. Иногда пользовались подъёмным краном, чтобы передвинуть или развернуть груз — физической работы хватало.


В четверг за ужином Фиби снова составила мне компанию.

Она победила своего внука в лазерные пятнашки. Они посетили музей на авиабазе Эдвардс. Катались на лыжах… и ему стоило бы серьёзней относиться к таким вещам, а возможно, даже обратиться к врачу…

Я слушал и улыбался, а потом решил рассказать ей о своей работе. Она кивнула, но глаза потускнели. Я пытался объяснить ей, какое это приятное и спокойное занятие после всех лет, проведённых в АРМ.

АРМ снова заинтересовала её. Так и быть. Я решил рассказать о системе Генри.

Меня эта история обошла стороной. Это было очень удачное мошенничество, способное разрушить мировую экономику. Благодаря ему Захария Генри стал богачом. Он мог и остаться богачом, если бы вовремя вышел из дела… а если бы его система не была такой удачной и опасной, он мог бы угодить в тюрьму. Но вместо этого… что ж, пусть его язык открывает свои тайны собственным ушам в банке органов.

Я мог свободно рассказывать обо всём этом, потому что система давно уже изменилась. И я не упомянул только о том, что события произошли за двадцать лет до моего поступления в АРМ. Но у меня уже заканчивались разрешённые истории.

— Если люди будут знать, что это можно сделать, — сказал я, — кто-нибудь обязательно сделает. Мы можем только запрещать, снова и снова.

— Например? — тут же ухватилась за ниточку Фиби.

— Например… ну хорошо, возьмём хоть первую установку холодного ядерного синтеза. Для неё использовали палладий и платину, но точно так же можно применить ещё полдюжины металлов. Или органические сверхпроводники: одна из составляющих в патенте указана неправильно. Многие учёные пытались синтезировать их по неправильной методике и в конце концов добивались успеха. Если есть какой-то один способ получить нужный результат, наверняка найдутся и другие.

— Так было до появления АРМ. Вы запретили бы сверхпроводники?

— Нет. С какой стати?

— А холодный ядерный синтез?

— Нет.

— Но при этом выделяются свободные нейтроны, — заметила Фиди. — Если покрыть реактор слоем отработанного урана, что можно получить?

— Думаю, плутоний. Правильно?

— Из плутония изготовляют бомбы.

— Тебя это беспокоит?

— Джек, ядерная бомба — это оружие массового уничтожения. Как арбалет. Как Астероид аятоллы… — Фиби посмотрела мне прямо в глаза и заговорила тише; мы не хотели посвящать в наш разговор весь бар. — Ты никогда не думал о том, сколько открытий пропало в этой… чёрной дыре, называемой АРМ? Открытий, которые могли бы решить все наши проблемы, снова обогреть землю, пробить барьер световой скорости.

— Мы никогда не запрещали те изобретения, которые не представляли опасности, — ответил я.

Я мог бы уклониться от спора, но это тоже разочаровало бы Фиби. Она любила хорошие споры. Проблема в том, что я не мог ей предложить хороший спор. Может быть, из-за того, что не был так уж сильно им увлечён, а может, из-за того, что самые сильные мои аргументы относились к категории запрещённых.

В понедельник утром Фиби уехала к внучке в Даллас. Она не объявляла мне войну, не выставляла никаких ультиматумов, но выглядело так, словно это навсегда.


В четверг вечером я снова пришёл в «Моноблок».

Как и Антон.

— Я всё выяснил, — сказал он. — Но, конечно, не стоит сейчас говорить об этом.

Антон выглядел немного уставшим. Он вцепился в край стола, словно пытался отломать кусок.

Я беззаботно кивнул.

Антон не должен был рассказывать мне о сообщении от «Ангельского карандаша». Но он рассказал, и если в АРМ уже знали об этом, то пусть послушают ещё раз.

К нам подсаживались, пробовали завести знакомство и уходили. Мы с Антоном разговорились с двумя дамами, у которых, как выяснилось, были иные вкусы. (Некоторые лесбиянки любят подслушивать, о чём говорят натуралы.) Младшая из женщин осталась с нами на какое-то время. Ей было немногим больше тридцати, и она была красива на современный манер, но крепкие, рельефные мышцы — не мой идеал красоты.

— Иногда чутьё нас обманывает, — заметил я.

— Да, — согласился Антон. — Послушай, Джек, я предусмотрительно припрятал древний кальвадос у себя дома, в Майя. Но там не хватит на четверых…

— Звучит недурно. Сначала перекусим?

— Не вопрос. В Майя шестнадцать ресторанов.


Десятки сверкающих пятен блуждали по ночному небу, затмевая звёзды. Однако зоркий глаз всё-таки мог бы различить горстку космических объектов, в особенности возле луны.

Антон включил ультразвуковой сигнализатор для вызова такси.

— Значит, тебе сообщили о звонке? — спросил я. — И что тебя так встревожило?

Спутники системы безопасности, размером не больше баскетбольного мяча, мчались по пылающему небу, недоступные для случайного взгляда. Можно было только угадать, что они где-то там. На их контрольных лентах содержались образцы видео- и аудиосигналов, соответствующих ограблению, изнасилованию, ранению, крику о помощи. Эти ленты хранили и гигабайты ключевых слов, которые могли заинтересовать АРМ.

Итак, никаких ключевых слов.

— Жуткие вещи рассказывают, Джек, — ответил Антон. — Чужая тачка промчалась мимо Анджелы на четырёх пятых от разрешённого максимума и едва не обожгла её.

Я выкатил глаза от удивления. Космический корабль шёл навстречу «Ангельскому карандашу» на скорости в восемьдесят процентов от скорости света? Ни одно творение человеческих рук не смогло бы это сделать. И при этом вёл себя агрессивно? Может быть, я неверно истолковал сказанное. Такое бывает, когда приходится использовать в разговоре шифр.

Но как же тогда «Карандашу» удалось спастись?

— И как она дозвонилась домой?

Рядом опустилось такси.

— Она как раз резала хлеб… ну, понимаешь… машинкой… — сказал Антон. — Я же говорю — это жуткая история.


Квартира Антона находилась почти на самом верху Майя — выстроенного в форме пирамиды города к северу от Санта-Марии. Наследие прошлого.

Антон изображал гида, проводя меня через широкие двери к лифту, а затем по коридору:

— Когда это здание строилось, Комиссия по рождаемости только набирала силу. По замыслу проектировщиков, здесь должно было жить около миллиона человек. Но оно никогда не заселялось полностью.

— Итак?

— Итак, мы отправимся на восточную сторону. Там четыре ресторана и дюжина небольших баров. А пока остановимся здесь.

— Значит, здесь ты и живёшь?

— Нет, здесь никто не живёт и никогда не жил. Я очистил её от прослушки, а власти… Думаю, они даже ничего не заметили.

— Это твой матрас?

— Нет, детей. У них здесь клуб, в стиле тех, что были в моде два поколения назад. Насколько я понял по намёкам сына.

— Они нам не помешают?

— Нет, всё под контролем. Я установил систему безопасности, которая впускает их, когда меня здесь нет. Теперь она и тебя будет узнавать. Запомни номер квартиры: 2-3-309.

— А что о нас подумают в АРМ?

— Что мы ужинаем. Сначала сходили в один из ресторанов, а затем вернулись и выпили бутылку кальвадоса… что мы и сделаем, только позже. Я могу подправить записи в «Баффоло Билле». Только не спорь о том, кто за это будет платить. Замётано?

— Но… ладно, замётано.

Надейся, что тебя не заметят, — это и есть единственная реальная защита. Я уже подумывал о том, не пора ли мне сваливать, но любопытство — один из путей, приводящих в АРМ.

— Рассказывай свою историю. Значит, ты говоришь, что она нарезала хлеб… э-э… машинкой?

— Возможно, ты не помнишь, но на «Ангельском карандаше» установлен не обычный прямоточный двигатель Бассарда. Собранный магнитной воронкой межзвёздный водород должен питать лазер с ядерной накачкой, который предполагалось использовать и для связи. Отправлять взрывное сообщение через половину Галактики. Этим-то лазером пилот-поясник и разрезал инопланетный корабль.

— Без связи вполне можно обойтись. Антон… ты же помнишь, как нам объясняли в школе: ни одна разумная раса не сможет выйти в космос, если не научится сотрудничать. Так или иначе, они должны разрушить окружающую среду: либо войнами, либо анархией, либо перенаселением. Помнишь?

— Конечно.

— Значит, ты поверил всему этому?

— Думаю, да. — Он болезненно усмехнулся. — Но директор Бернар не поверил. Он засекретил сообщение и наложил резолюцию. Шесть лет полёта в замкнутом пространстве, предельная скука плюс высокий уровень интеллекта при избытке свободного времени, тщательно продуманный розыгрыш и всё такое. Директор Хармс сохранил секретность… с согласия Пояса. Интересно?

— Но он и должен был это сделать.

— А они должны были согласиться. С тех пор мы многое узнали. «Ангельский карандаш» передал множество фотографий инопланетного корабля. Вряд ли это может быть фальсификацией. Ещё они сфотографировали трупы инопланетян. Эти существа похожи на крупных кошек с оранжевой шкурой, трёхметрового роста; длинные ноги и развитые руки с большими пальцами. Мы окажемся в большом дерьме, если сцепимся с ними.

— Антон, мы уже триста пятьдесят лет живём в мире. Мы должны повести себя правильно. Иными словами, вступить в переговоры.

— Ты не видел их.

Это было забавно. Антон пытался напугать меня. Двадцатью годами раньше ужас давно уже бурлил бы в моей крови. Сейчас я легче справлялся с биохимией. Меня действительно напугало всё это, но мой страх был рассудочным, и я мог его контролировать.

Антон решил, что я недостаточно встревожен.

— Джек, это не высосано из пальца. На многих фотографиях видно устройство, которое может оказаться генератором гравитации, а может и не оказаться. Директор Хармс основал на Луне лабораторию, чтобы разработать для нас такое же.

— Как с финансированием?

— Очень тяжело. Мало кто верил в это, но они добились своего! Лаборатория заработала!

Я обдумал его слова.

— Контакт с инопланетянами. Не похоже, что наша раса легко с этим справится.

— Возможно, не справится совсем.

— Что-то ещё делается?

— Ничего или чертовски близко к тому. Жалкие рекомендации, кабинетная чушь, рассчитанная на то, чтобы ещё больше раздуть ведомство. Никто не хочет первым произнести это милое слово «война».

— Мы триста пятьдесят лет не знали, что такое война. Возможно, нам поможет К. Критмейстер. — Я усмехнулся замешательству Антона. — Посмотри архивы АРМ. Высказывалось предположение, что это был инопланетянин из расы, обитающей в кометном облаке. Якобы именно он обеспечивал нам покой последние три с половиной века.

— Очень забавно.

— Видишь ли, Антон, для тебя всё это намного более реально, чем для меня. Я пока ещё не увидел ничего катастрофического.

Я вовсе не утверждал, что он лжёт. Я лишь хотел объяснить ему, что слышал только одну сторону. Доказательства Антона могли быть сколь угодно продуманными, но сам я ничего не видел, а только слышал страшную сказку.

Антон ответил достойно:

— Да, конечно. Но у нас всё ещё остаётся та бутылка.

Кальвадос оказался особенным, как Антон и утверждал, — редким и старинным. Антон достал хлеб с сыром. Весьма кстати: я уже готов был грызть собственную руку. За разговором мы старались придерживаться безопасных тем и расстались друзьями.

Но с этого дня котоподобные инопланетяне поселились в моей душе.


Инопланетяне не были чем-то совсем уж невообразимым. Разве что очень давно. Но в Смитсоновском институте с начала двадцать второго века хранится в стазисном поле древнее внеземное разумное существо, и совсем другой инопланетянин — сородич К. Критмейстера — потерпел катастрофу на Марсе ещё до окончания века.

Два корабля, сближающиеся со скоростью, близкой к световой, — это уже почти нелепость. Учитывая кинетическую энергию, столкновение кораблей было бы сродни аннигиляции! Избежать его можно только с помощью генератора гравитации. Но Антон как раз о таком генераторе и говорил.

История Антона была правдоподобна в другом смысле. Повстречав враждебно настроенных инопланетян, АРМ сделала лишь то, что было неизбежно. Она могла построить генератор гравитации, потому что АРМ должна контролировать такие вопросы. Но любые дальнейшие действия стали бы шагом к невозможному. АРМ твёрдо верила (как и другие органы Объединённых Наций), что человечество оставило войны в прошлом. Страшно даже подумать о том, что должно случиться, чтобы АРМ признала возможность войны.

Я продолжал требовать от Антона доказательств. Поиск доказательств — один из способов узнать больше, и я вовсе не считал себя глупцом. Но я уже поверил ему.


В четверг мы снова встретились в квартире 2-3-309.

— Мне пришлось копнуть глубже, чтобы выяснить это, но они не сидят сложа руки, — сказал Антон. — В кратере Аристарх проводятся учения, поясники против плоскоземельцев. Это мирные учения.

— И?

— Они проигрывают сценарии контакта и переговоров с гипотетическими инопланетянами. Все модели похожи на этих кошек с длинными хвостами, но рассматриваются разные варианты мышления.

— Хорошо.

Это уже было похоже на доказательство. Такую информацию я мог проверить.

— Конечно хорошо. Мирные учения. — Антон был мрачен и взволнован. — А как насчёт военных учений?

— И как же ты собираешься их проводить? К концу учений половина участников будет мертва… если ты не имел в виду оружие, стреляющее краской. Война — более серьёзное занятие.

Антон усмехнулся:

— Можно заляпать все здания в Чикаго красным. Атомные военные учения.

— Ну и что дальше? Я хотел сказать, что делать нам?

— Да, Джек, АРМ ничего не предпринимает, чтобы подготовить человечество к войне.

— Возможно, они что-то делают, но не говорят тебе.

— Не думаю, Джек.

— Антон, тебе не дали возможности прочитать все документы. Две недели назад ты не знал об этих мирных учениях в Аристархе. Ну ладно. Что, по-твоему, АРМ должна делать?

— Не знаю.

— Как твоя биохимия?

— А твоя? — поморщился Антон. — Забудь, что я тебе наговорил. Возможно, я снова стану нормальным, а возможно, и нет.

— Да, но кое о чём ты не подумал. Как насчёт оружия: нельзя вести войну без оружия, а АРМ запрещала новые разработки. Нужно просмотреть документы и составить список. Это сэкономит много времени. Я знаю об эксперименте, который в итоге дал бы нам безынерционный двигатель, если бы не был прекращён.

— Когда это было?

— В начале двадцать второго века. И был ещё излучатель поля, поджигающего цель на большом расстоянии, — в конце двадцать третьего.

— Я найду их, — сказал Антон, устремив взгляд вдаль. — У нас есть архивы. Не только то оружие, которое было создано, а потом уничтожено. В архивах хранятся документы с начала двадцатого века. Всё, что захочешь: танки, орбитальные лучевые пушки, энергетическое оружие, биологическое…

— Биологическое нам не нужно.

Похоже, он меня не услышал.

— Телеуправляемые снаряды длиной шесть футов. Короткий импульс уводит их с орбиты и направляет на цель, которую ты выберешь: танк, подводная лодка, да хоть лимузин. Примитивное оружие, но, по крайней мере, оно на что-то способно.

Антон в самом деле увлёкся. Технические термины, которыми он сыпал, были для него защитой от ужаса.

Внезапно он осёкся и спросил:

— Почему биологическое не нужно?

— Самая отвратительная бактерия, выведенная для нас, может не подействовать на боевых кошек. Мы согласны получить их биологическое оружие, но не хотим, чтобы они получили наше.

— Понятно. Теперь о тебе. Что может сделать автоврач, чтобы превратить обычного человека в солдата?

Я резко вскинул голову. На лице Антона появилось виноватое выражение.

— Джек, я должен был просмотреть твоё досье.

— Конечно. Всё в порядке. Я подумаю, что там можно раскопать. — Я поднялся. — Самый простой путь — это собрать психов и обучить их военному делу. Можно начать с тех граждан, которых инструктирует АРМ ещё с… Дата засекречена, приблизительно триста лет назад. Людей, которым для поддержания метаболизма в норме необходим автоврач, иначе они начнут на автомобилях врезаться в толпу или душить…

— Этого будет недостаточно. Если нам понадобятся солдаты, то речь пойдёт о тысячах. Или даже о миллионах.

— Ты прав. Это редкое состояние. Спокойной ночи, Антон.


Я снова спал на медицинском столе.

Когда рассвет пробрался под мои веки, я встал и направился к голофону. По дороге мельком взглянул на своё отражение в зеркале. И передумал. Если Дэвид увидит меня таким, он срочно закажет билет, чтобы успеть на мои похороны. И поэтому сначала я принял душ и выпил чашку кофе.

Мой старший сын выглядел ничуть не лучше меня: явно помятый и взъерошенный.

— Пап, ты умеешь определять по часам, сколько времени?

— Извини, я не нарочно. — (Звонок стоил так дорого, что вешать трубку уже не было смысла.) — Как дела в Аристархе?

— В Клавии. Мы переехали. Нам выделили вдвое меньшее жильё, чем прежде, и нужно ещё столько же, чтобы разместить наши вещи. Ах да, со временем — это не твоя ошибка, папа. Мы теперь все в Клавии, кроме Дженнифер. Она…

Изображение Дэвида пропало, и приглушённый механический голос произнёс:

— Вы вторглись в сферу интересов АРМ. Стоимость звонка будет вам возмещена.

Я смотрел на пустое место, где только что видел лицо Дэвида. Я сам работал в АРМ… Но, возможно, я услышал достаточно.

Моя внучка Дженнифер — медик. Цензурная программа отреагировала на её имя. Дэвид сказал, что её с ними нет. Вся семья переехала, кроме Дженнифер.

Если она осталась в Аристархе или же её оставили…

Врачи-люди необходимы, когда с человеческим телом или мозгом случается нечто экстраординарное. Они изучают болезнь, чтобы потом можно было написать новую программу для медицинских аппаратов. Львиная доля таких проблем связана с психологией.

Должно быть, «мирные учения» Антона проходят очень напряжённо.

II

Антона не было в четверг в «Моноблоке». И у меня в запасе оказалась ещё целая неделя, чтобы обдумать и проверить программы, которые я загрузил в дайм-диск, но в этом не было необходимости.

В следующий четверг я пришёл туда снова. Антон Бриллов и Фиби Гаррисон заняли столик на четверых.

Я остановился в дверях — свет падал на меня со спины, и я был уверен, что они не видят выражение моего лица. Затем подошёл к ним:

— Когда ты вернулась?

— В субботу, — хмуро ответила Фиби.

Ситуация была неловкой. Антон тоже чувствовал это, но, с другой стороны, он и должен был почувствовать. Я начал жалеть, что не встретился с ним в прошлый четверг.

Я попытался вести себя тактично:

— Посмотрим, кого можно позвать четвёртым?

— Нет, это совсем не то, — сказала Фиби. — Мы с Антоном теперь вместе. Мы должны были сказать тебе.

Вот уж не думал… Я не предъявлял никаких прав на Фиби. Мечты — это личное дело. Всё обернулось неожиданной стороной.

— В каком смысле?

— Мы ещё не женаты, но думаем об этом. И мы хотели бы поговорить с тобой.

— Например, за ужином?

— Отличная идея.

— Мне нравится «Баффоло Билл». Давайте отправимся туда.

Двадцать с лишним завсегдатаев «Моноблока» слышали наш разговор и видели, как мы уходим. Три долгожителя, достаточно доброжелательного вида, но чересчур серьёзные… К тому же три — нечётное число…


Мы не сказали друг другу ни слова, пока не добрались до квартиры 2-3-309.

Антон закрыл дверь и только после этого заговорил:

— Мы с ней вместе, Джек. Во всех смыслах.

— Значит, это и правда любовь, — ответил я.

— Не обижайся, Джек, — улыбнулась Фиби. — Каждый человек имеет право на свой выбор.

«Банально, — подумал я, а потом решил: — Забудь об этом».

— Там, в «Моноблоке», всё получилось слишком драматично. Я вёл себя глупо.

— Так было нужно для них, — объяснила Фиби. — Это моя идея. После сегодняшней встречи кому-то из нас, вероятно, придётся уехать. И теперь у нас есть универсальное оправдание. Ты уезжаешь, потому что твой друг сошёлся с твоей возлюбленной. Или уезжает Фиби, которая не может простить себе того, что из-за неё поссорились лучшие друзья. Или большой, сильный Джек прогоняет щуплого Антона. Понимаешь?

Она не просто была с ним вместе, она взяла на себя руководство.

— Фиби, дорогая, ты действительно веришь в агрессивных кошек восьми футов ростом?

— А у тебя, Джек, есть сомнения?

— Теперь уже нет. Я созвонился с сыном. В Аристархе происходит нечто секретное, требующее присутствия медика.

Она лишь кивнула:

— Ты что-то приготовил для нас?

Я показал дайм-диск:

— Потратил меньше недели. Нужно добавить это в программу автоврача. Десять разновидностей. Биохимия отличается не сильно, но… «Артиллерия» — это слово означает оружие дистанционного действия и не имеет никакого отношения к артистам… Так о чём это я? Ах да. Артиллерия отличается от пехоты, ни то ни другое не похоже на разведку и на флот тоже. Вероятно, за несколько веков мы утратили некоторые военные специальности. Придётся снова их изобрести. И это только первый этап. Жаль, что у нас нет способа проверить результаты.


Антон вставил в проектор свой диск вместо моего:

— Я забил его данными почти до отказа. АРМ сохранила невероятное множество опасных устройств. Нужно решить, куда всё это спрятать. Я даже задумался, не придётся ли кому-нибудь из нас эмигрировать, вот почему…

— В Пояс? Или ещё дальше?

— Джек, если всё подытожить, то у нас нет времени на полёт к другой звезде.

Мы смотрели беззвучные и плавные кадры, демонстрирующее работу оружия. По большей части оно было примитивным. Мы наблюдали, как взрываются скалы и равнины, как сбивают самолёты, как машины уничтожают другие машины… и представляли, как разрывается на куски живая плоть.

— Я мог собрать больше материала, но решил, что сначала должен показать тебе, — сказал Антон.

— Не стоило беспокоиться, — ответил я.

— В чём дело, Джек?

— Мы сделали всё это за неделю! Зачем рисковать головой из-за работы, которую можно так быстро повторить?

Антон растерянно посмотрел на меня:

— Должны же мы что-то делать!

— Да, но, возможно, это делали не мы. Возможно, это вместо нас делала АРМ.

Фиби крепко взяла Антона за руку, и он проглотил свои горькие возражения.

— Может быть, мы что-то упускаем, — предположила она. — Может быть, нужен другой подход.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Найди способ взглянуть на всё иначе.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Обкуриться? Напиться? Наглотаться таблеток? — спросил я.

— Нет, — покачала головой Фиби, — нам нужен взгляд психа.

— Это опасно, дорогая. И кроме того, большинство препаратов, которые для этого требуются, запрещены законом. Я не смогу получить их, и Антон наверняка попадётся. — Я заметил, как она мне улыбается. — Антон, я сверну твою тощую шею!

— А что такое, Джек?

— Нет, он ничего мне не говорил, — поспешно сказала Фиби. — Хотя, если быть откровенной, вы оба не внушаете большого доверия. Я помню, Джек, как тем утром ты пользовался автоврачом, и вижу, насколько взвинченным бывает Антон в четверг вечером. Всё сходится.

— Ну хорошо.

— Ты был психом, Джек. Но очень давно, правильно?

— Тринадцать лет спокойствия, — ответил я. — Понимаешь, именно из-за этого нас и выбрали. Параноидальная шизофрения, порождённая нашей биохимией, вспыльчивый характер и искажённое представление о мире. Большинство психов даже не чувствует этого. Мы чаще пользуемся автоврачом, чем обычные люди, и тут уж ничего не поделаешь. Но некоторые из нас работают в АРМ. То, что ты предлагаешь, Фиби, просто смешно. Антон безумен четыре дня в неделю, точно так же как раньше был безумен я. Кроме Антона, никто не нужен.

— Он прав, Фиби.

— Нет. В АРМ работают с психами, так? Но за триста лет гены ослабли.

Антон кивнул:

— Нам говорили об этом во время обучения. АРМ нужны те, кто мог бы стать Гитлером, Наполеоном или Кастро. Те, кого можно послать на охоту за матерями, те, у кого совсем нет социального чувства. Но Комиссия по рождаемости не позволяет им иметь потомство, если только у них нет каких-то особенных свойств. У тебя ведь есть особенные свойства, Джек, — высокий уровень интеллекта или ещё что-то…

— У меня отличные зубы, и я не страдаю боязнью невесомости. К тому же у ребят из Шарлотта не бывает проблем с задержкой развития. Это тоже способствует… Но да, с каждым веком нас всё меньше. И поэтому приходится нанимать таких, как Антон, и сводить их с ума.

— Но очень осторожно, — возразила Фиби. — У Антона нет паранойи, Джек, а у тебя есть. АРМ делает Антона не слишком безумным, а ровно настолько, чтобы получить тот взгляд, который им нужен. Держу пари, что всё их высшее руководство до отвращения нормально. А вот ты, Джек…

— Я понимаю.

Вековые традиции АРМ полностью были на её стороне.

— Ты можешь стать настолько безумным, насколько захочешь. Это естественное состояние, и медики знали, как с ним справляться, ещё во времена Единой Земли. Нам нужен взгляд психа, и нам не придётся красть препараты.

— Так и быть. Когда начнём?

Антон оглянулся на Фиби.

— Сейчас? — предложила она.

Мы прокрутили всю ленту Антона, чтобы направить разговор в мрачную сторону.

— Я занёс сюда только то, что, по моему мнению, можно использовать, — объяснил Антон. — Ты должен понять всё остальное: отравляющие вещества, напалм, военное оборудование.

— А это разве не военное? — спросила Фиби.

Вероятно, это было неверное заключение. Мы смотрели на диковинный летательный аппарат с вращающимися лопастями. Из его днища время от времени вырывался огонь… Какой-то вид оружия.

— Конструкция отличается от той, которую используют для убийства, — сказал Антон. — Она изменится, если понадобится стрелять. Вот. — (Появилось новое изображение.) — Это другая оружейная платформа. Она не просто быстро движется, её не должно быть видно в небе. С тобой всё в порядке, Джек?

— Я пугающе бодр. Вот и всё, что я пока чувствую.

— Тебе нужно расслабиться, — посоветовала Фиби. — Антон потрясающе делает массаж. Я так никогда не научусь.

Она не обманывала. Антон не мог похвастаться моей мускулатурой, но у него были руки душителя. Я лежал, не прерывая разговора, пока он меня обрабатывал, и мне нравилось слушать, как дрожит мой голос, когда пальцы Антона мнут мне спину.

— Не так давно один парень вроде меня включил своего автоврача, чтобы тот обработал его бета-гамма-чёрт-знает-чем. Но у аппарата перегорел индикатор, а он этого не заметил. В итоге парень попытался взорвать дом своего делового партнёра, но убил не его самого, а кого-то из родственников.

— Мы будем начеку, — заверила меня Фиби. — Если превратишься в берсеркера, мы с этим справимся. Хочешь посмотреть ещё?

— А мы кое-что упустили, детишки. Я зарегистрированный псих, и если не буду пользоваться своим автоврачом больше трёх дней, меня начнут искать, не дожидаясь, когда я вспомню, что меня зовут Душитель из Марсопорта.

— Он прав, дорогая, — сказал Антон. — Джек, дай код твоей квартиры, чтобы я мог подправить записи.

— Продолжай разговор. Или хотя бы закончи массаж. У нас есть проблемы поважней. Никто не хочет сока? Или чего-нибудь пожевать? Какую-нибудь питательную смесь?

Мы с Фиби даже не успели заметить, когда Антон вернулся с закусками.

Существуют ли на самом деле боевые кошки? Можем ли мы справиться с ними при помощи современных технологий? Сколько времени продержится Солнечная система? А другие звёздные системы с не так густо заселёнными колониями? Достаточно ли собрать старые записи и чертежи машин для убийства, или необходимо построить секретные заводы? Мы с Фиби выплёскивали друг на друга идеи с такой же быстротой, с какой они появлялись, и я совершенно забыл, что занят чем-то опасным.

Я поймал себя на том, что думаю намного быстрей, чем высказываю свои мысли вслух. Я не забыл, что Фиби умней меня, но это сейчас не имело значения. А вот Антон утратил свою четверговую нетерпеливость.

Потом мы уснули. Старый надувной матрас был очень большим. Проснувшись, мы поели хлеба и фруктов и снова погрузились в работу.

Мы заново изобретали военно-космический флот, используя лишь записи Антона о военно-морских флотах. У нас не было выбора. Человечество никогда не имело военно-космического флота.

Не уверен, что я скатился в состояние шизофрении. Сорок один год подряд я проводил по четыре дня в неделю без автоврача, если не считать отпусков. Я забыл то ощущение, когда биохимия мозга перестраивается. Иногда вспоминал, но ведь во мне менялось самое главное, и не было никакой возможности это контролировать.

Машины Антона давно устарели, и ни одна из них не была создана даже для межпланетной войны. Человечество слишком быстро обрело мир. Но если удастся скопировать хотя бы генераторы гравитации боевых кошек, до того как они сами появятся, уже одно это может спасти нас!

С другой стороны, каким бы оружием ни обладали кошки, кинетическая энергия останется основным способом перемещения массы. Расчёты не могут лгать… Я перестал угадывать конструкцию отдельных военных машин… Важней было получить общее представление.

Антон говорил очень мало.

Я понял, что тратил время впустую, когда составлял медицинские программы. Биохимическое усиление — самое простое из того, чем мы должны снабдить армию. Для этого необходимо масштабное тестирование, но в итоге можно вообще не получить солдат, пока они не прекратят цепляться за свои гражданские права или пока офицеры не перебьют бо́льшую часть из них, чтобы воодушевить остальных. Офицеров нужно готовить из нашего ограниченного резерва психов. Исходя из этого, мы должны начать с захвата власти в АРМ. Там собраны все лучшие психи.

Что касается работы Антона в архивах АРМ, то он полностью проигнорировал самое мощное оружие. Это было очевидно.

Я заметил, что Фиби смотрит на меня с раскрытым ртом, и Антон тоже.

Я попытался объяснить им, что главная наша задача — перестроить всё человеческое общество. Многим, возможно, предстоит погибнуть, прежде чем остальные поймут, что мудрость состоит в подчинении лидеру. Боевые коты могли бы научить нас этому, но если мы и дождёмся такого урока, будет уже поздно. Время убегает, как вода между пальцами.

Антон ничего не понимал. Фиби понимала меня, хотя и не полностью. Антон же, судя по языку тела, замкнулся; его лицо было пустым. Он боялся меня больше, чем боевых кошек.

Я понял, что мне, возможно, придётся убить Антона. И возненавидел его за это.


В пятницу мы вообще не спали и к полудню субботы должны были совсем выбиться из сил. Мне необходимо было поспать хоть немного — сон требовался всем, — но меня озаряли всё новые и новые идеи. В моей голове отдельные картины инопланетного вторжения слились в единую трёхмерную карту.

Раньше я мог бы убить Антона за то, что он знает слишком много или слишком мало, за то, что он увёл у меня Фиби. Но теперь я понял: это глупо. Фиби никогда не пойдёт за ним. У него попросту нет… силы духа. Что же касается знаний, то он наш единственный пропуск в АРМ.

Вечером в субботу мы вышли перекусить, и тут Антон с Фиби осознали серьёзную ошибку своего плана.

Мне это показалось забавным. Мой автоврач находится на другом конце Санта-Марии. И они собираются меня туда доставить. Меня, психа.

Мы обсудили эту идею. Антон и Фиби хотели проверить мои выводы. Что ж, прекрасно: мы должны дать АРМ программу для психов. Но для этого нам нужен мой диск (у меня в кармане) и мой автоврач (у меня в квартире). Необходимо попасть ко мне.

Держа это в уме, мы запланировали прощальную вечеринку.

Антон занялся припасами. Фиби посадила меня в такси. Я хотел отправиться в другое место, но она настояла на своём. Вечеринка может подождать.

Прошло много времени, прежде чем мы добрались до автоврача. Сначала мы управились с пивом и пиццей размером с круглый стол короля Артура. Потом пели, хотя Фиби не попадала в тон. Потом отправились в койку. Я уже много лет не испытывал такого сильного и глубокого влечения, подкрепляемого ещё более глубокой печалью, которую никак не удавалось отогнать.

Я настолько расслабился, что не мог пошевелить и пальцем, но мы всё же дотащились, распевая песни, до автоврача, хотя я чуть ли не висел на плечах у Антона с Фиби. Я достал свой диск, но Антон забрал его у меня. Что это могло значить? Они положили меня на стол и включили аппарат. Я пытался объяснить, что это они должны были лечь и вставить диск вот сюда… Но автомат определил, что моя кровь насыщена токсинами. И погрузил меня в сон.


Воскресное утро.

Антон и Фиби выглядели смущёнными. Мои собственные воспоминания заставили меня смутиться ещё сильней. Было стыдно за безмерный эгоизм и самонадеянность. Три синих пятна на плече Фиби подсказали, что я скатился до насилия. Но хуже всего было то, что я помнил, как чувствовал себя завоевателем с запятнанными кровью руками.

Они никогда не полюбят меня снова.

Но ведь можно было сразу подвести меня к автоврачу. Почему они этого не сделали?

Когда Антон вышел из комнаты, я краем глаза уловил улыбку Фиби, тут же пропавшую, как только я обернулся. Старое подозрение всплыло и с тех пор не оставляло меня.

Предположим, что всех женщин, которых я любил, привлекал именно Безумный Джек. Каким-то образом они распознавали во мне потенциального психа, хотя в обычном состоянии я казался им тусклым и неинтересным. Должно быть, безумию всегда есть место, на протяжении всей истории человечества. Мужчины и женщины ищут друг в друге именно эту склонность к безумию.

Ну так что с того? Психи способны убивать. Настоящий Джек Стрэтер слишком опасен, чтобы выпускать его на свободу.

И всё же… оно того стоило. За этот пятнадцатичасовой сеанс я понял одну по-настоящему важную вещь. Всю оставшуюся часть воскресенья мы обсуждали эту идею, пока моя нервная система возвращалась в привычное неестественное состояние — Разумный Джек.

Антон Бриллов и Фиби Гаррисон провели свадебное торжество в «Моноблоке». Я был шафером, отчаянно веселился и рассыпался в поздравлениях, изо всех сил оставаясь трезвым.

Неделю спустя я уже отправился на астероиды. В «Моноблоке» говорили, что Джек Стрэтер сбежал с Земли, потому что его возлюбленная ушла к его лучшему другу.

III

Дела у меня пошли лучше, поскольку Джон-младший занимал важную должность на Церере.

Но мне всё равно пришлось пройти обучение. Двадцатью годами раньше я прожил в Поясе одну неделю, но этого оказалось недостаточно. На обучение и закупку необходимого пояснику оборудования ушли почти все мои сбережения, и заняло всё это целых два месяца моей жизни.

Восемь лет назад жизнь забросила меня на Меркурий, к лазерам.


Солнечные паруса редко используются во внутренней части Солнечной системы. Только между Венерой и Меркурием ещё проводятся регаты на солнечных парусах — дорогой, неудобный и очень опасный спорт. Когда-то под ними ходили грузовые корабли по всему Поясу, пока ядерные двигатели не стали дешёвыми и надёжными.

Последнее прибежище солнечные паруса нашли на обширном пустом пространстве за Плутоном и кометным облаком. На таком удалении от Солнца их мощность можно усилить лазерами — теми самыми лазерами с Меркурия, что время от времени запускают исследовательские беспилотные зонды в межзвёздное пространство.

Они сильно отличаются от стартовых лазеров, с которыми мне прежде приходилось иметь дело. И они намного больше. Благодаря низкой силе тяжести и отсутствию ветра на Меркурии они похожи на кристаллы, пойманные в паутину. Когда лазеры работают, их хрупкие опорные конструкции дрожат, словно паутина на ветру.

Каждый лазер стоит в широкой чёрной чаше солнечного коллектора; эти чаши разбросаны вокруг, словно куски рубероида. Полотна коллектора, потерявшего больше пятидесяти процентов мощности, мы не убираем, а выстилаем поверх новые.

Выходную мощность этих устройств трудно представить. Из соображений безопасности лазеры Меркурия поддерживают постоянную связь с другими объектами Солнечной системы с задержкой в несколько часов. Новые солнечные коллекторы также принимают сигналы из центра управления в кратере Челленджер. Лазеры Меркурия нельзя оставлять без контроля. Если луч отклонится от нужного направления, он может причинить невообразимый ущерб.

Лазеры расположены по экватору планеты. По конструкции, размерам и техническим особенностям они отличаются друг от друга на сотни лет. Они работают от солнца, питающего растянутые на много квадратных миль полотна коллекторов, но у нас есть ещё и резервные ядерные генераторы. Лазеры перемещаются с одной цели на другую, пока солнце не уходит за горизонт. Ночь длится тридцать с лишним земных дней, и у нас достаточно времени для ремонтных работ.


— Обычно так и бывает… — Кэтри Перритт посмотрела мне в глаза, желая убедиться, что я внимательно слушаю.

Я снова почувствовал себя школьником.

— …Обычно мы ремонтируем и обновляем каждую установку по очереди и успеваем всё закончить до рассвета. Но иногда случаются сейсмические толчки, и нам приходится работать днём, как сейчас.

— Кошмар, — ответил я, возможно слишком жизнерадостно.

Она поморщилась:

— Тебе весело, старина? Здесь миллионы тонн грунта, а на них слоёный пирог из зеркальных полотен, и эти древние теплообменники самые мощные из всех, что когда-либо были построены. Тебя не пугает солнечный свет? Это скоро пройдёт.

Кэтри — поясник в шестом поколении, рождённая на Меркурии, — была выше меня на семь дюймов, не очень сильная, но необычайно проворная. А ещё она была моей начальницей. Мы с ней жили в одной комнате… и она быстро дала понять, что рассчитывает спать со мной в одной кровати.

Я был только за. За два месяца на Церере я успел выяснить, что поясники пользуются в личном общении совершенно иными, незнакомыми мне условными сигналами. И я понятия не имел, как правильно подойти к женщине.

Сильвия и Майрон родились на Марсе, в небольшой колонии археологов, ведущих раскопки в засыпанных песком городах. Они дружили с рождения и поженились, как только достигли зрелости. Они увлекались новостными передачами. Новости давали им возможность поспорить. В остальном они держались так, будто умели читать мысли друг друга, почти не разговаривая между собой или с кем-либо ещё.

Мы сидели без дела в служебном помещении, совершенствуясь в искусстве рассказчика. Затем какой-нибудь лазер гас, и к нему на помощь выкатывался тягач размером с небоскрёб старого Чикаго.

Спешить, как правило, было некуда. Один из лазеров выполнял работу другого, потом подъезжал «Большой жук», роботы разлетались с него во все стороны, как самолёты с одного из авианосцев Антона, и приступали к работе.

Спустя два года после моего появления здесь сейсмический толчок повредил шесть лазеров в четырёх разных местах и сорвал с коллекторов ещё несколько. Ландшафт изменился, и у роботов начались проблемы. Некоторых из них Кэтри пришлось перепрограммировать. В остальном её команда трудилась безупречно, Кэтри лишь отдавала распоряжения, а я служил резервом грубой физической силы.

Из шести лазеров пять удалось восстановить. Их сконструировали с расчётом на вечную работу. Роботы имели при себе всё необходимое, чтобы установить новые опоры и вернуть оборудование на место, действуя по отдельной программе для каждого устройства.

Возможно, Джон-младший и не использовал своё влияние, чтобы помочь мне. Мышцы плоскоземельца высоко ценились там, где роботы не могли пройти через море песка или обломки скалы. В таком случае Кэтри, возможно, заявила о своих претензиях ко мне вовсе не по обычаям Пояса. Сильвия и Майрон были не разлей вода, а я мог оказаться женщиной или геем. Возможно, она решила, что ей просто повезло.

Когда мы поставили на место уцелевшие лазеры, Кэтри сказала:

— Они все давно устарели. Но их не меняют.

— Это не очень хорошо, — ответил я.

— Ни хорошо ни плохо. Корабли с солнечным парусом очень медленные. И если солнечный ветер будет не совсем попутным, стоит ли из-за этого беспокоиться? Межзвёздные разведывательные зонды ещё не вернулись назад, и мы можем подождать. Во всяком случае, спикеры в правительстве Пояса именно так и думают.

— Я так понимаю, что в каком-то смысле оказался в тупике?

Она сверкнула на меня глазами:

— Ты эмигрант, плоскоземелец. Может быть, ты хотел стать первым спикером Пояса? Собираешься уехать отсюда?

— Вообще-то, нет. Но если моя работа скоро станет никому не нужной…

— Лет через двадцать, может быть. Мне не хватало тебя, Джек. Эти двое…

— Всё в порядке, Кэтри. Я никуда не уйду.

Я обвёл обеими руками безжизненный пейзаж и добавил:

— Мне здесь нравится.

И улыбнулся под её громкий смех.


При первой возможности я отослал сообщение Антону:

«Если я и был сердит на вас, то справился с этим и надеюсь, вы тоже забыли о том, что я говорил или делал, когда, скажем так, был в бессознательном состоянии. Я нашёл новую жизнь в глубоком космосе, но не слишком отличающуюся от того, что была у меня на Земле… Хотя вряд ли это будет продолжаться долго. Лазеры, подгоняющие корабли с солнечными парусами, — призрак прошлого. Они портятся и от длительной работы, и от сейсмических толчков, но никто не хочет заменить их. Кэтри говорит, что осталось лет двадцать.

Ты сказал, что Фиби тоже покинула Землю и работает в горнодобывающем комплексе одного из астероидов? Если вы ещё обмениваетесь сообщениями, передай ей, что со мной всё в порядке и я надеюсь, что с ней тоже. Думаю, её выбор профессии окажется более удачным, чем мой…»

Я и думать не мог о том, чтобы заняться чем-то другим.


Тремя годами позже, чем я ожидал, Кэтри спросила:

— Почему ты прилетел сюда? Конечно, это не моё дело, но…

Разница в обычаях: я уже три года провёл в её постели, пока она сподобилась задать этот вопрос.

— Пришло время что-то менять, — объяснил я и добавил: — Мои дети и внуки живут на Луне, на Церере и на спутниках Юпитера.

— Скучаешь по ним?

Пришлось ответить, что скучаю. В результате я потратил полгода, мотаясь по Солнечной системе.

Навестив надоедливых внуков, я остановился на три недели у Фиби. Она работала вторым оператором горнодобывающего комплекса на двухкилометровом астероиде, который вращался вокруг Юпитера. Там очищали руду, формировали из неё многокилометровый электромагнитный ускоритель, а затем прогоняли через него шлак — настоящая ракета, состоящая из горных пород, причём выходная скорость ограничивалась лишь длиной ускорителя, которая продолжала увеличиваться. Когда астероид достигнет Цереры, он будет состоять из чистого металла.

Думаю, Фиби скучала, она действительно обрадовалась мне. Но вскоре я вернулся на Меркурий. Моё долгое отсутствие беспокоило и Кэтри, и меня самого.

Прошёл ещё год, прежде чем она задала новый вопрос:

— Почему именно Меркурий?

— Потому что здесь я занят почти тем же, чем и на Земле, — ответил я. — С той лишь разницей, что там я был скучным человеком. А разве здесь я скучный?

— Ты очаровательный. И поскольку не хочешь рассказывать об АРМ, то очаровательный и таинственный. Не могу поверить, что ты был скучным, работая там. Так почему же ты на самом деле прилетел сюда?

И тогда я сказал:

— Здесь замешана женщина.

— Какая она?

— Она умней меня. И я казался ей скучным, поэтому она ушла, и всё было бы хорошо, если бы она не ушла к моему лучшему другу. — Я беспокойно поёжился и добавил: — Но не сказал бы, что я улетел с Земли из-за них.

— Нет?

— Нет. Здесь я получил всё, что у меня было, когда я присматривал за строительными роботами на Земле, плюс ещё одну вещь, о которой у меня не хватило ума забыть. Уйдя из АРМ, я потерял цель в жизни.

Я заметил, что Майрон прислушивается к нашему разговору. Сильвия смотрела на голографическую стену. Три стены показывали пейзаж Меркурия: скалы, сверкающие, словно угольки, в бледнеющих сумерках, и суетящиеся вокруг лазеров роботы, создающие иллюзию жизни. Четвёртая стена обычно показывала новости. В этот момент на ней были видны колышущиеся ветви огромных секвой, выросших за триста лет в Хоувстрайд-Сити на Луне.

— Сейчас наступили хорошие времена, — продолжил я. — Нужно признать это, иначе они быстро пройдут. Мы соединяем звёзды и при этом весело проводим время. Заметь, как часто мы танцуем. На Земле я был слишком дряхлым для танцев…

Сильвия затрясла моё плечо.

— В чём дело, Силь…

Я сам услышал, как только замолчал.

— Станция Томбо[4] передала последнее сообщение от «Принца фантазии». Видимо, «Принц» снова…

За четвёртой голографической стеной засияло звёздное небо. Вдруг откуда ни возьмись на изображении появился силуэт, он двигался стремительно и резко остановился, как игрушка на ниточке. Он имел овальную форму и был со всех сторон усыпан тем, что моя память тут же определила как оружие.


Фиби не сможет больше продолжать свой полёт. Боевые коты успеют глубоко проникнуть в Солнечную систему, прежде чем её астероид станет средством устрашения. Тот или иной корабль боевых котов обнаружит на своём пути поток шлака, движущийся со скоростью кометы или даже быстрей.

К этому моменту Антон уже должен выяснить, есть ли у АРМ план отражения агрессивных инопланетян.

Что до меня, то я свою задачу выполнил. Я много работал на компьютере, сразу после того как прилетел сюда. Никто с тех пор к нему не прикасался. Дайм-диск должен быть на месте.

Мы старались написать сравнительно простую программу.

До тех пор пока боевые коты не уничтожат один из кораблей, подталкиваемых лазерами Меркурия, ничего не изменится. Враг должен себя выдать. Тогда один из лазеров случайно нацелится на корабль боевых котов… и такое может случиться с каждым из них. Через двадцать секунд система вернётся в нормальное положение, пока вдруг не появится другая цель.

Если боевые коты убедятся, что Солнечная система защищена, возможно, они дадут нам время по-настоящему подготовиться к обороне.

Астероид уйдёт вглубь системы, опасаясь солнечных бурь и метеоритов. Фиби может избежать нападения боевых котов. Мы здесь тоже можем уцелеть, под защитой адского сияния солнца и лазерных пушек, способных сражаться с вражескими кораблями. Но я бы не стал биться об заклад.

Мы сможем получить корабль.

И он сможет развить достойную скорость.

Перевод: С. Удалин

Морально-этический аспект безумия

Тау Кита — маленький бледно-жёлтый карлик с системой, состоящей из четырёх планет. Собственно говоря, все они необитаемы. Две из них — газовые гиганты. На третьей атмосфера вообще отсутствует; и только на планете, расположенной в самой глубине системы, переизбыток воздуха.

Эта планета, размерами напоминающая Венеру, обладает сходными с ней атмосферными условиями: воздух густой, горячий и коррозийно-активный. Ни один первопроходец не решился бы отметить её на карте как пригодную для заселения.

Но роботы, к сожалению, не люди.

В течение двадцать первого и двадцать второго веков именно рэмроботы занимались исследованием неизведанных пространств. Они были, разумеется, всесторонне подготовлены и запрограммированы, однако их миссия сложностью не отличалась: они искали планету, пригодную для обитания.

К несчастью, в их программы изначально закралась ошибка, о которой конструкторы не догадывались: роботы искали всего лишь определённую точку, пригодную к обитанию согласно заложенным в них критериям оценки атмосферного состава, средней температуры, влажности воздуха и прочих данных. Найдя таковую, робот посылал данные на Землю, и ООН немедленно отсылала туда колонистов.

Единственная серьёзная проблема заключалась в том, что корабли, доставляющие людей на эти вновь открытые планеты, были одноразового использования. Возможности вернуться назад не существовало.

Так был заселён Джинкс — планета Пасхального Яйца, родина квадратных мужчин и женщин (пять футов высотой и столько же в ширину), самых сильных двуногих во всей Галактике, рано умирающих от сердечной недостаточности.

Так образовалось и Плато. Атмосфера, по многим показателям схожая с условиями на Венере, действительно была непригодна для жизни — исключая разве что плоскую горную вершину на высоте сорока миль, где воздух разрежен. Здесь-то и приземлился робот.

Прошло несколько столетий…


Маленький четырёхместный шаттл медленно поднимался над заснеженной вершиной горы Луккитэт. Его единственный пассажир, Дуглас Хукер, угнал этот корабль с Земли пятнадцать лет назад. Он не осмеливался вернуть его — земные законы куда суровей здешних.

Но и на Плато Хукер оставаться не мог. Впрочем, обитатели этой местности вряд ли стали бы по нему скучать. Он был душевнобольным, излечившимся не так давно. Автодок перенастроил некоторые процессы его организма, устранив биохимическую причину безумия. Последовавшие за тем два года психоанализа, гипноза, тренинга и прочих процедур значительно повлияли на его память. Сейчас Хукер внешне ничем не отличался от любого нормального гражданина.

Тем не менее, после того, что он совершил, Плато для него было закрыто навсегда.

Белоснежный ландшафт внизу по мере отдаления постепенно приобретал округлые контуры. Когда Плато исчезло из поля зрения, Хукер развернулся и взял курс на Мир Очарованных. Это решение было принято несколько месяцев назад, когда появилась слабая надежда на выздоровление. Мир Очарованных — маленькая уютная планета с пониженным уровнем гравитации. Жаль только, что она находится далековато от Земли; с научно-технической точки зрения миряне запаздывают в развитии на несколько десятков лет. Зато появление современно оснащённого корабля их наверняка обрадует.

Возможно, они схватят его и посадят в тюрьму, хотя он уже отбыл срок на Плато. По крайней мере, его не убьют, а тюремное заключение можно выдержать. Здоровье у него превосходное; хотя ему уже восемьдесят семь, он выглядит на двадцать. Что ни говори, а за последние столетия медицина была значительно усовершенствована.

(Хотя… присмотритесь повнимательней. Двадцать? Нет. Он болен. Правда, шрамов на теле не заметно — они где-то в глубине его глаз. Пройдут долгие годы, прежде чем эти рубцы, таящиеся сейчас в глубоких пещерах мозга, проявятся на поверхности).

Хукер установил курс и поставил корабль на автопилот. Его движения были слегка нервными, излишне суетливыми. Он покидал Плато, снимая с плеч давний, надоевший груз. Теперь можно расслабиться и попытаться забыть.


Несколько часов спустя ещё один корабль поднялся над той же заснеженной вершиной. Он медленно развернулся, некоторое время покружился на месте, словно ищейка, вынюхивающая след, и направился к Миру Очарованных.

Октябрь 2514, Сан-Франциско

Он выслушал новость довольно спокойно. Пристально посмотрел на врача, опустил голову и глухо пробормотал:

— Я всегда знал, что я не такой, как все…

— Дуг, ну разве это преступление? — возразила доктор Дорис Хан, маленькая женщина земного азиатского типа, лет тридцати, с выражением глубокой мудрости на приветливом личике — мудрости, которой она ещё не достигла.

— Кажется, да, — ответил Дуглас. Ему было восемнадцать. Тоненький голубоглазый юноша с волосами цвета соломы, — Боюсь, что ничего уже не поделаешь…

— Неправда! Тебе вообще не стоит на этом зацикливаться. Посмотри — в мире миллионы потенциальных параноиков, диабетиков, эпилептиков, шизофреников, наконец! Живут рядом со здоровыми людьми и никто не замечает разницы…

— Но они-то знают.

— Ну… да.

Дуглас выпрямился и взглянул ей прямо в глаза.

— А зачем? Если им не нужно об этом знать — зачем им сообщают? Как мне жить с этим, доктор? Что мне теперь делать?

Она кивнула.

— Ты прав, конечно. А жить будешь очень просто — как и все мы. Разумеется, существуют некоторые ограничения. Во-первых: ты не сможешь пройти Демографическую Комиссию. А если захочешь иметь детей, тебе придётся предъявить её членам нечто особенное, доказать им, что перед ними гений. Например, изобрести гипердвигатель.

Дуг улыбнулся.

— И во-вторых, запомни: ты обязан раз в месяц посещать автодок. Каждый месяц — до конца своих дней. До сегодняшнего момента ответственность за выполнение процедуры несли твои родители. Теперь ты — совершеннолетний и сам должен понимать, насколько это серьёзно. Химические процессы твоего тела нестабильны, их нужно постоянно поддерживать. Без антипараноидальных веществ твой рассудок может повредиться.

— И всё?

— И всё. Советую ходить на эту процедуру раз в две недели. Запас времени не помешает.

— Ладно, — Дуг торопливо кивнул головой. Он хотел поскорее уйти. Спрятаться в укромном месте, отсидеться, зализать раны. Но…

— Доктор, насколько это серьёзно? Что может случиться, если, скажем, вместо месяца я пропущу шесть недель?

— В начале возникнут незначительные изменения в формировании процесса мышления. Если вовремя пройти автодок, ты даже их не заметишь. Но в следующий раз всё будет гораздо серьёзнее. Видишь ли, наибольшая трудность в состоянии помутнения рассудка заключается именно в сроках, в продолжительности. Если бы ты находился в таком состоянии больше года, «док» уже не смог бы тебя вылечить — этот год наложил бы глубокий отпечаток на твою психику. В таком случае автодок повлиял бы на изменение обмена веществ, но не на сложившийся образ мышления, характерный для параноика. Тогда тебе потребуется помощь психотерапевта.

Дуг нахмурился. Каково это — быть параноиком? Как он ощущает окружающий мир?

Ему не хотелось бы узнать ответы на эти вопросы…

Июнь 2526, Канзас-Сити

К тридцати годам Дуглас Хукер полагал, что знает себя в достаточной мере. Он был человеком строгих правил, которых придерживался неукоснительно. Так, каждое утро Хукер появлялся в офисе ровно в десять утра и первым делом включал настольный «док».

Этим утром Хукер, как обычно, вошёл к себе в кабинет, всё ещё сохраняя на лице доброжелательную улыбку, с которой ежедневно приветствовал сотрудников корпорации «Скайхук». Он ещё не видел Грега, но Грег любил приходить пораньше, и наверняка уже взялся за работу.

Дуглас устроился за столом поудобнее, откинул крышку панели и протянул руки. Тотчас же две крошечные иголки впились в подушечки его средних пальцев: «док» брал кровь на анализ. Он подождал, пока не загорится зелёная лампочка, и убрал руки. Его ногти блестели.

Настольный «док» был маленьких размеров и обладал ограниченными возможностями: не мог заживлять различные раны, травмы, повреждения или тренировать мелкие, малоиспользуемые мышцы — но безошибочно определял отклонения в процессах организма (о чём тут же предупреждала тревожно мигающая красная лампочка) и аннулировал их с помощью всевозможных антибиотиков; снабжал необходимым набором витаминов и микроэлементов; стабилизировал обмен веществ, отлично делал маникюр и т. д.

Дуг покосился на бумаги на столе, нахмурился, вздохнул и приступил к работе. В офисе стояла идеальная тишина, ничто не отвлекало его. И всё же Дуглас работал медленно. Что-то мешало сконцентрироваться, какое-то смутное ощущение надвигающейся беды.

Предчувствия его не обманули.

В полдень зазвонил телефон. В трубке раздался голос Грега Лоффьера.

— Дуг? Бросай всё и давай сюда.

Дуглас поспешно отложил недоеденный сэндвич и вышел из кабинета. Яркое утреннее солнце заставило его зажмуриться. Он взял у администратора один из робока-ров и направился к дизайнерскому отделу.

Грегори поджидал его, опершись рукой на огромный усечённый конус, ухмыляясь, словно счастливый папаша.

— Ну, разве не прелесть? — воскликнул он.

— Нет, — честно ответил Хукер. — Будет работать?

— Мы подадим на них в суд, если не будет. Однако здесь её протестировать не удастся. Нам придётся запустить её на Луну.

— И что тогда? — Дуг почувствовал адреналин в крови. Идея возникла давным-давно, два года назад; и вот он — ощутимый результат, высотой в четыре этажа. Давняя мечта…

Веками рэмроботы исследовали космическое пространство на скорости, приближённой к световой. В качестве топлива они использовали свободный водород, поглощая его с помощью электромагнитных полей. Веками человек плёлся позади, вынужденный везти запасы топлива с собой. Магнитное поле рэмскопа убивало всё живое в радиусе трёхсот миль. Пока ещё никому не удавалось создать мощную защиту, не препятствующую работе аппарата.

До тех пор, пока московская корпорация не выпустила это чудо.

Генератор безопасного рэмскопа создавал поле с определённым участком «мёртвой зоны». Корабль, помещённый в эту зону, мог беспрепятственно перемещаться в пространстве с неограниченным бесперебойным топливоснабжением.

Два года назад «Скайхук» приобрёл контракт на постройку такого корабля. За этим проектом стояли все финансовые ресурсы Земли. В то время президентом кампании был отец Дугласа; год спустя он передал правление сыну и ушёл на покой. Ответственность за постройку корабля всецело легла на плечи Хукера. Поразмыслив некоторое время, Дуг дал карт-бланш Грегу Лоффьеру — не ради пятнадцатилетней дружбы: Грег был действительно гениальным дизайнером.

— И тогда мы присоединим рэмскоп к кораблю — он уже давно готов — и отправим полетать! Нужно только доставить мою красавицу на Луну.

Дуг кивнул. На какую-то долю секунды он испытал зависть к Грегу. Корабль был его проектом, но на деле оказался родным детищем его друга — с начала и до конца.

— Как Джоанна? — пытаясь отвлечься от грустных мыслей, спросил он.

Лоффьер горделиво улыбнулся.

— Замечательно. Через месяц планирует возобновить теннис. А как Кларисса?

— Отлично.

— Слушай, мы сто лет не собирались вместе! Давай сегодня пообедаем? Отпразднуем рождение моей «девочки», а?

— Ну что ж, можно. Где?

— У меня. Ты, кстати, ещё не видел наш новый дом.

— А, да. — Хукер слегка поморщился. Он не любил званых вечеров, приёмов; в обществе обычно чувствовал себя неуютно. Правда, с Грегом и Джоанной можно расслабиться, они — давние друзья. Но сегодня…

— Дуг?

— А?

— Послушай, ведь вы с Клариссой поженились задолго до моей собственной свадьбы. Почему у вас до сих пор нет детей? Уступаете первенство нам с Джоанной?

Хукер хотел было отшутиться в том же духе, но передумал.

— Не прошёл Демографическую комиссию.

— О, — Грег вовсе не собирался лезть не в своё дело, но готов был выслушать.

— Пожалуй, я лучше вернусь к работе. — Дуглас не был расположен откровенничать. — Так ты сейчас на Луну? Хочешь лично проследить за ходом эксперимента?

— Да, если «Скайхук» оплатит транспортные расходы.

— Тогда кинь мне заявку по почте. Увидимся вечером.

Август 2557, Скалистые горы

Они лежали возле бассейна, нежась на солнышке под стеклянным куполом спорткомплекса, представлявшего собой огромный крытый парник. Все трое только что вынырнули; вода стекала с них ручейками, образуя маленькие лужицы на розовом кафеле. Джоанна, высокая полноватая брюнетка с изящными длинными ногами; Дуглас, излишне худощавый для своего роста, и Грег, сохранивший мускулы гимнаста и превосходный загар бездельника.

Снаружи было холодно, хотя заморозки ещё не наступили. Дом Грега примостился высоко в горах. По замыслу дизайнера, он словно вырастал из утёса, являясь его органическим продолжением. Большая часть его находилась прямо в скале.

Дугу вспомнилась Кларисса; он представил её лежащей рядом. Золотистые волосы, ровный загар… Они не виделись уже десять лет. Она вышла замуж сразу же после развода. Два года спустя Кларисса стала матерью.

Воспоминания уже не причиняли боль. Она пускалась на различные ухищрения, пытаясь получить алименты, и это охладило его раз и навсегда.

— Мы отправляемся через месяц, — произнесла Джоанна с ноткой сожаления в голосе.

— Ненормальные, — отозвался Дуг. Грег живо приподнялся на локте.

— Ничего подобного. На Земле нет будущего, Дуг.

— А где оно? На этом крошечном Плато? Через пять поколений там будет так же перенаселено, как и на Земле!

— Ага, видишь — сам признаёшь, что Земля перенаселена. Кроме того, Плато — очень милое местечко. Ты же сам видел фотографии.

— А если они сфабрикованы?

— Не думаю.

— Всё равно — зачем тебе понадобилось так рисковать? Дюжина световых лет — в четырёхместном кораблике! А если метеор…

— А если привидения? Ради Бога, Дуг! Эти корабли я проектировал сам, лично! Они надёжны на сто процентов!

Дуг выругался и перевернулся на живот. Спор не имел смысла: Грег всё давно решил, и его не остановить. Он отправлялся с женой, дочерью и её мужем. Такие споры Грег затевал не раз, с единственной целью — убедить Дуга лететь с ними. Тот и слышать об этом не желал. Сама мысль наводила на него ужас.

— Корабль уже готов?

— Да, со вчерашнего дня. Мы можем вылетать в любое время.

— Нет уж. Сначала я всё как следует проверю.

— Ладно.


Когда-то именно корпорация «Скайхук» выпустила первый корабль. К настоящему моменту сотни таких аппаратов бороздили пространство протяжённостью в пятнадцать световых лет. Ещё ни один из них не вышел из строя. Сейчас корпорация проектировала более объёмные рэм-корабли, вмещающие до тысячи колонистов. Но самая первая четырёхместная разведывательная модель оставалась единственной в своём роде.

Этот рэм-корабль состоял из трёх частей: собственно рэмскоп, двигатель и жилая часть. Были, конечно, и ускорители, но они в счёт не шли, потому что использовались веками. Хукер не обратил на них никакого внимания, как не обратил бы внимания на велосипеды в грузовом отсеке. Слишком просты, слишком надёжны.

Он проигнорировал также рэмскоп и термоядерный двигатель, так как всё равно не разбирался в них. Объектом его пристального внимания был именно жилой отсек — вместительное помещение цилиндрической формы, излишне просторное даже для четырёх человек. Посредине проходил центральный ствол, соединяющий рэмскоп с ионным двигателем. Где-то на пульте управления находились аварийные выключатели, которые в случае крайней необходимости отделяли жилой отсек от остальной части корабля.

Планировка была продумана до мелочей. Две звуконепроницаемые спальни, спортзал с сауной, маленькая столовая — везде чувствовался комфорт и спокойствие.

Но Хукер ощущал себя как-то неуютно. Он боялся этого корабля, хотя не мог объяснить себе, почему.

Автодок, установленный здесь, был поистине совершенством, последним словом медицинской техники: аппарат мог автоматически обновлять собственные запасы химикалий, органов, кожи и т. д., используя материалы, переработанные из отходов корабля. В теории, пользуясь им постоянно, человек оставался вечно молодым и здоровым.

Хукер, разбирающийся в автодоках в силу постоянного их применения, тщательно исследовал машину и не нашёл никаких изъянов.

Он прошёл в кухню. Механизмы, установленные здесь, также создавали продукты из отходов — дьявольски сложная технология; однако, как известно, любой химический процесс можно обратить, имея достаточное количество энергии и запас знаний.

Почувствовав страшную усталость, Хукер растянулся на одной из кроватей и задумчиво уставился в потолок.

Судя по результатам осмотра, корабль был в полном порядке.

Итак, они окончательно собрались в путь. Ну и ладно. С какой стати ему их останавливать? У него и без них найдётся немало друзей. Дуг вызвал в памяти одиннадцать имён и сосредоточенно вспоминал двенадцатого, когда ему неожиданно пришло в голову, что со всеми этими людьми он познакомился через Грега и Джоанну, и с большинством из них виделся лишь на вечеринках и приёмах.

Ему вообще нелегко было заводить друзей. Прочный барьер стоял между ним и остальным миром — его тайна. О болезни знали только трое, вернее, уже двое. Его отец отправился на Белт, собираясь начать жизнь заново, видимо, надеясь, что тамошние законы позволят ему иметь ещё одного ребёнка. Он прожил всего два года. На его инструментальной панели всегда стояла пепельница, и однажды, пролетая мимо какой-то скалы, отец нечаянно просыпал пепел так, что тот попали ему в глаза. Естественно, он потерял управление и разбился насмерть. Оставались всего лишь двое, и оба они были докторами, так что вполне можно было надеяться на соблюдение тайны во имя врачебной этики.

Тщательно хранимый секрет не позволял ему завязывать откровенные дружеские разговоры; он никогда не напивался, боясь, что вино развяжет язык. Поэтому приходилось признать очевидное: Грег и Джоанна увозили с собой его общественную жизнь. Почему бы не принять этот вызов судьбы?

Дуг резко вскочил и спешно покинул корабль. Когда они уедут, можно будет завести новых друзей. Да! Он слишком долго прятался в своей раковине.

Но ему было шестьдесят два года, и его привычки уже сформировались…

Август 2570, Канзас-Сити

Каждые полгода мастер приходил настраивать настольный «док» Хукера. Звали его Пол Юргенсон. Он занимался этим большую часть жизни, и на своём веку повидал немало самых разнообразных моделей: от огромных многоместных доков скорой помощи до компактных, установленных в самолётах и звездолётах ближнего следования. Работа никогда не надоедала ему, поскольку Пол не блистал умом, но дело своё знал отлично.

Был четверг, последний день рабочей недели. Дуг, как всегда, ушёл домой пораньше, чтобы не мешать Полу работать. Юргенсон снял панель и принялся привычно исследовать составные части. Обнаружив два пустых пузырька со специальным биосоставом, он сокрушённо покачал головой. Хукер даже не догадывался, что мастер знает о его секрете. Невозможно скрыть лысину от собственного парикмахера.

Всё ещё опечаленный, Юргенсон наполнил пузырьки. Мистер Хукер так добр; всегда посылает ему двадцать пять марок на Рождество (Пол не знал, что этим занимается фирма). Кажется, за последнее время он стал использовать антипараноидальные вещества в возрастающем объёме. Это означает лишь одно — у него большие неприятности. Если бы можно было чем-то помочь!

Пол заменил иголки, ампулы с витаминами, гормональные препараты; проверил цепи соединений, устранил пару незначительных неполадок. Остановился, прислушиваясь к собственному инстинкту, которому всегда доверял; затем закрыл панель и на всякий случай заменил лампочки.

Он вышел, помахав на прощание секретарше Хукера. Они знали друг друга уже полвека, но ни разу не заходили дальше обычных приветствий. Мисс Петерсон, конечно, красавица, но не дай Бог, жена узнает, что он флиртует с секретаршами!

Декабрь 2570

Хукер, как всегда, вошёл в свой офис ровно в десять, приветственно улыбаясь сотрудникам, как делал это на протяжении многих десятилетий. Он привычно сунул кисти рук в углубление панели и нахмурился, глядя на переполненную папку входящих сообщений. Может быть, он совершил ошибку, отказавшись от некоторых расходов? Это облегчало бумажную канитель, но… иногда Хукеру казалось, что корпорация попросту застаивается. За последние двадцать лет он так и не отважился на новые изобретения. «Скайхук» продолжала выпускать рэмкорабли.

Кстати, Лоффьеры должны уже быть на месте. Интересно, догадались ли они послать ему лазерное сообщение? Жаль, что оно достигнет Земли лишь спустя двенадцать лет…

Его взгляд упал на панель. Чёрт, что такое?! Похоже, зелёная лампочка перегорела. Надо вызвать Юргенсона.

Но Дуглас так и не собрался. Постепенно он привык к отсутствию зелёного огонька; да и потом — Пол всё равно будет здесь в феврале.

Он и не догадывался, что на самом деле перегорела красная лампочка. Юргенсон случайно стряхнул её.

Февраль 2571

Сперва Дуглас не замечал никаких изменений. Затем, спустя некоторое время, ему стало казаться, что он становится прозорливее, интеллектуальнее, приобретает некую ясность мышления. Это всерьёз обеспокоило его.

Обычно он покидал офис вместе со всеми в четыре часа дня, но сегодня ему почему-то захотелось остаться.

Хукер отпустил секретаршу, откинулся в кресле и задумался. Тяжёлые, беспокойные мысли теснились в мозгу.

У него не было друзей, интересов, занятий, хобби.

Вся его жизнь состояла из работы и времяпровождения во Дворце — местечке с дурной репутацией и высокими ценами, куда он приходил, повинуясь зову плоти. Большинство девушек даже не знало, как его зовут.

Его работа давно вошла в привычку и не приносила удовольствия. Он скользил по жизни, словно во сне, в тяжёлом густом дурмане. Когда это началось? С тех пор, как Кларисса оставила его? Он в ярости заскрежетал зубами. Если действительно она разрушила его жизнь… Он найдёт её, из-под земли достанет! И детей, ради которых эта дрянь его бросила…

Нет.

Ведь были же светлые, радостные моменты в его жизни, как яркие лучики света, пронзающие темноту.

Взять хотя бы ту рождественскую вечеринку. Чья-то идея вдохновила всех на создание робота из пенопласта, с двигателями, незаметно замаскированными внутри. Чучело получилось что надо: двадцати футов высотой, с огромными ногами и белым лицом с пустыми глазницами, оно выглядело устрашающе. Да, это была идея Грега. В пять часов утра они вытащили его на улицу и поставили в центре города, на тротуаре, а сами засели в близлежащем ресторанчике, дожидаясь часа пик. Паника тогда была колоссальная, они умирали со смеху, глядя на перепуганных прохожих…

Лоффьер?

Ну, конечно! Он полностью подчинил его себе, а потом бросил. Так дьявольски просто. С тех пор ничего интересного в его жизни не происходило.

Дуглас непроизвольно оскалился, его ноздри раздулись и побелели. Как же он раньше не догадался?! Это же Лоффьер всю жизнь мешал ему заводить друзей, и вообще — жить по своему усмотрению. О, дьявольски хитрый план! И рэмкорабль был его составной частью, он позволил бизнесу процветать и отвлекал всё внимание Хукера. Какая ловушка! Наверное, и Кларисса здесь замешана. Ну да — это же Грег познакомил их.

Дуг выпрямился. Чёрт с ней, с Клариссой — она была всего лишь пешкой. Грег Лоффьер — вот кто виновник всех его несчастий. Он должен умереть.

Было далеко за полночь, когда Хукер составил чёткий план действий. Секретарша давным-давно ушла; ну что ж, обойдёмся без неё. Он продиктовал заявку на покупку «рэмкорабля в количестве одного экземпляра». Графу «цель» оставил незаполненной: у Грега повсюду могли быть шпионы. Он запечатал письмо и бросил в почтовый ящик по дороге домой.

Грег ответит за всё. В понедельник у него уже будет собственный рэмкорабль. И тогда…


Как всегда, он стремительно прошёл к себе в кабинет, кивая в ответ на приветствия. Никто не заметил в нём ничего необычного: всё тот же отстранённый взгляд, быстрая походка, сосредоточенное выражение лица..

Дуглас открыл панель «дока», вспомнил о том, что хотел вызвать Юргенсона, и тут же усмехнулся над тривиальностью подобных мыслей. У него есть дела поважнее. Где ответ ООН? Ах, вот он.

Хукер разорвал конверт, вытащил ленту и вставил в прослушивающее устройство.

Отказ?!

Как же так?

Он прокрутил плёнку ещё раз, не веря своим ушам.

О Боже…

За последние три дня Дуглас тщательно и всесторонне обдумал сложившееся положение вещей. С каждым часом дьявольский замысел Грега становился всё яснее и вовлекал всё больше и больше людей. Но чтобы ООН была в этом замешана?! О, глупец!

Следует быть предельно осторожным. Он чуть было себя не выдал!

Февраль 2571, Нью-Йорк

Сообщение о краже рэмкорабля корпорации «Скайхук» поступило после полудня. Миловидная перепуганная женщина представилась личным секретарём президента корпорации.

— Это был корабль мистера Хукера, — объяснила она. — Не так давно он распорядился внести некоторые изменения в дизайн и оснащение рабочей модели. Этим утром она исчезла!

Лафери нахмурился.

— Там были установлены разгонные ступени? — Да.

— Зачем?

— Мистер Хукер хотел, чтобы модель была полностью укомплектована.

Лафери озадаченно потёр лоб. Идиот! Полной модели ему захотелось! Теперь где-то в Солнечной Системе болтается корабль с термоядерным ракетным двигателем. Отключить защитное поле, вывести из строя реле блокировки— и готова водородная бомба!

— Я сейчас же пришлю к вам сотрудников, — сказал он. — Мистер Хукер у себя?

— Нет. Он сегодня не появлялся на работе.

— Так. Дайте мне его домашний адрес. И если появится— пусть позвонит немедленно!


Постепенно разрозненные кусочки стали складываться в схему.

Во-первых, «Скайхук». Территория хорошо охранялась; невозможно проникнуть незамеченным. Любой несанкционированный заход был бы тут же сфотографирован.

Во-вторых, почти сразу последовал звонок из Белта. Несколько миллионов людей владели большей частью акций и обладали политическим влиянием, равнозначным власти ООН. Они были в ярости. Корабль с термоядерным двигателем покинул Землю без соответствующей регистрации и двигался за пределы системы, не отвечая на запросы. Лафери обещал выплатить компенсацию за ущерб. Это всё, что он мог сделать.

Хукера так и не нашли. Если он и был дома, то на звонки упорно не отвечал.

Ступени вернулись назад. Люди Лафери немедленно обследовали их и обнаружили отпечатки пальцев, принадлежавшие Дугласу Хукеру.

Лафери тут же послал запрос о получении ордера на обыск дома Хукера. Получалось, что Хукер украл собственный корабль?

Вечером того же дня кто-то нашёл заявку Хукера на покупку рэмкорабля. Оказалось, что она была отклонена по нескольким причинам. Во-первых, Хукер не указал ни цели поездки, ни пункта назначения. Во-вторых, существовал строгий контроль допуска к использованию термоядерных двигателей. Хукеру было отказано по причине… Лафери почувствовал, как волосы на голове становятся дыбом: Хукер был потенциальным параноиком.

На следующий день позвонил Юргенсон. Лафери тут же вылетел в Канзас, чтобы лично встретиться с ним.

— Да, он слишком часто пользовался этим составом последнее время, — указывая на высохшие фиалы, объяснил мастер. — Плохо дело. Я знавал многих людей, кому без этого не обойтись, людей, у которых с головой не всё в порядке.

— А как же аварийная лампочка? Юргенсон в отчаянии ломал пальцы.

— Это моя вина. Я поставил неисправную лампочку. Проверял — работает. Ума не приложу, как это получилось.

— Кто был его врачом?

— Не знаю. Может, мисс Петерсон в курсе? Лафери немедленно вызвал секретаршу.

К тому времени пришёл ордер на обыск. Квартира Хукера располагалась на самом верху небоскрёба в центре Канзас-Сити.

В квартире обнаружили запись, оставленную на кассете. Хукер сообщал, что за отсутствием друзей и какого бы то ни было смысла в жизни решил посвятить остаток своих дней выполнению грандиозного замысла: он намеревается достигнуть края Вселенной.

Лафери прокрутил кассету ещё раз. Фразы были построены связно, голос Хукера казался спокойным и трезвым. Единственной бредовой мыслью являлось, собственно, его намерение. Но ведь Дуглас Хукер действительно сумасшедший, не так ли?

Лафери снова вызвал Белт на связь. Корабль Хукера был уже далеко за пределами внутренней системы; оставалось всё меньше шансов на то, что пламя его двигателя успеет рассеяться, не навредив кому-нибудь, случайно оказавшемуся на пути.

Постепенно волнение улеглось. У Лафери и без того хватало проблем. Единственное, что он мог сделать, это обратиться с просьбой к властям Белта.

— Продолжайте наблюдать за ним. Существует вероятность того, что он повернёт назад или хотя бы изменит курс.

Его гипотеза имела под собой почву: Хукер время от времени будет пользоваться корабельным «доком». Вполне возможно, что он поправится и либо вернётся добровольно, готовый понести наказание, либо попытается скрыться на одной из колоний. Скорее всего, Хукер выберет последнее: кража термоядерного двигателя каралась смертной казнью. Но с ним можно поладить, предложить амнистию за добровольный возврат корабля.

Три недели спустя пришло сообщение о том, что Хукер держит курс на Тау Кита. Весьма разумный выбор, отметил про себя Лафери.

За последние два столетия население Плато пережило тяжёлые времена в связи с проблемой нехватки органов. Правящая верхушка держала в своих руках жизнь и смерть жителей Плато. Жизнь — так как неограниченный доступ к банку органов гарантировал несколько дополнительных столетий. Смерть — поскольку в периоды нехватки материалов за любое преступление можно было получить смертный приговор. Платиане не жаловались; им хотелось жить веками.

Так продолжалось до тех пор, пока аллопластика — имплантация чужеродных материалов в органы и ткани тела — не возобладала над органическими трансплантантами. Весь цивилизованный мир уже прошёл через эту стадию. Банки органов и смертную казнь упразднили за ненадобностью.

Лафери отослал лазерограмму на Плато, предупреждая о появлении Хукера. Хотя было неизвестно, кто придёт первым…

Март 2571, по корабельному времени

Прежде чем направиться к Тау Кита, Дуг пару недель поболтался без всякого определённого курса, надеясь, что это убедит полицию оставить наблюдение.

Он проводил время, изучая инструкции и механизмы своего корабля, постепенно привыкая к нему. Миновав орбиту Плутона, Дуг позволил себе немного расслабиться и ослабил контроль за окружающим пространством. Во всяком случае, пока что никто его не преследовал.

Наконец-то он освободился от оков, так долго спутывавших его! Теперь осталось только подождать… До Тау Кита около двенадцати световых лет. Хотя при желании можно уменьшить это расстояние, если развить достаточную скорость…

Дуглас нахмурился, вспомнив, что уже давно не пользовался автодоком. Было бы глупо умереть, едва приблизившись к цели. Недолго думая, он забрался в капсулу и уснул.

Аппарат произвёл радикальные изменения в обмене веществ спящего. Проснувшись, Хукер почувствовал себя довольно странно. Сознание словно затуманилось; он никак не мог вспомнить, зачем ему понадобилось убивать Грега. Пришла в голову мысль о возвращении, но Дуг тут же отбросил её: ему вовсе не улыбалось закончить свои дни в банке органов.

Может быть, стоит выбрать другую колонию?

Нет. Гора Луккитэт оставалась желанной и единственной целью. Неважно, что будет впереди. Главное, что Плато — единственная цивилизованная планета, где смертная казнь отменена. В крайнем случае, он будет подвергнут принудительному лечению.

Голова постоянно кружилась, как что соображать становилось трудно. Возможно, он действительно нуждается в лечении. Ничего, «док» это быстро поправит.

Он продолжал путь.

Через некоторое время Хукер припомнил подробности своего бегства и суть гнусного замысла Грега. Это навело его на мысль, от которой мурашки побежали по коже: Лоффьер запрограммировал док!

Нет, даже хуже: Грег со своими приспешниками превратил в ловушку все автодоки планеты, и каждый раз, когда Хукер ими пользовался, хитрая программа проникала в его сознание, склоняя его к покорности и подчинению!

Что же делать? Ведь от этого прибора зависит вся его жизнь!

Тщательно обдумав сложившуюся ситуацию, Дуг принял решение: разыскал инструкцию по ремонту автодока, всесторонне изучил её и принялся блокировать различные функции. В конце концов, он запутался, поскольку трудно было решить, что именно надо удалять, и решил пойти методом «от противного». Оставил анестезию, массаж, маникюр, парикмахерскую; витамины, антибиотики, диагностические приборы, программу хирургии — исключая, разумеется, операции на головном мозге. Этого он никак не мог допустить! А также антихолестерол, компоненты синтетической крови, аллопластические органы…

Через два месяца Дуг закончил реорганизацию. Теперь он был уверен, что аппарат не способен повлиять на процессы его мышления; но некий суеверный страх всё же оставался в сознании.

Всё же Хукер продолжал пользоваться автодоком. Он был болен, но далеко не глуп.

2583, Плато

Плато. Симпатичный серебристый шарик.

Где же гора Луккитэт? Дуг развернулся и облетел планету кругом; затем ему пришло в голову включить радио. Он выключил его в раздражении, так как власти Плато пытались давать идиотские советы. Теперь их сигналами можно воспользоваться, чтобы определить направление.

— Вызываем Дугласа Хукера. Дуглас Хукер, ответьте, пожалуйста. Вам нужна помощь? ООН утверждает, что вы украли корабль. Это правда? Пожалуйста, выйдите на орбиту, чтобы мы смогли помочь вам приземлиться.

Хукер нахмурился, вглядываясь в монитор. Где же Луккитэт? Она должна быть где-то здесь..

Ну, конечно — скрыта за водяными парами. Наверное, туман. Или идёт дождь.

Хукер улыбнулся и вошёл в атмосферу. Если даже его засекли — что они могут? Поле его ремшипа смертоносно— стоит только ему включить…

Год назад он получил лазерограмму от Лоффьера. Сладкоречивое, слюнявое дружелюбие сквозила в каждой строчке. Надеялся усыпить его бдительность? Ха! Просчитался!

Грег допустил ещё одну ошибку: прислал фотографии своего дома и окружающей местности. Дом напоминал его старое жилище в горах, за исключением того, что на этот раз был построен на холмах, в нескольких сотнях футов от края плато. Река, протекавшая неподалёку, образовывала каньон.

Хукер осторожно продвигался вперёд, прячась в густом тумане, отыскивая водопад. Внезапно что-то чёрное и бесформенное надвинулось слева. Тут же запищал радар. Хукер осадил назад и резко взмыл вверх. Туман стал редеть… и он наконец-то увидел долгожданную Луккитэт. Гора казалась бесконечной; она простиралась вверх и в стороны, словно поверхность земли, перевёрнутая вертикально. Белёсая мгла внизу клубилась, пенилась, облизывала её блестящие чёрные бока. Хукер поднял голову и увидел большое неяркое солнце. Тау Кита по размерам и температуре значительно уступала земному Солнцу, поэтому Плато приходилось съёживаться, тянуться вверх за теплом — оттого звезда казалась огромной.

Вот и водопад. Он повернул корабль, пролетел над краем пропасти и внезапно увидел внизу большую часть территории Плато.

Хукер выругался, поняв, что взял неверное направление.

Он спустился чуть ниже. С этой высоты можно было разглядеть крошечные машины всех цветов и размеров, просторные длинные здания. Дом Грега, наверное, средних размеров. Ну конечно! Он и это предусмотрел! Прячется от меня! Нет, друг, бесполезно!

О, наверное, здесь!

Хукер спустился ещё ниже и завис над высоким зданием округлой формы, напоминающим огромный валун, вросший в землю. Так… с одной стороны — река, с другой — пропасть. Кажется, всё сходится.

Язык пламени вырвался из двигателя наружу; в одно мгновение дом был охвачен огнём. Хукер радостно захохотал.

— А-а! Так-то! Не спрячешься! Ты мёртв, Грег? А? Не слышу?! Если нет — я всё равно найду тебя — где бы ты ни был!

Всё ещё смеясь, он увеличил тягу и взмыл вверх. Теперь город. Там могли остаться записи. Он должен быть уверен, что Грег мёртв — а вдруг он на работе или ещё где? Но следует быть осторожным. Этот мерзавец захватил Землю; кто знает — а вдруг он и здесь успел подчинить себе всех?

Внезапно раздался жуткий, оглушительно громкий звук. Хукер поморщился и протянул руку, чтобы выключить радио… но застыл на полпути. Затем попятился назад и тихо осел в кресле. По лицу его разлилось блаженное выражение безмятежности. Вскоре раздался голос, отдававший приказы. Хукер послушно подчинился.

— Слава Богу, он оставил радио включённым.

— Да уж. Этот ненормальный мог разнести в клочья всю планету. Ненавижу термоядерные двигатели.

— Чей это дом?

— Не знаю. Будем надеяться, что внутри никого не было.

2584, Плато, госпиталь

Они заканчивали работу в пять. Хукер страшно устал: их бригада весь день сажала деревья. Это занятие, как ни странно, приносило ему глубокое удовлетворение: даже будучи президентом компании, Дуглас никогда не ощущал столь сладостного чувства нужности и востребованности.

Привезли обед, и он жадно набросился на еду. Затем ушёл к себе в комнату и погрузился в чтение. — Знаете, доктор, меня беспокоит одна вещь, — заявил Дуг на очередном сеансе психотерапии. — я хотел бы узнать… Одним словом… я кого-нибудь убил?

— А почему, простите, вам вдруг стало интересно? Слова застряли в горле. Этот вопрос всегда останавливал его; он никак не мог придумать ответ.

— Ну… хочу знать, виновен ли я в смертном грехе…

— Вы и сами прекрасно это понимаете. Что сделано, то сделано, и ваше раскаяние уже не поможет.

— Но… Если я не должен испытывать чувства вины — тогда зачем вы держите меня здесь? И не пытайтесь убедить меня в том, что мы в больнице! Это тюрьма!

— Разумеется.

Он убил четверых: Джоанну, её дочь, мужа дочери и их маленького сына. Грег отсутствовал по делам. Они выждали год, прежде чем сказать Хукеру об этом.

2565, в космосе

— Дуг!

Хукер подпрыгнул от неожиданности.

— Дуг, это Грег. Ответь!

Секунду Хукер медлил. Этого он и боялся. Лоффьер наверняка воспользовался лазером, определяющим направление. Дуг велел автопилоту отследить сигнал.

— Отвечай, чёрт тебя подери! Ты знаешь, чего я хочу! — не унималось радио.

Хукер дождался звукового сигнала автопилота.

— Грег, я оставил Плато, потому что боялся встретиться с тобой, боялся смотреть тебе в глаза. Прости.

— Дуг! Почему ты не отвечаешь? Думаешь, я собираюсь убить тебя? — взревел голос Грега.

Хукер выпрямился, поражённый. Грег ожидает немедленного ответа, забыв о расстоянии… Он явно не в себе!

Тау Кита на экране заднего обзора казалась ослепительно ярким белым факелом, зажжённым невидимой рукой. Хукер включил генератор поля, поставил процесс на автопилот, вскочил и начал мерить шагами помещение рубки.

— Ты — трусливый убийца! Подкрался, как… — Грег перешёл на нецензурные выражения. Постепенно его обвинения из реальных превратились в вымышленные. Дуг слушал, склонив голову, пытаясь определить степень безумия его старого друга; от сознания причастности к этому на душе становилось ещё тяжелее.

Но почему никто не остановил его? Наверняка радиостанции на Плато его уже давно засекли. И где он раздобыл коммуникационный лазер? Допуск на станцию разрешён только персоналу. Постойте… У Грега же был корабль с ком-лазером.

Хукер сел за пульт управления, подсоединил монитор автопилота к экрану заднего обзора, настроил его на отображение звёзды и начал увеличивать изображение. На желтовато-белом фоне была хорошо видна голубая точка, движущаяся к центру. Итак, Лоффьер вылетел вслед за ним.

Тем временем Грег, видимо, выдохся, так как наступила тишина. Но не надолго.

— Хех, — его голос внезапно прозвучал спокойно и трезво, — попался?

Раздался короткий презрительный смешок. Экран заднего обзора заполыхал пурпурными красками.

«Чёрт, он разыграл меня», — подумал Хукер. Экран не пропускал световых лучей, вредоносных для человеческого глаза, но стрелка шкалы, регистрировавшей их, сейчас стояла на максимальной отметке. Лоффьер использовал ком-лазер в качестве оружия. На максимальной мощности с его помощью можно было передать сообщение через всю Солнечную систему; но Лоффьер направлял луч на объект, находящийся на расстоянии нескольких световых часов.

«Он может убить меня, — отчётливо понял вдруг Хукер. — И непременно сделает это».

Грег ликовал.

— Да, я собираюсь испепелить тебя, Дуг! Точно так же, как ты уничтожил Джоанну, Маршу, Торна и маленького Грега!

Дальше последовали ругательства.

Стрелки приборов неуклонно приближались к максимуму. Показатели температурных индикаторов корпуса и счётчиков потребления энергии неудержимо росли, пока не достигли красной отметки. Взревела аварийная сигнализация. Дуг отключил её и обхватил голову руками, стараясь найти выход. Наконец он покинул рубку, спустился в каюту и прилёг на массажную кушетку.

«Грег собирается убить меня». Эта мысль казалась сейчас, под расслабляющим воздействием аппарата, далёкой и нереальной.

«Я всего лишь хотел начать новую жизнь. Уйти и начать всё сначала, с нуля, с чистого листа. Но он не оставит меня в покое. И у него есть на это право… Он убьёт меня. Ну и пусть…»

Нет!

Хукер с трудом выбрался из-под мягких, но настойчивых массажных щёток и поднялся в рубку, всё ещё покрытый слоем крема.

Если на человека нападают — он имеет полное право защищаться.

«Я уже заплатил за своё преступление».

Дуг открыл панель управления. Под ней находились блокираторы: один отключал аварийную сигнализацию; три других устанавливали последовательность отсоединения отсеков корабля в случае аварии. Дуг переключил один из них и закрыл панель. Затем перевёл рычажок до упора вверх. Его ком-лазер уже был наведён на корабль Грега.

Посмотрим…

Хукер выключил двигатель, чтобы уменьшить температуру корпуса. Теперь у него появился шанс. Его лазер направлен точно на нос корабля Грега, защищённый менее всего. Массивная, почти неуязвимая громада рэмскопа поглотит большую часть излучения; но жилая часть, превосходящая его по размерам, всё же получит свою долю. В конце концов, стены начнут плавиться.

Но он убьёт Грега первым.

Хукер вернулся на массажную кушетку, чувствуя страшную усталость.

Между тем жилая часть продолжала нагреваться. Когда Дуг почувствовал, что больше не может терпеть, он поднялся наверх и переключил ещё один блокиратор. Теперь системы охлаждения будут работать на полную мощность. Вглядевшись в монитор, он понял, что эта мера была излишня. Пурпурное сияние исчезло с экрана. Видимо, лазер Лоффьера перегорел или потерял свою мишень, хотя его корабль всё ещё следовал за ним. Хукер запустил двигатель, отключил лазер и направился к Миру Очарованных.

2589, по корабельному времени

Он обернулся.

Корабль Лоффьера упорно держался позади, хотя Хукер давно пришёл к убеждению, что его ком-лазер перегорел. Несколько раз он пытался вызвать его, но не получал ответа.

Сейчас Дуг решил попробовать ещё раз…

— Грег, ты преследуешь меня уже три с половиной года. Хочешь добиться справедливости на Мире Очарованных? Что ж. Но сейчас я собираюсь разворачиваться. Пожалуйста, сделай то же самое.

Сейчас Хукер находился в относительно вменяемом состоянии, благодаря действию автодока. За это время он почти позабыл о Лоффьере, или, по крайней мере, научился воспринимать его как деталь пейзажа. Кроме того, ему пришла в голову важная деталь: у Лоффьера тоже был «док», и наверняка он им пользовался. Конечно, аппарат не всесилен, но, по крайней мере, Хукер надеялся на то, что Грег всё же прибегнет к защите закона, нежели к оружию.

Он подключил гироскопы и развернулся. Теперь маленькая светлая точка оказалась прямо по курсу. Хукер напряжённо следил за ней, ожидая поворота. Лоффьер сильно отстал в этой гонке; кроме того, рэмкорабль Дуга уничтожил часть топлива его корабля.

Спустя несколько часов после поворота крошечная точка начала двигаться. Слава Богу, он услышал. Точка превратилась в яркую линию… и вернулась на исходную позицию.

— Да нет же! Не туда, идиот! Давай, разворачивайся! — нетерпеливо воскликнул Хукер. Корабли летели точно навстречу друг другу.

Дуг поспешно развернулся. «Я должен был догадаться! Он хочет протаранить меня… Если приблизиться к его рэмскопу на расстояние, меньшее, чем три сотни миль…»

Ситуация была патовая. Лоффьер не мог догнать Хукера; Хукер не мог оторваться от Лоффьера. Но правом выйти из игры обладал лишь Грег.

2590

Лафери прибыл на Плато. В то время обычной практикой на Земле было финансировать такие перелёты в один конец с банальной целью избавиться от перенаселённости. На свой шестидесятилетний юбилей Лафери, порядком устав от должности государственного чиновника, принял предложение ООН уйти на покой и поселиться на одной из планет-колоний. Его выбор пал на Плато, поскольку его заинтересовало общественное устройство этой колонии. Когда он в достаточной мере изучил его, то решил стать юристом.

— Это будет не так-то просто, — возразил полицейский, к которому Лафери подсел в баре, предложив угощение в обмен на информацию. — Наши законы не так запутанны, как на Земле, но у вас может возникнуть сложность с пониманием морально-этических аспектов, кроющихся за ними.

— Простите?

— Ну… как бы это вам объяснить… — полицейский почесал в затылке. — Вот что, сейчас регистрационные конторы ещё открыты. Давайте пройдём туда и я вам наглядно продемонстрирую несколько примеров.

Пройдя несколько контрольно-пропускных пунктов, они оказались в картотеке. Полицейский огляделся, сосредоточенно нахмурился.

— Пожалуй, начну с самого простого, — он вытащил из ящика кассету и вставил её в видеомагнитофон.

— Это же Хукер! — воскликнул Лафери, вглядываясь в лицо на экране. — Чёрт! Я послал вам тогда предупреждение. Была надежда на то, что автодок излечит его. Кажется, я виновен не меньше него.

Коп холодно посмотрел на него.

— Вы могли остановить его?

— Нет. Но я мог подчеркнуть в донесении степень его потенциальной опасности.

— Теперь вы понимаете логику, таящуюся за наказанием Хукера?

— Боюсь, нет. За убийство по небрежности он получил два года исправительно-трудовой психотерапевтической колонии. Кстати, психотерапия на Земле — давно забытое искусство. Я не спрашиваю, почему только два года, но мне непонятно, почему — убийство по небрежности?

— Так вот здесь и кроется суть проблемы. Он же невиновен, не так ли?

— Хм. Мне кажется, виновен.

— Но мы же знаем, что он был невменяем. Это вполне законный аргумент.

— Тогда за что же он отбывал наказание?

— За то, что позволил себе дойти до состояния невменяемости. Как всякий потенциальный параноик, Хукер был обязан следить за своим здоровьем и вовремя пользоваться автодоком. Он пренебрёг этим. В результате погибло четверо. Убийство по небрежности.

Лафери кивнул. Голова у него шла кругом.

— На этой кассете нет продолжения истории, — добавил полицейский, — Лоффьер пытался убить Хукера.

— Каким образом?

— Хукер покинул Плато. Лоффьер последовал за ним. У них произошла дуэль на ком-лазерах. Предположим, Хукер победил и убил Лоффьера. Что вы на это скажете?

— Самозащита.

— Ни в коем случае. Убийство.

— Но почему?

— Лоффьер находился в невменяемом состоянии. Его безумие — последствие преступления, совершённого Хукером. Хукер, в свою очередь, будучи в здравом рассудке, мог скрыться, или позвать на помощь, или вступить в переговоры. Если бы он в данной ситуации убил Лоффьера, то получил бы пятьдесят лет.

— Да, вы правы, пожалуй, мне лучше выращивать капусту. Но что стало с этими двумя?

— Не знаю. Ни один из них ещё не вернулся.

Приблизительно 120000

Пятьдесят лет?

Взмах комариного крыла.

Охота близилась к концу. Сперва Хукеру удавалось держать своего преследователя на порядочном расстоянии, так как корабль Лоффьера всё время находился в зоне действия рэмскопа его корабля. Одно время ему удалось оторваться на несколько световых лет. Но сейчас Грег настигал, поскольку корабль Дуга достиг конечной скорости. Дело в том, что если предельная скорость термоядерного двигателя превышает скорость движения межзвёздного водорода, атакующего рэмскоп, корабль не сможет ускорить ход. Хукер достиг этого предела десятки тысяч лет назад, как и Грег, впрочем. Но корабль Грега использовал водород, который пропускал рэмскоп Хукера; таким образом, он медленно, но неуклонно приближался.


Было время, когда Хукер надеялся, что Грег сдастся и повернёт назад; ну когда-нибудь он всё же должен понять всю бессмысленность этой погони! Но шли годы, плавно переходящие в десятилетия, а погоня не прекращалась. Дуглас часами сидел, тупо уставившись в монитор, наблюдая, как звёзды проползают мимо год за годом.

Проходили столетия. Хукер всё так же проводил дни перед экраном заднего обзора. Теперь звёзды почти не попадались; лишь смутно различимые огоньки галактик мерцали вдалеке.

Теперь он настолько подчинил свою жизнь строгому распорядку, что превратился в робота. Корабельные часы распределяли его жизнь по минутам, в означенное время отправляя его в автодок, на кухню, в спортзал. У него давно не возникало ни одной самостоятельной мысли. Теперь он выглядел скорее как состарившийся механизм, нежели как человек в возрасте. Издалека ему всё ещё можно было дать не больше двадцати; док хорошо позаботился о нём. Но возможности аппарата всё же ограничены: в эпоху его создания предельный возраст человека не превышал четырёхсот лет. Таким образом, люди тогда ещё не представляли себе, какой дополнительный уход может понадобиться человеку, перешагнувшему десятитысячный рубеж. Лицо Дуга оставалось юным, но кожа потрескалась, мускулы давно уже не подавали признаков подвижности и алгоритмы перемещения в пространстве впечатались в подкорку. К этому времени погоня потеряла для него всякий смысл, ибо мыслить самостоятельно он разучился.

Они приблизились к ядру Галактики. Казалось, что разноцветные сверкающие краски — жёлтые, голубые, зелёные, красные — выливаются в густые вязкие чернила. Вся эта масса вертелась в огромном водовороте — бесконечная круговерть звёзд, спрессованных так плотно, что чернота исчезала, отступала на второй план. На них было бы невозможно смотреть, если бы не звёздная пыль, несколько приглушавшая яркость.

В этой поистине волшебной игре красок Хукер потерял Лоффьера. Он по привычке увеличил масштаб обзора. Ядро Галактики приблизилось. Дуг залюбовался красными гигантами, и лишь спустя некоторое время заметил голубовато-белую точку прямо по центру. Хукер тупо наблюдал за её приближением; лишь через час в его мозгу зашевелилась мысль. Ёмкость его памяти почти переполнилась, но мозг всё ещё работал и сознание было ясным.

«Интересно, какое повреждение я ему нанёс?»

Мысль затуманилась и попыталась ускользнуть, но Дуглас усилием воли удержал её, подсознательно догадываясь, что она несёт ценную информацию.

«Так… я держал луч лазера включённым; наверняка его корабль повреждён и лазер перегорел. Надо покончить с ним… Надо только подождать, пока он подлетит поближе…»

Мысль прервалась, растворилась в полубессознательной дымке… и вернулась через два дня.

«Интересно, насколько повреждён его корабль? Как бы это узнать?»

Через полтора месяца Хукер нашёл решение проблемы: можно развернуть корабль боком — Лоффьер сделает то же самое и таким образом, его борт окажется в уязвимом положении.

Так он и сделал.

Затем Дуглас сфокусировал один из боковых экранов обзора, увеличил изображение до максимума и стал ждать. Вскоре подошло время принимать ванну, и он привычно встал было с кресла, но тут же сел и вцепился в подлокотники: нельзя покидать рубку в такой ответственный момент. Он весь дрожал, стуча зубами; смертельный холод разливался по телу.

Лоффьер медленно развернулся, и тут Хукер понял, почему он никогда не вернётся домой. Жилая часть — самая непрочная и уязвимая — отсутствовала напрочь. Лазер Дугласа давным-давно расплавил её, оставив лишь обломки, отполированные по краям молекулами газа, попадающими в поле рэмскопа. Лоффьер умер не сразу; он успел запрограммировать автопилот на столкновение с кораблём противника. Возможно, Грег давно сдался бы. Но автопилот был бездушной машиной и не знал усталости.

Хукер отключил монитор и спустился в сауну. Весь его распорядок полетел к чертям из-за этой задержки. Он всё ещё пытался вернуться к привычному ритму жизни, когда, несколько лет спустя, поле рэмскопа Лоффьера накрыло его корабль.

Два пустых звездолёта на полной скорости мчались к краю Вселенной.

Перевод: Ю. Рышкова

Нейтронная звезда

От переводчика

Когда я провёл соответствующие расчёты и оценки, оказалось, что автор сильно, на несколько порядков, ошибся в количественном отношении — но его правота в отношении качественном сомнений не вызывает. В реальном мире герой его рассказа не сумел бы донести до нас знание о том, насколько опасны нейтронные звёзды для тех смельчаков, которые отважатся изучать их вблизи.

Нейтронная звезда

«Небесный ныряльщик» выскочил из гиперпространства ровно в миллионе миль от нейтронной звезды. Мне потребовалась минута для того, чтобы сориентироваться по звёздам — и ещё одна для того, чтобы обнаружить то искажение, которое незадолго до своей смерти отметила Соня Ласкина. Звезда была слева — где-то секторе размером с Луну, видимую с Земли. Я развернул корабль так, чтобы его нос был направлен точно в том направлении.

Остывающие звёзды, звёзды, кружащиеся в хороводе. Звёзды, перемешанные как чаинки.

Нейтронная звезда лежала прямо по курсу, хотя я не мог её увидеть — и, собственно говоря, увидеть и не ожидал. Её поперечник составлял лишь одиннадцать миль, и она была очень холодна. Миллиард лет минул с тех пор, как BVS-1 горела термоядерным пламенем. Как минимум, миллионы лет прошли с тех катастрофических двух недель, когда она была рентгеновской звездой и полыхала жаром в пять миллиардов градусов по Кельвину. А ныне она проявляла себя лишь огромной массой.

Корабль сам собой принялся разворачиваться. Сказывалось ускорение, которое придавал ему термоядерный двигатель. Мой верный металлический страж без всякой помощи с моей стороны выводил меня на гиперболическую орбиту, которая пройдёт лишь в одной миле от поверхности звезды. Двадцать четыре часа падения, двадцать четыре часа подъёма… и за это время нечто попытается меня убить. Точно так же, как убило Ласкиных.

Тот же тип автопилота с точно такой же программой выбрал их орбиту. Автопилот не привёл их к столкновению со звездой. Я мог ему доверять. Хотя, по идее, я даже мог поменять программу.

Я, пожалуй, и впрямь должен это сделать.

И как я до такого докатился?

Двигатель отключился спустя десять минут манёвров. Теперь слишком многое удерживает меня на этой орбите. Я знал, что случится, если я попытаюсь отступить сейчас.

А ведь всё, что я сделал — прогулялся в магазинчик за новой батарейкой для зажигалки!


* * *

По центру магазинчика, окружённая тремя этажами прилавков, стояла новая межпланетная яхта, «Синклэйр-2603». Я пришёл за батарейкой, но остался стоять в изумлении. Кораблик был превосходен. Небольших размеров, гладкий, обтекаемой формы. Вопиющее отличие от всего, что было когда-либо построено. Я знал, что мне ни за что и никогда не летать на этой яхте, но неотрывно на неё смотрел — она была прекрасна. Просунул голову в люк, глянул на контрольную панель. Вы никогда не видели — и не увидите! — столько приборов. Когда вытянул голову наружу, то заметил, что все покупатели тоже пялятся на яхту. Стояла удивительная тишина.

Я никого не мог за это порицать.

По магазинчику ходили и инопланетяне, которые в основном интересовались сувенирами — но они тоже были очарованы. Кукольник был один. Представьте себе безголового, трёхногого кентавра, с двумя куклами а-ля «Морской змей-тошнотик» на руках — и картина будет более-менее правдоподобной. Но его руки — это качающиеся шеи, а куклы — всамделишные головы, плоские и безмозглые, с широкими гибкими губами. Мозг спрятался под костяной горб между основаниями шей. Этот кукольник был одет лишь в пальто из коричневых волос. Грива пальто протягивалась во всю длину позвоночника, окутывая мозг плотным покрывалом. Мне говорили, что способ, которым кукольники укладывают этот покров, показывает их общественный статус — но, если бы кто-то поинтересовался моим мнением, я бы сказал, что это мог быть кто угодно, от разнорабочего на верфи до ювелира — а может даже до президента «Дженерал Продактс».

Как и остальные, я смотрел на то, как он пересекает помещение. Не то, чтобы я никогда не видел кукольников, просто есть нечто забавное в том, с каким величавым достоинством они передвигаются на своих тонких ногах и крошечных копытцах. Я смотрел, как кукольник продвигается в мою сторону — всё ближе и ближе. Он остановился на расстоянии фута, внимательно меня осмотрел и сказал:

— Вы — Беовульф Шэффер, в прошлом — пилот «Накамура Лайнс».

Его голос был потрясающим контральто, без намёка на акцент. Рты кукольников — не только самые гибкие органы речи, которые существуют в природе, но также и самые чувствительные конечности. Языки раздвоены и заострены; вдоль краёв широких, толстых губ располагаются пальцеобразные узелки. Вы только представьте себе часовых дел мастера с пальцами, которые чувствуют вкус!

Я кашлянул и ответил:

— Э-э-э, верно.

Он смотрел на меня с двух сторон.

— Вы не заинтересованы в высокооплачиваемой работе?

— Был бы просто счастлив заполучить высокооплачиваемую работу.

— Я — глава регионального отделения «Дженерал Продактс», выражаясь вашими терминами. Пройдёмте со мной, и мы обсудим дело где-нибудь в другом месте.

Я проследовал за ним в транспортную кабину, и меня со всех сторон провожали удивлённые взоры. Когда в магазине тебя ловит двухголовый монстр, это вызывает необычное чувство, и даже некоторую неловкость. Быть может, кукольник это знал. Быть может, он проверял, насколько сильно я нуждаюсь в деньгах.

Нужда была велика. Восемь месяцев прошло с тех пор, как «Накамура Лайнс» обанкротилась. За некоторое время до того я жил на широкую ногу, зная, что зарплата, которую мне задолжали, покроет все мои долги. Я так никогда и не увидел той зарплаты. «Накамура Лайнс» лопнула с треском. Солидные бизнесмены выбрасывались из окон отелей. Что касается меня, я продолжал тратить. Если бы я вдруг принялся себя в чём-то ограничивать, кредиторы навели бы справки… и я бы окончил свои дни в долговой тюрьме.

Кукольник быстро набрал языком тринадцать цифр. Мгновение спустя мы уже находились в другом месте. Когда я открыл дверь кабины, воздух с шумом улетучился, и я сглотнул; у меня заложило уши.

— Мы на крыше здания «Дженерал Продактс», — сказал кукольник. — Проведите проверку этого корабля, пока мы будем обсуждать вашу работу.

Насыщенное контральто действовало на нервы, и мне приходилось напоминать себе, что говорит инопланетянин, а не прекрасная незнакомка.

Я осторожно вышел из кабины, но сезон был безветренный. Крыша располагалась на уровне земли, так уж мы строим здания на планете Сделано Нами. Возможно, это связано с ветрами, которые дуют со скоростью полторы тысячи миль в час зимой и летом, когда ось вращения планеты направлена на светило, Процион. Ветры — наша единственная приманка для туристов, и было бы позором замедлять их, ставить на пути небоскрёбы. Голая квадратная бетонная крыша была окружена безбрежной пустыней, которая непохожа на всё, что встречается в других незаселённых мирах. Скорее, это простор, заполненный тонким песком, словно жаждущий быть обсаженным декоративными кактусами. Мы пытались. Ветер сдувал растения напрочь.

Неподалёку от крыши на песке лежал корабль. Корпус компании «Дженерал Продактс» второго типа: цилиндр трёхсот футов в длину и двадцати в ширину, с обеих сторон остроконечный, с небольшой осиной талией в хвосте. По неизвестной причине он лежал на боку. Опоры в хвостовой части были сложены.

Вы когда-нибудь замечали, что все суда стали выглядеть одинаково? До девяноста пяти процентов нынешних космических кораблей строятся на базе четырёх типов корпусов «Дженерал Продактс». Намного легче и безопаснее строить их так их строить. Как бы то ни было, всё закончилось логично: массовое производство, и корабли похожи друг на друга, как две капли воды.

Корпуса доставляются потребителю полностью прозрачными, краска используется только в тех местах, где она необходима или желательна. Бо льшая часть этого корабля была прозрачна. Только нос был покрашен вокруг системы жизнеобеспечения. Главного двигателя не было. Серия высовывающихся из корпуса дюз была установлена по бокам, и стенки корабля были пронизаны маленькими дырочками — квадратными и круглыми — для инструментов наблюдения. Сквозь корпус я видел, как отсвечивают приборы.

Кукольник направлялся к носу корабля, но что-то заставило меня повернуться к ножкам-распоркам для более детального осмотра. Они были согнуты. Сквозь искривлённые прозрачные панели корпуса какая-то неведомая сила сдавила металл с такой дикой мощью, что он потёк наподобие тёплого воска, из распорок — и внутрь тоже.

— Что проделало это? — спросил я.

— Мы не знаем. Но очень хотим узнать.

— То есть?

— Вы когда-нибудь слышали про нейтронную звезду BVS-1?

Мне пришлось с минуту подумать:

— Первая нейтронная звезда, когда-либо найденная. Кто-то вычислил её по смещению звёзд пару лет назад.

— BVS-1 была открыта Институтом знания на Джинксе. Через посредников мы узнали, что Институт хочет исследовать звезду. Для этого им требовалось судно. Тогда у них не было достаточно средств. Мы предложили им помощь в виде корпуса, с обычными гарантиями… Ну, вы знаете — если они поделятся с нами всеми данными, которые соберут с помощью нашего корабля.

— Кажется справедливым, — ответил я, не спрашивая, почему они не провели собственное исследование. Как и прочие травоядные, кукольники разумно считают осторожность единственно приемлемой формой мужества.

— Два человека, которых звали Петер Ласкин и Соня Ласкина, выразили желание использовать корабль. Они намеревались пройти на расстоянии мили от поверхности звезды, по гиперболической траектории. Очевидно, во время их полёта какая-то непонятная сила пронизала корпус и проделала это с распорками для приземления. Та же самая сила, мы полагаем, и убила пилотов.

— Но это же невозможно, правда?

— Вы сообразительны и легко докапываетесь до сути. Следуйте за мной, — сказал кукольник и рысью побежал к люку.

Я был сообразителен, факт. Ничто, ну ничто, не может пробраться сквозь корпус «Дженерал Продактс». Никакой вид электромагнитного излучения, кроме видимого света. Никакой вид материи, от самой крошечной субатомной частицы до самого быстрого метеорита. Это — утверждение рекламных проспектов компании, и гарантии были краеугольным камнем её существования. Я никогда не сомневался в том, что эти заявления — правда, и никогда не слышал, чтобы корпус «Дженерал Продактс» был повреждён оружием или чем бы то ни было ещё.

С другой стороны, корпуса «Дженерал Продактс» настолько же уродливы, насколько функциональны. Компания, которой владели кукольники, была бы сильно подкошена известием о том, что что-то могло пробраться сквозь корпус. Но я до сих пор не понимал, при чём здесь я.

Мы поехали в нос корабля по эскалестнице.

Система жизнеобеспечения, единственная часть корабля, которую Ласкины покрыли теплоотражающей краской, разделялась на две части. В конусообразной кабине отсека управления внешняя переборка представляла собой одно сплошное окно. За стеной рубки располагалась комната отдыха со стенами, выкрашенными в серебристый цвет. Там окон не было. Длинная труба протянулась на корму за задней переборкой этого отсека. Очевидно, труба вела к разным инструментам и гиперпространственным двигателям.

В отсеке управления стояли две перегрузочные кушетки. Обе были сорваны с ножек и слетелись к носу, скомканные, как папиросная бумага. Они разрушили панель управления. Спинки искорёженных кушеток были забрызганы чем-то коричневым, как ржавчина. Пятнышки того же цвета виднелись везде: на стенах, на окнах, на обзорных экранах. Как будто бы что-то сильно, с исполинской мощью, ударило по креслам; например, дюжина заполненных краской воздушных шариков.

— Это кровь, — сказал я.

— Правильно. Циркулирующая жидкость человеческого организма.


* * *

Двадцать четыре часа падения.

Бо льшую часть первых двенадцати часов я провёл в комнате отдыха, пытаясь читать. Ничего необычного не происходило, за исключением того, что несколько раз я наблюдал явление, которое отметила Соня Ласкина в своём последнем отчёте. Когда звезда проходила непосредственно за невидимой BVS-1, она давала кольцо света. BVS-1 была достаточно тяжела для того, чтобы искривлять лучи света, смещая часть звёзд в сторону. Но когда звезда проходила прямо за нейтронным объектом, её свет смещался во все стороны разом. В итоге получался крошечный кружок, который появлялся на миг и исчезал прежде, чем взгляд мог за него ухватиться.

В тот день, когда меня выцепил кукольник, я не знал о нейтронных звёздах почти ничего. Сейчас я был экспертом, но до сих пор не имел ни малейшего представления о том, что меня ждёт внизу.

Вся та материя, которая встречается в жизни — обыкновенная. Она состоит из ядер, сложенных из протонов и нейтронов, и окружающих их электронов в дискретных энергетических состояниях. В сердце любой звезды — там, где потрясающее давление сдавливает электронные оболочки — существует второй тип материи. Это вырожденное вещество: атомные ядра держатся вместе давлением и гравитацией, но им не даёт схлопнуться взаимное отталкивание более-менее однородного электронного «газа» между ними.

Определённые обстоятельства могут создать третий тип материи.

Дано: выгоревший дотла белый карлик с массой более 1.44 масс Солнца (предел Чандрасекара, названный так в честь индийско-американского астронома 1900-х). В такой массе давление электронов само по себе недостаточно велико, чтобы сдерживать ядра на расстоянии друг от друга. Электроны вдавливаются в протоны — и получаются нейтроны. Одним махом, взрывным образом, бо льшая часть звезды переходит из сжатой массы вырожденого вещества в плотно упакованый пакет нейтронов: это нейтрониум, теоретически самое плотное вещество на свете. Остатки материи — и обычной, и вырожденной — срывает прочь высвобождающимся жаром.

В течение двух недель звезда является источником рентгеновского излучения, пока температура на её поверхности не упадёт с пяти миллиардов до пятисот миллионов градусов. После этого она становится излучающим свет телом, возможно, от десяти до двенадцати миль в поперечнике. Практически невидимая с большого расстояния. Поэтому неудивительно, что BVS-1 — самая первая нейтронная звезда, которую обнаружили.

И тем более нет ничего странного в том, что Институт знаний на Джинксе потратил так много времени и усилий на её изучение. До тех пор, пока BVS-1 не была открыта, нейтрониум и нейтронные звёзды были чисто теоретическими объектами. Изучение нейтронной звезды могло предоставить крайне важную информацию. Такое небесное тело могло дать ключ к истинному контролю над гравитацией.

Масса BVS-1: 1.3 масс Солнца, приблизительно.

Диаметр BVS-1 (оценка): одиннадцать миль нейтрониума, прикрытого сверху полумилей вырожденного вещества, а сверху, может быть, дюжиной футов обычной материи.

О крошечной спрятавшейся звезде больше не было известно ничего, до тех пор пока Ласкины не отправились на её исследование. Сейчас Институт знал ещё один факт: период её вращения.


* * *

— Масса звезды настолько велика, что она искажает пространство своим вращением, — сказал кукольник. — Гипербола Ласкинов извернулась таким образом, что мы смогли вычислить период вращения звезды: две минуты двадцать семь секунд.

Бар находился где-то внутри здания «Дженерал Продактс». Я не знаю, где именно — но с транспортной будкой это не важно. Я продолжал смотреть на бармена-кукольника. Естественно, только кукольники могут быть клиентами такого бармена, поскольку любая двуногая форма жизни крайне обиделась бы, зная, что её напиток кто-то готовил ртом. Я уже решил пообедать где-нибудь в другом месте.

— Я понимаю, в чём ваша проблема, — сказал я. — Продажи снизятся, если пройдёт слух о каком-то таинственном нечто, которое может проникнуть сквозь ваши корпуса и раздавить команду в кровавую кашу. Но в чём моя роль?

— Мы хотим повторить эксперимент Сони и Петера Ласкиных. Мы должны понять…

— Со мной?

— Да. Мы должны понять, есть ли такой фактор, от которого не может спасти наш корпус. Естественно, вы можете…

— Но я на это не пойду.

— Мы готовы предложить один миллион звёздочек.

Искушение длилось один миг.

— Можете об этом забыть.

— Естественно, вам построят судно по вашему заказу, на основе второго типа корпуса «Дженерал Продактс».

— Спасибо, но я предпочитаю остаться в живых.

— Вам не понравится в заточении. Я слышал, что на Сделано Нами недавно провели реорганизацию долговой тюрьмы. Если «Дженерал Продактс» сделает ваши долги достоянием гласности…

— Погодите, постойте…

— Вы должны кредиторам около пятьсот тысяч звёздочек. Мы погасим ваш долг кредиторам до того, как вы отправитесь к нейтронной звезде. Если вы вернётесь…, — продолжил кукольник. Должен признать, это чудо было достаточно честным, чтобы не сказать «когда». — Если вернётесь, мы выплатим остаток. Может быть, потом вас попросят об интервью насчёт экспедиции. В этом случае мы заплатим ещё больше.

— Вы сказали, мне построят судно по моему заказу?

— Естественно. Это не исследовательский рейс. Мы хотим, чтобы вы вернулись в целости и сохранности.

— Согласен, — сказал я.

В конце концов, кукольник пытался меня шантажировать. Поэтому вся ответственность за последствия ляжет на него.


* * *

Они собрали корабль ровно за две недели, начав работы со стандартного корпуса «Дженерал Продактс» второго типа, такого же, как и у судна Института знаний. Система жизнеобеспечения была почти идеальной копией системы Ласкинов, но на этом сходство двух космических аппаратов и заканчивалось. На корабле не было инструментов для наблюдений за нейтронными звёздами. Вместо этого судно несло термоядерный двигатель, достаточно крупный даже по меркам военных крейсеров Джинкса. На моём корабле, который я назвал «Небесный ныряльщик», двигатель мог выдать ускорение в тридцать g — на грани выносливости человека. «Ныряльщик» нёс на себе лазерную пушку, достаточно мощную, чтобы прожечь насквозь луну Сделано Нами. Кукольник хотел, чтобы я чувствовал себя в безопасности. У меня и было ощущение защищённости, поскольку на этом корабле я мог сражаться — и мог бежать прочь. В особенности, последнее.

Я прослушал последнюю передачу Ласкиных не меньше шести раз. Их безымянный корабль выпал из гиперпространства в миллионе миль над BVS-1. Гравитационное искривление гиперпространства предотвратило бы их выход ближе к звезде. Пока её муж ползал по трубе, проверяя инструменты, Соня отправила сообщение Институту: «… Мы не можем её видеть, по крайней мере, невооружённым взглядом. Но мы видим, где она находится. Каждый раз, когда та или иная звезда проходит за ней, появляется маленькое колечко света. Подождите минутку! Петер уже настроил телескоп…»

В этот момент гравитационное поле звезды разорвало гиперпространственную связь. Так и планировалось, и никто не взволновался — пока. Чуть позже тот же самый эффект, должно быть, не дал пилотам сбежать в гиперпространство от чего бы то ни было, что на них напало.

Когда спасатели обнаружили судно, на нём работали лишь камеры и радар. Эти приборы почти ничего не сообщили. А в кабине камеры не было. Но съёмка с передней части корабля дала, на мгновение, смазанный скоростью кадр, в котором оказалась нейтронная звезда. Диск, не представляющий из себя ничего особенного, оранжевый — как древесный уголь для пикников (если хоть кто-то из ваших знакомых может себе позволить жечь древесину). Это небесное тело было нейтронной звездой уже долгое-долгое время.

— Не собираюсь красить корабль, — сказал я президенту.

— Вы не должны отправляться в такой рейс с прозрачными стенками. Вы можете сойти с ума.

— Я не земляной червь. Не слишком-то интересуюсь видом открытого космоса, да и тот интерес быстро спадает. Я просто хочу быть уверен в том, что никто не подкрадывается сзади.


* * *

В день перед отлётом я в одиночестве сидел в баре «Дженерал Продактс» и даже позволял кукольнику-бармену готовить мне ртом напитки. У него получалось весьма неплохо. Кукольники сидели по барам парами и тройками. Несколько человек разбавляли компанию инопланетян. Но конец рабочего дня ещё не наступил, и помещение казалось пустым.

Я был доволен собой. Мои долги оплачены. Не то, чтобы это имело значение в том месте, куда я направляюсь. Я покину эту планету без малейшей задолженности на моём имени, без ничего — кроме корабля…

Я выбрался из паршивой ситуации, и этим всё сказано. Надеюсь, мне понравится быть богатым изгнанником.

Чуть не подпрыгнул, когда новоприбывший уселся прямо напротив меня. Он был иностранцем, нестарым, но и не слишком молодым человеком. Белоснежная несимметричная борода, дорогой чёрный деловой костюм. Я обрёл контроль над выражением своего лица и встал, намереваясь уйти.

— Сядьте, господин Шэффер.

— Что?

Он ответил показом синего диска. Удостоверение правительства Земли. Я внимательно посмотрел на диск, чтобы показать, что я настороже — хотя, конечно, не сумел бы отличить подделку.

— Меня зовут Зигмунд Аусфаллер, — сказал правительственный агент. — Я хотел бы перекинуться с вами парой слов по поводу вашей работы на «Дженерал Продактс».

Я молча кивнул.

— Само собой, нам прислали запись ваших устных договорённостей. В них я обнаружил весьма любопытную информацию. Господин Шэффер, вы действительно принимаете на себя такой риск всего-навсего за пятьсот тысяч звёздочек?

— Я получу в два раза больше.

— Но у вас останется лишь половина. Остальное пойдёт на оплату долгов. К тому же, ещё будут налоги… Но неважно. Что привлекло моё внимание? Космический корабль — это космический корабль. А ваш несёт на себе мощное вооружение и двигатель. Восхитительное военное судно, если бы вы хотели его продать.

— Но он не мой.

— На свете есть те, кто не стал бы спрашивать — ваш он или не ваш. В мире Каньона, например. Или Изолиционистская партия Вундерланда.

Я ничего не ответил.

— Или, может быть, вы планируете карьеру пирата? Рискованное это дело — пиратство, и я не думаю, что вы серьёзно его замышляете.

Я даже не подозревал о такой возможности. Но я действительно хотел перебраться на Вундерланд.

— Я хочу сказать одно, господин Шэффер. Один-единственный человек, если он достаточно нечестен, может нанести непоправимый ущерб репутации всех людей повсеместно. Бо льшая часть разумных существ полагает, что необходимо следить за моралью своих собственных индивидуумов, и мы — не исключение. Мне пришло в голову, что вы вообще можете решить не лететь к нейтронной звезде — а отправитесь куда-нибудь ещё, чтобы продать корабль. Кукольники не делают неприступных военных судов. Они пацифисты. Ваш «Небесный ныряльщик» — исключение. Поэтому я обратился к «Дженерал Продактс» с просьбой позволить мне установить на борту «Ныряльщика» бомбу с удалённым контролем. Корпус корабля от бомбы не спасёт — она внутри. Я установил её сегодня днём.

Аусфаллер сделал короткую паузу, затем продолжил:

— А сейчас — внимание! Если вы не откликнитесь в течение недели, я её взорву. В пределах нескольких недель полёта в гиперпространстве есть несколько обитаемых миров, но все они признают суверенитет Земли. Если вы вздумаете бежать, вы должны покинуть корабль в течение недели, так что я думаю, вы едва ли захотите высадиться на необитаемой планете. Ясно?

— Ясно.

— Если вы думаете, что я лгу, можете взять детектор лжи и проверить меня. Потом сможете от всей души врезать мне по лицу, и я искренне перед вами извинюсь.

Я покачал головой. Он встал с места, откланялся и ушёл. Я остался сидеть на месте, вмиг протрезвевший.

С камер Ласкиных были получены четыре плёнки. В оставшееся время я просмотрел их несколько раз и не заметил ничего подозрительного. Если корабль прошёл сквозь облако газа, импульс, возможно, мог убить пилотов: в перигелии они двигались со скоростью больше половины световой. Но в этом случае судно испытало бы трение, а на плёнках я не видел ни малейшего следа нагрева. Если что-то живое атаковало их, то этот зверь был невидим для радара в огромном спектре радиочастот. И даже если какая-нибудь ракета случайно взорвалась (я хватался за соломинку) — вспышка не попала ни на одну из плёнок.

Возле BVS-1 должны быть дикие магнитные поля, но они не могли нанести кораблю никакого вреда. Ничто подобное не могло проникнуть в корпус «Дженерал Продактс». Так же, как и тепло — кроме как в определённых участках спектра, видимых как минимум одной из рас-клиентов. Я не слишком высокого ценил корпуса компании, но лишь из-за унылого однообразия дизайна. Или, возможно, из-за того, что «Дженерал Продактс» была практически монополистом на рынке корпусов и принадлежала нечеловеческой расе. Но если бы мне пришлось доверить свою жизнь, к примеру, той самой яхте Синклэйр, которую я видел в магазине, я бы предпочёл тюрьму.

Тюрьма была одной из трёх возможностей. Но я бы оказался там навсегда. Аусфаллер за этим проследит.

Или я мог бежать вместе с «Небесным ныряльщиком». Но меня не принял бы ни один мир в пределах досягаемости. Если бы я только мог найти какую-нибудь похожую на Землю планету меньше чем в неделе пути от Сделано Нами…

Нет, об этом не стоило и думать. Я предпочитал BVS-1.


* * *

Мне показалось, что загорающиеся кружочки света постепенно увеличиваются в размерах. Но они вспыхивали настолько редко, что я не мог сказать об этом с уверенностью. BVS-1 была невидима даже в телескоп. Я бросил напрасные попытки её разглядеть и решил просто ждать.

Пока я ждал, я вспомнил лето, которое провёл на Джинксе много-много лет назад. Там случались дни, когда нельзя выйти на улицу из-за низкой облачности. В такие дни всю землю покрывает ослепительно-белый солнечный свет. Только и развлечений было, что наполнять воздушные шарики водой из-под крана и бросать их на тротуар с третьего этажа. Шарики лопались и давали красивые узоры, которые слишком быстро высыхали. Но можно было добавить чуть-чуть чернил в каждый шарик, прежде чем наполнить его водой. После этого узоры оставались.

Соня Ласкина находилась в кресле, когда те сломались. Анализ крови показал, что именно Петер ударился о них сзади, наподобие шарика с водой, когда его бросают с большой высоты.

Что могло проникнуть сквозь корпус «Дженерал Продактс»?

Оставалось падать ещё десять часов.

Я отстегнул сетку безопасности и отправился на осмотр корабля. Труба доступа была в три фута толщиной, как раз достаточно для того, чтобы пролететь сквозь неё в свободном падении. Подо мной находилась труба термоядерного реактора. Слева — лазерная пушка, справа — ряд согнутых боковых коридоров для осмотра гироскопов, батарей и генератора, системы подачи воздуха и системы гиперпространственных двигателей. Всё было в порядке — кроме меня. Я был неуклюж, прыжки мои всё время были или слишком коротки, или слишком длинны. Для разворота около опор не было места, и мне пришлось пятиться до бокового туннеля около пятидесяти футов.

Ещё шесть часов падения, а я всё ещё не мог увидеть нейтронную звезду. Вероятно, я увижу её лишь на мгновение, пролетая мимо на скорости большей, чем половина световой. Чёрт, моя скорость уже должна быть огромна.

Когда звёзды начнуть синеть?

Осталось два часа — и я был уверен, что они уже синеют. Моя скорость настолько велика? Если да, то звёзды сзади должны краснеть. Инфраструктура загораживала обзор сзади, поэтому я использовал гироскопы. Корабль развернулся, медленно и величественно. И позади звёзды тоже были синими, а не красными. Со всех сторон меня окружали синевато-белые звёзды.

Представьте себе свет, падающий в дико крутой гравитационный колодец. Свет не будет ускоряться: он же не может двигаться быстрее скорости света. Но он может получить дополнительную энергию, увеличив частоту. Пока я летел вниз, свет падал на меня всё сильнее и сильнее.

Я рассказал об этом диктофону. Диктофон был, вероятно, самым прочным прибором на корабле. Я уже решил заработать денег на тех записях, которые буду вести. А в душе я спрашивал себя, какой же интенсивности свет будет на дне колодца.

«Небесный ныряльщик» вернулся в вертикальное положение — его ось снова проходила через нейтронную звезду. Но ведь он только что был направлен вбок! Мне казалось, я зафиксировал судно в горизонтальном положении. Снова медленный поворот — я использовал гироскоп. Снова корабль едва сместился, до тех пор пока он не прошёл половину амплитуды. Затем, казалось, он автоматически вернулся к вертикали. Как будто «Ныряльщик» предпочитал смотреть прямо на нейтронную звезду.

Мне это не нравилось.

Я попытался повторить манёвр, и снова «Ныряльщик» сопротивлялся. Но на этот раз я почувствовал что-то ещё. Нечто пыталось меня тащить.

Я отстегнул сетку безопасности — и свалился в нос корабля головой вперёд.


* * *

Ускорение было слабым, около одной десятой g. Казалось, это больше похоже на утопание в меду, чем на падение. Я вскарабкался обратно в кресло, пристегнул сетку. В таком положении, на весу, лицом вниз, включил диктофон. Описал случившееся с такими педантичными подробностями, что у моих гипотетических слушателей не осталось бы другого выхода, кроме как сомневаться в моём гипотетическом здравомыслии.

— Полагаю, именно это и случилось с Ласкиными, — закончил я. — Если ускорение усилится, я об этом сообщу.

«Полагаю»? Я в этом нисколько не сомневался. Это странное, мягкое ускорение было необъяснимым. Что-то необъяснимое убило Петера и Соню Ласкиных.

Вокруг той точки, где должна находиться BVS-1, звёзды напоминали пятнышки масляной краски, смазанные радиально. Они сверкали яростным светом, причиняя боль. Я свесился на сетке лицом вниз и пытался мыслить логически.

Прошёл час, прежде чем я окончательно убедился в том, что ускорение усилилось. А ведь мне остаётся падать ещё один час или около того.

Что-то тащило меня, но не корабль.

Нет, чепуха, не может быть! Что могло дотянуться до меня сквозь корпус «Дженерал Продактс»? Совсем наоборот, что-то толкало корабль, сбивая его с курса.

Если ситуация ухудшится, я смог бы использовать двигатель, чтобы скомпенсировать внешнее воздействие. А пока — корабль сносило в сторону от BVS-1, чему я нисколько не огорчался.

Но если я неправ, и если корабль не сносит в сторону от звезды, реактивный двигатель обрушит «Небесный ныряльщик» в одиннадцать миль нейтрониума.

Кстати говоря, а почему двигатель ещё не работает? Если корабль отклоняет с курса, автопилот должен его восстанавливать. Акселерометр в порядке. Он был в порядке, когда я совершал осмотр корабля через трубу доступа.

Могло ли что-нибудь толкать корабль и акселерометр, но не меня? Вопрос сводился к той же невозможной версии: к чему-то такому, что могло проникнуть сквозь корпус «Дженерал Продактс».

«К чёрту теорию!» — сказал я себе. Я собирался убраться оттуда. В диктофон я сказал:

— Ускорение увеличилось до опасного уровня. Я попытаюсь поменять траекторию.

Конечно, когда я разверну корабль и запущу двигатель, к икс-силе добавится искусственное ускорение. Будет тяжело, но я попытаюсь какое-то время выдержать его. Если я пройду в миле от BVS-1, меня ждёт такой же конец, как и Соню Ласкину.

Должно быть, она лежала в сетке лицом вниз, наподобие меня. Лежала в ожидании, двигателя не было. А давление всё росло, и сетка врезалась в её плоть, пока сама сеть не лопнула и не сбросила Соню в нос корабля. Там она и лежала, раздавленная и смятая, пока таинственная сила не сорвала сами кресла, и не сбросила их на беднягу.

Я взялся за гироскопы.

Гироскопы не слушались. Я сделал ещё две попытки. Каждый раз судно поворачивалось где-то на пятьдесят градусов и не собиралось разворачиваться дальше, в то время как завывание гироскопов становилось всё сильнее и сильнее. Когда я отпускал гироскопы, корабль немедленно разворачивался обратно и делал несколько качаний. Нос корабля был направлен вниз на нейтронную звезду, и «Ныряльщик» явно решил придерживаться этого направления.


* * *

Падать ещё полчаса, а икс-сила уже превышает один g. Мои внутренности бились в агонии. Глаза навыкате, чуть ли не готовы выпасть. Наверное, мне не стоило доставать сигарету, но об этом уже поздно думать. Пачка «Форчунадос» вывалилась из кармана, когда я падал в нос корабля. Там она и лежала, в четырёх футах от кончиков пальцев. Доказательство того, что икс-сила, кроме меня, действовует и на другие объекты. Потрясающе.

Я больше не мог терпеть эту пытку. Чем с воплями валиться на нейтронную звезду, я должен использовать двигатель. И я его запустил. Поднимал тягу до тех пор, пока не оказался в невесомости или около того. Кровь, прилившая было к конечностям, вернулась где была. Акселерометр показывал одну целую и две десятых g, и я проклял лживый прибор.

Мягкая пачка болталась в носу корабля, и мне пришло в голову, что небольшой толчок вернёт её хозяину. Я попытался это сделать. Пачка медленно полетела в моём направлении, я потянулся к ней — но она, будто наделённая разумом, ускорилась и избежала захвата. Я почти перехватил её около уха, но она двигалась всё быстрее. Пачка летела с сумасшедшей скоростью, принимая во внимание то, что я был практически в невесомости. Всё ещё набирая скорость, она проскользнула сквозь дверь в комнату отдыха и исчезла из вида, скрывшись в трубе доступа. Через несколько секунд я услышал громкий хлопок от падения.

Но это же невозможно! Кровь уже приливала к лицу под действием таинственной силы. Я вытащил зажигалку, вытянул руку во всю длину и отпустил невесомый предмет. Зажигалка мягко улетела к носу корабля. Но пачка «Форчунадос» ударилась о корму с такой силой, будто её сбросили с небоскрёба.

Ладно.

Я ещё наподдал тяги. Бормочущий звук термоядерного синтеза напомнил мне, что если я попытаюсь и дальше продолжать в том же духе, то с хорошей вероятностью смогу подвергнуть корпус «Дженерал Продактс» такому жёсткому тесту, который не проводил ещё никто: вмазать его в нейтронную звезду на скорости в половину световой. В моём воображении картина после столкновения вырисовывалась примерно такой: прозрачный корпус корабля, а в носовой его части собрались несколько кубических сантиметров вырожденного вещества.

При одном целом и четырёх десятых g, как утверждал лживый акселерометр, зажигалка стала невесомой и поплыла в мою сторону. Я позволил ей продолжать путь. Она определённо падала, когда достигла дверного проёма. Я выключил двигатель. Инерция яростно бросила меня вперёд, но я продолжал наблюдать. Зажигалка замедлилась и как бы задумалась, влетать ли ей в трубу доступа, или нет. Всё-таки решила лететь. Я навострил уши, пытаясь расслышать звук падения, и подпрыгнул в кресле: от мощного удара весь корабль содрогнулся наподобие гонга.

Акселерометр располагался в центре тяжести судна. Иначе масса корабля сбивала бы стрелку прибора. Кукольники бились насмерть над точностью до десяти значащих цифр.

Я благосклонно поделился с диктофоном несколькими быстрыми комментариями и вернулся к работе — перепрограммированию автопилота. По счастью, мой план был прост. Я не имел ни малейшего понятия, что это за таинственная сила, но сейчас уже знал, как она себя ведёт. Возможно, я всё-таки сумею выжить.


* * *

Звёзды сверкали синим, тонкими полосками обвиваясь вокруг той особой точки в небе. Казалось, я уже могу разглядеть крошечный объект — очень маленький, тусклый и красный. Возможно, это было воображением. Через двадцать минут я буду огибать нейтронную звезду. За спиной рычал двигатель. Находясь в невесомости, я отстегнул сетку безопасности и оттолкнулся от кресла.

Лёгкий толчок в сторону кормы — и руки невидимого призрака обхватили мои ноги. Десять фунтов веса удерживались пальцами за спинку кресла. Давление должно быстро упасть: я запрограммировал автопилот таким образом, чтобы он снизил тягу с двух g до нуля в течение следующих двух минут. Всё, что от меня теперь требовалось — добраться до центра масс в трубе доступа к тому моменту, когда тяга исчезнет.

Что-то пробралось в корабль через корпус «Дженерал Продактс». Психокинетическая форма жизни, обитающая на звезде диаметром в двенадцать миль? Но как могло что-либо живое выдержать такую гравитацию?

Что-то могло находиться в пространстве. В космосе есть жизнь: внепланетники, парусемечки и, может быть, многие другие — которых мы ещё не знаем. Чёрт возьми, да сама BVS-1 могла быть живой! Неважно. Я знал, чего пытается добиться эта икс-сила. Она старалась разорвать судно на части.

Давление на пальцы ослабло. Я оттолкнулся в направлении кормы и приземлился на заднюю переборку на полусогнутые ноги. Склонился над дверью, заглядывая назад, то есть, вниз. Когда невесомость вернулась, я пробрался в комнату отдыха, глядя вниз, то есть, вперёд, в нос корабля.

Гравитация менялась быстрее, чем мне бы того хотелось. Икс-сила росла по мере приближения перигелия. Компенсирующая тяга ракеты падала. Неведомое явно силилось разорвать корабль: два g в носу судна, два — в хвостовой части, и ноль — в центре масс. По крайней мере, я на то надеялся. Пачка сигарет и зажигалка вели себя так, как будто бы толкающая их сила увеличивалась с каждым дюймом пути, пройденного в направлении кормы.

Задняя стенка сейчас лежала в пятнадцати футах от меня. Я должен перепрыгнуть это расстояние, не забыв учесть меняющееся воздухе ускорение. С силой оттолкнулся обеими руками, отпрыгнул от ровной поверхности. Прыгнул слишком поздно. Вместе с падением мощности область невесомости волной продвигалась сквозь судно. Она оставила меня позади. Сейчас задняя стенка была для меня «верхом», и труба доступа тоже.

Испытывая на себе чуть-чуть меньше половины g, я прыгнул в направлении трубы. Несколько долгих секунд глазел в трёхфутовый туннель, остановился в воздухе и уже начал падать назад, когда сообразил, что держаться мне не за что. Раскинул руки, упёрся в стенки. То, что нужно! Подтянулся и начал ползти.

Диктофон лежал в пятидесяти футах ниже меня, практически недоступный. Если я хотел сказать компании ещё что-нибудь, я расскажу это лично. Может быть, у меня ещё будет на это шанс. Потому что я понял, какая сила пытается разорвать судно на части.

То был прилив.


* * *

Двигатель выключен, я в центре корабля. Крайне неудобно висеть, распластавшись внутри трубы. Четыре минуты до перигелия.

Что-то треснуло внизу, в кабине. Я не мог видеть, что там сломалось, но чётко различал красную точку в центре синих кругов. Пятнышко сверкало как фонарь на дне колодца. Со всех сторон, между трубами термоядерного реактора, цистернами и другим оборудованием, синие звёзды освещали меня светом, который был почти фиолетовый. Я боялся смотреть на них слишком долго. Я правда опасался ослепнуть.

В кабине, должно быть, уже было несколько сот g. Я даже чувствовал изменение давления. На такой высоте, в ста пятидесяти футах от рубки управления, воздух был разрежен.

И вдруг, внезапно, красная точка стала больше, чем просто точка. Я дожил до этого момента! Красноватый диск проявился передо мной, корабль развернуло. Я судорожно хватал ртом воздух и плотно закрыл глаза. Руки невидимых гигантов обхватили мои плечи, ноги, голову. Мягко, но очень настойчиво, они пытались разорвать меня надвое. В эту секунду я понял, что Петер Ласкин умер именно так. Он сделал те же предположения, что и я, он тоже попытался спастись в трубе доступа. Но он соскользнул вниз… и я тоже соскальзывал. Из рубки управления донёсся протяжный скрежет рвущегося металла. Я попытался врыть ноги в твёрдые стенки туннеля. Кое-как, но они меня держали.

Когда я снова открыл глаза, красное пятнышко сжималась в ничто.


* * *

Кукольник, президент филиала, настоял на том, чтобы меня положили в госпиталь на обследование. Я не сильно сопротивлялся: лицо и руки у меня были багрово-красными, с волдырями — и всё тело ломило так, как будто меня жестоко избили. Отдых и нежная забота — вот и всё, что мне нужно.

Я лежал меж двух подушек, чувствуя себя жутко некомфортно, когда вошла медсестра, чтобы сообщить мне о посетителе. По выражению её лица я сразу понял, что это за посетитель.

— Что может пробраться сквозь корпус «Дженерал Продактс»? — спросил я его.

— Я надеялся, что вы мне это скажете, — ответил кукольник.

Президент филиала устроился поудобнее на единственной задней ноге. Он держал палочку, которая дымила зелёным и воняла чем-то вроде фимиама.

— Я и скажу. Гравитация.

— Беовульф Шэффер, не надо со мной шутить. Это очень важный вопрос.

— А я и не шучу. У вашей планеты есть луна?

— Это секретная информация.

Кукольники трусливы. Никто не знает, откуда они взялись, и, наверное, никто этого так никогда и не узнает.

— Вы знаете, что происходит, когда луна приближается слишком близко к планете?

— Она распадается на части.

— Почему?

— Не знаю.

— Из-за прилива.

— А что такое прилив?

«Ага!», — сказал я себе.

— Сейчас расскажу. Спутник Земли имеет диаметр почти в две тысячи миль и не вращается относительно планеты. Представьте себе два камня на Луне, один в точке, ближайшей к Земле, а другой — в самой дальней точке от планеты.

— Ну и?

— Ясно, что если убрать Луну, оба камня начнут расходиться. Они находятся на разных орбитах, можно так выразиться, на двух круговых орбитах, одна почти на две тысячи миль дальше от Земли, чем другая. Но всё же, эти камни вынуждены двигаться с одной и той же орбитальной скоростью.

— Дальний камень двигается быстрее.

— Правильно. То есть, существует сила, которая пытается разорвать луну на части. Гравитация не даёт ей распасться. Если приблизить луну достаточно близко к планете, те два камня просто начнут расходиться.

— Понятно. То есть, этот «прилив» пытался разорвать корабль на части. В отсеке жизнеобеспечения он был достаточно силён, чтобы сорвать перегрузочные кресла со стоек.

— И убить человека. Представьте эту картину. Нос корабля был всего-навсего в семи милях от центра BVS-1. Корма судна — на триста футов дальше. Если им позволить разлететься, они разойдутся по совершенно разным орбитам. Когда я был вблизи от звезды, мои голова и ноги пытались сделать то же самое.

— Понятно. Вы линяете?

— Что?

— Я заметил, что вы по частям теряете внешний покров.

— Ах, это. Я получил ожоги от звёздного света. Но это не так страшно.

Две головы на долю секунды уставились одна на другую. Кукольник пожал плечами?

— Мы поместили остаток ваших денег в Банк планеты Сделано Нами. Некто Зигмунд Аусфаллер, человек, заморозил счёт до тех пор, пока не будут вычислены налоги.

— Значит, подсчитывают.

— Если вы дадите интервью репортёрам, объяснив, что случилось с кораблём Института, мы заплатим вам десять тысяч звёздочек. Заплатим наличными, так что вы сможете использовать их сразу. Это очень срочно: уже поползли слухи.

— Запускайте их сюда, — сказал я.

И, поразмыслив ещё секунду, добавил:

— А ещё я расскажу им, что ваша планета не имеет луны. Наверное, это будет достаточно интересный комментарий к моему рассказу.

— Я не понимаю, — ответил президент.

Но две длинные шеи уже откинулись назад, и кукольник смотрел на меня наподобие пары питонов.

— Если бы у вас была луна, вы бы знали, что такое прилив. Это неизбежно.

— Может быть, вас заинтересует…

— Миллион звёздочек? Я был бы счастлив. Я даже подпишу контракт, если в нём будет сказано, о чём именно я должен молчать. Ну и как вам нравится, когда на шантаж вам отвечают тем же?

Перевод: А. Мальцев

В глубине души

Я не мог решить, как назвать это произведение искусства — картиной, скульптурой, овощным рагу, — но оно стало лауреатом в секции изобразительного искусства на выставке, организованной Институтом Знаний планеты Джинкс.

«Странно всё-таки устроены органы зрения у кдальтино». Мои глаза отчаянно заслезились уже после полуминутного разглядывания «Сверхсветового космоса». Чем дольше я смотрел на этот шедевр, тем меньше видел. Возможно, замысел художника состоял как раз в том, чтобы его картина расплывалась перед глазами, — эта мысль пришла мне в голову именно тогда, когда на моей руке повыше локтя осторожно сомкнулись зубастые челюсти. Я подпрыгнул на целый фут.

— Беовульф Шеффер, какой же вы расточительный! — прозвучало нежное, волнующее контральто.

С такими голосовыми данными можно сделать состояние в секс-бизнесе. Определённо этот голос мне знаком. Я обернулся.

Кукольник отпустил мою руку и светским тоном осведомился:

— Что вы думаете о «Сверхсветовом космосе»?

— От него чертовски болят глаза.

— Разумеется. Кдальтино не видят ничего, кроме радиоволн. «Сверхсветовой космос» нужно не рассматривать, а ощупывать… Проведите по картине языком!

— Языком? Н-нет, спасибо.

Я коснулся картины рукой. Бели хотите знать, что я почувствовал, садитесь на корабль и летите на Джинкс — картина до сих пор там. Категорически отказываюсь описывать свои ощущения.

Кукольник с сомнением склонил левую голову набок.

— Я уверен, что ваш язык гораздо чувствительнее, чем ваши пальцы. Ну же, получите настоящее удовольствие он этого шедевра! На нас никто не смотрит.

— Не будем об этом. Знаете, ваш голос очень напоминает мне голос одного знакомого — президента филиала «Дженерал Продактс» на Гудвилле.

— Неудивительно. Мы с ним обучались английскому языку у одной и той же преподавательницы. Кстати, он передал мне ваше досье, Беовульф Шеффер. Я президент филиала «Дженерал Продактс» на Джинксе, что вы, без сомнения, уже определили по форме моей гривы.

В гривах я как раз не силён. Чтобы различать причёски кукольников, нужно самому быть кукольником… Или, по крайней мере, талантливым парикмахером. Не желая расписываться в своём невежестве, я небрежно спросил:

— И в этом досье написано, что я расточителен?

— Об этом я мог бы догадаться и сам, ведь билет на эту выставку стоит немалых денег. А в досье указано, что за последние четыре года вы потратили более миллиона.

— Зато сколько удовольствия получил взамен!

— Да-да, конечно. Но, похоже, скоро вы опять залезете в долги. Может, напишете что-нибудь для нашей фирмы? Я был в восторге от вашей статьи о нейтронной звезде ВУ8-1. «Утыканное иглами дно гравитационного колодца…», «Голубой звёздный свет падал на меня, как мелкий град…» Очень, очень мило!

— Спасибо. Мне за это хорошо заплатили, но всё-таки я не писатель, а пилот…

— Значит, для нас обоих большая удача, что мы встретились. Вам не нужна работа, Беовульф Шеффер?

Это был провокационный вопрос… В прошлый раз, когда я согласился выполнить работу для кукольника, то едва не погиб. Правда, большой обиды на президента филиала «Дженерал Продактс» за то, что тот втравил меня в кошмарную историю с нейтронной звездой, не было, в конечном итоге я неплохо на ней заработал, но позволить кукольникам ещё раз беспардонно воспользоваться мной…

— Вы, наверное, решили, что нашли пилота со склонностью к суициду, готового в любой миг пожертвовать жизнью ради вашего бизнеса? — Я снова вернулся к созерцанию убийственной для зрения картины.

— Вовсе нет. Обещаете, что всё, рассказанное сейчас мной, останется между нами?

— Даю слово.

В какой уже раз попадаюсь на удочку собственного любопытства!

— Пойдёмте. — Кукольник танцующей походкой направился к телепортационной кабине.

Несколько неприятных мгновений — и мы очутились в одной из вакуумных областей Джинкса, где сейчас царила глубокая ночь. В небе ослепительно горела яркая точка Сириуса В, заливавшего гористый ландшафт холодным голубым светом, но я не нашёл на небе Байнари — огромный оранжевый спутник Джинкса. Значит, мы на внешней стороне планеты. А потом я забыл и про Сириус, и про Байнари, уставившись на то, что висело над нами.

Это была модель межзвёздного корабля номер четыре, выпускаемая «Дженерал Продактс», — прозрачная сфера в тысячу с лишним футов диаметром. Большего корабля в Галактике просто нет. Только богатое государство может приобрести подобный корабль, и, как правило, их используют для колонизации отдалённых планет.

Но этот корабль явно предназначался для других целей: снизу было видно, что его брюхо битком набито приборами. Наша телепортационная кабина находилась между лапами шасси, как мышь между лапами совы, от двери кабины к люку корабля сквозь вакуум вёл туннель.

— Что, «Дженерал Продактс» начал самостоятельно заниматься оснащением кораблей? — полюбопытствовал я.

— Мы думали об этом… Но столкнулись с определёнными трудностями.

Хм, странно, что кукольники не загорались подобной идеей раньше! «Дженерал Продактс» выпускала девяносто пять процентов корпусов для космических кораблей, потому что никто, кроме кукольников, не владел секретом непроницаемых обшивок. Однако почти всё внутреннее оборудование «Дженерал Продактс» была вынуждена закупать у земных фирм, и, конечно, подобное положение вещей рано или поздно перестало устраивать руководство этой огромной компании. Так же как землян давным-давно беспокоила монополия «Дженерал Продактс» на корпуса космических кораблей.

Значит, кукольники решили выпускать полностью готовые к эксплуатации корабли, так-так…

Но то, что я увидел, нельзя было назвать хорошим началом. Помещение для экипажа, груза или пассажиров занимало всего несколько кубических ярдов, а всё остальное пространство огромного корабля загромождали разные приборы — из них мне были знакомы не больше половины.

— Нелегко вам будет продать эту «четвёрку», — поделился я своими соображениями. — Если покупатель будет покрупнее малютки джоклера с Висанды, здешние помещения станут жать ему в плечах.

— Верно. Вы заметили что-нибудь ещё?

— Ну…

Кроме тесно забивших «четвёрку» машин я заметил только одно: к жизненно важным узлам корабля не было никаких проходов. Значит, ремонт в полёте не предусматривался… Дно корабля пронизывали огромные трубы четырёх термоядерных двигателей, но реактивных поворотных двигателей не было — очевидно, внутри находился гигантский гироскоп.

— Похоже, что это всё — гиперскоростные двигатели, — выдал я наконец авторитетное заключение специалиста.

— Когда-то вы работали в компании «Накамура Лайнз», занятой пассажирскими перевозками, — певучим контральто отозвался кукольник. — Скажите, сколько занимает полёт с Джинкса на Гудвилл?

— Если в рейсе не возникнет никаких проблем, то двенадцать суток.

Ровно столько, сколько требуется, чтобы выяснить, какая из пассажирок самая хорошенькая, а пока ты это выясняешь, автопилот выполняет за тебя всю работу, разве что фуражку не надевает. Я не удержался от ностальгического вздоха, вспомнив свою службу в «Никамура Лайнз».

Кукольник разом излечил меня от ностальгии, будничным тоном заявив:

— От Сириуса до Проциона четыре световых года. Наш корабль покроет это расстояние за пять минут.

— Что?! Вы сошли с ума!

— Нет.

Да ведь это почти световой год в минуту! Несколько секунд я насиловал своё воображение, пытаясь представить себе такую скорость… Наконец представил, и у меня отвалилась челюсть: передо мной настежь распахнулась вся Галактика!

В самом деле — что мы знали о вселенной до сих пор? Ничего, кроме того, что сумели увидеть в крошечном освоенном нами районе. А с таким кораблём!..

— Вы шутите, правда? — жалобно воззвал я к своему двухголовому спутнику.

До сих пор кукольникам отказывали в чувстве юмора, но кто знает…

— Я не шучу. — Мои слова, похоже, оскорбили президента филиала «Дженерал Продактс». — Нам сейчас не до шуток! Корабль обошёлся компании в семь миллиардов, не считая нескольких столетий, ушедших на его разработку, но, как видите, внутреннее оснащение занимает слишком много места. Никто не станет покупать у нас корабль, способный взять на борт только одного человека!

Н-да, и даже одному человеку здесь было бы не разгуляться. Я никогда не страдал клаустрофобией, но отправиться к Проциону в такой тесной комнатушке не захотел бы.

— Это комната отдыха, — пояснил кукольник, Видя, что я осматриваюсь по сторонам. — Мы решили, что пилот оборудует её самостоятельно.

— Почему?

— Скоро поймёте.

Кукольник принялся мерить шагами тесное пустое помещение, а я, присев у стены на корточки, наблюдал за ним. Мне нравится смотреть, как ходят кукольники. Даже на Джинксе, где притяжение в полтора раза больше, чем на моей родной планете, их тела, похожие на тела оленей, кажутся невесомыми. Кукольник небрежно переступал крохотными копытцами.

— Надеюсь, вы уже поняли, что нашей фирме удалось создать нечто совершенно уникальное? — спросил он.

Я молча поаплодировал.

— Всю обитаемую часть Галактики из конца в конец корабль преодолеет за полтора часа. Прибавим шесть часов на взлёт и шесть на посадку, предположим, что у места назначения не будет транспортных пробок… Что мы получим?

— Мы получим доказательство сверхвысокого интеллекта цивилизации, к которой вы имеете счастье принадлежать.

Кукольник не обрадовался грубой лести.

— Мы получим корабль стоимостью в семь миллиардов звёзд, способный невиданно быстро доставить в любое обитаемое место Галактики всего-навсего одного человека и ни единой тонны груза! — с горечью воскликнул он глубоким контральто.

Мне показалось, или в этом контральто действительно зазвучали слёзы?

— А если использовать ваш корабль в исследовательских целях? — сочувственно предложил я.

— Кукольники не видят смысла в абстрактном знании, — гордо отрезал мой собеседник.

Это надо было понимать так, что кукольник ни за что не станет рисковать своей драгоценной жизнью и не полетит в исследовательскую экспедицию, а значит, результаты исследований достанутся той цивилизации, подданным которой будет нанятый кукольниками пилот.

— Нет, Шеффер, нам нужны деньги и специалисты, которые сумеют создать пусть не такой быстрый, зато не такой громоздкий аппарат. Фирма «Дженерал Продактс» совершила прорыв в невозможное, но мы не желаем тратить деньги на то, что не принесёт компании доходов. Нам потребуются лучшие умы других разумных цивилизаций и, конечно, огромные капиталовложения. Мы хотим привлечь к себе внимание, Беовульф Шеффер!

— Вы предлагаете мне рекламный полёт? — наконец сообразил я.

Дайте время — и рано или поздно я всё соображу… Вот только иногда бывает уже слишком поздно, особенно когда я имею дело с кукольниками.

— Именно. Мы хотим отправить вас к центру Галактики.

— Ничего себе прогулочка! И сколько времени это займёт?

— Приблизительно двадцать пять дней туда и столько же обратно. Если вы не согласны…

— Нет-нет, этого я не говорил! Но почему вы решили пригласить именно меня?

— Мы хотим, чтобы пилот написал о своём путешествии, написал ярко и красочно. У меня есть адреса и фамилии нескольких пишущих пилотов, но те из них, к кому мы уже обращались, наотрез отказались от нашего предложения. Они считают, что писать, сидя на земле, гораздо спокойнее, чем испытывать новые корабли. Я с ними полностью согласен.

— Я тоже.

— Значит, вы не полетите?

— Хм… Всё зависит от того, сколько вы мне предложите за этот сумасшедший полёт.

— Сто тысяч звёзд и пятьдесят тысяч за рассказ плюс та сумма, за которую вы его продадите.

— Согласен.

Возможно, мне не следовало так быстро соглашаться, но на моём счету оставалось всего две сотни звёзд, к тому же я чертовски боялся, как бы мой новый босс не выяснил, что статью о нейтронной звезде написал вовсе не я.

Меня утешало то, что после успешного завершения полёта я буду нарасхват во всех лётных компаниях и заработаю в сто раз больше предложенного кукольником вознаграждения. Ещё бы! «На наших линиях работает Беовульф Шеффер, первый в мире пилот, побывавший в центре Галактики!» — ведь это шедевр рекламы для любой транспортной компании! И золотой дождь для самого Беовульфа Шеффера, парня, которого я давно и нежно люблю.

Но было ещё кое-что, заставившее меня не задумываясь принять предложение кукольника.

Центр Галактики!

На своём первом корабле мне пришлось бы лететь туда триста лет, не считая остановок для заправки топливом и пополнения запасов провизии. А теперь каких-то три недели — и я увижу сердце Галактики, спрятанное среди разреженного газа и космической пыли. Какой пилот смог бы устоять против подобного искушения?

«Более благоразумный», — говорил я себе, вспоминая тех, кто уже отказался от этого рейса, предпочтя писательское кресло пилотскому. И… продолжал готовиться к полёту.

Жизненное пространство моего нового корабля, который я окрестил «Счастливый Случай», оборудовали за две недели. По моей просьбе полностью закрасили стены синим цветом в комнате отдыха и оставили прозрачными в зале управления. К тому времени, когда всё было готово, я успел запастись видеокассетами и другими развлечениями, которые помогают человеку, на семь недель запертому в помещении чуть более просторном, чем чулан, не сойти с ума.

В последний день перед вылетом мы с кукольником обсудили окончательный вариант контракта. Четыре месяца на то, чтобы достичь центра Галактики и вернуться обратно. Наружные камеры будут работать непрерывно, их нельзя отключать. Если корабль получит механические повреждения, я могу вернуться, не долетев до цели, в противном же случае за прерванный полёт предусматривался огромный штраф. Копию контракта я оставил у моего адвоката.

Наступил день отлёта, о котором я могу сказать только одно: то был очень шумный день! Кукольник всячески старался привлечь к полёту внимание прессы, и, надо отдать ему должное, своей цели он достиг. Несколько раз мне казалось, что отважный пилот Беовульф Шеффер погибнет смертью храбрых ещё до взлёта — разорванный на куски репортёрами с нескольких десятков планет. О том, что ожидает меня при возвращении, просто страшно было подумать! Поэтому думать об этом я не стал и, пинком сбросив с трапа журналиста-кдальтино, который, похоже, вознамерился лететь вместе со мной к центру Галактики, торопливо задраил люк.

В течение двенадцати часов корабль продвигался вперёд только на термоядерных двигателях. Не стоит нырять в гиперпространство в близком соседстве с центром тяготения, особенно в экспериментальном полёте. Пилоты, осмеливающиеся так поступать, обычно не доживают до пенсии. Поэтому только через двенадцать часов из обычного космоса я перешёл в гиперпространство… И то, что меня там поджидало, восторга не вызвало.

Когда ты находишься в гиперпространстве, то, как правило, не только ничего не видишь, а просто забываешь, что там можно что-то увидеть. Постепенно человек к этому привыкает — разумеется, если не сходит с ума; но мне, бывалому пилоту Беовульфу Шефферу, сумасшествие не угрожало. Я провёл в космосе тысячи часов, за моей спиной было как минимум пятьсот полётов…

Вот только ни в одном из этих полётов корабельный индикатор массы не вёл себя так по-хамски.

Индикатор массы — это большая прозрачная сфера, из центра которой расходятся в стороны голубые линии. Направление линии соответствует направлению на звезду, длина линии соответствует массе звезды. К сожалению, при всей своей точности и надёжности индикатором массы обязательно должно управлять разумное существо, встроить его в автопилот невозможно. Во всяком случае, при нынешнем уровне развития космоплавания.

И вот данный чудо-прибор ясно показывал мне, что «Счастливый Случай» летит прямиком на звезду. Стоило свернуть в сторону — как я тут же заметил, что ещё одна линия, направленная на меня, удлинилась до опасных размеров. Снова свернул — но только для того, чтобы прямо по курсу увидеть голубого карлика. Обливаясь холодным потом, я избежал столкновения с ним чуть ли не в самый последний момент, но не успел открыть рот, чтобы выругаться, как ко мне потянулась длинная размытая линия — сверхновая…

Попытаюсь вам объяснить, на что была похожа заварушка, в которую я попал.

Представьте себе скоростную автостраду на Земле. Вы, наверное, видели их из космоса — сплетения изгибающихся бетонных лент. Сейчас они стоят пустые и заброшенные: какие-то из них разрушены, какие-то застроены; новые, с резиновым покрытием, используются под дорожки для верховой езды. Вспомните по старым фильмам, как такая автострада выглядела утром в будний день, скажем, в конце двадцатого века — сплошной поток неуклюжих наземных машин. Отлично! А теперь возьмём все машины и отключим у них тормоза, сделав так, чтобы все они двигались с разной скоростью где-то порядка шестидесяти — семидесяти миль в час. Заодно испортим у всех машин акселераторы: скорость, которую водители считали максимальной, теперь является минимальной, и наоборот.

В результате на дороге — паника и неразбериха, женщины визжат, самые нервные личности теряют сознание от страха…

Милая картинка, не правда ли? А теперь, так сказать, на сладкое, вообразите, что вы сидите в одной из машин, где окна и лобовое стекло закрашены чёрным, в вашем распоряжении радар. Ваша задача — ни с кем не столкнуться.

Вот в такое положение я и попал.

Поначалу всё было не так уж страшно. Звёзды летели на меня, я уклонялся. Благодаря моему опыту мне на глаз удавалось определить массу звезды и расстояние до неё. Однако, летая на кораблях компании «Накамура Лайнз», я обычно смотрел на индикатор массы четыре-пять раз в сутки, а здесь не мог отвернуться от него даже на пол минуты.

Через три часа такой остросюжетной жизни я сдался.

— «Счастливый Случай» вызывает «Дженерал Продактс», «Счастливый Случай» вызывает…

— Беовульф Шеффер?

— Я вам никогда не говорил, что у вас очень красивый, прямо-таки обольстительный голос?

— Нет. С вами всё в порядке?

— Боюсь, что нет.

— Какие-то проблемы?

— Да, и очень большие. А если честно, я возвращаюсь.

После недолгой паузы последовал краткий вопрос:

— Почему?

— Я не могу всё время лавировать между звёзд. Рано или поздно замешкаюсь и врежусь в звезду. Ваш корабль летит слишком быстро.

— Да. В следующий раз нужно будет сконструировать менее быстроходный.

— Насчёт следующего раза вы поговорите уже с другим пилотом, что же касается меня — я поворачиваю обратно. Следить всё время за индикатором массы ещё хуже, чем полчаса кряду любоваться «Сверхсветовым космосом»! Мне в глаза словно песку насыпали, я весь разбит и чувствую себя ужасней, чем после путешествия к нейтронной звезде. Короче, встретимся на Джинксе!

— Вы хорошо помните ваш контракт?

— А что такое?

— Вы можете вернуться лишь в том случае, если корабль получит механические повреждения. Иначе придётся платить неустойку, вдвое превосходящую обещанное вам вознаграждение.

— Механические повреждения? — переспросил я. — Где-то на корабле есть ящик с инструментами. Погодите минутку, сейчас возьму молоток…

— Я не сказал об этом раньше, потому что не хотел зря трепать вам нервы, Беовульф Шеффер, но в корабле установлены две видеокамеры. — И как это я мог назвать голос кукольника красивым и обольстительным? Даже скрип ножа по тарелке доставил бы большее удовольствие! — «Дженерал Продактс» всего-навсего хотел получить рекламный фильм, но если вы пустите в дело молоток…

— Понятно. Ответьте, пожалуйста, на один вопрос: когда президент филиала компании на Гудвилле передавал вам моё досье, он не говорил, что я располагаю кое-какими сведениями о мире кукольников?

— Говорил. Он сообщил, что заплатил вам миллион за молчание и что у него имеется запись вашего соглашения.

— Ясно.

Так вот почему выбор пал на Беовульфа Шеффера, известного и талантливого писателя! Кретин, когда же ты наконец научишься не поскальзываться дважды на одной и той же банановой кожуре?

— Моё путешествие продлится дольше, чем я рассчитывал.

— За каждый просроченный день, согласно нашему договору, вы заплатите штраф: две тысячи за день.

— Забудьте все мои комплименты насчёт вашего голоска. Даже у охрипшего мартовского кота артикуляция лучше, чем у вас! — С этими словами я дал отбой и продолжил полёт.

Каждый час я выходил из гиперпространства в обычный космос, чтобы дать себе несколько минут отдыха и торопливо проглотить чашку кофе. Я делал также десятиминутный перерыв на обед и семичасовой — на сон. Шестнадцать часов отнимало бдение у пульта, а восемь — шли на восстановление сил. Признавать поражение не хотелось.

К концу второго дня я понял, что не уложусь в четыре месяца. Хотя бы шесть… Уплатив сто двадцать тысяч штрафа, я останусь почти ни с чем. И поделом: нечего связываться с кукольниками!

Вокруг «Счастливый Случай» плескалось море звёзд. Они заглядывали в кабину сквозь пол, светили в щели между приборами. Под ногами, излучая призрачное белое сияние, проходил Млечный Путь. Звёзд становилось всё больше. Чем ближе к центру, тем гуще будут их скопления, и в конце концов я обязательно врежусь в какую-нибудь из них…

— «Счастливый Случай» вызывает «Дженерал Продактс»!

Певучий голос ответил незамедлительно:

— Беовульф Шеффер?

— Да, радость моя, это я! Я тут кое-что придумал. Вы не могли бы…

— Вы уже достигли центра Галактики, Беовульф Шеффер?

— Конечно, нет! Я рад уже тому, что всё ещё жив, и…

— В таком случае, что вынуждает вас обращаться ко мне столь фамильярно?

— Радость моя, пришло время взаимных объяснений! Вы хотите вступить на тропу войны или предпочитаете получить свой уникальный корабль обратно?

После недолгого молчания последовал настороженный ответ:

— Говорите.

— Я могу попасть в центр Галактики только в том случае, если влечу в один из промежутков между её рукавами. Или — я немедленно поворачиваю назад, наплевав на все неустойки! Я не самоубийца, моя радость. Любите ли вы меня настолько, чтобы вычислить, где кончается наш рукав?

— Я свяжусь с Институтом Знаний. Ждите.

Я не успел поцеловать гиперфон — кукольник дал отбой.

Через пять часов меня разбудил сигнал. На этот раз говорил не президент, а какой-то мелкий клерк «Дженерал Продактс». Вчера, смертельно усталый и в очередной раз обманутый очаровательным голоском президента, я назвал его «моя радость» и, наверное, оскорбил тем самым его чувства. Пол кукольника — одна из его маленьких тайн, его невозможно распознать даже по гриве.

Служащий «Дженерал Продактс» сообщил мне направление и расстояние до ближайшего промежутка между звёздами, и с того момента мои дела пошли не в пример лучше. Теперь я мог смотреть на индикатор массы не чаще, чем раз в десять минут, а потом и вовсе забыл о жёстком режиме первых кошмарных дней.

Восемь часов в сутки я спал, в течение оставшихся шестнадцати — пропарывал гиперпространство и всё дальше продвигался к центру Галактики по своеобразному коридору. За три недели удалось преодолеть расстояние не меньше семнадцати тысяч световых лет…

А к исходу трёх недель коридор закончился и передо мной возникло безликое скопище звёзд, за которым виднелись тёмные пылевые облака. До центра Галактики оставалось ещё тринадцать тысяч световых лет.

Я сделал несколько снимков в обычном космосе и снова нырнул в гиперпространство.

На четвёртый день полёта я не спеша закончил ленч и опустил глаза на прозрачный пол. Некоторое время я сидел, уставясь себе под ноги, потом, не поднимая взгляда, потянулся к гиперфону.

— Беовульф Шеффер?

— Нет, Альберт Эйнштейн. Перед вылетом я спрятался, но теперь решил сдаться за вознаграждение.

— Сообщение ложных сведений является прямым нарушением условий контракта.

Если у меня и оставались какие-то сомнения насчёт чувства юмора кукольников, теперь они полностью развеялись.

— Зачем вы меня вызвали? — недовольно осведомился мой двухголовый босс.

— Я увидел центр Галактики.

— Это не причина для того, чтобы меня беспокоить. Согласно контракту, вы обязаны были увидеть центр Галактики.

— Чёрт возьми, да неужели вам совсем не интересно?! Неужели не хотите узнать, на что он похож?! Ещё ни одно разумное существо…

— Если вы хотите немедленно описать увиденное, чтобы застраховать информацию, я включу диктофон, — прервал мои восторженные вопли кукольник. — Однако если ваш полёт окажется неудачным, мы не станем публиковать запись.

Пока я сочинял достойный ответ, гиперфон издал щелчок. Босс соединил меня с диктофоном.

Я произнёс сакральную фразу «Центр Галактики!», добавил пару слов… и отключил связь.

В самом сердце Галактики находился плотный шар диаметром в пять-шесть тысяч световых лет, состоящий из разноцветных огней и чётко отделённый от остального космоса пылевыми облаками. Самыми яркими и крупными были красные звёзды: они выделялись на общем фоне, образованном смешанным, как краски на палитре, светом остальных звёзд. Как ярко они светили! Мне пришлось смотреть в телескоп, чтобы различить чёрные промежутки между ними.

Я помогу вам представить, какие в центре Галактики яркие звёзды (если, конечно, вы не кукольник и вас это интересует). У вас сейчас ночь? Выйдите на улицу и посмотрите на звёзды. Какого они цвета? Антарес может показаться красным, если вы недалеко от него.

В Солнечной системе красным будет Марс, Сириус — голубоватым, а все остальные звёзды и планеты покажутся вам белыми точками. Почему? Потому что темно. Днём у нас цветное зрение, а ночью чёрно-белое, как у собак.

Так вот, в центре Галактики настолько светло, что человеческий глаз различает цвета всех звёзд, всех без исключения!

С удовольствием оставил бы здесь за собой планету, а когда кукольники проложат сюда дорогу, у меня будет самое красивое поместье во всей известной людям части Вселенной… Конечно, если я смогу найти облюбованную мной планету во второй раз.

Чёрт возьми, хорошо уже будет, если я отыщу дорогу домой!

Я тряхнул годовой, очнулся от грёз, ушёл в гиперпространство и принялся за работу.

Через час пятьдесят минут, то есть через пятьдесят световых лет, сделав перерыв для ленча и два перерыва для отдыха, я заметил в центре Галактики новый объект. На некотором расстоянии от центра звёздного шара появилось белое пятно, такое яркое, что свет голубых, зелёных и даже красных звёзд казался по сравнению с ним невыразительно тусклым. Во время очередного перерыва пятно стало чуть ярче, потом ещё ярче, потом ещё…

— «Счастливый Случай» вызывает «Дженерал Продактс»!

— Беовульф Шеффер?

— А вы кого хотели услышать? Может, вы думаете, что я подрабатываю по дороге, подкидывая попутных пассажиров к центру Галактики?

— Почему вы сказали в диктофон, что я двухголовое трусливое чудище?

— Потому что я не мог сказать это вам лично, вы же дали отбой, помните?

— Н-да… Нам, кукольникам, трудно понять отсутствие у вас естественной осторожности. — Босс явно старался не давать воли своим чувствам. — И очень трудно считать красивым существо с одной головой и двумя ногами, но если мы начнём упражняться во взаимных оскорблениях, Беовульф Шеффер…

— Постараюсь исправиться, босс! К тому же с тех нор, как я начал работать на вас, я тоже стал поклонником разумной осторожности. Это и называется взаимообогащением двух культур, верно? И я готов признать, что у вас, кукольников, есть масса самых разных достоинств даже помимо ваших неотразимых голосов!

— Мистер Шаффер!

— Да-да, не стоит скромничать, моя радость! Никто не отрицает, например, что вы можете быть удачливыми бизнесменами, — когда имеешь деньги, легче бороться с обстоятельствами. Но вы так озабочены борьбой за выживание, что не проявляете ни малейшего любопытства по отношению к тому, что не представляет для вас угрозы. Никто, кроме кукольника, не отказался бы послушать, как выглядит центр Галактики!

— А кзины? — Да, вне всякого сомнения, я сумел-таки задеть босса за живое.

— Ах, да!

Кзины. От них трудно ожидать разумного поведения. Они нападают, ты отражаешь их нападение и взываешь к своему гуманизму, чтобы полностью их не уничтожить. Они восстанавливают силы и снова нападают, и снова ты их лупцуешь. В перерывах между войнами ты продаёшь им продукты питания и покупаешь у них металлы, а также нанимаешь их на работу, когда тебе нужны специалисты в области теории игр. Кзины не представляют реальной опасности, потому что всегда бросаются в бой, не успев как следует к нему подготовиться.

— Кзины — плотоядное племя, — сексапильный голос кукольника дрожал от негодования. — В тех ситуациях, когда мы боремся за выживание, они борются за мясо. Они завоёвывают миры для того, чтобы покорённые народы снабжали их провиантом. Если их не будут обслуживать рабы, эти дикари начнут бродить по лесам в поисках мяса. Какое кзину дело до того, что вы называете абстрактным знанием? Но ни одному сознательному, высокоразвитому народу тоже не нужно знание, которое не приносит выгоды. Только всеядному существу было бы интересно выслушать ваш рассказ о центре Галактики!

— Вы не учли, что большинство разумных племён всеядны. И если кзины ещё не доросли до того, чтобы интересоваться центром Галактики, то, боюсь, кукольники это уже переросли.

— Зачем вы меня вызвали, Беовульф Шеффер?!

— Послушайте, я знаю, что кукольникам нет дела до того, как выглядит центр Галактики. Но я тут заметил кое-что, что может представлять для меня реальную опасность. Поэтому я хотел бы, чтобы вы немедленно внесли ясность в один тревожащий меня вопрос… который сейчас интересует меня гораздо больше, чем самый уникальный из всех уникальнейших абстрактных фактов. — Ха-ха! Я уже начинаю думать, как кукольник. Хорошо это или плохо?

— Я едва не ослеп, когда навёл на него телескоп. Через светозащитное стекло номер два не видны детали, можно различить только бесформенное белое пятно, настолько яркое, что звёзды вокруг него кажутся чёрными кружочками с цветными каёмками. Я хочу знать, в чём тут дело.

— Странно… очень странно. Пожалуй, я наведу справки, а пока… Совершенно необязательно вызывать меня по каждому пустяку в любое время дня и ночи! В «Дженерал Продактс» достаточно служащих, чтобы…

— Я тоже без ума от тебя, моя радость. Буду ждать твоего вызова, целую!

Пока босс приходил в себя от моей наглости (и, возможно, действительно наводил какие-то справки), я приближался к центру Галактики, а светлое пятно, по-прежнему бесформенное, делалось всё больше и ярче.

Трудно было понять, что там, впереди, происходит. Я уже не мог смотреть на пятно незащищёнными глазами, пришлось надеть очки номер один. Меня не оставляла мысль о том, что светлое пятно ещё очень далеко, на расстоянии около десяти тысяч световых лет, а уровень радиации здесь уже таков, что всё живое на планетах, мимо которых я лечу, неизбежно должно погибнуть.

Когда я вышел из гиперпространства в следующий раз, мне понадобились светозащитные очки номер два, затем — номер три, затем — номер четыре. Пятно превратилось в огромную ослепительную амёбу, запустившую изгибающиеся огненные отростки во внутренности центра Галактики. Продвигаясь по гиперпространству, я буквально протискивался между звёздами. Чем ближе был центр, тем сильнее пятно напоминало живое существо — растущее и требующее пищи… Готовое проглотить всё, до чего оно может дотянуться своими сияющими жадными щупальцами…

Я с умилением вспоминал «Сверхсветовой космос» — столь безобидной казалась мне эта картина по сравнению с грозным зрелищем, которое терзало сейчас мои измученные глаза!

К счастью, мозг функционировал лучше зрения — и после очередного выхода из гиперпространства мне всё стало ясно! Нырнув обратно, я вызвал босса.

— Беовульф Шеффер, вы влюбились в звук моего голоса? У меня есть более важные занятия, чем наблюдение за вашим полётом!

«Более важные занятия — когда половина капиталов твоей фирмы вложена в мой корабль! Лживое сладкоголосое чудовище!»

— Радость моя, я хочу прочесть тебе лекцию об абстрактном знании.

— Прочтёте, когда вернётесь, и не мне, а…

— Вам интересно будет узнать, что наша Галактика взорвалась?

Послышался странный звук, как будто кукольник подавился, а затем:

— Повторите, пожалуйста.

— Я завладел вашим вниманием?

— Да.

— Прекрасно. Интерес к абстрактному знанию есть симптом чистого любопытства. А любопытство, очевидно, фактор, обеспечивающий выживание.

— Стоит ли это обсуждать?! Тем более сейчас?! Повторите, что вы только что сказали насчёт Галактики!!!

Судя по голосу, босс был в истерике, но я не устоял перед искушением ещё немножко его помучить.

— Думаю, что вы, кукольники, выжили только потому, что у вас есть какая-то замена любопытству, — с удобством развалившись в кресле, задумчиво проговорил я. — Например, мощный интеллект. Полагаю, что он так усиленно развивался именно затем, чтобы обеспечить выживание вида без опоры на познание мира методом проб и ошибок. Большинство разумных существ пользуются для получения знаний именно таким методом, причём зачастую стремятся к знаниям только ради знаний. Вы же гордо заявляете, что абстрактные знания вам не нужны… И тем самым резко сужаете свой кругозор, рискуя пропустить что-то действительно очень для вас важное. И опасное. Если бы вы не послали меня в рекламное путешествие к центру Галактики, то ничего не узнали бы о…

— Вы сказали, что Галактика взрывается!!! — истерический взвизг босса прервал мой философский монолог на самом интересном месте.

— Нет, моя радость, я сказал, что Галактика уже взорвалась примерно девять тысяч лет назад. Я надел светозащитные очки номер двадцать, но, поверьте, всё равно на это больно смотреть — во всех смыслах этого слова. Трети центра уже нет. Белое пятно растёт со скоростью, близкой к скорости света. Едва ли оно остановится, пока не выйдет за пределы Центра и не столкнётся с газовыми облаками.

Ответа не было.

Я отогнал тревожную мысль о том, что босс в обмороке, и продолжал:

— Сердцевина пятна полностью выгорела, а на поверхности — молодые новые звёзды. И учтите, свету, который я вижу, уже девять тысяч лет. Сейчас я прочту показания некоторых приборов. На радиометре двести десять. Температура в кабине нормальная, но слышите, как воет терморегулятор? В индикаторе массы стоит голубая муть. Короче, я поворачиваю обратно.

— На радиометре д-двести десять? — Нервы у кукольника оказались покрепче, чем я думал, он всё ещё был в сознании, хотя его голос дрожал и срывался. — На… На каком расстоянии от Центра в-вы сейчас находитесь?

— Около четырёх тысяч световых лет. Я вижу фонтаны горящего газа. Они образуются на ближней стороне пятна и выбрасывают пламя на юг и север Галактики. Когда радиация, распространяющаяся из центра Галактики, достигнет наших миров, она стерилизует там все обитаемые планеты.

На этот раз мой собеседник молчал так долго, что мне пришлось три раза окликнуть его, прежде чем он отрешённо отозвался:

— Беовульф Шеффер!

— Да, любовь моя?

— Вы можете вернуться, но вознаграждения за полёт вы не получите.

Моё удивление было даже сильнее, чем возмущение или гнев.

— Это ещё почему?

— Вы так и не достигли центра Галактики, значит, согласно контракту, должны выплатить нашей фирме неустойку, — всё так же отрешённо оповестил меня кукольник.

— Чёрта с два! — наконец-то взорвался я. — Я сфотографирую приборы, и когда суд увидит шкалу радиометра и голубой туман в индикаторе массы, он поймёт, что приборы повреждены!

— Ерунда. Вам введут наркотик правды, и вы всё объясните.

— Разумеется, и тогда судьи узнают, что вы заставляли меня лететь в эпицентр катастрофы!

— Что может возразить суд против контракта?

— Всё что угодно, если захочет. У меня очень ловкий адвокат, уж он-то найдёт способ доказать, что контракт является незаконным и что вы побуждали меня к самоубийству! При подобных обстоятельствах любой суд вынесет решение против «Дженерал Продактс», и это обойдётся вам вдвое дороже выплаты по контракту! Хотите пари?

— Нет. Мне некогда с вами препираться. Возвращайтесь.

Эпицентр катастрофы снова превратился в сверкающий разноцветными искрами драгоценный камень, а потом скрылся за линзой Галактики. Неплохо бы слетать к нему через пару десятков тысяч лет, но машина времени ещё не изобретена.

Домой я летел не торопясь. Что-то подсказывало мне, что прибытие «Счастливого Случая» не будет таким триумфальным, как его отлёт, — на обратном пути кукольник ни разу не откликнулся на мой вызов. Всю дорогу я гадал, почему президент «Дженерал Продактс» решил так резко и грубо прервать наш пылкий роман.

Полёт корабля прославил бы «Дженерал Продактс», как и было задумано, а президент отказывается от славы, только бы не выплачивать мизерное вознаграждение! Похоже, я напрасно возомнил себя специалистом по психологии кукольников, их легкоранимые души по-прежнему оставались для меня тайной за семью печатями.

Система наведения приземлила меня точно на базу — и мои предчувствия полностью оправдались: меня никто не встречал. Прессу явно не известили о возвращении отважного исследователя сверхдальнего космоса Беовульфа Шеффера, повидавшего то, что никто из разумных существ ещё не видел.

В телепортационной кабине я набрал код Сирониса, самого крупного города на Джинксе; там я собирался связаться с «Дженерал Продактс», сдать им корабль и получить свои деньги.

Но в городе я столкнулся с ошеломляющими неожиданностями. Во-первых, «Дженерал Продактс» перевела на мой счёт в банке Джинкса сто пятьдесят тысяч и оставила мне сообщение, в котором говорилось, что я не обязан писать рассказ о полёте.

Но это были ещё цветочки!

Во-вторых, я узнал, что компания «Дженерал Продактс» перестала существовать. Она прекратила продажу кораблей, выплатила всем своим клиентам неустойки — и исчезла, вызвав крупнейший кризис на межзвёздном космическом рынке. Кризис начался, как только на предприятия космической промышленности перестали поступать корпуса под оснастку. Вслед за фирмами, выпускающими оборудование для космических кораблей, разорились сотни других. Бели межзвёздный рынок начинает лопаться по швам, этот процесс нельзя остановить, как нельзя остановить взрывы новых звёзд в центре Галактики!

Я сидел в баре на крыше самого высокого здания в городе, но даже туда доносился шум, сопровождающий крушение очередной биржи. Время от времени в бар врывались люди с багровыми лицами и вытаращенными глазами, торопливо заглатывали пару коктейлей и снова выбегали вон. И вместе с этими людьми в бар врывались самые невероятные новости, сплетни и слухи.

— «Дженерал Продактс» выставила на продажу секрет непроницаемых корпусов! Люди — сотрудники «Дженерал Продактс» — в течение года будут собирать заявки, в которых предложена цена не менее триллиона. Не зевайте, заявки рассматриваются на равных основаниях!

— Никто ничего не знает, я вам говорю! Вот уже месяц нигде не видно кукольников, они исчезли сразу изо всех обитаемых миров!

— Кукольники отошли от межзвёздных дел?! Не может быть, почему?!

— Мой бог, а я откуда знаю?! Кто хоть когда-нибудь понимал этих двухголовых оригиналов?!

Да, никто ничего не понимал, кроме одного-единственного человека. Только я, Беовульф Шаффер, знал, что через двадцать тысяч лет поток радиации зальёт эту область космоса. Взрыв, произошедший некогда в Центре, сделает всю Галактику не пригодной для жизни в любом её проявлении. Двадцать тысяч лет — это очень большой промежуток времени. Он в четыре раза больше всей записанной истории человечества. К тому времени, как Джинкса, или Гудвилла, или Земли достигнут последствия взрыва, от нас с вами не останется даже пыли. Поэтому я не собирался заранее беспокоиться о грядущем.

Иное дело кукольники! Они перепугались, причём настолько, что выплатили неустойки по всем контрактам, скупили оборудование для своих пустых неуязвимых кораблей, послали к чёрту межзвёздный бизнес и обратились в бегство.

Интересно, куда они отправились? Галактику окружает кольцо небольших шаровидных скоплений. Возможно, взрыв не затронет те из них, что находятся у внешнего края. А за пределами Галактики — пустой космос, во всяком случае, достаточно пустой, чтобы кукольники сочли его безопасным для своей цивилизации.

Жаль! В нашей Галактике будет скучно без кукольников. Как досадно, что они не такие храбрые, как мы.

Впрочем, что такое храбрость?

Я ни разу не слышал, чтобы кукольник закрыл глаза на какую-либо конкретную проблему. Столкнувшись с проблемой, он, возможно, начнёт рассчитывать, как быстро ему следует обратиться в бегство — вместо того, чтобы ринуться в драку — так сделал бы на его месте землянин. Но всё же кукольник не станет делать вид, будто проблемы вовсе не существует. В ближайшие двадцать тысяч лет нам придётся перемещать население, численность которого уже сегодня достигла сорока трёх миллиардов. Как? Куда?

Наверное, в глубине души люди ещё трусливей кукольников, раз не хотят заранее взглянуть в лицо неотвратимо надвигающейся опасности.

Перевод: Е. Монахова

Брюхошлеп

Самая хорошенькая девушка на борту оказалась замужем за человеком, настроенным столь мизантропически, что я узнал о его существовании лишь на вторую неделю полёта. Ничего особенного в его внешности не было: средних лет, пяти футов и четырёх дюймов ростом, но на плече красовалась татуировка, изображавшая пламя. Значит, десять лет назад он участвовал в войне с кзинами в составе Звёздного Десанта, то есть убивал врагов голыми руками, ногами, локтями, коленями и всеми остальными частями тела.

Звёздный десантник в качестве первого предупреждения сломал мне руку и посоветовал впредь поменьше времени уделять его жене.

На следующий день даже после визита к кибердоктору рука продолжала болеть, а все женщины на «Ленсмэне» казались мне двухсотлетними старухами. Я пил, угрюмо уставясь в зеркало, висящее над полукруглой стойкой бара. Зеркало отвечало мне таким же угрюмым взглядом.

— Эй! Вы с Гудвилла, верно?

Тип, попытавшийся привлечь моё внимание, сидел через два табурета и разглядывал меня в упор. Если бы не борода, его лицо было бы круглым и дерзким, даже наглым. Борода — чёрная, короткая и аккуратно подстриженная — делала его похожим одновременно на Зевса и на сердитого вупи. С подобной бородой прекрасно сочетался воинственный взгляд, солидный рост и взлохмаченная шевелюра. Толстые пальцы держали стакан мёртвой хваткой.

— Верно, — мрачно отозвался я. — А вы откуда?

— С Земли.

Если бы не моя вселенская хандра, я мог бы и сам об этом догадаться — по акценту и консервативно-симметричной бороде. К тому же он очень естественно дышал в стандартной атмосфере корабля, а его движения явно были рассчитаны на стандартное земное тяготение.

— Понятно. — В тот момент я был не меньшим мизантропом, чем мой знакомый звёздный десантник. — Вы — брюхошлеп.

Давление взгляда чернобородого усилилось, приближаясь к перегрузке.

— Брюхошлеп! Чёрт возьми! Куда бы я ни попал, везде меня так обзывают! А вы знаете, сколько часов я провёл в космосе?

— Очевидно, достаточно, чтобы научиться держать стакан в корабельном баре.

— Смешно. Невероятно смешно! — Землянин перебрался на соседний табурет.

Не слишком ля опрометчиво с моей стороны было обзывать его брюхошлепом? А, да что там — одной сломанной рукой больше, одной меньше! Но здоровяк, похоже, был настроен миролюбиво.

— Во всех населённых людьми мирах, — прихлёбывая из стакана, задумчиво проговорил он, — брюхошлепами обзывают сопляков, которые ещё ни разу не выбирались за пределы атмосферы. Но если выясняется, что ты с Земли, тебя тут же записывают в брюхошлепы, а скольких бы космических рейсах ты ни побывал. Последние пятьдесят лет я не вылезал из космоса, и кто я сейчас? По-прежнему брюхошлеп. Интересно, а есть какое-нибудь прозвище у обитателей Гудвилла?

— Есть, — утешил я его. — Мы — разбей носы. Вот я, например, родился не в городе с таким названием (шутники-основатели, чтоб их!) и даже не в его окрестностях, но тем не менее я — разбейнос, ныне, присно и во веки веков!

— Аминь, — заключил мой собеседник и звенькнул своим стаканом о мой стакан.

Бородатый начинал мне нравиться, похоже, я ему — тоже; во всяком случае, он заказал для меня коктейль.

Потом я для него.

Потом выяснилось, что мы оба играем в кункен, и мы перенесли свои стаканы и зарождающуюся дружбу к карточному столу. Два дня мы приятно проводили время за выпивкой и картами, узнав друг о друге ровно столько, сколько полагается знать о случайном попутчике, с которым не рассчитываешь встретиться ещё раз.

Когда через два дня корабль приземлился в Лос-Анджелесе, мне было жаль расставаться с Медведем, но, исследуя новый цивилизованный мир, я люблю делать самостоятельные открытия.

— Вы записали мой номер? — спросил на прощание брюхошлеп.

— Да. Но я уже сказал, что пока не знаю, чем буду здесь заниматься.

— Всё же позвоните, при наличии, разумеется, времени и желания. Я могу показать вам кой-какие интересные уголки старушки Земли.

— Спасибо, может быть, позвоню. В любом случае было приятно с вами познакомиться. До свидания, Медведь!

— До свидания, Беовульф Шеффер!

Медведь помахал на прощание и вышел в дверь для землян, а я отправился к ловцам контрабандистов, не предполагая, что встречусь с Медведем снова; на «старушке Земле» меня наверняка ждали новые впечатления.

Девять дней назад я покинул Джинкс, впервые за последние десять лет взойдя на борт космического корабля в качестве пассажира, а не пилота. Я, Беовульф Шеффер, был богачом, к тому же богачом, погружённым в депрессию. Богатство и депрессия произрастали из одного корня. Месяц назад кукольники, эти трёхногие и двухголовые заправские трусы и бизнесмены, зашвырнули меня в сверхскоростном корабле прямо к Центру Галактики исключительно в рекламных целях. Травоедам позарез требовались деньги, чтобы устранить недостатки конструкции того самого корабля, на котором я летел. Но кой-какая мелочишка нарушила планы моих нанимателей.

Подлетев поближе к цели моего путешествия, я увидел, что Центр взорвался, и волна радиации начала распространяться по Галактике. Так что через двадцать тысяч лет мы все окажемся перед угрозой лучевой гибели.

Вам стало страшно? Мне — тоже нет.

Двадцать тысяч лет — срок немалый, поэтому я решил не паниковать заранее… Но кукольники исчезли за один день, направившись в… знает какую Галактику.

Без кукольников мне стало скучно, как малышу без любимой игрушки. Благодаря змееголовым моя жизнь в последнее время была такой весёлой и разнообразной, что теперь из-за их отсутствия я впал в чёрную тоску. Её не могли скрасить даже те ОЧЕНЬ БОЛЬШИЕ ДЕНЬГИ, которые я получил за сенсационный репортаж о путешествии к центру взорвавшейся Галактики. И я, новоявленный богач Беовульф Шеффер, решил излечить хандру путешествием на нашу с вами общую альма матер, полагая, что таковое прочистит мои скукожившиеся от депрессии мозги.

Что ж, Земля не обманула моих ожиданий!

Едва я покинул таможню, как все грустные мысли о кукольниках, о свежесломанной руке, о разлуке с Медведем мгновенно улетучились из моей головы. Вслед за грустными мыслями улетучились и всё остальные; я мог только глазеть по сторонам с открытым ртом.

Меня обтекала невообразимо густая толпа. Разнообразные фигуры, всевозможные цвета кожи, невообразимо фантастические наряды, шум, гам, ор! Зарябило в глазах, заломило в ушах, голова закружилась. А я-то считал, что меня, Беовульфа Шеффера, бывалого пилота, уже ничем не удивишь, ведь за свою яркую жизнь я навидался всякого! Всякого, но не такого.

В любом уголке освоенного космоса я всегда мог безошибочно узнать коренного жителя какой угодно планеты. Вундерлендец? Аристократа украшает асимметричная борода, простолюдин поспешно уступает вам дорогу. Разбейнос? Летом и зимой у нас бледная кожа, мы высокие, но узкие в кости. Обитатель Джинкса? Там живут приземистые, сильные люди; старушка, здороваясь с тобой, раздавит тебе руку. На Белте все мужчины и женщины носят кособокую стрижку, жителей Мапуты густой красноватый загар делает похожими на индейцев.

Но Земля!

В здешней толпе нельзя было найти двух похожих друг на друга людей. Красные, синие, зелёные, жёлтые, оранжевые, в клеточку, в полоску. Я говорю и о коже, и о волосах. Я прирос к движущейся дорожке — пусть везёт, куда вывезет! — и вертел головой, забыв обо всём на свете.

— Эй!

У девушки было бледно-зелёное лицо, чёрные, как космос, брови и губы, а волосы, собранные в оранжево-серебряную причёску, напоминали топологический взрыв. Красотка махала мне рукой и что-то кричала, размахивая бумажником… Моим бумажником! Энергично толкаясь, я стал протискиваться к ней, и когда мы оказались почти рядом, она возмущённо воскликнула:

— В вашем бумажнике даже нет адреса! О чём вы думаете, интересно?

— Что-что?

— О! Да вы из другого мира, — девушка резко сбавила тон.

— Ну да!

Я уже почти что ослеп и оглох, а теперь, похоже, ещё и охрипну, перекрикивая уличный шум.

— Послушайте, на вашем месте я бы не разгуливала по городу с таким бумажником. Кто-нибудь другой, обшарив ваши карманы, может спохватиться, когда вы уже скроетесь из вида!

— Вы обшарили мои карманы?!

— Разумеется. Вы что же, решили, что я подобрала ваш бумажник? Вот ещё, стану я совать руки под все эти каблуки!

— А если я позову копа?

— Копа? — Она весело рассмеялась. — Попробуйте найти хоть одного копа.

Я бросил взгляд в сторону и поспешил вернуться к созерцанию красавицы, боясь, что она убежит. В бумажнике лежали не только все мои наличные, но и чековая книжка Банка Джинкса на двести сорок тысяч — всё моё состояние.

— Видите эту толпу? Даже если бы в ней оказался коп, как скоро он сумел бы добраться сюда? Только в Лос-Анджелесе живёт шестьдесят четыре миллиона человек, а на всей планете — восемнадцать миллиардов. Наши копы уже давным-давно махнули рукой на карманников и занимаются делами поважнее!

Я не рискнул спросить, какими именно — ловлей убийц, что ли? Но, с другой стороны, если бы в этой толпе кто-нибудь вдруг убил своего соседа, пока к месту происшествия протолкался бы коп, преступник спокойно успел бы выпотрошить свою жертву… Меня вдруг охватило какое-то неуютное чувство, а девушка тем временем проворно извлекла из бумажника деньги и протянула его мне.

— Купите себе новый, да поскорее, — жизнерадостно посоветовала она. — Чтобы там был указан ваш земной адрес. Следующий, кто вытащит бумажник у вас из кармана, вынет оттуда деньги и бросит его в ближайший почтовый ящик — без проблем. Иначе вы лишитесь чековой книжки, документов — всего! Желаю вам приятных развлечений на Земле!

Она сунула двести с лишним купюр за пазуху и одарила меня прощальной улыбкой.

— Спасибо! — крикнул я ей вслед.

Я и в самом деле был благодарен зеленолицей, ведь она задержалась для того, чтобы помочь мне… Вместо того, чтобы унести бумажник со всем его содержимым.

— Не за что! — девушка издали помахала рукой и пропала в толпе.

Настороженно оглядываясь по сторонам, я протолкался к ближайшей телепортационной кабине, опустил в прорезь монету и набрал номер Медведя.

Кабина выплюнула меня во внушительных размеров вестибюле, сквозь прозрачную стену которого виднелось голубое небо и кудрявые облака.

Подойдя к окну, я невольно охнул и сделал шаг назад: Медведь жил на горе. Крутой утёс был высотой примерно в милю.

Кроме огромного окна, вестибюль украшали видеофон в полстены и сверкающая двухстворчатая дверь, по-видимому, из полированной стекломеди. Я догадывался, что Медведь не бедствует, но это было уже чересчур. Может быть, лучше уйти? Мои колебания прервал вспыхнувший экран, на котором появился Медведь во всём своём бородато-лохматом великолепии.

— Ага, передумал!

— Ты не говорил мне, что так богат!

— А ты спрашивал? Подожди, я сейчас выйду… Значит, всё-таки решил позволить мне быть твоим гидом?

— Да. Боюсь ходить по Земле один! — Я попытался вложить в свои слова максимум иронии, но, видно, Медведь уловил в моём голосе некий надрыв, потому что взгляд его стал более внимательным.

— Боишься? Почему? Не отвечай, расскажешь потом. — Экран погас.

Дверь с гулким звуком распахнулась — и Медведь втащил меня внутрь, не дав даже раскрыть рта от удивления. Через несколько секунд мне вручили стакан, а гостеприимный хозяин терпеливо ждал моего рассказа.

Пока я делился своими незабываемыми впечатлениями, он громко хохотал. А потом исцелил моё уязвлённое самолюбие историей о том, как однажды летом на Гудвилле пытался подняться на поверхность, чтобы подышать свежим воздухом. Теперь пришла моя очередь покатываться со смеху. Медведю дьявольски повезло — его перехватили на полдороге к выходу. Тех, кто выходит на поверхность в сезон ветров, часто находят потом на расстоянии в несколько миль от того места, где они начали свою прогулку. Причём, это не зависит от комплекции.

— И, разумеется, меня обозвали глупым брюхошлепом, — закончил свою исповедь Медведь.

— Тебя это так уязвляет?

— Я знаю себе цену, и цена эта довольно высока, но… Хотелось бы, чтобы среди множества разнообразных впечатлений, которыми уже одарила меня жизнь, было что-нибудь вроде твоего полёта к нейтронной звезде. И тогда, если меня снова назовут брюхошлепом, я загоню своего собеседника в угол повествованием о том, чего он никогда в жизни не видел. Чего не видел и не знает никто на свете — никто, кроме меня. Понимаешь?

Я задумчиво кивнул. О нейтронной звезде он услышал от меня за картами: люблю развлекать этой историей карточных партнёров. Но мне и в голову не пришло, что этот трёп произвёл на Медведя столь глубокое впечатление.

— Если для тебя это и впрямь так важно… Кажется, я знаю, как можно избавиться от прозвища «брюхошлеп», — проговорил я.

Медведь пристально посмотрел на меня поверх стакана.

— Выкладывай!

— Надо просто спросить у запредельников, какой из миров в пределах досягаемости самый чудной, и смотаться туда. Думаю, после этого рейса ты сможешь развлекать рассказами о своих приключениях всех знакомых, полузнакомых и незнакомых как минимум ближайшие десять — пятнадцать лет.

— Запредельники? — похоже, Медведь отнёсся к моему предложению вполне серьёзно. — Что-то о них я уже слышал…

— В обитаемой Галактике нет системы, о которой запредельники не имели бы подробнейших сведений. Они знают Галактику как свои пять, или сколько их там у них, пальцев. Запредельники торгуют информацией; это едва ли не единственное их занятие. Если они не смогут подобрать тебе интересной планеты, значит, этого не сможет сделать никто…

Медведь внезапно прервал меня, вскочив и бросившись к визофону…! Я-то заговорил о запредельниках полушутя, но мой новый друг, кажется, всерьёз стремился к рискованным приключениям!

Пока Медведь отдавал распоряжения некоему Крамеру, я рассматривал роскошную обстановку комнаты, время от времени прихлёбывая из стакана. Он оставался полным. Где-то — на дне? — размещался крохотный телепортационный механизм, связанный с баром: эта роскошная диковина заслужила моё полное одобрение.

— Готово, — доложил вернувшийся от визофона Медведь. — Крамер займётся поисками запредельников и предварительными переговорами с ними. Через несколько дней мы узнаем о результатах его трудов.

— О’кей.

Медведь явно не привык тратить время на пустые рассуждения. Интересно, чем закончится история с поисками странного мира, в которую я невольно его втравил? Я недолго об этом размышлял, потому что Медведь вдруг вспомнил, что некая Дайана уже должна быть дома. Мы прошли в телепортационную кабину, где мой приятель набрал код из одиннадцати цифр, и кабина тут же отправила нас в другой вестибюль, гораздо менее просторный и более современный.

Дайана оказалась маленькой миловидной женщиной с тёмно-красной, как марсианское небо, кожей и волосами цвета жидкой ртути. Глаза её были того же серебристого цвета, что и волосы. Медведь представил меня своей подружке и тут же гордо сообщил, что собирается вступить в контакт с запредельниками и лететь к самому странному из всех существующих в нашей Галактике миров.

— Кто такие запредельники? — без особого интереса спросила Дайана.

Медведь развёл руками и беспомощно взглянул на меня.

— Это такие милые парни, похожие на девятихвостые плётки с толстыми рукоятками, — объяснил я. — Они живут в холодных безвоздушных мирах и колесят по Галактике в больших негерметичных кораблях, собирая самые разные сведения обо всём на свете. Они торгуют информацией и…

— Всё это, конечно, очень мило, — перебила меня Дайана, — но давайте лучше позовём четвёртого и сыграем в бридж. Сейчас я позвоню Шеррол Янс!

— Неплохая мысль, — одобрил Медведь, — Шеррол работает программистом в «Донованз Брейн, Инкорпорейтед». — Пояснение предназначалось мне. — Эта девушка наверняка произведёт на тебя впечатление!

Девушка и впрямь произвела на меня впечатление, да ещё какое!

— Шеррол, с Медведем ты уже знакома, а это Беовульф Шеффер с Гудвилла, — объявила Дайана, входя в комнату и держа под руку четвёртого партнёра для бриджа.

— Вы! — воскликнул я.

Это была та особа, которая залезла ко мне в карман.


Я наслаждался своим земным отдыхом четыре дня, устав за это время больше, чем за весь мой сумасшедший рейс к Центру Галактики. И все четыре дня я удивлялся, зачем Медведю понадобилось искать странный мир. Самый странный из миров, какие я видел, — это его родная Земля! Честно говоря, я помню далеко не всё, чем занимался на Земле: стакан со спиртным то и дело оказывался у меня в руках.

Помню, что Дайана наотрез отказалась показываться со мной на людях, пока «её спутник не будет выглядеть прилично», и дала мне свою косметику. Поддавшись приливу вдохновения, я решил стать альбиносом и чуть не заорал от ужаса, когда на следующее утро спросонья взглянул на себя в зеркало. Красные, как кровь, радужные оболочки глаз, снежно-белые волосы, белая кожа с розоватым оттенком… Медведь из солидарности со мной тоже воспользовался косметикой Дайаны, выкрасив бороду и шевелюру в полыхающе-зелёный цвет.

А ещё я помню тот вечер, когда Дайана сообщила мне, что знает Медведя всю жизнь и что именно она дала ему это прозвище.

— Прозвище?

— Ну конечно, — удивилась моему невежеству Шеррол. — Его настоящее имя Грегори Пелтон.

— О-о-о! — Мне многое стало ясно.

Грегори Пелтон был известен во всех населённых людьми мирах, ходили слухи, что он владеет территорией, занимающей в космосе сферу диаметром тридцать световых лет и что «Дженерал Продактс», бывшая компания кукольников, а теперь его собственность, даёт лишь четверть его дохода. Именно его прапрапрабабка изобрела телепортационные кабины, и он был богат, богат и ещё раз богат.

Ряд воспоминаний связан с зоопарком, куда меня потащили показать животных, давших кличку Медведю, — что ж, они впечатляли своими размерами и сознанием собственной силы, хотя до кзинов им было всё-таки далеко.

Ещё я помню, как перегнулся через Шеррол, потянувшись за сигаретой, и увидел кошелёк, лежащий поверх вороха её одежды.

— А что, если я сейчас залезу к тебе в карман? — спросил я.

Оранжево-серебряные губы растянулись в ленивой улыбке:

— У меня нет карманов.

— Тогда я вытащу деньги у тебя из кошелька. Что скажешь?

— Валяй, если ты сумеешь спрятать их на себе.

В её маленьком кошельке оказалось четыреста монет. Я сунул кошелёк в рот, а Шеррол так и не позволила мне его выплюнуть. Вам никогда не приходилось заниматься любовью, держа во рту кошелёк? Незабываемо! Кстати, если у вас астма, даже и не пытайтесь.

Разумеется, я хорошо помню Шеррол, особенно её гладкую, тёплую голубую кожу, серебряные выразительные глаза и оранжево-серебряные волосы, уложенные в прихотливую причёску, которую невозможно было растрепать. Когда я подпрыгивал на ней и бормотал всякую чепуху, она гортанно вскрикивала, и пряди её волос, связанные в узел, расходились, шевелясь как змеи на голове Медузы Горгоны.

Потрясающие воспоминания связаны с гонками по старинным раздолбанным бетонным дорогам на допотопных наземных машинах — любимое развлечение многих брюхошлепов. Брюхошлепы, ха! Я сам чувствовал себя жалким брюхошлепом, когда после её окончания вывалился из машины — весь мокрый, но всё-таки живой! — и долго стоял на четвереньках, не в силах подняться, а Дайана и Шеррол радостно хохотали, обсуждая над моей головой следующую гонку. Но в ней я буду участвовать только под общим наркозом.

В памяти остался подводный отель у берегов Эвбеи, где дельфины и брюхошлепы обсуждали проблемы разумных существ, не имеющих рук (таких видов много, и, вероятно, будут обнаруживаться всё новые). Конференция больше напоминала игру в водное поло, чем серьёзное собрание.

И я отчётливо помню, как однажды вечером после бурно проведённого дня мы вернулись в берлогу Медведя, чтобы провести там не менее бурную ночь, но вскоре после нашего возвращения громко затрезвонил визофон.

Крамер нашёл запредельника.

Мы с Шеррол как раз обсуждали наши планы на завтра, когда Медведь огорошил нас сообщением, что завтра мы будем развлекаться уже без него, потому что он летит к Триксу на переговоры с запредельниками.

— Я полечу с тобой. Тебе ведь понадобится профессиональный пилот?

— Ты это серьёзно, Би?

— Вполне серьёзно. Когда мы вылетаем?

— Но ты вовсе не обязан…

— Я твой должник, Медведь. Ты классно развлёк меня на старушке Земле, и мне уже приходилось иметь дело с этими ребятами, а тебе — нет… Так что теперь моя очередь быть гидом.

— Ладно, как знаешь!

Медведь больше не спорил: по-видимому, остался доволен моим решением. Что же касается меня, то я обогатился таким множеством незабываемых впечатлений, что жаждал отдохнуть от них хоть в гиперпространстве, хоть в обычном космосе, хоть в самом странном из миров, который подыщут для нас запредельники. Где угодно, только бы как следует отоспаться!

Назавтра мы расцеловались с Дайаной и Шеррол; Дайане, чтобы поцеловаться со мной, пришлось забраться на стул, а Шеррол залезла на меня, как на дерево. Я ведь был на полтора фута выше их всех. Последние прощальные пожелания, сдержанные всхлипывания наших подружек — и мы с Медведем шагнули в телепортационную кабину, которая должна была доставить нас в космопорт Калькутты.


Полное название корабля, принадлежащего Медведю, было «Может-Быть-Повезёт». Модель номер три фирмы «Дженерал Продактс» представляла собой веретено длиной в триста футов с осиной талией ближе к хвосту. Я вздохнул с облегчением, так как боялся, что Медведь летает на роскошной, но ненадёжной яхте. Но в этом корабле всё было безупречным — от комнаты отдыха до термоядерного двигателя. Я лазал по «МБП» полчаса, но так и не нашёл ни одного изъяна, за исключением крохотной царапины на дверце бара.

— Неплохая у тебя лошадка, — заявил я Медведю по завершении своей инспекционной прогулки.

— Ещё бы! Если я скажу тебе, во что она мне обошлась, у тебя волосы встанут дыбом, — со скромной гордостью отозвался Медведь.

— Не будь противным, скажи! — потребовал я голосом Дайаны.

Он сказал.

У меня волосы встали дыбом. Кстати, насчёт волос: уже на второй день полёта я снял личину альбиноса, а Медведь вернул себе смуглую кожу и чёрные волосы, снова превратившись в помесь Зевса с сердитым вупи.

Позади три тягучие недели в гиперпространстве, когда мы по очереди несли вахту у индикатора массы — и «МБП» прибыл к планете, которую запредельники не так давно взяли в аренду у Тау-Сегара.

— У них всегда хорошие переводчики, но с ними следует держать ухо востро, — заботливо наставлял я Медведя перед приземлением. — Покупая у запредельников информацию, ты получаешь только то, что просишь — не больше, не меньше. Поэтому стоит заранее обдумать формулировку вопросов!

Едва мы приземлились на маленькой безвоздушной планетке и покинули корабль, перед нами оказались шестеро запредельников. Медведь издал очень странный звук. Хотя мой приятель много слышал о галактических продавцах информации, но никогда раньше не видел их. Даже я, хотя неоднократно имел дело с запредельниками, не мог не признать, что выглядели эти существа крайне экзотически.

Больше всего они напоминали чёрные девятихвостые плети с толстенными рукоятками, достающими мне до пояса. В рукоятках располагался мозг и невидимые органы чувств, а хлысты, свитые из подвижных длинных щупальцев, служили им универсальными конечностями. С помощью этих хлыстов запредельники могли передвигаться, стрелять, принимать деньги, разговаривать и размножаться.

В наушниках наших скафандров проскрипело:

— Добро пожаловать на Трикс. Будьте добры, следуйте за нами!

— Что будем делать? — быстро спросил Медведь.

Ему явно было не по себе, хотя наше путешествие к странному миру ещё даже не началось.

— То, что сказано, — спокойно отозвался я. — Не волнуйся, нас просто проводят в их здешний офис.

Мы проследовали за своими проводниками к одинокому полукруглому зданию, возвышающемуся недалеко от «МБП»… и очутились в гигантской кастрюле с макаронами. Только эти макароны были чёрными и живыми! Повсюду, куда ни глянь, извивались щупальца запредельников, девятихвостые плётки озабоченно шныряли туда-сюда, и даже сквозь оболочку скафандра я почувствовал, как паника Медведя приближается к опасной черте.

К этому времени я уже понял, что мой спутник относится к числу людей, физически не переносящих инопланетян. Такие люди считают кукольников не грациозными и красивыми, а страшными. Кзины для них грязные мясоеды, единственное занятие которых — война (что почти соответствует действительности). Что ж, ксенофобия — своего рода болезнь, и Медведь страдал этой болезнью в тяжёлой форме. Оставалось надеяться, что когда он переболеет, у него выработается иммунитет: так и происходит с большинством людей после достаточно долгого общения с чужаками… Ну, а пока что я решил взять большую часть переговоров с запредельниками на себя.

Осторожно переступая через щупальца снующих вокруг плёток-девятихвосток, мы подошли к низкой массивной двери.

— Входите! — скрипнул один из наших провожатых. — Здесь приёмная для землян!

Сами запредельники остались в коридоре, а мы с Медведем переступили через порог и, пройдя через короткий тамбур, очутились в круглом, совершенно пустом помещении. Зато в нём был воздух, о чём нас немедленно оповестила сама комната.

— Добро пожаловать, — сказала комната приятным баритоном. — Воздух здесь пригоден для вашего дыхания. Вы можете снять шлемы, скафандры и чувствовать себя, как дома!

— Спасибо. — Я без колебаний снял шлем.

Медведь последовал моему примеру.

— Как нам стало известно, вы желаете попасть на планету, которая является самой необычной в сфере диаметром шестьдесят световых лет, то есть в изведанном космосе. Это верно?

— Да, — не стал отпираться я.

— Собираетесь ли вы высадиться на данной планете или будете обращаться вокруг неё по дальней или ближней орбите?

— Мы хотим высадиться на ней.

— Нам следует заботиться о вашей безопасности?

— Нет, — на этот раз Медведь опередил меня с ответом.

— На каком корабле вы полетите?

— На нём мы явились сюда.

— Вы собираетесь организовать на планете колонию? Разрабатывать недра? Выращивать съедобные растения?

— Я хочу только посетить её. Моё главное требование — чтобы это была действительно необычная планета! — решительно заявил Медведь.

— Мы подобрали для вас подходящую планету, — после трёхсекундной паузы откликнулся баритон. — Её координаты обойдутся вам в миллион.

Я тихонько свистнул. Дороговато! Но дешевле не будет. Эти ребята не торгуются.

— Согласен, — быстро сказал Медведь.

Ему становилось всё больше не по себе, взгляд шарил по комнате, отыскивая источник звука.

— Планета, которая вам нужна, вращается вокруг протосолнца на расстоянии полутора миллиардов миль от него. Вся система состоит только из этой планеты и солнца и движется со скоростью, равной восьми десятым скорости света в направлении… — запредельник сообщил координаты.

Так-так, это протосолнце прочерчивало хорду у края изведанного космоса и, судя по скорости передвижения, в ближайшие десять лет должно было покинуть вашу Галактику.

— Могу указать вам безопасный я самый короткой путь туда. Плата за информацию составит ещё миллион.

— Нет, спасибо, — покрутил головой Медведь. — Нам достаточно координат, сколько же времена займёт путь, не так и…

— Бесплатная справка, — прервал его вежливый баритон. — Без разработанного нами маршрута путь к этой системе займёт три года в один конец.

— Что-о?!!

— Минутку, — вмешался я. — Предлагаю информацию на продажу.

Наступила долгая пауза. Медведь удивлённо уставился на меня.

— Вы Беовульф Шеффер? — осведомилась комната.

— Да. Вы меня помните?

— Мы нашли это имя в нашем банке данных. Беовульф Шеффер, мы не покупаем информацию, мы её продаём.

— За мою информацию вы сможете выручить гораздо больше, чем миллион, — настаивал я. — Кроме меня этими сведениями не располагает ни один человек в обитаемом космосе!

— Сколько вы хотите за своё сообщение?

— Ровно столько, сколько стоит быстрый и безопасный маршрут на нужную нам планету.

— Согласен. Говорите.

Я рассказал ему о взрыве в Центре Галактики и о том, что я не описывал ни в одной из своих сенсационных статей. Да, у меня было верное предчувствие, что когда-нибудь смогу продать эту информацию подороже!

— Мне кажется, что взрыв зародился на той стороне Центра, которая сейчас обращена в другую сторону от нас. Иначе он распространялся бы намного медленнее, — закончил я свой отчёт, и комната немедленно отозвалась:

— Большое спасибо. Маршрут до протосолнца будет немедленно введён в бортовой компьютер вашего корабля. Грегори Пелтон, за дополнительную плату в двести тысяч мы сообщим вам, почему именно выбранная нами планета является странной.

— А я смогу выяснить это сам?

— Наверняка.

— Тогда ничего не говорите.

Настала тишина. Запредельник явно не ожидал такого ответа.

Под удивлённую почтительную тишину мы и покинули приёмную для землян.

Когда «МБП», оставив позади планету запредельников, лёг на проложенный ими маршрут, Медведь заметил:

— Надеюсь, эти плётки-девятихвостки не соврали, и через несколько дней я увижу свою планету. Спасибо, Би.

— Не за что, — отмахнулся я. — Я был твоим гостем в самом дорогом мире изведанного космоса и рад, что сумел сэкономить для тебя миллион. А насчёт плёток с мозгами — не волнуйся, честность — основа их ремесла. Им просто нельзя быть нечестными! Они должны быть выше всяких подозрений, чтобы те, с кем они имеют дело, охотно покупали у них информацию…

— Тогда почему же они пытались содрать с меня лишние две сотни тысяч?

— Ну-у-у…

— Понимаешь, если это было честное предложение, поневоле напрашивается вопрос: вдруг нам действительно необходимо знать, в чём заключается необычность планеты в системе быстрого протосолнца?

— Ты прав. Наверняка нам предлагали полезную информацию. Слушай, может, вернёмся и…

— Нет, Би. Извини, но возвращаться мы не будем. Не подумай, что я жлоб, что мне жалко этих двухсот тысяч — вовсе нет! Просто я хочу сам выяснить, в чём именно состоит странность планеты, понимаешь? Давай продолжать наш путь — и, может быть, повезёт!

— Хм…

Отозвавшись столь глубокомысленно на слова моего спутника, я впервые задумался, а правильно ли я сделал, составив компанию Медведю. Вдруг он хотел отправиться в свой странный мир в одиночку, чтобы быть первым, а не одним из первых? Может, зря я повис у него на хвосте? Правда, с благими намерениями, собираясь осторожно и тактично оберегать его от опасности, если это потребуется, — ведь, несмотря на самоуверенность, огромные богатства, широкую натуру и широкую спину, Медведь был всего лишь брюхошлепом, то есть довольно беспомощным существом…

И мы продолжали наш путь к протосолнцу, разумно чередуя отдых с вахтами в рубке.

Запредельники не зря оценили свой маршрут в миллион: прошло всего пять дней, а мы уже оказались в опасной близости от системы быстрого протосолнца. Короткая зелёная линия в индикаторе массы начала расти, я позволил ей достигнуть поверхности сферы и вышел из гиперпространства.

Впереди был круг тёмного неба, а на нём — яркие бело-голубые звёзды. Из центра круга сочился тусклый красный свет.

Следующие двенадцать часов Медведь бегал от телескопического экрана до прозрачной стены рубки и обратно, периодически задавая мне один и тот же вконец осточертевший вопрос:

— Ты когда-нибудь раньше уже видел протосолнце?

— Нет, — раз за разом терпеливо отвечал я. — Насколько я знаю, в освоенном космосе нет протосолнц.

— Так может быть, странность системы именно в этом?

— Может быть.

— Би, а вдруг протосолнце прилетело из другой галактики, может, в этом как раз и заключается его необычность?

Я решил подождать с ответом до следующего выныривания из гиперпространства в обычный космос.

А когда мы вынырнули, начисто забыл свой предполагаемый ответ, потому что Медведь внезапно взревел, как один из его тёзок в зоопарке:

— Вижу нашу планету!

«Подумаешь, сенсационное зрелище!» — подумал бывалый пилот Беовульф Шеффер.

Я предусмотрительно придержал эту реплику: Медведю необязательно было знать, что мир, за координаты которого он заплатил миллион, пока не производит на меня большого впечатления.

Отсюда планета казалась едва заметной точкой, и протосолнце тоже не выглядело особо внушительным.

Протосолнце — это зародыш звезды, облако разреженного газа и пыли, образованное неспешными водоворотами межзвёздных магнитных потоков или действием троянской точки, расположенной в открытом звёздном скоплении. Облако может рассеяться или уплотниться в зависимости от гравитационных условий. В базе данных корабельного компьютера я отыскал материал о протосолнцах, но всё это были математические выкладки, так как никто и никогда ещё не видел протосолнца вблизи.

— Вот она! — Медведь не мог отвести взгляда от крошечной точки за прозрачной стеной. — Совсем рядом!

— Прекрасно. Просто милашка! Теперь нам надо бы…

Не дав мне договорить, мой приятель рванулся к телескопическому экрану. Если бы путь ему преградил голодный кзин, в его меху наверняка остались бы следы ботинок Медведя.

Пока Медведь упивался зрелищем своей планеты, я провернул кой-какую работёнку и вскоре прервал его экстаз будничными словами:

— Медведь, ты не замечал за мной привычки ругаться для пущей выразительности?

— Нет, а что?

— Здесь чертовски высокий уровень радиации. Если бы мы были снаружи, наши скафандры начали бы пропускать радиацию через три дня.

— О’кей, отметь это в досье Секрета. — Медведь мимоходом окрестил свой странный мир, даже не предложив отметить это событие шампанским.

Потом он снова жадно уставился на экран, а я ввёл данные в компьютер, не испытывая особого беспокойства. Мы были в безопасности: корпус, изготовленный в «Дженерал Продактс», защитит нас от чего угодно, кроме столкновения с планетой или со звездой.

Вскоре досье странного мира стало заполняться с пугающей скоростью.

— Астероидного кольца не видно, — докладывал Медведь, — плотность метеоров — ноль, насколько я могу судить…

— Может, это потому, что на такой скорости межзвёздный газ вытесняет мелкие объекты?

— Одно могу сказать точно, Би, я не зря потратил деньги. Это чертовски занятная система!

— Рад за тебя, но мы давно уже пропустили ленч.

— Ну, иди поешь, а я ещё понаблюдаю!

Поняв, что оторвать Медведя от созерцания Секрета будет так же трудно, как молодого папашу от знакомства с первенцем, я отправился обедать в одиночестве.

Когда я вернулся в рубку, Медведь поделился со мной новыми потрясающими впечатлениями:

— Планета кажется отполированной, как бильярдный шар. Следов атмосферы не видно…

— Кратеры есть?

— Нет. Откуда — в системе же нет метеоров!

— Но в окружающем космосе они есть, а на такой скорости…

— Ага! Вот тебе ещё одна странность в придачу к повышенной радиации и всему прочему!

Я обогатил новой странностью досье планеты Секрет и неодобрительно уставился на тёмно-красное протосолнце, которое злобно пялилось на меня.

Под пристальным враждебным взглядом я провёл ещё ряд измерений, облучив протосолнце и планету глубинным радаром и сняв температурные показания. То и дело — к вящей радости Медведя — обнаруживались всё новые и новые аномалии.

— Теоретически эта звезда ещё не должна светиться, она недостаточно плотна, в таком разреженном облаке невозможна реакция синтеза ядер!

— Значит, теории о протосолнцах ошибочны! Чтобы выяснить это, уже стоило сюда прилететь, верно, Би?

— Да, но это ещё не всё. Согласно показаниям глубинного радара, твоя планета не имеет литосферы. Литосфера стёрлась, обнажив магму, которая на холоде затвердела.

— Здорово!

Мне показалось, что Медведь понимает едва ли каждое второе моё предложение, тем не менее он радовался моим словам, как радовался бы папаша похвалам своему дитяти. Его странный мир вёл себя более чем странно, а разве не за этим он сюда прилетел?

— Послушай, хоть одна из выявленных нами аномалий стоит того, чтобы платить за предупреждение о ней? — Этим вопросом Медведь всё-таки доказывал, что остатки здравого смысла у него всё-таки сохранились.

— Пожалуй, радиация… Но она могла бы представлять для нас опасность, только если бы мы летели не на корабле «Дженерал Продактс».

— Запредельники знали, какая фирма строили наш корабль. — Медведь буравил пристальным взглядом огромный тёмный диск. — Би, что вообще может проникнуть сквозь корпус, сделанный в «Дженерал Продактс»?

— Тяготение, например сила прилива, которая швырнёт тебя в нос корабля, если ты подлетишь слишком близко к нейтронной звезде… В этом я убедился на собственной шкуре. Свет, а значит, лазерное излучение. Механический удар, правда, не повредит корпус, но может убить тех, кто находится внутри корабля.

— А вдруг наша планета обитаема? Чем больше я о ней думаю, тем сильнее убеждаюсь, что она откуда-то прилетела. Ничто в нашей Галактике не могло придать ей такую скорость. И потом, она пересекает плоскость Галактики, хотя не должна бы…

— Отлично! И что мы будем делать, если в нас пустят лазерный луч?

— Думаю, мы погибнем, — со свойственным ему изящным юмором отозвался Медведь.

— Хм… Отсюда ещё можно уйти в гиперпространство, возможно, имеет смысл так и поступить?

Медведь одарил меня взглядом, похожим на пылающий взгляд протосолнца, и снова вернулся к наблюдениям за Секретом. Больше я тому возвращения не затрагивал.

Но чем ближе мы подходили к системе протосолнца, тем острее я чувствовал жар злобного, огромного красного глаза, и тем сильное мне становилось не по себе. Я не суеверен, но двадцать лет работы в космосе приучили меня доверять предчувствиям почти так же, как показаниям приборов. И вот теперь мои предчувствия крепли прямо пропорционально приближению таинственной планеты… В конце концов я не выдержал:

— Медведь!

— М-м-м?

— Сделай одолжение.

— Пожалуйста. — Что-то в моём голосе заставило его оторваться от снятия замеров уровня радиации. — Ты что, хочешь сбрить мне бороду? Или тебе нужна моя правая рука? Или Дайана?

— Спасибо, меня устраивает Шеррол. Надень, пожалуйста, скафандр.

— Ты знаешь, что до высадки на планету осталось ещё больше полусуток?

— Знаю.

— И ты хочешь, чтобы мы провели всё это время в скафандрах?

— Да.

— Хм… Можно поинтересоваться причиной столь разумного предложения?

— Просто я убеждённый мазохист, да к тому же с известной долей садизма.

— Би… Ты хорошо себя чувствуешь?

— Отлично.

«Пока что», — добавил я про себя. Протосолнце сверлило меня драконьим красным глазом.

— Ладно, — вздохнул Медведь. — Чего не сделаешь ради друга!

Мы надели скафандры, откинув шлемы назад, это единственная уступка, на которую я согласился, и то не сразу.

Медведь поглядывал на меня с сочувственной озабоченностью: наверное, решил, что я спятил.

— Ты и завтракать собираешься в скафандре? — спросил он, когда я направился к двери рубки.

— Да.

— Тогда, может, на всякий случай наденешь и шлем?

Всё-таки не удержался от ехидства!

— Нет, спасибо, не люблю пищевой сироп. Если нас пробьют, я успею его надеть.

— Пробьют? Наш корпус изготовлен в «Дженерал Продактс»!

— Не забывай, запредельники это знали. Но, похоже, они думали, что нас всё равно убьют, если мы не получим информации, от которой ты с ходу отказался…

— Что может нас здесь убить?!

— Если бы мы знали, этот мир не был бы для нас Секретом.

Всё время, пока я завтракал, Медведь размышлял над моими словами, и как только я вернулся в рубку, сплеча рубанул меня вопросом:

— Когда в последний раз корпус «Дженерал Продактс» пропустил хоть что-то, кроме гравитации или света?

— Я не слышал, чтобы такое случалось.

— Вот именно. Кукольники обещают невероятные деньги в качестве компенсации, если подобное произойдёт. Но если что-то всё-таки сможет проникнуть через корпус «МБП», скафандры нас всё равно не спасут!

— Ты абсолютно прав, — спокойно отозвался я.

— Значит, снимаем скафандры?

— Ни в коем случае! Ты обещал.

Медведь пожал плечами и повернулся к экрану. Мы находились на расстоянии шести часов полёта от Секрета и медленно тормозили.

— Кажется, я обнаружил кратер! — возвестил Медведь.

— Да, похоже, ты прав. Только он почти уже сгладился.

— Он достаточно правильной формы, но порядком размытый…

— Наверное, это межзвёздная пыль. Тогда почему здесь нет ни атмосферы, ни литосферы? Кроме того, пыль не бывает настолько густой даже на такой скорости.

— Вот тебе ещё одна странность! — гордо откликнулся Медведь.

Через полчаса мы обнаружили на планете жизнь. Вернее, её обнаружил Медведь, и я чуть не выскочил из скафандра от его радостного вопля.


Мне пришлось порядком потрудиться, чтобы разделить его энтузиазм при виде редких голубых пятен на белом фоне — они очень медленно перемещались в единственном секторе планеты. Температура поверхности в этой области соответствовала температуре гелия — 10 К. Протосолнце давало немного тепла, хотя на радиацию не скупилось.

— Это не похоже ни на один из известных мне видов жизни. — То был единственный комплимент, какой я смог отпустить по поводу движущихся голубых амёб.

— Ещё бы! — с невыносимым самодовольством отозвался Медведь. — В здешнем мире мы не встретим того, что нам известно! Здесь…

— Медведь, зачем ты сюда прилетел? — Все самые глупые свои вопросы я всегда задаю экспромтом.

Он перестал ласкать взглядом голубые пятна и почти испуганно посмотрел на меня:

— Что ты имеешь в виду?

— Слушай, я всё время был с тобой, но так и не понял, зачем тебя сюда принесло. Ты потратил миллион, чтобы добраться до Секрета; потратил бы и два… Ты мог остаться дома с Дайаной или отправиться к Бете Лиры — тоже необычная звезда, к тому же более красивая, чем Секрет. Ты мог бы развлекаться какими хочешь наркотиками в Крэшлендинге или искать снежных демонов на Плато Тумана. Так почему ты полетел именно сюда?

— Потому что моя цель здесь.

— Так что же это за цель?..

Медведь взъерошил волосы и задумчиво откинулся в кресле.

— Би, был такой парень по имени Миллер. Шесть лет назад он поставил на корабле с термоядерным двигателем ещё один, гиперскоростной, в расчёте на то, что станет заряжать его энергией от первого, и отправился на край вселенной. Наверное, он всё ещё летит. Он будет лететь вечно, если не столкнётся с чем-нибудь. Зачем он это сделал?

— Ну, знаешь, я не психиатр.

— Он хотел, чтобы о нём помнили. Через сто лет после того, как ты умрёшь, о тебе будут помнить?

— Несомненно! Идиот, полетевший с Грегори Пелтоном, чтобы приземлиться на планете, которая не стоит и выеденного яйца.

Я ждал яростного взгляда, не менее яростного рёва, но Медведь обезоружил меня беспомощной и слегка виноватой улыбкой.

— Ладно, я прилетел сюда из чистого любопытства. Эта звезда через десять лет скроется за пределами изведанного космоса. У нас больше не будет возможности исследовать её. К тому же…

Что-то в его позе беспокоило меня, и даже очень.

— Прости, что перебиваю, но не мог бы ты пристегнуться к креслу?

— Тебе мало того, что мы напялили скафандры?

— Мало. — И я очень тщательно пристегнулся сам.

— Ладно, как скажешь…

Медведь торопливо последовал моему примеру. Несмотря на свою озабоченность, я едва сдержал смех: ну и забавная же ситуация! Он считает сумасшедшим меня, а я, в свою очередь, его… Хотелось бы всё-таки знать, у кого из нас двоих и вправду поехала крыша?

— К тому же — что? — вернул я Медведя к его прерванной фразе.

— К тому же так приятно быть первым, правда? Побывать там, где до тебя никто ещё не был, увидеть то, чего раньше никто не видал… Чтобы человек, которому ты представляешься, вспоминал не твою прапрабабку — изобретательницу телепортационных кабин, а твои собственные достиже…

В воздухе возникло лёгкое колебание, и тотчас же у меня оборвалось дыхание и заложило уши. Не было ни сил, ни времени подумать, что происходит; я со стуком уронил шлем на горловину скафандра и быстро его привинтил. С громкой икотой воздух вырвался из желудка, с громким криком — из лёгких, вслед за тем жестокий рывок едва не сорвал меня с кресла… Но всё-таки не сорвал, жёсткая фиксация Бордмана — отличная штука! Вокруг был вакуум, мне в уши словно вгоняли иглы, в лёгких стояла пугающая пустота, но в мой скафандр вливался холодный воздух — я спасся и буду жить!

Осознав это, я быстро обернулся к Медведю и встретил его полубезумный взгляд.

Он надел шлем, но никак не мог его привинтить. Я с трудом оторвал его руки от шлема и в два счёта исправил положение. Прозрачный пластик покрылся изнутри испариной, потом снова сделался прозрачным. На всякий случай я наградил Медведя крепким ударом по плечу, и он вцепился в меня так, словно боялся, что вот-вот упадёт в бездонную пропасть… Отлично, мой приятель тоже жив, хотя всё ещё немного не в себе!

Мне трудно было его за это винить. Даже я, повидавший на своём веку много ужасного и невероятного, ещё никогда не видел столь кошмарного зрелища!

Произошло нечто невозможное: корпус нашего корабля превратился в пыль, развеявшуюся в космической пустоте. Осталась рубка с её негерметичными прозрачными стенами, передо мной светился пульт управления, над пультом завис полумесяц загадочной планеты и звёзды, справа от меня — Медведь, полуживой, испуганный, за его спиной звёзды, позади меня кухонный робот и склад провизии, шасси, плавник-радиатор и — снова звёзды. От «МБП» остался один скелет!

В рекордно короткое время уложив в голове сей невиданный факт, я встряхнулся и включил шлемофон… Но не сразу придумал, что мне сказать моему спутнику. Не говорить же ему: «У нашего корабля пропал корпус, ты тоже это заметил?»

— Ты в порядке? — наконец спросил я.

— Да-а…

— Отлично.

Я обернулся к пульту управления и принялся воскрешать термоядерный двигатель. По-моему, кроме корпуса, с корабля ничего существенно важного не улетело. То, что крепилось к корпусу, крепилось и к другим предметам.

— Что ты делаешь, Би? — всё ещё отчаянно дрожащим голосом поинтересовался Медведь.

— Хочу вытащить нас отсюда. Конечно, ситуация аховая, но…

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем нам улетать?

Ясно! Всё-таки спятил он, а не я! Брюхошлепы от природы хрупкие существа.

Я включил двигатель на самую малую мощность, отключил гравитационный тормоз и только потом повернулся к Медведю.

— Послушай, — как можно мягче произнёс я. — У нашего корабля пропал корпус. Его нет! Он испарился, ты видишь?

— Да, я заметил. Но то, что осталось от корабля, по-прежнему моё?

— Да, конечно.

— Тогда я хочу приземлиться. Сумеешь меня отговорить?

Нет, всё-таки он не спятил. Но и не шутил. Он был абсолютно серьёзным.

— Шасси исправны, — продолжал Медведь, — Скафандры будут защищать нас от радиации в течение трёх дней. Мы можем приземлиться, а через двенадцать часов тронемся обратно.

— Ты шутишь? — с последней надеждой спросил я.

— Нет. Мы добирались сюда два месяца. Если я сейчас поверну назад, то буду чувствовать себя полным идиотом. А ты?

— Я тоже. Но ты посадишь корабль только через мой труп.

— Ну хорошо, — теперь уже он говорил со мной мягко, как с больным ребёнком. — Корпус рассыпался в порошок и разлетелся по ветру, и я отсужу у «Дженерал Продактс» все задние ноги, как только вернусь домой. Но ты можешь объяснить, почему он рассыпался?

— Нет.

— Тогда почему ты считаешь, что нам может что-то угрожать?

— Стало быть, садимся на эту планету и — МБП? В смысле — может быть, повезёт?

— Ну да.

— Медведь… — после очень долгого молчания произнёс я. — Ты учился на курсах пилотов?

— Разумеется.

— Вам читали лекции по теории ошибок?

— Кажется, нет. Небольшой курс истории космоплавания мы прошли…

— Значит, ты помнишь, что в первых полётах использовалось химическое горючее и что первый корабль, запущенный к астероидам, строился на окололунной орбите.

— И?

— Просто хочу напомнить тебе кое-какие подробности. На этом корабле летели трое. Когда их запустили, они облетели вокруг Земли по орбите, которая находилась внутри лунной, потом вышли за лунную орбиту и легли на свой курс. Через тридцать часов после запуска они заметили, что иллюминаторы делаются мутными. Концентрация пыли вокруг корабля была так велика, что частицы пыли царапали кварц. Двое астронавтов хотели продолжать полёт, ориентируясь но приборам, и выполнить задание. Но командир велел запустить ракеты и остановиться. Не забывай, что материалы в те дни не отличались особой прочностью, по сравнению с современными, а техника, которой пользовались астронавты, не была как следует испытана. Они остановили корабль на окололунной орбите в двухстах тридцати тысячах миль от Луны, связались с базой и доложили о том, что происходит.

— Как тебе удаётся помнить такие мелочи?

— Эти истории крепко-накрепко вдалбливали нам в головы, подкрепляя их примерами из жизни. Некоторые случаи мы потом опробовали на своей шкуре… Знаешь, неплохо запоминается!

— Давай дальше.

— Астронавты сообщили, что у них затуманиваются окна. Сначала решили, что это просто пыль, во потом кто-то вдруг понял, что корабль прошёл через одну из троянских точек Луны. Если бы корабль не остановили, он потерпел бы крушение. Пыль разорвала бы его на части! Мораль моего рассказа такова: всё, чего ты не понимаешь, опасно, пока ты его не понимаешь.

— Параноидальная идея.

— Для брюхошлепа — да. Дружище, ты живёшь на планете, приспособленной к тебе настолько, что ты считаешь вселенную уютной, как раковина улитки. Твой дом — это планета, где жители воруют друг у друга кошельки и гоняют по раздолбанному шоссе на допотопных машинах, чтобы восполнить недостаток адреналина в крови. Но я зачастую получал солидную порцию этого вещества безо всяких усилий с моей стороны — вспомни хотя бы приключение с нейтронной звездой! Я не хвастаюсь, а просто хочу тебе напомнить, что погиб бы, если бы вовремя не понял, какая сила на меня воздействует.

— Так ты считаешь, что все брюхошлепы — тепличные цветочки и дураки?

— Нет, Медведь. Просто им недостаёт параноидальных настроений. Короче, я приземлюсь, если только ты мне объяснишь, почему наш корпус рассыпался в пыль.

Медведь скрестил на груди руки и уставился в пустоту. Я ждал.

— Мы сумеем добраться до дома? — наконец спросил он.

— Не знаю. Гиперскоростной двигатель работает, гравитационный тормоз, когда потребуется, погасит скорость. Воздуха в баллонах завались, пищевой сироп тоже имеется. Теоретически сумеем.

— О’кей. Тогда поехали домой. Только учти, Би, если бы я был один, то обязательно приземлился бы — и чёрт с ним, с корпусом!

Не дожидаясь, пока Медведь передумает, я повернул. Не буду длинно расписывать тяготы и опасности обратного пути, скажу коротко: в конце концов я посадил-таки всё, что осталось от нашего корабля, на самой ближней обитаемой планете — Джинксе.

За сутки до этого у нас с Медведем состоялся исторический разговор, который начал я:

— Медведь, из нашего лексикона пропало одно слово…

Он оторвал глаза от экрана читающего устройства. Без него мы точно не выдержали бы обратного перелёта!

— Больше, чем одно, — ответил он. — Мы всё время молчим.

— Нет, одно! Просто ты так боишься произнести это слово, что совсем ничего не говоришь.

— Что же это за слово?

— «Трус».

Медведь, нахмурившись, выключил читающий аппарат.

— Я не говорил этого, ты сам сказал, верно?

— Верно… Но ты так думал.

— Нет, я думал эвфемизмами вроде «излишняя осторожность» или «нежелание рисковать жизнью». Но раз уж об этом зашла речь, объясни, почему ты не захотел приземляться?

— Испугался.

Я подождал, пока он переварит мой ответ, и продолжал:

— Люди, которые меня учили, допускали, что в определённых обстоятельствах я могу испугаться. И при всём моем уважении к тебе, Медведь, хочу напомнить: меня готовили к космическим полётам серьёзнее, чем тебя. Мне кажется, твоё упорное желание приземлиться было скорее результатом невежества, чем храбрости.

— А мне кажется, что с нами ничего не случилось бы, если бы мы приземлились! Но, боюсь, мы никогда уже этого не узнаем — так что без толку спорить?

Весь остаток полёта прошёл в молчании.

Молчание висело меж нами и тогда, когда, опустившись на Джинкс (к счастью, это произошло поздно вечером, что позволило нам избежать нездоровой сенсации), мы покинули скелет «МБП» и зашагали к телепортационной кабине.

Только в двух шагах от кабины я всё-таки заговорил:

— Куда теперь, Медведь?

— Я — в офис кукольников, на Джинксе ещё существует такой. Получу у них деньги за корпус и куплю на компенсацию новый корабль. Если хочешь, могу подбросить тебя на Гудвилл или ещё куда-нибудь…

— А ты-то сам куда?

— Полечу обратно к Секрету.

Я ожидал такого ответа и ничуть ему не удивился. Иногда я бываю неплохим пророком, но радости при этом, как правило, не испытываю.

— Понятно… А я для этого полёта тебе не нужен?

— При всём моем уважении к тебе, Би, — нет. На сей раз я намерен приземлиться, что бы там ни случилось с корпусом. Ты ведь будешь чувствовать себя идиотом, если погибнешь при этом, верно?

— Из-за твоей дурацкой планеты я пережил такое, что буду чувствовать себя полным идиотом, если ты покоришь её без меня.

У Медведя был очень несчастный вид! Он набрал в лёгкие воздуха, собираясь ответить, что ему не нужен такой трусливый напарник, как разбейнос Беовульф Шеффер… Это был один из тех редких случаев, когда я перебил собеседника вовремя.

— Подожди, ничего сейчас не говори! Давай сначала навестим бывших хозяев «Дженерал Продактс», а после всё обсудим, идёт?

Медведь кивнул, с облегчением откладывая неприятный разговор. Все свои неизрасходованные эмоции он выплеснул в офисе кукольников, едва переступив через порог:

— У меня испарился корпус вашего производства! Это чёрт знает что такое!

— Прошу прощения? — приятным контральто удивился кукольник, в кабинет которого мы ворвались.

— Меня зовут Грегори Пелтон. Двенадцать лет назад я купил у «Дженерал Продактс» корпус модели номер два. И вот — он разрушился, испарился, исчез!.. С кем я могу обсудить размер компенсации? Если хотите, можете осмотреть то, что осталось от моего корабля, его остатки покоятся сейчас на космодроме Джерси, блок «а»!

Две питоньи головы долгое время тупо смотрели на нас.

— Сделайте милость, расскажите о случившемся подробнее, — в конце концов взмолился кукольник.

Медведь сделал милость. Он говорил с жаром, используя образные выражения, и я получил огромное удовольствие, слушая его. Кукольник, пока мой компаньон изливал на него своё красноречие, успел связаться с портом Джерси и рассмотреть в деталях скелет «МБП». Когда Медведь умолк, кукольник учащённо моргал.

— Всё это очень серьёзно, — дрожащим голосом проговорил он. — Я не пытаюсь оправдываться, но поймите — это вполне естественная ошибка. Мы никак не могли предположить, что в Галактике имеется антиматерия, тем более в таком количестве!

Он едва не рыдал.

Зато громовой голос Медведя вдруг упал до жалкого шёпота:

— Антиматерия?

— Ну да. Конечно, мы выплатим вам компенсацию, но… Но вы должны были сразу понять, в какой системе вы оказались. Просто чудо, что в этом рейсе никто не пострадал! Межзвёздный газ, то есть нормальная материя, отполировал поверхность планеты микроскопическими взрывами, поднял температуру протосолнца выше всех разумных ожиданий и создал соответствующий ей уровень радиации. Неужели вас это не насторожило? Вы знали, что система прилетела из-за пределов Галактики. Людям свойственно любопытство, ведь так?

— Так… — Я с трудом расслышал голос Медведя, хотя стоял рядом с ним.

— Корпус, изготовленный «Дженерал Продактс», — это искусственно полученная молекула, связи между атомами которой усилены с помощью небольшой энергетической установки. Эти связи устойчивы к различным воздействиям: к ударам, к повышению температуры, однако когда определённое количество атомов исчезает в результате аннигиляции, молекула мгновенно распадается, что в данном случае и произошло…

Медведь тупо кивнул.

— Позвольте, но… Как вы представились? Грегори Пелтон? Разве не вы сейчас владеете «Дженерал Продактс»? Тогда зачем я вам всё это объясняю, вы ведь не хуже моего должны разбираться в строении оболочек кораблей нашей бывшей фирмы…

Медведь судорожно глотнул и опрометью бросился вон из комнаты. Я последовал за ним, ещё успев услышать рыдающий возглас кукольника:

— Какое счастье, что вы не попытались приземлиться на антипланете!

Всю дорогу до космопорта Медведь проделал быстрым шагом, презрев телепортационные кабины и все другие виды транспорта, и только перед самым входом в космопорт остановился и посмотрел мне в глаза. Мне кажется, для этого ему пришлось собрать в кулак всю свою волю.

На то, чтобы заговорить, воли уже не хватило, пришлось мне ему помочь.

— Ага! — со свойственным мне великодушием воскликнул я. — Ага! Всё-таки я был прав! Если бы мы приземлились в твоём странном мире, то превратились бы в свет. Всё-таки старина Беовульф Шеффер правильно тебя остановил!

— Ты меня остановил, — Он слабо улыбнулся.

— Да-да, а сколько раз мне пришлось повторить:

«Но приближайся к этой чудовищной планете! Это будет стоить тебе жизни!» В следующий раз будешь слушать советы доброго старого Би?

— Ладно, сукин ты сын. Ты спас мне жизнь!

— Вот-вот… То, чего не понимаешь, опасно — это тебе нужно вывести из нашего сумасшедшего рейса, — кроме того, что сию мудрость преподнёс тебе именно я.

Медведь молча пожал мне руку. Если бы всё этим и закончилось — но нет! Упрямый брюхошлеп снова летит к своей планете. Он сделал флаг размером два на два фута, с символикой Объединённых Наций, на проволочной рамке, так что кажется, будто флаг развевается на ветру. В древко поместил твердотопливную ракету и собирается сбросить флаг на антиматериальную планету с большой высоты, с самой большой, на которую я его уговорю… Потому что я тоже лечу с Медведем. Я вооружился трёхмерной телекамерой и заключил контракт с одной из крупнейших телекомпаний в изведанном космосе, чтобы осчастливить её репортажем о фейерверке при соприкосновении флага с антиматерией. На этот раз у меня есть действительно разумный повод для того, чтобы туда лететь!

Перевод: Е. Монахова

На окраине системы

Пару месяцев я изображал туриста, путешествуя по обеим сторонам моря, Восточной и менее цивилизованной — Западной. На Джинксе гравитация в 1,8 раза меньше земной, и это налагает обоснованные ограничения на элегантность и оригинальность архитектурного дизайна. Приземистые и массивные здания выглядят одинаковыми.

Любопытство забросило меня даже на оранжевые пустоши Примари — близнеца Джинкса.

Но… большую часть второго месяца я провёл между институтом Знаний и Камелот-Отелем. Туризм надоел. Для меня это необычно, я прирождённый турист. Правда, никогда не испытывал особого интереса к экскурсиям по фабрикам. Что касается побережий океана, то пребывание там предполагало охоту на бандерснатчей. Эти белые слизни величиной с гору, да ещё и обладающие разумом, выигрывают в сорока процентах дуэлей. Я не хотел в этом участвовать.

Третий месяц я не вылезал из Камелот-Отеля, большинство номеров которого оборудовано гравитационными генераторами. Если только меня посещало (довольно редко) желание покинуть отель, я отправлялся в путь в летающем кресле. Местные жители принимали меня за инвалида, по крайней мере, в их взглядах читалось откровенное сочувствие.

Залетев ненадолго в один из залов Института Знаний, я наткнулся на Карлоса Ву, точнее, это сделало моё кресло.

Смуглый, стройный, с узкими плечами и прямыми чёрными волосами, Карлос был гибким как обезьяна и прекрасно переносил любую гравитацию; но на Джинксе он почему-то также пользовался летающим креслом.

Итак, Карлос, склонив голову к плечу, ощупывал «прикасательную» скульптуру кдальтино. Их изобразительное искусство таково, что по-другому понять, как выглядят и что имели в виду авторы этих картин и всевозможных изваяний, невозможно. А я изучал знакомую спину, уверенный, что это не может быть он.

— Карлос, разве тебе не полагается находиться на Земле?

От неожиданности он подпрыгнул. Но когда его кресло развернулось кругом, я увидел на лице довольную ухмылку.

— Ба! А ведь про тебя можно сказать то же самое.

Мне ничего не оставалось, как пожать плечами.

— Я направлялся на Землю, но когда корабли начали исчезать, капитан передумал и повернул к Сириусу. А как насчёт тебя? Как поживают Шаррол и дети?

— Шаррол прекрасно, дети — ещё лучше. — Его пальцы продолжали блуждать по скульптурной группе Луби, которая называлась «Герои», в высшей степени необычное творение, кстати и с визуальными эффектами. Карлос изучал два человеческих бюста, а затем сказал:

— Это ведь твоё лицо, не так ли?

— Да.

— Не скажу, что ты когда-нибудь в жизни выглядел так хорошо. Как кдальтино дошёл до того, чтобы сделать Беофульфа Шеффера классическим героем? Как тебя зовут? И кто тот другой парень?

— Об этом как-нибудь в другой раз… Карлос, что ты здесь делаешь?

— Я… оставил Землю через пару недель, после того как Луис родился. — Он был смущён. — Я не был за её пределами десять лет и нуждался в смене впечатлений.

Но он улетел как раз перед тем, как я собрался возвращаться домой. И… Разве не сказал кто-то однажды, что у Карлоса Ву была лёгкая фобия, связанная с другими планетами, — боязнь другого воздуха, протяжённости суток, гравитации? Что-то здесь не так.

— Карлос, ты оказал Шаррол и мне ценную услугу.

Он криво усмехнулся, отведя глаза в сторону.

— За такие… услуги мужчины убивают других мужчин. Это было… тактично… улететь перед твоим возвращением.

Теперь я понял. Карлос был здесь, потому что Совет не облагодетельствовал меня родительской лицензией. Вообще-то нельзя винить Совет за использование любого предлога, чтобы сократить число родителей. Мы с Шаррол хотели друг друга, а также оба хотели иметь детей. Но моя жена не могла покинуть Землю, потому что тоже боялась — чёрного неба и звёзд под ногами.

Единственное решение, которое мы нашли, — это обратиться к Карлосу Ву. Он был зарегистрированным гением, обладавшим невероятным иммунитетом ко всякого рода болезням, а также безграничной родительской лицензией — один из шестидесяти с чем-то среди земных восемнадцати миллиардов людей. Подобные предложения поступали ему каждую неделю, но он был хорошим другом и согласился помочь нам.

Шаррол родила от Карлоса двух детей, которые теперь ожидали на Земле, когда Беовульф Шеффер станет их отцом.

— Довольно странные у тебя представления о такте. — Я пожал плечами. — А теперь, поскольку мы застряли на Джинксе, хочешь, покажу тебе местные достопримечательности? Тут есть интересные люди.

— У тебя замечательная особенность — всегда и везде их встречать. — Он помедлил. — Мне предложили поездку домой. Вероятно, я смогу передать её тебе.

— В самом деле? Не знал, что есть корабли, следующие в Солнечную систему. Или вообще — куда-либо отсюда.

— Этот корабль принадлежит правительственному служащему. Слышал о Зигмунде Аусфаллере?

— Погоди! Стоп! Последний раз, когда я видел Зигмунда Аусфаллера, он заминировал мой корабль!

Карлос растерянно заморгал.

— Ты меня разыгрываешь!

— Отнюдь.

— Зигмунд Аусфаллер — сотрудник Службы Безопасности Земли. Взрывать чужие космические корабли — не в его компетенции.

— Может быть, он был не на работе, — злобно произнёс я.

— Что ж, тогда вряд ли ты захочешь делить с ним каюту звездолёта.

Но как я ни ломал голову, другого выхода не находил.

— Ладно, пошли — посмотрим на него. Где он ошивается?

— В баре Камелота.


Как это всё-таки замечательно — путешествовать сидя в кресле! Мы скользили над апельсиновыми деревьями, которые росли вдоль дорог. Под действием гравитации их стволы напоминали толстые конусы, а плоды на ветвях были не намного крупнее шариков для пинг-понга. Их мир изменил и деревья, и жителей. Обитатели Джинкса, приземистые и широкие, больше всего походили на кирпичи, и ходили они как прыгающие резиновые кирпичи; с широкими счастливыми улыбками на широких лицах: «Нам нравится низкая гравитация!»

Вдали показался Камелот — двухэтажное строение, которое раскинулось как кубистический осьминог на семи акрах. Большинство жителей других планет останавливалось здесь, так как отель обладал множеством преимуществ. Главные среди них — гравитационный контроль в номерах и коридорах и близость к Институту Знаний, прекрасному музею, а также исследовательскому комплексу.

Мы оставили наши кресла в вестибюле и прошли в бар. Аусфаллер, полный луноликий мужчина с густыми, тёмными вьющимися волосами и тонкими чёрными усами встал при нашем приближении.

— Беовульф Шеффер! — От улыбки его лицо стало ещё шире. — Как приятно снова вас увидеть! Кажется, лет десять прошло или где-то около того. Как поживаете?

— Поживаю, — ответил я.

Карлос нервно потёр руки.

— Зигмунд! Почему ты пытался взорвать корабль Би?

Аусфаллер удивлённо заморгал:

— Он сказал тебе, что это был его корабль? Не совсем так. Он собирался украсть его. Я рассудил, что он так не поступит, имея на борту скрытую мину с часовым механизмом.

— Но как тебе удалось туда проникнуть? — Карлос придвинулся к нему поближе и игриво толкнул его в бок. — Ты же не полицейский, а служишь в Бюро Экстремальных Внешних Связей.

— Это был корабль корпорации «Дженерал продактс», которая принадлежала кукольникам Пирсона, а не людям.

Карлос повернулся ко мне.

— Би, позор тебе!

— Черрт! Они пытались с помощью шантажа втянуть меня в самоубийственную миссию. И Аусфаллер позволил им.

— Хорошо, что кабинки звуконепроницаемые, — сказал Карлос. — Давайте заказывать.

Звуконепроницаемые или нет, но окружающие уже косились на нас. Зачем я вообще упомянул про мину?

Аусфаллер тем временем говорил:

— Карлос, вы не передумали насчёт того, чтобы лететь со мной?

— Если смогу взять с собой друга.

Нахмурившись, Аусфаллер взглянул на меня.

— Вы тоже хотите лететь?

Я решился.

— На самом деле, хотелось бы отговорить вас брать с собой Карлоса.

— Эй! — удивлённо воскликнул Карлос.

Я отмахнулся.

— Аусфаллер, вам известно, кто такой Карлос? У него неограниченная родительская лицензия, причём с восемнадцатилетнего возраста. Я не против того, чтобы вы рискнули собственной жизнью, если честно — мне даже нравится эта идея, но его жизнь…

— Не такой уж и большой риск, — буркнул Карлос.

— Да? В чём преимущества Зигмунда, по сравнению с теми восьмью кораблями?

— Две вещи, — терпеливо ответил Аусфаллер. — Одна из них — тот факт, что мы входим в систему. Шесть из восьми исчезнувших кораблей покидали её. Если вокруг Солнца есть пираты, то им гораздо проще обнаружить выходящий корабль.

— Они поймали два входящих. Два корабля, пятьдесят человек исчезли. Пуфф — и нету.

— Меня взять не так-то просто, — похвастался Аусфаллер. — «Хобо Келли» обманчив. Он внешне похож на грузопассажирский корабль, но на самом деле — боевой, отлично вооружённый. Он способен развивать ускорение 30 «же», и мы убежим от всего, с чем не сможем драться. Мы предполагаем пиратов, не так ли? Им ведь надо сначала ограбить корабль и только потом уничтожить.

Я был заинтригован.

— Зачем? Зачем замаскированный корабль? Надеешься, что тебя атакуют?

— Если это действительно пираты. Я надеюсь, что они нападут — но не тогда, когда войду в Солнечную систему. Мы планируем подмену. Обыкновенный грузовой корабль с Земли отправится на Вундерланд по прямому курсу. Мой корабль заменит его перед тем, как тот пройдёт через астероиды. Абсолютно никакого риска потерять драгоценные гены мистера Ву.

Упираясь ладонями в стол, Карлос навис над нами.

— Категорически утверждаю, что это мои чёртовы гены и я могу с ними делать всё, что мне захочется. Би, я уже сделал свою долю детей и твою, кстати, тоже.

— Успокойся, Карлос. Никто не собирался переступать через твои неотчуждаемые права. — Я повернулся к Аусфаллеру. — И всё равно мне не понятно. Почему эти исчезнувшие корабли могут интересовать ваше Бюро?

— На борту некоторых кораблей были пассажиры с других планет.

— И?

— И нас заинтересовало, а не было ли среди них пиратов? Определённо, они владеют техникой, не известной людям. Из шести выходящих кораблей пять исчезли после того, как доложили о том, что готовы войти в гипердрайв.

Я присвистнул.

— Перехват корабля в гипердрайве невозможен. Правда, Карлос?

Карлос скривился.

— Возможно, раз было сделано. Но я не понимаю принципа. Если корабли просто исчезают, то это другое дело. Любой корабль может исчезнуть, если слишком глубоко заходит на гипердрайве в гравитационный колодец.

— Тогда… вряд ли это пираты. Карлос, могут ли быть в гиперпространстве существа, пожирающие корабли?

— Думаю, это возможно. Я не знаю всего, Би, вопреки общему мнению. — Но через минуту он покачал головой. — Я на это не куплюсь. Допускаю не отмеченное на карте небесное тело на границе Солнечной системы. Корабли, которые подходят слишком близко на гипердрайве, могут там исчезать.

— Нет. — Аусфаллер покачал головой. — Никакое небесное тело не вызвало бы все эти исчезновения. Планета обладает гравитацией и инерцией. Мы смоделировали ситуацию на компьютере и получили по крайней мере три большие массы, все неизвестные и одновременно находящиеся на важных торговых маршрутах.

— Насколько большие? Как Марс или больше?

— Так значит, ты думаешь об этом тоже?

Карлос улыбнулся.

— Да. Это кажется невозможным, но… это всего лишь невероятно. За Нептуном — немыслимое количество мусора: четыре известные планеты и бесчисленные обломки льда, камня и железоникеля.

— И всё же это более чем невероятно.

Карлос кивнул. Наступила тишина.

Меня всё же не оставляла мысль о монстрах в гиперпространстве. Предположим, что один такой гиперпространственный зверь хозяйничал в этом регионе, скажем, во время одной из войн между людьми и кзинами — когда идут боевые действия, очень трудно определить, почему исчезают корабли. А его следующие действия? Правильно — позвать своих друзей. И теперь они охотятся здесь. Поток кораблей вокруг Солнца больше, чем вокруг любой из трёх колониальных звёзд. Но если монстров окажется больше, чем кораблей, они вынуждены будут перебраться в другие колонии.

Как можно противостоять таким созданиям? Единственный пока выход — отказаться от межзвёздных путешествий.

Аусфаллер прервал мои невесёлые размышления:

— Может, передумаете и отправитесь с нами, мистер Шеффер?

— А вы уверены, что хотите видеть меня на вашем корабле и что вы вообще полетите?

— Ну, разумеется. Тогда я буду уверен, что вы не прячете бомбу на борту, — рассмеялся Аусфаллер. — Кроме того, нам пригодится опытный пилот. И наконец, не откажусь от шанса получить в своё распоряжение ваши мозги, Беовульф Шеффер. У вас есть странное свойство делать за меня мою работу.

— Как вас понимать?

— «Дженерал Продактс» заставила вас облететь на близкой орбите нейтронную звезду, применив шантаж. Вы узнали кое-что о мире кукольников — а затем сами их шантажировали. Контракты, основанные на шантаже, — нормальное явление деловой практики кукольников. Заслужив их уважение, вы после также имели с ними дело. Кстати, и с аутсайдерами — без проблем. Но особенно меня впечатлило, как вы справились с похищением Луби.

Брови Карлоса изумлённо взлетели вверх. У меня не было возможности рассказать ему об этом случае раньше. Я ухмыльнулся.

— Я и сам горжусь.

— Да, и вам есть чем гордиться. Беовульф Шеффер вернул освоенному космосу лучшего скульптора кдальтино. Причём сделал это так, что все остались довольны.

Помогать Зигмунду Аусфаллеру — самое последнее в списке неотложных дел за день до смерти. Внезапно мне стало чертовски хорошо. Возможно, от того, как слушал мой приятель разглагольствования нашего луноликого собеседника. Не так-то просто произвести впечатление на Карлоса Ву. Тряхнув головой, он сказал:

— Если вы думаете, что это были пираты, то вы отправитесь с нами, не правда ли, Би? В конце концов они, возможно, не могут обнаруживать приходящие корабли.

— Конечно.

— И вы на самом деле не верите в гиперпространственных монстров?

Я пожал плечами.

— Если услышу лучшее объяснение. А пока факт остаётся фактом: в космосе что-то происходит. Мне не очень нравится гипотеза о супертехнологических пиратах. Как насчёт блуждающих масс?

Карлос пожевал губами и сказал:

— Ну, хорошо. В Солнечной системе изрядное количество планет, дюжина из них на сегодняшний день открыта. Самый интересный из них — Нептун, вокруг него огромное и пустое пространство. Там могут находиться не отмеченные на карте планеты. Вот вам и отклонения, способные глотать корабли!

Зигмунд Аусфаллер отличался крайним упрямством.

— Но чтобы они оказались одновременно на трёх главных торговых путях?

— Почему бы нет? Хотя… Любой трезвомыслящий человек предположил бы пиратов.

— Но вероятность…

— Разумеется, очень маленькая, Би, это почти невозможно.

Я слишком давно видел Шаррол, и мне не терпелось с ней поскорее встретиться.

— Аусфаллер, вам удалось обнаружить или хотя бы проследить путь чего-нибудь из похищенного? Вы получали письма о выкупе? («Ну же, убедите меня!»)

Он расхохотался, запрокинув голову.

— И что тут смешного?

— Сотни писем о выкупе! Каждый умственно неполноценный способен написать такое письмо — вокруг исчезнувших людей подняли изрядную, шумиху. Все требования были фальшивками. Хотелось, чтобы хоть одно из них было настоящим, — ведь на борту «Странника» был сын Патриарха кзинов, когда этот корабль исчез. А что же касается добычи — гм… — Он пожал плечами. — Никаких призраков свитков Барра и камней Мидаса или более или менее ценных сокровищ, находившихся на борту тех злополучных кораблей.

— Так что ты тоже ни в чём не уверен.

— Да.

— Господин Шеффер, так вы летите с нами?

— Я ещё не решил. А когда отправление?

Они собирались стартовать завтра утром с Восточного побережья, значит, у меня практически нет времени принять решение. После разговора в баре я отправился в свой номер, чувствуя подавленность. Карлос собирается лететь, это более чем ясно. Едва ли я в этом виноват… но он был здесь, на Джинксе, именно потому, что оказал нам с Шаррол большую услугу. Если он погибнет по пути домой…

В номере я обнаружил кассету с видеозаписью от Шаррол. На ней были сняты дети, Таня и Луис, а также апартаменты, которые она нашла для нас в Твин-Пикс… и многое другое.

Я просмотрел её трижды, потом позвонил Аусфаллеру в номер.

Ведь прошёл чертовски большой срок…


Из космоса Джинкс похож на Яйцо Брахмы. Белый с желтизной сменяется ярко-белым сиянием от колец ледяных полей на границах атмосферы, которое переходит в разнообразие оттенков синего и зелёного.

Я решил провести за пультом управления как можно больше времени, чтобы привыкнуть к незнакомому кораблю.

«Хобо Келли» предназначен для посадки на брюхо; треугольный в поперечнике и длиной триста футов. Под задранным кверху носом большие грейферные грузовые люки. Сопла впечатляют своими размерами, но, несмотря на это, внешне он вполне безобиден — как, собственно, и должен выглядеть грузовой корабль, а не боевой — чем, разумеется, он был на самом деле. Двигатель работал ровно и гладко, гравитация в каютах поддерживалась без того, чтобы использовать заметную часть его мощи.

Когда Джинкс и Примари стали невидимы среди звёзд, а Сириус оказался на таком расстоянии, что я смог смотреть прямо на него, Аусфаллер, воспользовавшись личным кодом, открыл передо мной другую панель управления. Рентгеновский лазер, несколько лазерных пушек поменьше и радар последней модели, четыре самонаводящиеся торпеды — кстати, ничего из перечисленного не выступало за бесцветный корпус.

Мной владели смешанные чувства — итак, мы готовы сразиться с кем угодно и убежать от кого угодно. Но что за враг поджидает нас?

На протяжении всех четырёх недель, пока мы шли на гипердрайве через «Слепое пятно», тема пожирателей кораблей не покидала наши головы. Разумеется, мы говорили о совершенно других вещах: о музыке и искусстве, о последних технологиях в анимации, компьютерных программах… Мы рассказывали истории — когда мне изменяли сначала голос, а потом и память, Карлос брал инициативу на себя. У Аусфаллера тоже имелись в запасе хорошие истории… гораздо больше историй, чем ему было позволено рассказать, судя по тому, как он каждый раз рылся в памяти.

— Итак, число возможностей сократилось до трёх. — Я всё же нарушил табу. — Кзины, кукольники и люди.

Карлос вытаращил глаза.

— Кукольники? У кукольников смелости не хватило бы.

— Я их учитываю, потому что они могут иметь какой-нибудь интерес в манипулировании межзвёздным фондовым рынком. Посмотрите: наши гипотетические пираты установили эмбарго, отрезав Солнечную систему от внешнего мира. У кукольников есть капитал, чтобы извлекать выгоду из того, что происходит на рынке. И они нуждаются в деньгах для своих миграций.

— Кукольники — рассудительные трусы!

— Это правда. Вряд ли они осмелятся атаковать, тем более — приблизиться к кораблям. Но почему бы издали не воздействовать так, чтобы судно исчезло без следа?

У Карлоса вытянулось лицо, и он мрачным тоном произнёс:

— Для этого вполне достаточно мощного генератора гравитации. Мы же совершенно не представляем себе границ технологии кукольников, разве не так?

Аусфаллер осторожно поинтересовался у меня:

— А что вы думаете по этому поводу?

— Проблематично. То же касается и кзинов. Если нам станет известно, что они охотятся на наши корабли, их ждёт сущий ад. Кзины усвоили урок на собственной шкуре, правда, не сразу.

— Так ты думаешь, это люди, — подытожил Карлос.

— Да. Если предположить пиратов.

Теория пиратства всё ещё выглядела шаткой. Спектральные телескопы даже не нашли концентрации металлов в том месте космоса, где исчезли корабли. Может быть, пираты украли корабль целиком? Если гиперпространственный двигатель пережил нападение в целости и сохранности, захваченный корабль можно угнать в бесконечность. Но могли ли пираты рассчитывать, что это им удастся восемь раз из восьми? И ни один из исчезнувших кораблей не обратился за помощью на гиперволне.

Да, когда-то космические пираты существовали, но вымерли, не оставив последователей. Перехватывать космические корабли — слишком сложно. Овчинка не стоит выделки.


На гипердрайве корабль летит сам. От пилота требуется лишь внимательно следить за зелёными радиальными линиями на масс-сенсоре. Когда узкая зелёная линия, которая отмечала Солнце, удлинилась, я стал очень осторожен по отношению, к обломкам вокруг Солнечной системы.

— Карлос, скажи, насколько большая масса способна привести к нашему исчезновению?

— Величиной с Марс или что-нибудь вроде этого. Кроме того, важно, насколько ты приблизился к ней и насколько она плотная. При достаточной плотности масса может быть не столь огромной и всё же выдернуть тебя из вселенной. Не переживай, ты же увидишь её на масс-сенсоре.

Только на мгновение — а затем нас развернёт, и всё…

Длинная зелёная линия, отмечающая Солнце, почти касалась поверхности масс-сенсора. И корабль неистово дёрнулся!

— Пристегнуться! — закричал я, оглянувшись на мониторы гипердрайва. Двигатель не выдавал мощи, и остальные приборы словно сошли с ума.

Я включил окна. В гиперпространстве лучше держать их выключенными, иначе мои пассажиры сошли бы с ума, глядя на «слепое пятно». Звёзды! Значит, мы уже в обычном космосе.

— Чёрт! Они нас всё-таки взяли. — В голосе Карлоса не было ни тени испуга или гнева, скорее благоговейное изумление.

Когда я активизировал потайную панель, Аусфаллер закричал.

— Погоди!

Его призыв был проигнорирован. Я перебросил красный тумблер, и брюхо «Хобо Келли» плюнуло огнём.

Зигфрид некоторое время мог объясняться исключительно выражениями из какого-то мёртвого равнинного языка.

Две трети «Хобо Келли» удалялись, медленно крутясь. Оставшаяся часть должна была продемонстрировать всем, что это был за корабль: корпус номер два «Дженерал продактс», тонкий прозрачный шпиль триста футов длиной и двадцать футов шириной, с орудиями войны, усыпавшими его новое брюхо. Экраны, которые успели погаснуть, снова ожили. Я включил главный двигатель и разогнал его до полной тяги.

Аусфаллер наконец заговорил на понятном языке, яростно и презрительно:

— Шеффер, ты идиот! Ты трус! Бежим, даже не зная, от чего бежим. Теперь они точно знают, кто мы, — и каковы шансы, что они нас теперь будут преследовать? Этот корабль создавался для специальной цели, а ты всё испортил.

— Теперь есть возможность воспользоваться твоими специальными инструментами, — возразил я. — Почему бы не поискать то, что ты хочешь найти?

Он мгновенно стал очень деловитым. Наблюдая, как Зигфрид настраивает экраны контрольной панели, я размышлял. Гналось ли что-нибудь за нами? Теперь нас трудно поймать и ещё труднее переварить. Они вряд ли ожидали увидеть корпус «Дженерал продактс». С тех пор как кукольники перестали их выпускать, цена использованного «ДП» поднялась на недосягаемую высоту.

Аусфаллер дал увеличение: три буксира белтерского типа для буксировки железоникелевых астероидов — толстые колбасы, оборудованные мощными двигателями и соответствующими же электромагнитными генераторами. Внешне достаточно безобидные, чтобы преследовать нас.

Секунду назад «Хобо Келли» выглядел достаточно мирно, а теперь его брюхо ощетинилось оружием. Первое впечатление иногда бывает обманчивым — это касается не только людей, но и буксиров.

Карлос нарушил затянувшееся молчание:

— Би, что происходит?

— Откуда мне знать, чёрт побери?

— Что показывают приборы?

Он, должно быть, имел в виду комплекс гипердрайва. Пара индикаторов сошла с ума, ещё пять были мертвы. Я сообщил ему об этом.

— И драйв совсем не даёт тяги. Никогда не слышал о чём-нибудь подобном. Теоретически это невозможно.

— Я… хочу взглянуть на двигатель.

— Имей в виду, в трубах доступа нет каютной гравитации.

Аусфаллер оставил в покое уменьшавшиеся буксиры, наведя радар на нечто, похожее на большую комету. Но и за скоплением газов шарообразной формы не прятался флот разбойничьих кораблей.

— Ты проверил буксиры дальним радаром? — спросил я.

— Конечно. Потом изучим запись во всех подробностях.

Никто не атаковал нас после того, как Мы покинули гиперпространство. Теперь я повернул корабль к Солнцу; что ж, эти потерянные десять минут в гиперпространстве добавят три дня к нашему путешествию.

— Если это были враги, то ты их спугнул. Шеффер, эта миссия и этот корабль стоили моему отделу громадной суммы, и в результате мы ничего не узнали.

— Ничего, — сказал Карлос. — Всё-таки я хочу увидеть двигатель. Би, ты сможешь снизить до одного «же»?


Мы ползли по трубе доступа чуть большего диаметра, чем ширина плеч рослого мужчины, между помещением для двигателя и окружающего топливного резервуара. Карлос достиг наблюдательного окна и заглянул в него. Послышался тихий смех.

Что здесь можно увидеть смешного?

Продолжая хихикать, Карлос отстранился от окна. Я глянул вниз.

Двигателя в отсеке не было.

Я прополз через ремонтный люк и внимательно осмотрелся кругом. Ничего… даже выходного отверстия нет; срезы кабелей блестели, словно крошечные зеркала. Воображение услужливо подсунуло мне соответствующую картину: амёбообразное чудовище с огромным ножом… чик! Готово!

Аусфаллер не поверил нам и отправился вниз удостовериться лично. Мы с Карлосом ждали его у пульта. Какое-то время Карлос разражался всплесками хихиканья. Затем он впал в сонное безразличие, которое меня ещё более раздражало.

Какие мысли бродят в его голове? Я пришёл к неутешительному выводу, что никогда об этом не узнаю. Несколько лет назад я проходил тест, надеясь получить партнёрскую лицензию. Но я вовсе не гений и смог только определить, что Карлос думает о том, чего мне недостаёт. Вряд ли он мне об этом скажет прямо, а я слишком горд, чтобы спросить.

Зигмунд вернулся с таким лицом, будто повстречал призрака.

— Исчез! Куда он мог исчезнуть? Как это могло случиться?

— Я могу ответить, — радостно сообщил Карлос. — Это требует исключительно высокого гравитационного градиента. Мотор его достиг, свернул вокруг себя пространство и перешёл на более высокий уровень гипердрайва, которого мы достичь не смогли. Сейчас он возможно где-то на краю Вселенной.

— Ты уверен? — спросил я.

— Я уверен только в том, что наш двигатель исчез. При низком гравитационном градиенте двигатель унёс бы с собой весь корабль и рассеял бы его атомы вдоль своего пути, пока бы ничего не осталось, кроме поля гипердрайва.

— Мм… да.

Давно я не видел своего приятеля таким воодушевлённым, он явно воспылал любовью к своей идее.

— Зигмунд, я хочу воспользоваться твоей гиперволной. Могу ошибаться, но нам надо кое-что проверить.

— Учти, если мы всё ещё в пределах гравитации какой-то массы, гиперволна уничтожит сама себя…

— Думаю, стоит рискнуть.

Мы включили гиперволновик — и ничего не взорвалось.

Первым сделал вызов Аусфаллер — получить регистровые данные на обнаруженные нами буксиры. Затем Карлос связался с компьютерной службой «Слон» в Нью-Йорке, используя кодовый номер, который «Слон» давал немногим людям.

Я слушал, как Карлос излагает список необходимых ему данных. Полные сведения о метеорите, который в 1908 упал в районе реки Тунгуска в России на Земле. Три модели происхождения Вселенной. Имена, послужные списки и адреса наиболее известных учёных, специализирующихся на гравитационных феноменах в Солнечной системе. И так далее, и так далее… Наконец, с довольной улыбкой, он отключился.

Я не выдержал:

— Ты меня достал! Не имею ни малейшего представления о том, чего ты добиваешься.

По-прежнему улыбаясь, Карлос встал и отправился в свою каюту — поспать. Аусфаллер задержался в отсеке управления. Какое-то время он потратил на изучение снимков трёх рудных буксиров. Я присоединился к нему.

Буксиры выглядели достаточно похожими друг на друга — ни подозрительных отверстий в корпусах, ни люков для орудий. При сканировании они напоминали призраков; можно было различить массивные кольца силовых полей, полые, столь же массивные сопла, меньшей плотности топливные резервуары и системы жизнеобеспечения. Никаких иных полостей или теней.

То и дело Зигфрид спрашивал:

— Ты знаешь, сколько стоит «Хобо Келли»? Нет, ты знаешь?..

Я терпеливо отвечал, что могу себе представить.

— Он мне стоит карьеры. Я надеялся уничтожить с его помощью пиратский флот. Что я теперь могу показать начальству вместо моего драгоценного троянского коня?

Ответ вертелся у меня на языке. Аусфаллера он бы вряд ли успокоил. Вместо этого я сказал:

— У Карлоса кое-что есть на уме. Я его знаю. Он понял, что произошло.

— И ты можешь из него это вытянуть?

— Не знаю. Попробую ему объяснить, что гораздо безопаснее знать, кто наш враг.

— А как насчёт рудных буксиров? Не понимаю, что они там делают.

— Возможно, их используют для строительства.

— Для строительства чего? Кто здесь будет жить?

— Вот именно. Тут нет даже туристов, но… Разумеется, исследовательские экспедиции — они ведь нуждаются в строительных материалах. Дешевле строиться здесь, чем возить всё с Земли или Белта. Присутствие буксиров не подозрительно.

— Но ведь кроме них рядом с нами и вокруг больше ничего нет. Вообще ничего.

Аусфаллер кивнул.


Несколько часов спустя к нам вернулся Карлос, протирающий глаза. Я его встретил вопросом:

— Могут ли буксиры иметь что-нибудь общее с твоей теорией?

— Не понимаю, каким образом. У меня есть пол-идеи. Теория, которая мне нужна, больше не в моде. Теперь, когда мы знаем, что собой представляют квазары и как это действует. — Он сдвинул брови. — Но если я прав, то знаю, куда делись корабли после того как их разграбили.

Зигмунд набросился на него:

— Где они? Живы ли пассажиры?

— Мне жаль, Зигмунд. Все они мертвы. Не осталось даже тел для захоронения.

— Что это такое? С кем мы воюем?

— С гравитационным эффектом. С резким искажением пространства. Ни планета, ни сбой в работе каютных гравитационных генераторов не могли бы спровоцировать это.

— Коллапсар? — предположил Аусфаллер.

Карлос ухмыльнулся.

— Тут другие проблемы. Коллапсар не может возникнуть, если масса меньше, чем пять солнечных. И появись некая штуковина так близко от Солнца, её бы обязательно заметили.

— Тогда что?

Карлос пожал плечами.


Мы получили данные на три космических тягача — куплены два года назад компанией «Интрабелт Майнинг», шестой конгрегационной церковью Родни.

— Белтеры иногда так делают, — пояснил я, намекая, что не следует интересоваться владельцем корабля.

— Значит, мы не узнаем, кто ими владеет?

— Честные белтеры, а может и не очень, — рассеянным тоном произнёс Карлос, потому что всё его внимание было сосредоточено на экране бортового компьютера. Я тоже заинтересовался полученным списком имён и телефонов. Одно имя привлекло моё внимание.

Джулиан Форвард, 1192326. Он недалеко, где-то между орбитой Нептуна и кометным поясом. Я нашёл и другие номера Южной станции:

Ланселот Старки, 1844719.

Джил Лучано, 1844719.

Марианна Уилтон, 1844719.

— Эти люди… — решил уточнить Аусфаллер. — Хочешь обсудить свою теорию с кем-нибудь из них?

— Совершенно верно. Зигмунд, скажи мне, разве 1844719 — номер Ртутной группы?

— Полагаю, да. А ещё я также полагаю, что они вне нашей досягаемости теперь, когда исчез наш гипердрайв. Ртутная группа обосновалась на орбите Антиноры, которая сейчас на противоположной стороне от Солнца. Карлос, тебе приходило в голову, что они могли построить устройство, питающееся кораблями?

— Что?.. — Карлос ненадолго задумался. — А ведь ты прав. Это должен был сделать тот, кто смыслит в гравитации. Но мне кажется, что Ртутная группа вне подозрений. А когда в твоём проекте занято ещё десять тысяч человек, разве можно что-то спрятать?

— А как насчёт этого Джулиана Форварда?

— Форвард? Да, хотелось бы с ним встретиться.

— Ты его знаешь? Кто это?

— Он сотрудничал с институтом Знаний на Джинксе. Я не слышал о нём уже несколько лет. Форвард занимался гравитационными волнами из ядра галактики, но направление его работы оказалось ошибочным. Зигмунд, давай с ним свяжемся.

— И спросим его… о чём?

Карлос вспомнил нашу ситуацию.

— О! Ты думаешь, он может…

— Да.

— Что ты знаешь о Форварде?

— Он довольно популярен, и у него хорошая репутация. Не понимаю, как такой человек смог бы пойти на массовое убийство.

— Раньше ты говорил, что мы ищем человека, разбирающегося в гравитационных явлениях.

— Совершенно верно.

Зигмунд закусил нижнюю губу и, помолчав, сказал:

— Возможно, мы ограничимся исключительно разговором. Почему бы именно ему не возглавлять пиратский флот?

— Нет, этого он не может.

— Подумай, — начал Аусфаллер. — Мы — вне зоны воздействия солнца. Пиратский флот определённо включает гипердвигательные корабли. Если Джулиан Форвард — пожиратель кораблей, он должен находиться поблизости. Это устройство нельзя двигать в гиперпространстве.

— Карлос, — не выдержал я, — то, чего мы не знаем, способно нас убить. Если ты не прекратишь играть в игры…

Но он улыбался и качал головой. Вот чёрт!

— Ладно, мы можем проверить Форварда. Давайте с ним свяжемся и спросим, где он. А он-то знает тебя?

— Конечно. Я ведь так известен!

Карлос быстро набрал на клавиатуре номер.

— Постой, — внезапно обратился к нему Аусфаллер. — Пожалуйста, не упоминай моего имени. Если необходимо, можешь представиться владельцем корабля.

Карлос удивлённо оглянулся. Прежде чем он успел ответить, зажёгся экран. Я увидел пепельные волосы, худое бледное лицо и безликую улыбку.

— Станция Форварда. Добрый вечер.

— Добрый вечер. Это Карлос Ву с Земли говорит по дальней связи. Мору я побеседовать с доктором Джулианом Форвардом?

— Я посмотрю, досягаем ли он. — Человек исчез с экрана.

Карлос взорвался:

— Как я могу объяснить, что владею вооружённым замаскированным боевым кораблём?

Но я начал понимать, что затеял Аусфаллер, и сказал:

— Постарайся избежать объяснения, может, он и не спросит. Я… — Пришлось умолкнуть, потому что на экране появился Форвард.

Джулиан Форвард был типичным уроженцем Джинкса, короткий и широкий, с руками и ногами толстыми как колонны. Его кожа была чёрной, почти как волосы, — сириусский загар. Он сидел на краешке массивного кресла.

— Карлос Ву! — воскликнул он с льстивым энтузиазмом. — Неужели тот самый Карлос Ву, который решил задачу на пределы Селехейма!

Карлос подтвердил — и началась нуднейшая математическая дискуссия, касавшаяся, насколько мне было понятно, другой задачи на пределы. Я терпеливо ждал, время от времени бросая взгляды на Аусфаллера, — и вдруг понял, что он напряжённо изучает боковое изображение Форварда.

— Итак, — сказал наш учёный друг, — что я могу для вас сделать?

— Прежде всего, познакомьтесь с Беовульфом Шеффером, — предложил Карлос.

Я учтиво поклонился.

— Би подбрасывал меня до дома, прежде чем исчез наш гипердвигатель.

— Исчез?

Я решил вмешаться. Вытаращив глаза, изображая тем самым простака-парня, торопливо забормотал:

— Исчез, чёрт бы его побрал. Отсек пуст, все кабели перерезаны. Мы застряли здесь без гипердвигателя и не имеем никакого представления о том, что произошло.

— Это почти правда! — радостно подтвердил Карлос. — Потому что у меня есть некоторые идеи насчёт того, что здесь произошло. Я бы хотел обсудить их с вами. Где вы сейчас?

Получив у компьютера наши координаты и скорость, я послал их на станцию Форварда. Не могу утверждать, что это была хорошая идея, но Аусфаллер имел возможность меня остановить, однако не сделал этого.

— Отлично! — сказало изображение Форварда. — Похоже, что сюда вы сможете добраться гораздо быстрее, чем На Землю. Станция в вашем распоряжении, и вы здесь можете дождаться транспортного корабля. Лучше, чем лететь на повреждённом.

— Превосходно. Мы рассчитаем курс и сообщим, когда нас следует ждать.

— Рад был познакомиться. — Форвард дал нам собственные координаты, и экран погас.

Карлос повернулся к нам.

— Би, теперь ты владеешь вооружённым и замаскированным боевым кораблём. Придумай, как ты его раздобыл.

— У нас есть проблемы похуже. Станция Форварда именно там, где должен находиться пожиратель кораблей.

Он кивнул, продолжая улыбаться. Я решил поубавить ему оптимизма.

— Каков будет наш следующий шаг? Мы не можем убежать от кораблей с гипердвигателями. Пока не можем. Похоже ли на то, что Форвард собирается убить нас?

— Если мы не достигнем станции Форварда через определённое время, за нами могут послать корабли. Мы слишком много знаем, причём сами ему об этом сказали, — ответил Карлос серьёзным тоном. — Гипердвигатель исчез полностью, и я знаю полдюжины людей, которые могут вычислить, что произошло, основываясь только на этом факте. — Он снова улыбнулся. — Возможно, Форвард — пожиратель кораблей, но Ву об этом не знает. Я думаю, у нас есть блестящий шанс выяснить это, тем или иным способом.

— Как? Просто завернув на огонёк?

Аусфаллер одобрительно кивнул.

— Доктор Форвард ожидает, что вы, ни о чём не подозревая, попадёте в его паутину, оставив пустой корабль Можно приготовить для него несколько сюрпризов. Например, он может не догадываться, что это корпус «Дженерал продактс»… Да, разумеется, я останусь на борту, готовый сражаться.

— Верно. Только антиматерия способна причинить вред корпусу «ДП»… Хотя через него всё же кое-что может проникнуть: свет, гравитация и ударные волны.

— Значит, ты будешь находиться в особо прочном корпусе, — сказал я, — но, практически беспомощен. Очень умно. Я бы предпочёл оставить это для себя, но с другой стороны, тебе надо делать карьеру.

— Не стану этого отрицать.


За одной из стен каюты Зигмунда оказалась комната. Её содержимое, хотя нам не показали всего, окончательно разрушило моё мнение о нём. Этот человек не имел ничего общего с…ими бюрократами.

Там были лазерные ружья и пистолеты, дробовик особой конструкции, метательные ножи, спортивный пистолет с фигурной рукоятью, однозарядный, 22 калибра. И некая штуковина, представленная хозяином как миниатюрная атомная бомба. Интересно, для чего ему любительский набор для изготовления скульптур в стиле кдальтино? Может быть, он делает статуи, рассчитанные свести с ума человека или представителя иной расы, — этакое психотропное оружие. Может, они взрываются при прикосновении нужного пальца?

— Я дам вам новые костюмы, — сказал Аусфаллер.

Любопытство Карлоса по этому поводу было пресечено следующей фразой:

— Ты хранишь при себе секреты? Я тоже.

Он спросил нас, какие стили мы предпочитаем. Я не стал привередничать, и мне всучили длинный джемпер серебристо-зелёного цвета, с большим количеством карманов. Не лучший джемпер из тех, которые когда-либо у меня были; тем не менее, он оказался впору.

— Неужели у тебя ничего нет без пуговиц? — недовольно буркнул я.

— Надеюсь, ты меня простишь. Да, Карлос, у тебя тоже будут пуговицы.

Мой приятель получил ядовито-красную куртку с зелёно-золотым драконом на спине. На пуговицах оказалась его монограмма. Зигмунд стоял перед нами, покачиваясь на носках и всем своим видом выражая одобрение нашему новому облачению.

— А теперь смотрите, — сказал он. — Вот я стою перед вами, безоружный…

— Да.

— Это точно.

Аусфаллер ухмыльнулся. Он подошёл ко мне, схватил мой джемпер за верхнюю и нижнюю пуговицы и рванул. Они оторвались. Держа пуговицы так, как будто он натягивает невидимую нить, Зигмунд провёл ими по бокам грубо изготовленной пластмассовой скульптуры. Скульптура развалилась на две части.

— Молекулярная цепочка Синклера. Режет любую нормальную материю, если достаточно сильно потянуть. Осторожно, она может отрезать ваши пальцы с такой лёгкостью, что вы даже этого не успеете заметить. Обратите внимание, что пуговицы большие, их легко держать. — Он аккуратно положил пуговицы на стол. — Третья пуговица — шумовая граната. В десяти футах убивает. В тридцати футах парализует.

— Демонстрировать не надо, — попросил я.

— Вторая пуговица — таблетка, стимулятор. Сломай пуговицу и проглоти половину, когда понадобится. От целой может остановиться сердце. А тебе, Шеффер, лучше ограничиться четвертушкой.

— Или вовсе обойтись без неё, — добавил я.

— Есть ещё одна вещь, которую я не буду демонстрировать. Пощупайте вашу одежду — чувствуете три слоя материала? Средний слой — почти идеальный экран. Он отражает даже рентгеновские лучи, и вы способны устоять под выстрелом лазера, по крайней мере в первые секунды…

Карлос удовлетворённо кивал.

Все они, брюхошлепы, думают одинаково. Полтора миллиона лет человечество развивалось в условиях одного мира — Земли. Поэтому земляне инстинктивно считают и всю остальную Вселенную таковой.

Но мы-то лучше знали, как надо выживать, — мы, родившиеся на других мирах. Сильнейшие ветры летом и зимой на Уимедите. На Джинксе — гравитация. На Плато — непереносимые жара и давление…

— Ушные затычки. — Зигмунд протянул нам горсть мягких пластиковых цилиндров. Мы их вставили — а что оставалось делать? Аусфаллер поинтересовался:

— Вы меня слышите?

— Ага.

— Передатчик, который заодно сохранит ваш слух при взрыве или воздействии сонарного парализатора. Кстати, если вы внезапно оглохнете, значит, вас атакуют.

Тщательные приготовления Аусфаллера говорили только о том, в какую переделку мы, похоже, ввязываемся.

Мы вернулись в отсек управления, где Аусфаллер вызвал на связь Землю, своё Бюро. Он пересказал личному секретарю версию того, что с нами произошло, добавив кое-какие осторожные умозаключения и предложил Карлосу сообщить свои теории. Карлос отказался.

— Я могу ошибаться. Дайте мне возможность провести кое-какие исследования.

Когда Аусфаллер исчез в своей каюте — отправился спать, как он нам сообщил, Карлос мрачно покачал головой.

— Паранойя. Занимаясь его работой, я бы, наверное, обязательно стал параноиком.

— А ты уверен, что у тебя самого всё в порядке?

Он меня не слушал.

— Подумать только, подозревать межзвёздную знаменитость в космическом пиратстве!

— Он оказался в нужное время в нужном месте. Ладно, Би, забудь, что я сказал. И всё-таки зачем мы наносим визит Форварду?

— Я хочу посоветоваться с ним насчёт своих идей. Более того, он, возможно, знает главного пожирателя кораблей, сам не догадываясь об этом. Возможно, мы его оба знаем. Нужен хороший космолог, чтобы найти устройство и опознать его. — Карлос ухмыльнулся. У тебя есть какие-либо соображения по этому поводу?

— Я готовил список. Ты — первый.

— Ладно, следи. Зигмунд знает, что у тебя есть нечто подобное…

— Он второй.

— Сколько ещё времени пройдёт, пока мы не достигнем станции Форварда?

Я перепроверил наш курс. Мы сбавили скорость до тридцати и теперь…

— Двадцать часов и несколько минут, — сказал я.

— Хорошо. Я воспользуюсь шансом провести кое-какие исследования. — Он начал вызывать данные на экран компьютера.

Я попросил разрешения читать через его плечо. Он согласился. Мерзавец! Он читал вдвое быстрее, чем я. Я пытался угнаться, получить представление о том, чего он добивается.

Теория чёрной дыры была для меня не нова, хотя математика была не по моим мозгам. Если звезда достаточно массивна, то после того как она выжжет своё ядерное топливо и начнёт остывать, нет возможной внутренней силы, которая способна удержать её от коллапсирования внутрь через её собственный шварцшильдовский радиус. Такая коллапсировавшая звезда может весить пять солнечных масс или больше, иначе её коллапс остановится на стадии нейтронной звезды. Потом она только растёт и становится более массивной.

Не было ни малейшего шанса найти нечто столь массивное здесь, на краю Солнечной системы. Если бы такая вещь была где-либо поблизости, Солнце летало бы на орбите вокруг неё. Сибирский метеорит, наверное, был достаточно мощным, поскольку его помнят до сих пор, больше чем пятьсот лет. Он сбил деревья на тысячи квадратных миль, однако деревья близ точки соприкосновения его с землёй остались неповреждёнными. Осколки метеорита так и не были найдены — как, кстати, и свидетели удара. В 1908 году Сибирь была так же редко заселена, как сегодня Луна.

— Карлос, какое отношение это имеет ко всему происходящему?

— А Холмс отвечал Ватсону на вопросы?

Если говорить о постижении космологии, то здесь я сталкивался с массой проблем. Начнём с пересечения физики и философии, а закончим — теорией Большого Взрыва, Циклической Вселенной, Постоянной Вселенной, дискуссией насчёт того, открытая ли вселенная или закрыта в четырёх измерениях.

Карлос терпеливо выслушал мои сбивчивые объяснения.

— Ладно, — сказал он.

— Что значит «ладно»?

— Придётся посмотреть, что думает Форвард.

— Думаю, ты получишь удовольствие. А я отправляюсь спать.


Джулиан Форвард нашёл каменистую массу размером со средний астероид. Издали она казалась нетронутой — неровная грязно-белая поверхность, но вблизи воздушные шлюзы, антенны и вещи, менее легко опознаваемые, производили сильное впечатление.

Я посадил «Хобо Келли» в порядочном отдалении от всего этого блестящего металла и пластика и поинтересовался у Аусфаллера:

— Всё-таки остаёшься на борту?

— Разумеется. Не собираюсь разубеждать доктора Форварда в том, что корабль пуст.

Мы отправились на станцию в открытом такси: два сиденья, топливный бак и ракетное сопло. Один раз я повернулся, чтобы спросить у Карлоса что-то по поводу окружавшего нас пейзажа, но вместо этого у меня вырвалось:

— Ты в порядке?

Его лицо было бледным и напряжённым.

— Справлюсь.

— Как прошёл контакт?

— Ужасно. Би, он… пустой.

— Держись, мы почти на месте.

Светловолосый белтер в облегающем костюме и пузыревидном шлеме встретил нас около одного из воздушных шлюзов.

— Я Гарри Московиц, — представился он. — Ещё меня называют Ангел. Доктор Форвард ждёт вас в лаборатории.

Внутренность астероида была хитросплетением прямых цилиндрических коридоров, просверлённых лазером, наполненных воздухом и разлинованных холодными голубоватыми полосками освещения. Ангел вёл нас новым для меня манером. Прыжок с места уносил его по коридору, вдаль, затем он отталкивался от потолка и снова летел вперёд. Три прыжка, и он ждёт, не скрывая насмешки над нашими попытками догнать.

— Доктор Форвард попросил меня организовать для вас экскурсию.

Я решил посочувствовать:

— Похоже, у вас тут гораздо больше коридоров, чем нужно. Почему вы не собрали все комнаты вместе?

— Этот камень когда-то был шахтой. Шахтёры оставили большие полости там, где нашли воздухсодержащую породу или ледяные карманы. Единственное, что нам осталось, — это перегородить их.

Теперь стало ясно, почему комнаты находятся так далеко друг от друга. Ангел пояснил, что некоторые из них использовались как склады, Другие были хранилищами инструментов, систем жизнеобеспечения, внушительных размеров компьютера; нашлось место и для сада. Кают-компания готова была объединить за своим столом человек тридцать, но на самом деле вмещала десять. Все они были мужчины и смерили нас более чем серьёзными взглядами, прежде чем вернулись к еде. Ангар, больший, чем нужно и открытый небу, вмещал такси и управляемые скафандры со специальными инструментами Я обратил внимание на три одинаковых пустых стапеля и решил рискнуть:

— Вы используете здесь старательские буксиры? Ангел нисколько не смутился.

— Конечно. Можно ввозить сюда воду и металлы, но дешевле самим их здесь «вылавливать». В экстренном случае мы сможем на них эвакуироваться.

Мы продолжили экскурсию по туннелям, и Ангел сказал:

— Кстати о кораблях — я не видел похожих на ваш. Это не бомбы у него по бокам?

— Есть среди них и бомбы, — ответил я.

Карлос рассмеялся.

— Би мне ни разу не рассказывал, где он раздобыл этот корабль.

— Идёт. Так и быть, скажу. Украл. Не думаю, что кто-нибудь пожалуется в полицию…

Ангел не скрывал, своего изумления, когда я рассказывал историю о том, как я пилотировал грузовой корабль в системе Вундерланд.

«Мне не очень понравился парень, который меня нанял, но что я знал о вундерландцах? Кроме того, мне были нужны деньги».

Я подробно живописал о том, как удивили меня пропорции корабля: крепкая стена за кабиной, пассажирская секция — только голограммы в слепых иллюминаторах. Но отказываться было уже поздно: знакомство с таинственным кораблём не может пройти бесследно — а следов не останется от конкретного меня. Когда же я узнал о цели путешествия, то встревожился по-настоящему.

«Это был Поток Змеи, ну, разумеется, вы знаете, полумесяц астероидов в системе Вундерланд. Всем известно, что тайная организация „Свободный Вундерланд“ обосновалась именно там. Когда мне сообщили курс, я просто стартовал и отправился к Сириусу.»

— Странно, что вас оставили с работающим гипердрайвом.

— Он был подсоединён к маленькой мине под пилотским креслом.

Я остановился, чтобы перевести дух, а затем продолжил:

— Наверное, я настроил что-то неправильно, так как гипердрайв просто взял и исчез. Должно быть, там стояли взрывные болты, потому что оторвало брюхо корабля — фальшивое, разумеется. А то, что осталось, выглядит соответствующе: настоящий военный корабль. Думаю, придётся отдать его полицейским, когда мы достигнем Внутренней системы. А жаль.

Слушая мой рассказ, Карлос улыбался, то и дело одобрительно кивая.

Следующий туннель заканчивался в большой полусферической комнате, увенчанной Прозрачным куполом. Столб толщиной с взрослого человеку поднимался вертикально из каменного пола к отверстию в центре купола. Над отверстием, сияя в ночи под звёздами, многосуставчатая металлическая рука слепо тянулась в пустоту, кончаясь тем, что очень смахивало на громадную чугунную миску.

Я уже видел из космоса эту громадную руку-черпалку, но не представлял себе её истинных размеров. Форварда скрывала подковообразная консоль у столба, поэтому я его заметил не сразу.

Он прочёл на моём лице немой вопрос.

— Хвататель, — пояснил Форвард и приблизился к нам комичной прыгающей поступью.

— Раз видеть вас, Карлос Ву, Беовульф Шеффер. — Его рукопожатие было цепким, а улыбка широкой и располагающей. — Хвататель — одна из наших главных достопримечательностей. Кроме Хватателя, тут собственно и смотреть-то не на что.

— И что он делает? — полюбопытствовал я.

Карлос рассмеялся.

— Он просто красив! Зачем ему надо ещё что-то делать?

Форвард оценил комплимент.

— Я собираюсь представить его на шоу металлической скульптуры. А что он делает? Манипулирует большими плотными массами: черпак на конце руки содержит комплекс электромагнитов, с их помощью можно создавать поляризованные гравитационные волны.

Шесть массивных решётчатых арок делили купол на дольки. Теперь я заметил, что и арки, и люк в центре сверкают как зеркала. Они были усилены статическими полями — наверняка создаваемыми хватателем. Я пытался вообразить силы, которые требуют такой мощи.

— А чем вы тут вибрируете? Мегатонной свинца?

— Свинец в оболочке из мягкого чугуна — наша тестовая масса. Но это было три года назад. Мне давно уже не приходилось работать с Хватателем, но у нас были некоторые удовлетворительные эксперименты со сферой нейтрониума, заключённой в статическое поле. Десять миллиардов метрических тонн.

— И для чего это? — спросил я и поймал предостерегающий взгляд Карлоса. Но Форвард, похоже, счёл этот вопрос вполне уместным.

— Прежде всего, связь. Должны существовать разумные создания по всей Галактике, но большинство из них слишком далеко от наших кораблей. Гравитационные волны — возможно, лучший способ достичь их.

— Гравитационные волны движутся со скоростью света, не правда ли? Почему не предпочесть ей гиперволну?

— Мы не можем рассчитывать на то, что они ею обладают. Кто, кроме запредельников, додумался бы экспериментировать так далеко от Солнца? Если мы хотим достичь существ, которые не имели дела с запредельниками, выбор за гравитационными волнами, когда мы узнаем, как это делать.

Ангел предложил нам кресла и напитки. Когда мы уселись, я уже был перенасыщен полученной информацией. Карлос и Форвард увлечённо говорили о физике плазмы, метафизике и о том, что делают их старые друзья. Оказывается, у них очень много общих знакомых. И Карлос осторожно прощупывал почву насчёт того, где находятся те или иные космологи, специализирующиеся на гравитационной физике.

— А вы всё ещё с Институтом сотрудничаете, доктор?

Форвард отрицательно покачал головой.

— Меня перестали поддерживать — недостаточно результатов. Но я пока могу использовать эту станцию, она собственность института. Когда-нибудь они продадут её, и нам придётся переехать.

— Интересно, почему они вообще вас сюда прислали, — Карлос пожал плечами. — В системе Сириуса тоже есть кометный пояс.

— Солнечная система — единственная, где есть цивилизации так далеко от светила. К тому же я могу рассчитывать на лучших людей, с которыми интересно работать. Кстати, будем ли мы обсуждать вашу проблему? — Форвард, похоже, вспомнил о моём существовании. — Шеффер, что думает профессиональный пилот, когда у него исчезает гипердвигатель?

— Он очень расстраивается.

— Есть ли у вас какие-нибудь предположения по этому поводу?

Я решил не упоминать про пиратов. Подожду, может, Форвард первым о них заговорит?

— Похоже, никому не нравится моя теория. — Я кратко пересказал спор насчёт чудовищ в гиперпространстве.

Форвард вежливо выслушал меня, затем добавил:

— Подтвердить это или опровергнуть было бы сложно. Вам самому нравится эта версия?

Я пожал плечами.

— И почему гиперпространственные чудовища съели только ваш мотор?

— Гм… Чёрт, я пас.

— А вы что думаете, Карлос?

— Пираты.

— Ну а они-то как могли это сделать?

— Думаю, не без участия резкого гравитационного градиента с приливным эффектом, сильным, как у нейтронной звезды или чёрной дыры.

— Вы ничего подобного этому не найдёте нигде в освоенном космосе.

— Я знаю. — Карлос выглядел расстроенным, это наверняка была маска. Раньше он вёл себя так, словно знал, ответ.

Форвард покачал своей массивной головой.

— Не думаю, что и чёрная дыра способна дать такой эффект. Если это так, вы бы никогда об этом не узнали — корабль исчез бы в чёрной дыре.

— А если мощный гравитационный генератор?

— Гм… — Форвард ненадолго задумался, потом опять покачал головой.

— Вы говорите о поверхностной гравитации, умноженной на миллионы. Любой гравитационный генератор, о котором я когда-либо слышал, на этом уровне провалился бы в самое себя. Давайте прикинем… если рама, поддерживаемая статическими полями… нет. Рама бы выдержала, а остальная механика потекла бы, как вода.

— Вы мало что оставили от моей теорий.

— Мне искренне жаль.

Карлос покончил с короткой паузой вопросом:

— Как, по-вашему, начиналась вселенная?

Похоже, Форварда удивила смена темы, но мне стало не по себе. Пусть я и не бельмеса не смыслю в космологии, зато хорошо разбираюсь в поведении и оттенках голоса. Карлос выдавал прозрачные намёки, пытаясь навести Форварда на его собственные умозаключения. Чёрные дыры, пираты, Тунгусский метеорит, происхождение вселенной — всё это он предлагал как путеводные ниточки.

— Спросите священника. Я же склоняюсь к Большому Взрыву.

— Мне тоже нравится эта теория, — произнёс Карлос.

Эти буксиры для астероидов — они наверняка принадлежали станции Форварда. Как отреагирует Аусфаллер, когда три знакомых космических корабля войдут в его пространство? А какой реакции я бы от него хотел? Станция Форварда могла бы представлять собой роскошную пиратскую базу.

Почти наугад пробурённые лазером коридоры… А вдруг здесь две сети коридоров, соединённые только через поверхность астероида? Откуда нам знать?

Внезапно мне расхотелось знать и захотелось домой. Если бы только Карлос держался подальше от щекотливых тем…

Но он снова рассуждал о пожирателях кораблей.

— Эти десять миллиардов метрических тонн нейтрониума, которые вы использовали для тестовой массы. Она должна была получиться достаточно большой или плотной, чтобы дать нужное количество гравитационного градиента.

— Могла, непосредственно возле поверхности. — Форвард ухмылялся и держал ладони близко друг от друга. — Примерно вот такой ширины.

— Настолько плотной, насколько бывает плотной материя в этой вселенной. Слишком плохо.

— Разумеется. Но… вы когда-нибудь слышали о квантовых чёрных дырах?

— Да.

Форвард порывисто встал.

— Ответ неправильный.

Я выкатился из кресла, пытаясь сгруппироваться для прыжка, в то время как мои пальцы шарили третью пуговицу джемпера. Толку от этого не было. Я не практиковался в условиях такой гравитации.

Форвард был в середине прыжка. Он ударил Карлоса по виску, когда пролетал мимо, и поймал меня на пике своего прыжка. У меня не было опоры, но я его лягнул. Он даже не пытался меня остановить, просто схватил одной рукой оба мои запястья и потащил за собой.


Форвард был очень деловит. Сидя за контрольной панелью, он говорил, обращаясь к пилотам трёх буксиров. Затылки трёх голов без туловищ виднелись над краем консоли.

До меня его фразы доносились урывками: судя по отдельным словам, он приказывал уничтожить «Хобо Келли». Похоже, ему ещё не было известно об Аусфаллере.

Форвард не терял зря времени, но Ангел стоял рядом с ним, всем своим видом демонстрируя задумчивость или печаль или то и другое вместе.

Мне в голову не приходило ничего конструктивного по поводу глядящего на меня Ангела, и я не мог рассчитывать на Карлоса. Нас привязали к противоположным сторонам центрального столба, под хватателем. С этого момента Карлос не произнёс ни звука. Возможно, он умирал от страшного удара по голове.

Я испытывал на прочность путы, связывавшие мои запястья: какое-то металлическое плетение, холодное на ощупь и очень крепкое.

Наконец головы исчезли, а Форвард обратился к нам:

— Вы меня поставили в очень сложное положение.

И тут ответил Карлос:

— Думаю, вы сами себя в него поставили. — И, обращаясь ко мне: — Извини, Би.

Судя по голосу, он был цел. Хорошо.

— Ничего, всё в порядке, — ответил я. — Но почему такое возбуждение? Что раздобыл Форвард?

— Полагаю, Тунгусский метеорит.

— Нет, его у меня нет. — Форвард встал. — Признаю, что прибыл сюда исследовать Тунгусский метеорит. Я потратил несколько лет на попытки проследить его траекторию после того, как он миновал землю. Возможно, это была квантовая чёрная дыра. А может и нет. Институт перекрыл мне субсидии без предупреждения, как только я нашёл настоящую квантовую чёрную дыру.

— Мне это мало о чём говорит, — сказал я.

— Терпение, мистер Шеффер. Вы знаете, что чёрные дыры могут образовываться в результате коллапса массивной звезды? Хорошо. И вы знаете, что это требует примерно пять солнечных масс. Она может иметь массу всей галактики или даже всей вселенной. Существует ряд доказательств, что вселенная — это падающая внутрь себя чёрная дыра. Но при минимум пяти солнечных массах коллапс остановится на стадии нейтронной звезды.

— Я следую за вашими рассуждениями.

— Во всей истории вселенной был один момент, когда могли образовываться чёрные дыры и меньших размеров. Это был взрыв некоего «космического яйца», которое раньше содержало всю материю вселенной. За более чем семьсот лет поисков не было обнаружено ни одной квантовой чёрной дыры. Большинство космологов перестало их разыскивать.

— Конечно, Тунгусский метеорит, — сказал Карлос. — Это могла быть чёрная дыра с массой гм… астероида.

— И размером примерно с молекулу. Но приливная сила валила деревья, когда она пролетала мимо.

— И чёрная дыра могла пройти прямо сквозь Землю и улететь дальше в космос, став тяжелее на несколько тонн. Восемьсот лет назад действительно велись поиски точки удара. Найдя её, учёные смогли бы установить направление.

— Вот именно, но мне пришлось отказаться от такого подхода, — сказал Форвард. — Я использовал новый метод, когда институт, увы, разорвал наши отношения.

Они оба сошли с ума, подумал я. Карлос привязан к столбу, а Форвард собирается его убить, но при этом оба ведут себя как члены клуба для избранных… к которому я не принадлежу.

— Как это у вас получилось? — поинтересовался Карлос.

— При медленном прохождении через астероид квантовая чёрная дыра способна собрать несколько миллиардов атомов; этого достаточно, чтобы потерять свою скорость и перейти на орбитальное движение. Следовательно, она может тысячелетиями летать внутри астероида, собирая очень маленькую массу при каждом витке. Чёрная дыра, найденная мною, в точности такая, какую только что описал. Я её увеличил, затем отбуксировал и пустил кружить в свою нейтронную сферу. После этого она стала достаточно большой, чтобы поглотить астероид. Сейчас она вполне массивный объект.

В голосе Форварда чувствовалось явное удовлетворение. Зато голос Карлоса вдруг приобрёл презрительную интонацию.

— Вы совершили научное открытие, а затем стали им пользоваться, чтобы грабить корабли и уничтожать улики. Какую участь вы нам приготовили? Загоните в кроличью нору?

— Возможно, в другую вселенную. Куда ведёт чёрная дыра?

Ангел занял место Форварда за консолью. Он пристегнулся к креслу ремнём и разделил своё внимание между приборами и разговором.

— До сих пор не могу понять, как вы его двигали, — сказал Карлос и вдруг воскликнул: — О! Буксиры!

— Неужели вы сразу не догадались? Жаль, что их у меня слишком мало. Скоро будут новые.

— Секундочку, — сказал я, уловив один важный факт, когда он пролетал мимо моей головы. — Разве буксиры не вооружены? Или единственное, что они делают, — это тянут за собой чёрную дыру?

— Совершенно верно, — заинтересованно поглядел на меня Форвард.

— А чёрная дыра невидима.

— Да. Мы буксируем её на курс космического корабля, затем проводим через двигатель, чтобы повредить его, потом высаживаемся и беспрепятственно грабим. Последнее действие — корабль просто исчезает.

— Последний вопрос, — сказал Карлос. — Зачем?

У меня был вопрос получше. Что собирается делать Аусфаллер с тремя приближающимися к нему знакомыми кораблями? Их единственное оружие было невидимым, и оно съест корпус «Дженерал продактс», даже не заметив его. Будет ли стрелять Аусфаллер по безоружным — на первый, второй и все последующие взгляды — кораблям?

Я поглядел вверх, через прозрачный купол, и обнаружил плотную гроздь из трёх огоньков.

Ангел тоже их заметил. Он включил визиофон. Появились головы-фантомы. Первая, вторая, третья.

Я повернулся к Форварду, его лицо было искажено внезапно появившейся гримасой ненависти.

— Дитя фортуны, — он обращался к Карлосу. — Прирождённый аристократ. Сертифицированный супермен. Зачем тебе вообще задумываться, для чего бывает нужно воровать? Женщины умоляют тебя сделать им детей, если возможно, лично, если невозможно — по почте. Ресурсы Земли существуют для того, чтобы сохранять твоё здоровье и благополучие, и все они в любую минуту в твоём распоряжении.

Мы сильные, мы — уроженцы Джинкса. Но люди на других мирах считают нас забавными уродцами. Женщины… Ладно, ерунда. — Он умолк в вдумчивости, но потом всё-таки продолжил: — Женщины на Земле говорили мне, что лучше они пойдут в постель с машиной для прокладки туннелей. Они боятся моей силы.

Три яркие точки почти достигли центра купола. Я ничего не видел между ними, да и не ожидал увидеть. Ангел всё ещё разговаривал с пилотами.

У края купола появилось нечто, и мне очень не хотелось, чтобы кто-нибудь ещё это заметил. Я сказал:

— Таково ваше оправдание массового убийства, Форвард? Отсутствие женской ласки?

— Шеффер, я вообще не собираюсь перед вами оправдываться. Мой мир поблагодарит меня за всё, что я сделал. Земля владела львиной долей межзвёздной торговли слишком долго.

— Они вас поблагодарят? Вы собираетесь им рассказать?

— Я…

— Джулиан! — крикнул Ангел.

Он увидел… Нет, не он. Один из капитанов буксиров.

Форвард тихо посовещался с Ангелом, потом вернулся к нам.

— Карлос? Вы оставили ваш корабль на автоматике? Или кто-нибудь есть на борту?

— Я не обязан отвечать, — сказал Карлос.

— Но я могу… Нет. Через минуту это уже не будет иметь значения.

— Джулиан, посмотри, что он делает, — сказал Ангел.

— Да. Очень умно. Только человек способен до этого додуматься.

— Аусфаллер маневрировал. «Хобо Келли» двигался между нами и буксирами. Если буксиры решат выстрелить обычным оружием, они поразят купол и убьют всех нас.

— Он не знает, с чем воюет, — удовлетворённо произнёс Форвард.

Да, и это может дорого стоить ему. Три безоружных буксира надвигались на Аусфаллера, неся оружие такое медленное, что оно поглотит «Хобо Келли», и потом буксиры успеют подобрать его задолго до того, как это станет опасностью для нас.

Я начал снимать свои сапоги. Это были мягкие корабельные шлёпанцы, высотой по лодыжку, и они сопротивлялись.

Я сбросил левый как раз в тот момент, когда один из буксиров вспыхнул рубиновым светом. Аусфаллер выстрелил по безоружным кораблям!

Ангел выскользнул из кресла. Форвард занял его место и пристегнулся толстым ремнём. Никто не сказал ни слова.

Второй корабль вдруг стал густо-красным, затем превратился в розовое облако.

Третий корабль поспешно удирал. Форвард склонился над пультом.

— У нас только один шанс — прохрипел он.

У меня тоже. Я стянул пальцами ноги второй сапог. Сочленённая рука хватателя над нашими Головами начала замахиваться, и я вдруг понял, что сейчас произойдёт.

Теперь мне мало что было видно. Замахивающийся Хвататель, огни Хобо Келли, два кувыркающихся в пустоте остова, и всё это на фоне неподвижных звёзд. Внезапно один из буксиров поморгал голубовато-белым светом и исчез, не оставив даже облачка пыли.

Аусфаллер, должно быть, увидел это: он поворачивал, чтобы бежать. Затем словно невидимая рука подхватила «Хобо Келли» и отшвырнула прочь.

Итак, два буксира были уничтожены, третий бежал — а чёрная дыра оказалась на свободе и падала прямо на нас.

Больше теперь не на что было смотреть, кроме как на аккуратные движения Хватателя. Ангел стоял за креслом Форварда, и я видел, как побелели суставы пальцев, сжатых на спинке кресла начальника.

Мои несколько фунтов веса ушли и оставили меня в свободном падении. Невидимая вещь была более массивна, чем этот астероид подо мной. Хвататель качнулся ещё на несколько футов вбок… и тут на него обрушился могучий удар.

Пол рванулся прочь из-под меня, громадный черпак из железа летел вниз, сочленённая металлическая рука сжималась, как пружина. Она замедлила свои движения и остановилась.

Ангел бросил на нас торжествующий взгляд и почти в тот же миг снова повернулся.

— Корабль! Он уходит!

— Нет! — Форвард склонился над консолью. — Я его вижу. Хорошо, он возвращается! Прямо на нас. На этот раз не будет буксиров, чтобы предупредить пилота.

Аусфаллер возвращался, чтобы спасти нас. Он будет неподвижной мишенью, если не…

Форвард связал мои руки, а про ноги забыл. Я подхватил пальцами ног пуговицы (спасибо гимнастике!) и рванул. Вот она, ниточка — невидимое оружие для борьбы с портативной бездонной дырой Форварда.

Я опустил ноги, отведя их назад, держа нитку натянутой, и почувствовал, как молекулярная цепочка Синклера утонула в столбе. Хвататель всё ещё двигался.

Когда нить дойдёт до середины столба, я потяну её кверху у себя за спиной и попытаюсь перерезать узы. Вполне вероятно, я разрежу собственные запястья и истеку кровью, но попробовать надо. Интересно, успею ли что-нибудь сделать, прежде чем Форвард метнёт чёрную дыру.

Холодный ветерок коснулся моих ног. Я посмотрел вниз: густой туман клубился вокруг столба внизу. Какой-то очень холодный газ тёк через трещину с волос толщиной. Жидкий гелий? Неужели Форвард привязал нас к главному силовому кабелю?

Хвататель перестал двигаться нацеленно. Теперь он напоминал слепого, ползущего наугад червя. Моим ногам было ужасно холодно, почти на грани отмораживания. Я отпустил пуговицы, позволил им плыть вверх через купол и ударил назад крепко пятками, затем рванул колени к подбородку. Затрещала молния и сверкнула белым в клубящемся тумане. Ангел и Форвард повернулись в изумлении. Я захохотал.

— Да, господа, я сделал это намеренно.

Сверкание прекратилось. Во внезапной тишине раздался крик Форварда:

— Знаешь, что ты наделал?

Раздался ужасающий скрежет, я поднял голову. От хватателя был откушен кусок, исчез также кусок купола. Ангел, отчаянно крича, завис рядом с образовавшейся дырой. Спустя мгновение он вспыхнул голубым светом и исчез.

Мои ноги крепко обхватили столб. Я чувствовал, как ноги Карлоса шарят в поисках опоры, и слышал его смех.

«Хобо Келли», тормозя, становился больше в чистом и пустом небе. Воздух с рёвом улетал через купол, а ещё, я догадывался, он исчезал в чём-то, что было невидимым. Но вот теперь оно показалось как голубое булавочное остриё, направленное к полу. Форвард повернулся, чтобы наблюдать за его движением.

Незакреплённые предметы совершали петли вокруг булавочного острия на скорости метеора или падали на него, мгновенно вспыхивая. Каждый атом моего тела тоже чувствовал притяжение этой штуки, позыв умереть в бесконечном падении. Сейчас мы висели бок о бок с горизонтальным столбом. Я с одобрением отметил, что у Карлоса широко раскрыт рот, как и у меня. Так мы очищали лёгкие, чтобы они не лопнули в разреженном воздухе.

Форвард повернулся к пульту, резко передвинул рычажок, затем расстегнул пояс и выпал из кресла. Вспыхнул свет. Форвард исчез.

Кроме нарастающего рёва воздуха, до меня доносился затихающий грохот дробимых в пыль скал, поскольку чёрная дыра направлялась к центру астероида.


Воздух был смертельно разреженным, но не исчез; мои лёгкие наверняка думали, что они глотают вакуум. Но кровь не кипела, и, осознавая это, я всё-таки задыхался и продолжал задыхаться. Моего внимания хватало только на это, тем не менее, я увидел Аусфаллера. Он влетел на ракетном ранце, оглядываясь в поисках цели для своего оружия, и, описав огненную петлю, начал тормозить.

Сначала он освободил Карлоса, помог ему забраться в прозрачный спасательный мешок. У моего друга из носа и ушей текла кровь, он едва мог двигаться. Затем Аусфаллер затолкал меня в этот же мешок и застегнул его. Вокруг нас зашипел, затекая в мешок, воздух. Я гадал, что будет дальше. Зигмунд выстрелил в купол, проделал в нём зияющую дыру и вынес нас на своём ракетном ранце.

«Хобо Келли» был пришвартован поблизости. Но спасательный мешок не пролезет и в воздушный шлюз… и Аусфаллер подтвердил мои опасения. Он дал нам сигнал, широко раскрыв рот, затем раздвинул молнию на спасательном мешке и затащил нас в шлюз.

Карлос прошептал:

— Пожалуйста, никогда так больше не делай.

— Больше и не понадобится, — улыбнулся Аусфаллер. — Что бы вы там ни сделали, у вас славно получилось. На борту «Хобо Келли» два отлично оборудованных автодоктора, чтобы вас починить. А пока вы будете исцеляться, я займусь поиском укрытых на астероиде сокровищ.

Карлос поднял руку, но не произнёс ни звука. Он выглядел как воскресший из мёртвых: кровь текла из носа и ушей, рот был широко раскрыт, слабая рука боролась с гравитацией.

— Вот что, — отрывисто произнёс Аусфаллер, — там много мёртвых, но я не видел живых. Много их тут было? Встречу ли я сопротивление в ходе поисков?

— Забудь об этом, — прохрипел Карлос. — Давай убираться отсюда сейчас же.

Аусфаллер нахмурился.

— Но…

— Времени нет.

Лицо Зигмунда скривилось.

— Хорошо. Только сначала — автодоктора. — Он повернулся, но Карлос жестом остановил его.

— Чёрт, нет. Я хочу это увидеть.

И снова Аусфаллер сдался. Он направился в отсек управления, поддерживая Карлоса. Я плёлся за обоими, вытирая кровь под носом, и почти догадывался, какое зрелище нас ждёт, — и не хотел его пропустить.

Мы пристегнулись, и Аусфаллер врубил главный двигатель. Астероид ринулся прочь от нас.

— Вот так достаточно далеко, — прошептал Карлос. — Разверни нас кругом.

— Чего мы ждём?

— Узнаешь.

— Карлос, я правильно сделал, что сжёг буксиры?

— О да.

— А то я беспокоился. Значит, это Форвард был пожирателем кораблей?

— Да.

— Я его не видел, когда прибыл за вами. Где он?

Зигмунд в очередной раз сделал кислую мину, когда рассмеялся Карлос, и окончательно проглотил лимон, когда рассмеялся я.

— И всё же он спас нам жизнь, — сказал я. — Наверное, включил давление воздуха перед тем как прыгнул. Зачем он это сделал, интересно?

— Хотел, чтобы его запомнили, — ответил Карлос. — Ахх…

Я взглянул на экран как раз тогда, когда часть астероида осела, оставив глубокий кратер.

— Он движется медленнее на апогее, собирает материю, — сказал Карлос.

— О чём вы говорите?

— Позже, Зигмунд. Когда у меня горло поправится.

— У Форварда была дырка в кармане, — пояснил я. — Он…

Разрушилась и вторая сторона астероида, полыхнув напоследок молнией. Всё, что осталось, напоминало небрежно слепленный грязный снежок, который уменьшался на глазах.

А вот это нам сейчас не помешает…

— Зигмунд, у корабля есть автоматические солнечные ширмы?

— Ну, конечно, у нас есть…

Ослепительная вспышка сменилась чернотой экрана. Спустя несколько минут на нём опять появились звёзды.

Перевод: Е. Монахова

Реликт Империи

Когда появился корабль, доктор Ричард Эйшель-Манн находился среди растений, порхая над ними на поясе-подъёмнике. Он завис над одним из растений, с собственническим интересом разглядывая необычное пятно в его желтоватой листве. Вот это уже скоро созреет.

Этот любитель-натуралист был высоким и худым как палка; аристократическую голову его украшала щётка коротко остриженных медных волос и борода неправильной формы. Над его правым ухом проходила светлая полоса и по белому же пятну находилось с каждой стороны подбородка, на одном из них помещалась навощённая прядь. Когда голова поворачивалась под двойным солнечным светом, пятна непрерывно меняли окраску.

Манн взял из сероватого пятна на листве пробу ткани, упаковал её и двинулся дальше…

Корабль упал с неба, словно метеорит, перечеркнув голубовато-белой полоской тусклое красное свечение Большой Миры. Высоко над головой он затормозил и начал описывать круги и блуждать, как пьяный, после чего опустился на равнину возле принадлежавшего Манну «Исследователя». Манн пронаблюдал за посадкой, а затем прервал свою шмелиную деятельность и направился приветствовать новоприбывших. он был поражён таким совпадением. Насколько ему было известно, его корабль был первым, приземлившимся на этой планете. Компанию получить было неплохо… но что кому бы ни было могло здесь понадобиться?

Пока он парил обратно, успела зайти Малая Мира. Дальний край моря полыхнул белым — и крошечного бело-голубого карлика не стало. Тени резко изменили форму и мир окрасился в красное. Манн снял розовые защитные очки. Большая Мира была ещё высоко, градусов шестьдесят над горизонтом, и до второго заката оставалось часа два.

Пришелец был огромен — толстый тупорылый цилиндр раз в двадцать больше «Исследователя». Он казался старым — не повреждённым и даже не потрёпанным, а просто неопределённо старым. НОс его пока бал плотно сомкнут, жилой пузырь втянут, если только у него вообще был жилой пузырь. Поблизости ничего не двигалось. должно быть, они ожидают, когда он поприветствует их, прежде чем высадиться.

Манн снизился к пришельцу.

Станнер поразил его в нескольких сотнях футов от земли. Без боли и без звука все мышцы Манна превратились в дряблое желе. В полном сознании и совершенной беспомощности он продолжал пикировать к земле.

Навстречу ему из необычно большого люка пришельца вылетели три фигуры. Они подхватили его, не допустив удара о землю. Перекинувшись весёлыми замечаниями на неизвестном Манну языке, они отбуксировали его на равнину.

Человек за письменным столом был обряжен в фуражку капитана и любезную улыбку.

— Наш запас веринола ограничен, — произнёс он на торговом языке. — Если мне придётся воспользоваться им, я так и сделаю, но предпочёл бы его поберечь. Вы, может быть, слышали, что у него есть неприятные побочные эффекты.

— Я вас очень хорошо понял, — ответил Манн. — Вы воспользуетесь им в тот момент, когда вам покажется, что вы меня поймали на лжи. — Так как до сих пор ему не ввели этого вещества, он решил что это блеф. У этого человека нет веринола, если вообще есть на свете такая штука как веринол.

Но тем не менее положение его оставалось чертовски трудным. Этот подлатанный древний корабль несёт в себе не менее дюжины человек, тогда как сам Манн серьёзно сомневается, сможет ли он хотя бы встать. Действие оружия ещё не совсем прошло.

Его пленитель одобрительно кивнул. Он был массивным и квадратным — почти карикатура на человека с планеты с большой силой тяжести — с мускулами крупными и гладкими, как у слона. Ясно, как день — джинксианин. Из-за его размеров и без того крошечный корабельный кабинет казался едва ли больше гроба. Вряд ли он так нуждался в капитанской фуражке, чтобы команда выполняла его приказы. С виду он был способен продырявить пинком корабельную обшивку или поучить манерам вооружённого кзина.

— Вы быстро соображаете, — сказал он. — Это хорошо. Я буду задавать вопросы о вас и об этой планете. Вы будете давать правдивые, полные ответы. Если какой-нибудь из моих вопросов окажется слишком нескромным, то так и скажите, но помните, что если я останусь не удовлетворён, то я применю веринол. Сколько вам лет?

— Сто пятьдесят четыре.

— На вид вы гораздо старше.

— Пару десятков лет я был лишён укрепсредства.

— Не повезло вам. Планета происхождения?

— Чудестран.

— Я так и подумал по вашему сложению. Имя?

— Доктор Ричард Богат Эйшель-Манн.

— Богат Эй, стало быть? Вы и вправду богаты?

Джинксианина хлебом не корми, а дай покаламбурить.

— Нет. Но разбогатею, когда сделаю себе имя и напишу книгу об Империи Рабовладельцев.

— Будь по вашему. Женаты?

— Несколько раз. На сегодняшний день — нет.

— Послушайте-ка, Богат Эй, я не могу сообщить вам своего настоящего имени, но вы можете называть меня Капитаном Киддом. Что у вас за борода?

— Вы никогда не видели асимметрической бороды?

— Нет, хвала Пыльным Демонам. Похоже, что вы сбрили себе все волосы книзу от пробора и всё, что росло у вас на лице слева от чего-то похожего на захудалую эспаньолку. Так оно было, надо полагать?

— В точности так.

— Ну, так вы это сделали с какой-то целью.

— Не насмехайтесь надо мной, Капитан Кидд.

— Уяснил. На Чудестране они в моде?

Доктор Манн непроизвольно заговорил с меньшей уклончивостью.

— Только среди тех, кто хочет потратить время и силы, чтобы содержать её в порядке. — Он, с опять-таки бессознательным самодовольством, подкрутил единственную навощённую прядь бороды справа от подбородка. Это была единственная прямая прядь на его лице — остальная часть бороды, коротко постриженная, курчавилась — и произрастала она на одном из светлых пятен. Манн гордился своей бородой.

— На вид она едва ли стоит того, — заметил джинксианин. — Я думаю, это доказывает, что вы принадлежите к праздному классу. Что вы делаете на Мире Кита-Т?

— Я изучаю один вопрос, касающийся Империи Рабовладельцев.

— Значит, вы геолог?

— Нет, ксенобиолог.

— Не понимаю.

— Что вам известно о Рабовладельцах?

— Немногое. Они жили везде по этой части Галактики. В один прекрасный день порабощённые расы решили, что с них довольно и началась война. Когда она кончилась, в живых не осталось никого.

— Вы знаете очень мало. Полтора миллиарда лет, Капитан — это долгое время. Рабовладельцы оставили свидетельства о своём существовании только двух родов. Это стасис-боксы с их содержимым — в основном, оружием, но так же находили и записи. И это растения и животные, выведенные на потребу Рабовладельцам их рабами-тнуктипами, владевшими биоинженерией.

— Это-то мне известно! У нас на Джинксе по обе стороны от океана водятся брандашмыги.

— Брандашмыги, пищевые животные, это особый случая. они не способны мутировать, их хромосомы, толщиной в ваш палец, слишком велики, чтобы на них могла подействовать радиация. А все остальные произведения тнуктипских инженеров мутировали настолько, что их почти невозможно признать. Почти. Ибо последние двенадцать лет я занимался тем, что разыскивал и распознавал уцелевшие виды.

— Похоже, это не слишком приятный способ проводить жизнь. Богат Эй. На этой планете есть животные Рабовладельцев?

— Не животные — растения. Вы уже были снаружи?

— Ещё нет.

— Тогда идёмте. Я вам покажу.

Корабль был очень велик. Он, по-видимому, не был оборудован жилым пузырём, так что вся система жизнеобеспечения располагалась, должно быть, в металлических стенках. Манн прошёл перед джинксианином вниз по длинному некрашенному коридору к люку, выждал, пока давление внутри несколько понизилось и спустился на землю на эскалаторе. Он пока не пытался бежать, хотя вполне уже пришёл в себя. Джинксианин держал себя любезно, но был всё время настороже, придерживая свисавший с пояса лазер-светомет; вокруг всё время были его люди; пояс-подъёмник у Манна отобрали. Ричард Манн не был донкихотом.

Мир вокруг был красным, очень красным. Они стояли на пыльной равнине, по которой кое-где были разбросаны странного вида кусты с жёлтыми листьями. Ветер гнал по равнине напоминающие перекати-поле шары, которые на второй взгляд оказывались высохшими верхушками тех же самых кустов. Никаких других форм жизни не было видно. Большая Мира садилась на горизонте туманным огненным полукруглым облаком, тусклым ровно на столько, чтобы можно было смотреть на него не прищуриваясь. На фоне окровавленного диска красного гиганта рисовались острые силуэты трёх стройных, невероятно высоких шпилей, сверхъестественно прямых и правильных, с яркими пятнами жёлтой растительности вокруг основания. Члены команды джинксианина ходили, бегали или парили снаружи — некоторые играли в какой-то импровизированный вариант догонялок, некоторые, пользуясь тонкими проволочными лезвиями универсальных ножей, срезали несколько кустов.

— Вот они, — сказал Манн.

— Кусты?

— Да. Когда-то они были тнуктипскими фазовыми деревьями. Мы не знаем, на что они были похожи первоначально, но древние записи говорят, что Рабовладельцы перестали ими пользоваться за несколько десятков лет до восстания. Могу я спросить, что эти люди делают в моём корабле?

— Они ничего не украдут, Богат Эй. Я отправил их изъять некоторые детали двигателя и системы связи.

Жилой пузырь «Исследователя», выпущенный из его створчатого носа, по размерам был больше, чем сам корабль. Полностью изолированная от окружающей среды, непроницаемая для любых существующих в природе атмосфер матерчатая полусфера, поддерживаемая давлением воздуха в надутом состоянии была стандартной чертой всех предназначенных для жилья моделей космического транспорта. Сейчас в ней видны были человеческие тени, целенаправленно продвигавшихся и проникавшие меж створок в собственно корабль.

— Остаётся надеяться, что они не повредят изъятое.

— Не повредят. У них есть на это инструкции.

— Вы, вероятно, не хотите, чтобы я кого-нибудь вызвал, — сказал Манн.

Он заметил, что экипаж Капитана Кидда вознамерился развести костёр их фазовых кустов. Кусты эти напоминали миниатюрные деревья от четырёх до шести футов в высоту, прямые и стройные; ярко-жёлтая листва на макушке уплощалась, как головка одуванчика. От низких, покатых гор на востоке до западного моря вся багровая равнина искрилась жёлтыми точками их головок. Люди обрубали головки и корни, а затем стаскивали стебли и складывали их конусом над грудой высохших головок, похожих на перекати-поле.

— Мы не хотим, чтобы вы вызвали чудестранскую полицию, случись ей околачиваться поблизости, разыскивая нас.

— Я терпеть не могу совать нос в чужие дела, но…

— Нет-нет, вы имеете право на любопытство. Мы пираты.

— Вы, конечно, шутите. Если вам удалось найти способ сделать пиратство самоокупаемым, Капитан Кидд, то вы должны быть достаточно умны, чтобы сделать в десять раз большие деньги на бирже.

— Почему?

Судя по тону и по довольной улыбке, джинксианин готовился поймать его на крючок. Отлично — это его отвлечёт от фазовых деревьев. Манн ответил:

— Потому что поймать корабль в гиперпространстве НЕВОЗМОЖНО. Вы можете пересечь курс корабля только когда он войдёт в обитаемую систему. Ну, а в обитаемых системах есть полиция.

— Я знаю обитаемую систему, где полиции вовсе нет.

— Чёрта с два. Они более или менее машинально брели к люку «Исследователя». Джинксианин обернулся и уставился в направлении мерцающего серпа Большой Миры, напоминающего теперь сильный лесной пожар.

— Любопытны мне эти шпили.

— Ну ладно, храните свою маленькую тайну. А шпилям этим я и сам удивлялся, да покуда не подвернулось случая взглянуть на них как следует.

— Я думаю, они вас заинтересуют. По-моему, вид у них явно как у чего-то, сделанного искусственно.

— Но им на миллиард лет меньше, чем нужно, чтобы быть изделием Рабовладельцев.

— Богат Эй, эти кусты — единственная жизнь на планете?

— Я больше ничего не видел, — солгал Манн.

— Тогда эти шпили не могут быть построены местной расой. А я никогда не слыхал о расе, владеющей космическими путешествиями, которая возводила бы такие громадные монументы.

— Я тоже. Не посмотреть ли нам на них завтра?

— Так и сделаем, — Капитан Кидд шагнул в люк «Исследователя», нежно обернув свою огромную ручищу вокруг тонкой талии Манна и втаскивая своего пленника за собой. Люк закрылся, и Манн поплёлся вслед за джинксианином в жилой пузырь, имея впечатление, что тот ему не совсем доверяет.

ОТЛИЧНО.

В пузыре было темно. Манн поколебался, прежде чем включить свет. Он видел, как снаружи с заметной скоростью уменьшается последний лоскут Большой Миры. Он видел и ещё кое-что. Перед конусом костра опустился на колени человек и по куче высохших головок пробежал мерцающий огонёк пламени.

Манн включил свет и вид снаружи пропал.

— Продолжим о пиратстве, — сказал он.

— Ах, да, — джинксианин нахмурившись опустился в кресло. — Пиратство было только конечным результатом. Началось это год назад, когда я нашёл систему кукольников.

— Систему…

— Да. Родную систему кукольников.

Ричард Манн навострил уши. Уроженец Чудестрана, он был любопытен, как Алиса.

Кукольники очень высокоразумны, травоядны, и стары как вид. Их участие в межзвёздных делах началось во времена человеческого бронзового века. И ещё они очень трусливы.

На отважного кукольника не смотрят, как на безумца, только другие кукольники. Он и в самом деле безумен, и, как правило, проявляет вторичные симптомы разрушения психики: депрессию, суицидные наклонности и так далее. Эти бедные исковерканные души легко распознаются. Ни один нормальный кукольник не станет переходить дорогу с оживлённым движением, не согласится путешествовать иначе, как только самым безопасным из всех доступных способов и не будет сопротивляться грабителю — даже невооружённому грабителю. Ни один нормальный кукольник не улетит из своей родной системы, неважно, в каком направлении, не прихватив своей системы безболезненного самоубийства и не выйдет в чужой мир без охраны — охраны, не состоящей из кукольников.

Местонахождение системы кукольников — это один из самых заботливо охраняемых секретов. Другой из них — приспособления для безболезненного убийства. Невозможно, что это просто какой-то трюк с самовнушением. Как бы то ни было, он действует безотказно, кукольника невозможно пытать, чтобы заставить его сказать что-либо о родном мире, хотя они терпеть не могут боли. Это должен быть мир с напоминающими земные климат и температурой — в разумных пределах — но кроме этого о нём ничего не известно… или не было известно.

Манну вдруг захотелось, чтобы они не разжигали костра так уж быстро. Он не знал, сколько те будет гореть, пока не займутся стебли, а ему бы хотелось узнать побольше об этом предмете.

— Я нашёл её ровно год тому назад, — повторил джинксианин. — Лучше уж я не буду говорить вам, чем я занимался до этих пор. Чем меньше вы будете знать о том, кто я есть, тем лучше. Но, выбравшись благополучно из этой системы, я направился прямо домой. Нужно было немного подумать.

— И вы выбрали пиратство? Почему же не шантаж?

— Я об этом думал…

— Ещё бы вы не думали! Вы хоть представляете себе, сколько заплатили бы кукольники за сохранение тайны?

— Да. Это меня и остановило. Послушайте-ка Богат Эй, сколько бы вы потребовали денег зараз?

— Кругленький миллиард стар плюс гарантию от преследования.

— Чудесно. А теперь поглядим на это с точки зрения кукольников. полной гарантии безопасности они за свой миллиард не получат, так как по-прежнему останется возможность, что вы проболтаетесь. Зато если они потратят десятую часть этой суммы на оружие, сыщиков, наёмных убийц и так далее, то запросто на веки заткнут вам рот, а заодно уберут и всех, кому вы могли проболтаться. Я не сумел придумать никакого способа получить деньги и остаться в живых, имея против себя такую потенциальную силу. Так что я подумал о пиратстве.

В дело вошло восемь человек, но только я догадывался, на чём мы сможем споткнуться. Я посвятил в это остальных. У некоторых были друзья, которым они могли доверять, и таким образом нас стало четырнадцать. Мы купили корабль — весьма старый — и подновили его. Может быть, вы заметили, что это древняя вспомогательная баржа «земля — орбита», оснащённая новым гипердвигателем?

— Нет. Но я понял, что он старый.

— Мы рассчитали, что если даже кукольники опознают его, то никогда не выследят, откуда он взялся. Мы вернулись на нём в систему кукольников и ждали.

За стеной пузыря заиграли огненные блики. Теперь стебли могут заняться в любую секунду… Манн попытался расслабиться.

— Довольно скоро появился корабль. Мы выждали, чтобы он углубился в гравитационной поле системы достаточно глубоко и не мог больше прыгнуть обратно в гиперпространство. Затем вышли на перекрёстный курс. ОНи, разумеется, сразу же сдались. Мы вошли к ним в скафандрах, чтобы они не могли нас описать, даже если сумеют отличить людей друг от друга. Поверите ли, что у них оказалось шестьсот миллионов стар наличными?

— Что же, куш недурной. Но что вас подвело?

— Мой безмозглый экипаж не пожелал уходить. Мы рассчитали, что на большей части кораблей, идущих в систему кукольников, должны быть деньги. Они скупердяи, как вам известно. Трусость ведь включает в желание обеспечить себя. А почти все шахты и фабрики расположены на других планетах, где они могут найти рабочую силу. Так что мы дождались ещё два корабля — место для денег у нас пока было. Кукольники не посмели бы атаковать нас в своей собственной системе, — Капитан Кидд издал пренебрежительный звук. — Я не могу та уж винить своих людей. В известной мере они были правы. Один-единственный корабль с термоядерным двигателем может причинить чёртову уйму вреда, попросту повиснув над городом. Так что мы остались. Между тем кукольники отправили на Землю формальную жалобу.

Земля терпеть не может тех, кто подрывает межзвёздную торговлю. Мы причинили кукольника существенные убытки, такие вещи могут вызвать биржевую катастрофу. Так что Земля предложила им услуги всех полицейских сил в занятой людьми части космоса. НЕ слишком-то честно выглядит, верно?

— Они устроили облаву. Но ведь явиться за вами не могли, так ведь? Кукольники не стали бы открывать полиции, как найти их систему. Едва ли они это сделают, ведь тогда и через тысячу лет останется возможность, что какие-нибудь потомки людей на них нападут.

Джинксианин набрал на пульте автокухни ледяного дайкири.

— Им пришлось ждать, пока мы уйдём. До сих пор не знаю, как они нас выследили. Возможно, у них есть что-то такое, с помощью чего они могут проследить гравитационные искажения, происходящие от движение со сверхсветовой скоростью. Я бы не посчитал невозможным, что они придумали эту штуку специально для нас. Как бы то ни было, но когда мы направились к Джинксу, то услыхали, как они передают полиции Нашего Достижения, в каком месте мы находимся.

— Ого.

— Тогда мы направились к ближайшей двойной звезде. Это была не моя идея, а Герми Престона. Ему пришло в голову, что мы могли бы укрыться в ближайшем облаке пыли, скопившейся в троянской точке. Чем бы там не пользовались кукольники, вряд ли они смогут нас обнаружить в обычном пространстве. — Капитан Кидд двумя жадными глотками прикончил напиток. Он скомкал чашку, пронаблюдал за её исчезновением и набрал другую. — Ближайшей двойной звездой оказалась Мира Кита. Мы не ожидали обнаружить в троянской точке планету, но коль скоро она там оказалась, мы решили ею воспользоваться.

— И вот вы здесь.

— Да.

— Лучше бы вам было удрать, раз вы нашли способ спрятать корабль.

— Сначала мы должны разобраться с вами, Богат Эй. Завтра мы затопим «Владыку кукол» в океане. Термоядерный двигатель мы уже отстрелили. Подъёмники работают от батарей, и засечь их фараоны не смогут.

— Отлично. Ну, а, скажем, за миллиард стар…

— Нет, нет, Богат Эй. Я вам не скажу, где находится планета кукольников. Думать об этом забудьте. Не присоединитесь ли вы к нашей компании у костра?

Манн дрожал от напряжения. Какимобразом фазовики выдержали так долго? Быстро прикидывая варианты он спросил:

— У вас автокухня не хуже моей?

— Похуже, пожалуй. А что?

— Позвольте мне пригласить вашу группу отобедать, Капитан Кидд.

Капитан Кидд с усмешкой покачал головой.

— Недурно было бы, Богат Эй, но я не понимаю приборов на вашей кухне и лучше не буду вас искушать. Вы бы могли неосмотрительно положить чего-нибудь…

БУМ!

Стенка жилого пузыря прогнулась и с хлопком вернулась на место. Капитан Кидд выругался и бросился к люку. Манн остался сидеть неподвижно, надеясь против всякой логики, что джинксианин забудет о нём.

БУМ! БУМ! В районе костра мелькнули языки пламени. Капитан Кидд бешено ударил по кнопке и непрозрачная пластина внутренней двери закрылась за ним. Манн вскочил на ноги и побежал.

БУМ! Отдача взрыва ударила Манна по ушам. Пузырь задрожал. Должно быть, горящие брёвна разлетались во всех направлениях. Шлюз снова открылся — он был пуст. Где был джинксианин — неизвестно; наружная дверь тоже непрозрачна. Ну ладно, это работает в обе стороны.

БУМ!

Манн пошарил в шлюзовом шкафчике, расшвыривая детали скафандра в поисках пояса-подъёмника. Его там не было. Он был ведь на нём; пояс сняли, когда они подбили его.

Он застонал — из груди культурного чудестранца вырвался мучительный, странный звук. Он должен вернуть спасательный пояс.

БУМ-БУМ-БУМ. Вдали кто-то завопил.

Манн схватил грудно-плечевую часть скафандра и натянул на себя. Скафандр был жёсткий, вакуумный, и в спинную его часть был вмонтирован подъёмный моторчик. Манн потратил ещё секунду на то, чтобы навинтить шлем, и ткнул кнопку. Оружие искать бесполезно — они забрали даже карманный нож.

Джинксианин может поджидать снаружи. Он мог уже понять правду.

Дверь отварилась… Капитан Кидд легко нашёлся — бесформенная бегущая тень и бешеный громовой голос: «Ложитесь, болваны! Это нападение!». Не догадался. Ему бы следовало знать, что полиция Нашего Достижения пользуется станнерами.

Манн включил подъёмник на полную мощность.

Подъёмная сила подхватила его под мышки. Стандартные два «же» заставили его кровь прилить к ногам, унося его в верх с ускорением, вчетверо превышающим гравитацию Чудестрана. Внизу взорвался ствол последнего фазовика, Манна качнуло взад-вперёд и стало темно и тихо.

Он установил склонение так, чтобы скользить почти прямо вперёд. Под ним проносилась тёмная земля. Манн летел на северо-восток. За ним никто не гнался. Пока.

Люди Капитана Кидда должно быть убиты, ранены или по крайней мере оглушены после того, как костёр взорвался им в лицо. Капитан Кидд, надо ожидать, пустится в погоню, но джинксианину его не догнать. Все подъёмники, в общем схожи, а Манн легче джинксианина.

Манн летел на северо-восток, держась очень низко, так как знал, что единственные элементы ландшафта, достаточно высокие, чтоб он мог об них разбиться, это пики на западе. Когда он перестал видеть корабельные огни, то повернул на юг, по-прежнему на небольшой высоте. За ним всё ещё никто не гнался. Манн рад был, что прихватил шлем: глаза его были защищены от ветра.

Проснулся он на голубой заре. Небо было тёмно-тёмно-синим и свет вокруг разливался тусклый, напоминающий лунный. Маленькая Мира повисла между двумя горными пиками в виде болезненно яркой точки с остриё булавки величиной; достаточно яркой, чтобы прожечь дыру в человеческой сетчатке. Манн отвинтил шлем и опустил на глаза розовые очки. Стало ещё темнее.

Он высунул нос из жёлтого мха. Равнина и небо были чисты от людей. Пираты, наверное, уже выступили на поиски, но сюда они, должно быть, ещё не добрались. Пока что хорошо.

Вдалеке на равниной горел огонь. Фазовое дерево, лишённое корней и цветов, быстро поднималось в чёрное небо, удерживаемое деревянистыми выступами у основания в ненадёжном аэродинамическом равновесии. За ним тянулся белый шнур дыма. Когда дым оторвался, дерево стало невидимым… до тех пор, пока, много выше, не вспухло вдруг белое облачко, словно выстрел из зенитки. Теперь семена будут расплываться по небу.

Ричард Манн улыбнулся. Поразительно, как фазовые деревья приспособились к утрате хозяев. Рабовладельцы выращивали обширные плантации таких деревьев, пользуясь твёрдыми сердечниками-ракетами, одетыми живой корой, чтобы поднимать свои корабли там, где ядерный двигатель мог бы причинить вред. Но деревья воспользовались ракетами для размножения, распространяя свои семена всё шире и шире, чем любое растение до них.

Ну что ж… Манн зарылся поглубже в пушистую жёлтую массу и принялся обдумывать следующий шаг. Теперь он был с точки зрения человечества в целом героем. Он нанёс существенный ущерб пиратскому экипажу. Когда высадится полиция, он может рассчитывать на награду от кукольников. Следует ли ему поставить на это или сделать ставку повыше?

Конечно, груз «Владыки кукол» был немалой ставкой. Но даже если он сумеет его захватить, что само по себе казалось невероятным, то как его втиснуть в свой корабль? Как удрать от полиции Нашего Достижения?

Нет. На уме у Манна была другая ставка, не менее ценная и бесконечно более лёгкая для достижения.

Чего Капитан Кидд, по-видимому, не понял, это того, что шантаж для кукольников не аморален. Существуют хорошо выработанные правила ведения дела, при которых шантаж вполне безопасен, как для шантажиста, так и для жертвы. Два из них — шантажист должен согласиться на стирание части своей памяти и передать жертве все улики. Манн готов был на это, сумей он заставить Капитана Кидда сказать ему, как найти систему кукольников.

Но как это сделать?

Ну, он знает одну вещь, неизвестную джинксианину.

Малая Мира быстро восходила по голубой дуге — дырка в ад. Манн остался там, где был, незначительным пятнышком в жёлтой растительности под одним из пиков, замеченных Капитаном Киддом прошлым вечером. Шпиль был в добрых полмили высотой. Искусственное сооружение такого размера показалось бы непомерно огромным любому, кроме землянина. Манну было не по себе от того, как они нависали над ним. По форме шпиль был ровным конусом с основанием около трёхсот футов в поперечнике. Поверхность у основания была серой и гладкой на ощупь, как полированный гранит.

Жёлтая растительность густым, неровным ковром распространилась вокруг шпиля кругом в полмили диаметром и футов десяти толщиной. Вокруг основания шпиля этот слой подымался, образуя толстый, высокий «воротник». При ближайшем рассмотрении слой этот даже не был образован отдельными растениями. Он казался чем-то средним между мхом и шерстью, окрашенным в кричаще-жёлтый цвет.

В нём было удобно прятаться. Не вполне, конечно: теплоискатель выудил бы его в мгновение ока. Прошлой ночью Манн об это не подумал, а теперь его это беспокоило. Не стоит ли выйти и попытаться добраться до моря?

На корабле теплоискатель есть наверняка, но не портативный. Портативный теплоискатель был бы оружием, прицелом ночного боя, а оружие, применимое на войне, уже некоторое время было вне закона в человеческой части космоса.

Но «Владыка кукол» мог сделать остановку где-нибудь ещё, чтобы обзавестись подобными приборами. На Кзинти, например.

Глупости. К чему бы Капитану Кидду понадобилось портативное оружие с ночным прицелом? Уж конечно, он не ждал, что кукольники вступят с ними в рукопашную! Станнеры — вполне гуманное оружие, даже пираты не посмеют убить кукольника, а Капитан Кидд не был обыкновенным пиратом.

Очень хорошо. Радар? Ему стоит лишь поглубже зарыться в мох-мех. Визуальные поиски? То же самое. Радио? Заметка на память: ничего не передавать.

Заметка на память? У него в шлеме имелся диктофон. Манн выкопал шлем из моха-меха под собой и воспользовался им.

Летящие фигуры. Манн долгую секунду следил за ними, пытаясь определить джинксианина. Их было всего четверо, и Капитана Кидда среди них не оказалось. Все четыре летели к северо-западу от него, направляясь на юг. Манн нырнул в мох.

— Привет, Богат Эй.

Голос был тихий, изменившийся от ярости. Манн почувствовал, как шок прошёл по телу, заставив каждый мускул сжаться от страха смерти. Голос доносился у него из-за спины!

Из шлема.

— Привет, Богат Эй. Догадываешься, где я?

Манн не мог его отключить. Радио в шлеме скафандра было устроено так, чтобы не выключаться — обычная мера безопасности. Если бы нашёлся такой дурак, которому на безопасность наплевать, он мог бы встроить туда «внешний» выключатель, но Манн никогда не испытывал в этом потребности.

— Я у тебя на корабле и пользуюсь линией связи «корабль — скафандр». Недурную шутку ты выкинул этой ночью. Я даже не знал, что такое фазовые деревья, пока не высмотрел это в твоей библиотеке.

Ему придётся всё это терпеть. Какая жалость что он не может ответить.

— Ты убил четверых моих людей, а ещё пять я уложил в баки медицинских автоматов. Зачем ты это сделал, Богат Эй? Ты ведь должен был знать, что мы не собирались тебя убивать. К чему это? На наших руках нет крови.

«Лжёшь», — мысленно ответил Манн передатчику. Во время рыночных кризисов всегда умирали люди. А те, кто выжил — несут на своём горбу их тяжесть. Знаешь ли ты, что значит внезапно обнищать и не уметь жить в нищете?

— Я полагаю, ты чего-то хочешь, Богат Эй. Отлично. Чего? Денег, что у меня на борту? Это смехотворно. Тебе никогда не пробраться внутрь. Хочешь выдать нас за вознаграждение? Чёрта с два. У тебя нет оружия. Если мы найдём тебя теперь, мы убьём тебя.

Четверо поисковиков ушли далеко на запад, их головные лампы разливали в синей дымке яркий жёлтый свет. Теперь они были неопасны. Какая жалость, что им и их товарищам пришлось включиться в историю, завершившуюся кровной местью.

— Остаётся, конечно, планета кукольников. новое Эльдорадо. Но ты же не знаешь где она, ведь так? Я удивлюсь, если дал тебе хоть один намёк. И к тому же ты никогда не узнаешь, говорил ли я тебе правду или…

Знает ли джинксианин, каково жить в бедности? Манн пожал плечами. Старые воспоминания возвращались редко, но возвращаясь, они каждый раз причиняли боль.

Приходится учиться не покупать предметов роскоши прежде самого необходимого. Приходится и голодать, пока научишься отличать их друг от друга. Необходимое — это пища и место для сна, и штаны с башмаками. Роскошь — это табак, рестораны, дорогие рубашки, привычка выбрасывать испорченную пищу, когда ещё не научился готовить и не ходить на работу, если не хочется, Союз — это необходимость. Укрепсредство — роскошь.

Джинксианин всего этого не знает. У него хватило денег, чтобы купить собственный корабль.

— Спроси-ка меня повежливей, Богат Эй. Хотел бы ты знать, где я нашёл систему кукольников?

Манн арендовал «Исследователь» на субсидию колледжа. Это был его последний шаг на долгом карабкании вверх. А до того…

Когда произошёл кризис, он прожил уже половину своего жизненного срока. До тех пор укрепсредство поддерживало его столь же молодым, как и все безвозрастные лентяи, составляющие круг его друзей и знакомых. И вдруг он стал одним из голодающих. Многие из его партнёров по разорению отправились на своих поясах-подъёмниках прямо в вечность. Ричард Эйшель-Манн продал свой пояс, чтобы купить последнюю дозу укрепсредства. Прежде, чем он вновь смог позволить себе это, лоб его пробороздили морщины, изменилась фактура кожи, уменьшились половые способности, в волосах появились странные белые пятна и возникли боли в спине. Всё это оставалось с ним до сих пор.

Но он всё время сохранял свою бороду. С белой полосой и белой прядью она смотрелась ещё лучше. Когда укрепсредство вернуло окраску его волосам, он начал подкрашивать пятна специально.

— Отвечай, Богат Эй!

Ступай-ка прокатись на брандашмыге.

Это был пат. Капитан Кидд не сможет убедить его ответить, а он никогда не узнает пиратского секрета. Если Кидд затопит свой корабль в море, Манн покажет его полиции. По крайней мере, это будет уже кое-что.

К счастью, Кидд не сможет поднять «Исследователь». Иначе он мог бы увести оба корабля на другую сторону планеты, оставив Манна на мели.

Четыре пирата ушли далеко на юг. Капитан Кидд, очевидно, оставил попытки с радио. В шлеме были вода и питательный сироп, от голода Манн не умрёт.

Где же, чёрт побери, полиция? На другой стороне планеты?

Мёртвый пат.

Большая Мира взошла, как будто «робкий флейтист Том» подбросил над горами свой обруч, подобный красному дыму. Местность посветлела, приобретая лавандовый оттенок, прорезанный длинными тёмно-синими тенями. Сами тени укоротились и сделались размытыми.

Доктора Ричарда Манна начала вдруг заботить моральная сторона его положения.

Напав на пиратов, он выполнял свой гражданский долг. Они запятнали, с таким трудом приобретённую добрую репутацию человечества. Манн к тому же защищался.

Но каковы были его мотивы? Две части их составлял страх. Во-первых, страх, что Капитан Кидд решит заткнуть ему рот. Во-вторых, страх перед бедностью.

Этот страх сопутствовал ему уже известное время.

Написать книгу и поймать удачу! Это хорошо выглядело на бумаге. Сфера человеческой части космоса, тридцати световых лет в диаметре, содержала почти пятьдесят миллиардов читателей. Убедите один их процент заплатить пол-стара за копию ленты, и ваши четырёхпроцентные авторские составят двадцать миллионов стар. Но теперь большинство книг провалилось. Теперь нужно орать громко, чтобы привлечь внимание хотя бы десяти миллиардов читателей. А другие при этом будут стараться вас потопить.

Пока не появился Капитан Кидд, это была единственная надежда Ричарда Эйшель-Манна на успех.

Все его действия были в рамках закона. Капитан Кидд не мог сказать этого о себе; но Капитан Кидд никого не убил.

Манн вздохнул. У него не было выбора. Главным его мотивом было чувство чести, и мотив этот сохранял свою силу.

Он беспокойно задвигался в своём гнезде из влажного мха-меха. День теплел, а температурный контроль его скафандра не работал при наличии только одной половины.

Что это?

Это был «Владыка кукол», легко двигавшийся к нему на подъёмниках. Джинксианин, очевидно, решил погрузить его под воду прежде, чем явятся представители закона.

…Или нет?

Манн отрегулировал двигатель подъёмника так, что почти потерял вес, а потом осторожно двинулся вокруг пика. Он увидел, что четвёрка пиратов двинулась наперерез «Владыке кукол». Они увидят его, если он оставит пик. Но если он останется, то инфракрасные детекторы…

Он должен рискнуть.

Подбитые околоплечники скафандра вдались Манну под мышки, когда он ринулся ко второму пику. он остановился в воздухе надо мхом и нырнул вниз, зарывшись в него. Пираты не свернули со своего пути.

Теперь посмотрим.

Корабль замедлил ход и остановился над пиком, который Манн только что покинул.

— Ты меня слышишь, Богат Эй?

Манн мрачно кивнул сам себе. Определённо, дело именно в этом.

— Мне следовало бы испробовать это раньше. Так как тебя нигде не видно, ты или вовсе оставил окрестности, или прячешься в густых кустах вокруг этих башен.

Должен ли он петлять от шпиля к шпилю? Или можно перелететь через них?

Во всяком случае следовало поторопиться. Панцирь ограничивал его скорость.

— Надеюсь, ты воспользовался возможностью осмотреть эту башню. Она очаровательна. Очень гладкая, каменная поверхность везде, кроме верхней части. Безупречный конус, опять-таки, если не считать верхней части. Ты слушаешь? Кончик этой штуковину торчит на восьмифутовой шейке и образует яйцеобразную шишечку футов пятнадцать в поперечнике. Шишечка не так гладко отполирована, как всё остальное. Отдалённо напоминает росток аспарагуса, так бы ты, наверное, сказал?

Ричард Эйшель-Манн покивал головой, пробуя на вкус эту мысль.

Он отвинтил шлем, выдрал из него радио и сунул в карман. Затем, в лихорадочной спешке, принялся драть обеими руками жёлтый мох-мех, набил им полость шлема и направил на него зажигалку. Поначалу растительность только дымилась, заставляя Манна тихо ругаться сквозь зубы. Чуть позже возник слабый, голубенький бездымный огонёк. Манн уложил шлем в гнездо из мха, устроив его так, чтобы он не высовывался наружу, и высыпал его горящее содержимое.

— Сам бы я назвал это фаллическим символом. Что скажешь, Богат Эй? Если это фаллические символы, то довольно стилизованные. Человекоподобные, но не человеческие — так можно сказать.

Пираты присоединились к кораблю. Они повисли в небе близ его серебристо парящего корпуса, готовые броситься на Манна, когда инфракрасные детекторы «Владыки кукол» обнаружат его.

Манн на полной скорости метнулся на запад, держась так низко, как только отваживался. Шпиль прикроет его на минуту или около того, а потом…

— Эти растения — не фазовые деревья, Богат Эй. Они выглядят, как какая-нибудь здешняя трава. Должно быть, ей требуется что-то в камне, из которого состоят эти сооружения. Хм. Горячих мест нет. Тебя всё-таки нет там внизу. Ладно попробуем следующий.

В те секунды, когда он отваживался оглянуться, Манн видел позади себя «Владыку кукол», направляющегося ко второму шпилю, тому, который он только что покинул, с серой полоской во мху у основания. Четыре точки — люди — свободно двигались рядом с кораблём.

— Ку-ку, — сказал джинксианин. — И прощай, убийца.

Ядерные двигатели «Владыки кукол» заработали. Из него вырвалось бело-голубое копьё пламени, ударив по склону колонны и по мху внизу. Манн повернулся в перёд и сосредоточился в полёте. Он не чувствовал ни восторга, ни жалости, одно только отвращение. Всё-таки джинксианин оказался глупцом. Он не увидел на Мире Кита-Т никакой жизни, кроме фазовых деревьев. У него было лишь слово Манна, что её нет. Неужто он не мог сделать напрашивавшихся выводов? Может быть, мох-мех обманул его. Он, конечно, выглядит просто как жёлтый мох, собравшийся вокруг шпилей, словно нуждался в каком-то химическом элементе камня.

Взгляд назад сказал ему, что пиратский корабль всё ещё извергает белое пламя на шпиль и на растительность внизу. От Манна сейчас бы уже осталась одна зола. Должно быть, джинксианин очень сильно желал его смерти. Ну…

Шпиль сдвинулся весь разом. Он осел на лавандовую равнину полусферой разноцветного огня, поглотившей соседние шпили и корабль джинксианина, а затем начавшей расти и расширяться. Манн изменил склонение полёта на вертикальное, чтобы уйти от почвы. Мгновением позже его накрыла ударная волна и он закувыркался в воздухе.

Две белые дымные нити поднялись вертикально вверх из тусклого облака взрыва. Два других шпиля стартовали зелёными! видимо огонь добрался до листвы у их оснований.

Манн проводил их взглядом, вывернув голову назад и комично извернувшись под панцирем скафандра. Выражение лица было странно сосредоточенным. В такие минуты он мог забыть о себе и о своих мелких амбициях перед ликом Вечности.

На поднимающихся дымных следах одновременно образовались два узелка. Пошла вторая вторая ступень. Теперь они поднимались очень быстро.

— Богат Эй.

Манн поспешно достал свой передатчик.

— Ты как-то ухитрился выжить?

— Нет. Я не чувствую сейчас ничего ниже плеч. Послушай-ка, Богат Эй. Я меняюсь с тобой секретами. Что случилось?

— Большие башни — это фазовые деревья.

— Э? — наполовину вопрос, наполовину агонизирующий вскрик.

— У фазового дерева две стадии жизненного цикла. Одна — это куст, другая — большая многоступенчатая форма. — Манн говорил быстро, боясь потерять слушателя. — Эти формы чередуются. Фазовое дерево приземляется на планете и прорастает в виде куста. Потом кустов становится много. Когда семя попадает на особенно плодородную почву, оно прорастает в многоступенчатую форму. Ты ещё здесь?

— Да.

— Живая часть большой формы — корень и фотосинтезирующие органы вокруг основания. Так что ракетной части не приходится нести столько веса. Она вырастает прямо из живой части, но сама по себе она так же мертва, как сердцевина старого дуба, не считая семян на вершине. Когда семена созреют, ракета выстреливает. Обычно она достигает скорости убегания для той системы, в которой находится. Кидд, я не вижу твоего корабля. Придётся подождать, пока дым не рассеется…

— Просто продолжай говорить.

— Я бы хотел помочь.

— Поздно. Продолжай говорить.

— Я проследил путь фазовых деревьев через двадцать световых лет пространства. Бог знает, откуда они пошли. Ими покрыты все системы поблизости отсюда. Стручки с семенами проводят в космосе сотни тысяч лет, а когда они достигают системы планет, то взрываются. Если в ней есть пригодный для обитания мир, одного семени хватит для заселения. Если же нет — там, откуда прилетел этот стручок, их ещё много. Это бессмертие, Капитан Кидд. Это растение добралось дальше, чем человечество, и оно гораздо старше. Миллиард с…

— Манн.

— Да.

— Двадцать три запятая шесть, семьдесят запятая один, шесть запятая ноль. Не знаю, как она называется на звёздных картах. Повторить?

Манн забыл про фазовые деревья.

— Лучше повторить.

— Двадцать три запятая шесть, семьдесят запятая один, шесть запятая ничего. Ищи в той зоне, пока не найдёшь. Красный гигант-недомерок. Планета небольшая, плотная, без луны.

— Понял.

— Ты дурак, если воспользуешься этим. Тебе повезёт так же, как и мне. Поэтому я тебе и сказал.

— Я испробую шантаж.

— Они тебя убьют. Иначе бы я не сказал. За что ты убил меня, Богат Эй?

— Мне не понравились твои замечания о моей бороде. Никогда не оскорбляй асимметричной бороды чудестранца, Капитан Кидд.

— Больше уже мне это не удастся.

— Я бы хотел помочь. — Манн всмотрелся в перетекающее облако дыма. Теперь оно образовывало чёрный столб, подсвеченный по краям двойным солнечным светом. — Твоего корабля ещё не видно.

— Сейчас увидишь.

Пират застонал… и Манн увидел корабль. Он успел отвернуться достаточно быстро, чтоб спасти глаза.

Перевод: В. Заря

Безрукие

Мы летели на воздушных велосипедах над красной пустыней в лучах мягкого красного солнца Доуна. Я пропускал Хильсона вперёд. Он был моим проводником, кроме того, я ещё не умел как следует управлять воздушным велосипедом.

Я родом из равнинной местности и большую часть своей жизни провёл в городах Земли, где каждый летательный аппарат был объявлен вне закона, если он не был полностью автоматизирован.

Я летел с большим удовольствием, хотя был весьма неумел, но пустыня подо мной представляла достаточно места, чтобы делать ошибки.

— Тут, — сказал Хильсон и указал.

— Где?

— Там, внизу. Следуй за мной.

Его воздушный велосипед сделал изящную дугу влево, замедлил ход и опустился. Я последовал за ним несколько неуклюже, неточно отреагировал и немного отстал. Некоторое время спустя и я увидел кое-что.

— Этот маленький шар?

— Да, именно он.

Сверху пустыня казалась мёртвой, без признаков жизни. Но это не так; в пустынях большинства обитаемых миров есть жизнь. Там, внизу, имелись, хотя и не различимые сверху, колючие сухие растения, которые собирали воду в свои сердцевины; здесь были цветы, которые расцветали после первого дождя и семена которых могли ждать следующего дождя год или десять лет, и насекомое с четырьмя ногами без суставов, не членимые на сегменты; и четвероногие, с кожным покровом, тощие, теплокровные, размером не более лисы и вечно голодные.

Тут был также волосистый шар величиной около двух метров с голым покатым верхом. И лишь его тень позволила нам увидеть его. Тонкие волосы были точно такого же цвета, как и красноватый песок. Мы приземлились в непосредственной близости от шара и сошли с велосипедов. Я уже подумал, что дал себя одурачить, так как этот шар был совсем не похож на животное, скорее, на большой кактус.

— Последуем за ним, — сказал Хильсон.

Он был темнокож, грузен и молчалив. Профессиональных гидов по пустыне на Доуне не было. Я уговорил Хильсона сопровождать меня за хорошее вознаграждение, но завоевать его дружбу мне не удалось. Мне кажется, что он попытался недвусмысленно дать мне это понять.

— Обойди и вперёд, — сказал он.

Мы обошли волосистый шар, и я начал смеяться. У животного имелось пять особенностей. Там, где он коснулся плоской скалы, основание шара составляло четыре фута в длину и в ширину. Длинные гладкие волосы ниспадали на камень, как длинная юбка. Примерно на ладонь выше через завесу волос — две широко расставленные очень маленькие лапы. Формой и величиной они походили на передние лапы датского дога, но были голые и розового цвета.

Примерно в метре выше из-под волос торчали ещё две лапы. У этих верхних лап пальцы были удлинены и изогнуты и оканчивались бесполезными ногтями; а ещё выше виднелось отверстие, похожее на рот, длиною примерно в метр; отверстие не имело губ, в углах было изогнуто вверх и почти полностью закрыто волосами. Глаз не было видно. Этот шар был очень похож на идола каменного века или на карикатуру толстого человека.

Хильсон терпеливо ждал, пока я перестану смеяться.

— Да, странное существо, — сказал он, несколько сопротивляясь моему напору. — Но оно умное, это животное. Под этим голым верхним концом находится мозг, который больше твоего и моего вместе взятых.

— Оно никогда не пыталось вступить с вами в контакт?

— Ни со мной, ни с кем другим.

— Оно умеет делать инструменты?

— Чем же? Посмотри на его руки! — Он весело рассматривал меня. — Ты хотел это видеть или нет?

— Да. Напрасно я проделал такой дальний путь.

— Но ты, во всяком случае, видел его.

Я опять рассмеялся. Животное сидело, незрячее, неподвижное, как ленивая, жирная, клянчащая лакомство карликовая собачка, и оно должно стать моим потенциальным клиентом.

— Ну идём же, давай возвращаться, — сказал я.

Потерянное время и силы. Две недели я провёл в специальном помещении, готовясь к этому путешествию. Конечно, расходы оплатит фирма, но, в конце концов, я должен буду рассчитаться за это. В один прекрасный день фирма будет принадлежать мне.

Хильсон взял чек, не сказав ни слова, сложил его вдвое и запихал в карман, где лежала его зажигалка.

— Угостить тебя выпивкой? — спросил я.

— Конечно, — ответил он.

Мы оставили свои взятые напрокат воздушные велосипеды на границе во внутренний город и пересели на роликовую дорогу. Хильсон вёл меня от одного перекрёстка к другому, пока мы не добрались до огромного серебряного куба с извивающейся голубой надписью. «Ирландское кафе Сциллера», — прочитал я.

Внутри кафе тоже было похоже на куб: одноэтажное здание высотой в добрых сорок метров. Богато обитые обложенные подушками софы в форме подковы покрывали весь пол, стоя так плотно друг к другу, что между ними едва можно было протиснуться. В небольшом пространстве внутри подковы стоял маленький круглый стол. Из пола поднималось нечто похожее на дерево, увешанное всевозможными блёстками. Дерево простирало свои длинные сверкающие ветви над гостями, будто защищая их, и его вершина доставала до потолка. Примерно на середине высоты находился механизм, приводивший в действие бар и весь обслуживающий персонал.

— Интересное место, — сказал Хильсон. — Эти софы должны, собственно, парить в воздухе. — Он поджидал, надеясь услышать от меня возгласы, но я ничего не сказал.

— Но это не удалось, — продолжал он. — Хотя… Прекрасная идея. Стулья и софы парят в воздухе, и если люди за одним столом хотят встретиться с гостями за другим столом, то им надо только остановить свои софы друг около друга и соединить их с помощью магнитных полей.

— Звучит забавно.

— Да, это была интересная шутка. Но человек, который выдумал это, видимо, забыл, что люди идут в бар, чтобы напиться. Они сталкивались софами, как автоскутеры. Они так высоко взлетали, что разливали свои напитки. Людям, сидящим внизу, это не нравилось, и часто возникали драки. Я вспоминаю, как одного парня сбросили с софы. Он бы убился насмерть, если бы не зацепился за что-то рукой. Но другой таким образом погиб. Он не зацепился при падении за ветви.

— Поэтому теперь софы расположены на полу?

— Нет. Сначала пытались автоматически регулировать их передвижение. Но иногда случалось, что выпивка всё равно проливалась на людей внизу, и гостям нравилось это делать. Возник настоящий спорт. Но однажды ночью одному идиоту пришла мысль устроить короткое замыкание с автопилотом. Только он забыл, что ручное управление не было подключено. Его софа опустилась на другую и поранила трёх важных особ. И с тех пор софы прочно стоят на полу.

Летающий поднос доставил нам два замороженных стакана и бутылку «Голубого Огня 2728». Бар был на две трети пуст, и здесь было очень тихо. Гости приходили позже. Когда мы выпили полбутылки замороженного дистиллированного вина, я объяснил, почему «Голубой Огонь» называют миротворцем Красланда: гибкая пластиковая бутылка имела очень узкое горлышко и широкое отверстие, и если она была не пуста, то представляла собой наполненную жидкостью прекрасную булаву. Она была очень опасна.

Теперь, когда Хильсон не мог получать с меня деньги, он начал придираться. И очень много говорил. Я тоже. Хотя мне этого и не хотелось. К чёрту всё, я ведь был удалён от Земли на многие световые годы, удалён от моего предприятия и от милых людей, которых там знал, а здесь я был, так сказать, на краю населённого человечеством пространства. Я был на Доуне; это был почти пустой ранний кзин-мир с несколькими рассеянными далеко друг от друга очагами цивилизации и несколькими большими ранами прежних войн; мир, на котором фермеры должны были использовать ультрафиолетовые лампы, чтобы получать урожай, так как красное карликовое солнце было слишком слабо. Здесь я и находился. Этим я и должен был наслаждаться. Я и наслаждался. Хильсон был хорошим собеседником, а «Голубой Огонь» не причинял вреда. Мы заказали вторую бутылку. С наступлением времени для коктейля в баре становилось всё многолюднее.

— У меня есть идея, — сказал Хильтон. — Ты не против, если мы будем разговаривать о делах?

— Нет. О каких делах?

— О твоих делах.

— Конечно, нет. Почему ты спрашиваешь?

— У нас так принято. Некоторые неохотно говорят о своих деловых секретах. А другие хотят позабыть на пару часов о своей работе.

— Это совершенно верно. В чём же дело?

— По тому, как ты произносишь слова «безрукие», чувствуется, что ты написал бы его только с большой буквы. Почему, собственно?

— Ну, если бы я произносил его иначе, ты бы подумал, что я имею в виду людей. Или нет? Потенциальных параноиков. Альбиносов-красландцев, алдергиков, страдающих от выхлопных газов, людей с отсутствующими конечностями, устойчивых против трансплантации, людей, которые лишены рук.

— Да, да…

— Я имею дело с чувствующими существами, которых природа одарила умом, но не таким, который может служить в качестве руки.

— О, как дельфины?

— Правильно. Есть на Доуне дельфины?

— Да, конечно. Как же мы могли бы иначе заниматься рыболовством?

— Ты видел эти штуки, которыми вы расплачивались с дельфинами за рыбу? Они выглядят, как мотор с дизелями, которые применяют в моторных лодках; у них две похожих на мягкую мебель металлические руки.

— Да, руки дельфинов. Конечно. Мы продаём им и другие вещи, инструменты и аппаратуру, с помощью которой они могут управлять температурой тела рыб. Но дельфиньи руки им нужны больше всего.

— Я изготавливаю их.

Глаза Хильсона расширились от удивления. Затем я почувствовал, как он внутренне содрогнулся, когда понял, что человек, сидевший напротив него, мог бы купить весь Доун. Проклятье! Мне ничего не оставалось делать, кроме как не заметить этого.

— Собственно, я хотел сказать, что это производит фирма моего отца. В один прекрасный день я стану руководителем нашего акционерного общества. Однако сперва должен умереть мой прадед. Но я сомневаюсь в том, что он это когда-либо сделает.

Хильсон деланно улыбнулся.

— Я тоже знаю таких людей.

— Да, некоторые люди, кажется, только высыхают, когда становятся старше. Они не жиреют, а становятся суше и выносливее, до тех пор, пока не создаётся впечатление, что они уже не будут меняться.

— Кажется, ты очень гордишься им. А зачем, собственно, ему умирать?

— Это своего рода традиция. Сейчас шефом нашей фирмы является мой отец. Когда у него возникают трудности, он может обратиться за помощью к своему отцу, который руководил фирмой до него. Если Гее-прима не справится с этим, они оба пойдут к Гее-скваред.

— Странные имена.

— Для меня нет. Это тоже традиция.

— Извини. Что же ты на Доуне?

— Мы торгуем не только с дельфинами, — «Голубой Огонь» навёл меня на размышления. — Послушай, Хильсон. Нам известны три вида чувствующих живых существ без рук. Не так ли?

— Больше. Кукольники пользуются ещё и своим ртом. А аутсайдеры…

— Чёрт побери. Они же делают свои собственные инструменты. Я говорю о животных, которые сами не могут сделать даже ручной топор, Или о таких, которые не могут развести огонь. Дельфины, бандерсначи и то существо, что мы видели сегодня.

— Грог. Ну и..?

— Неужели ты не понимаешь, что во всей Галактике должны быть подобные существа без рук. Мозги — да, но не руки. Говорю тебе, Хильсон, у меня мороз пробегает по коже. Чем дальше мы проникаем во Вселенную, чем больше звёзд мы посещаем и заселяем, тем больше мы будем открывать чувствующих и думающих существ, не имеющих рук и инструментов, то есть беспомощные цивилизации. Иногда мы даже не можем распознать их. Что же нам делать с ними?

— Тогда делай для них дельфиньи руки.

— Прекрасно. Но мы не можем их раздаривать. Как только какой-либо вид начнёт надеяться на других, он становится паразитом.

— А как обстоят дела с бандерсначами? Делаешь ли ты также руки и для них?

— Конечно. Только значительно большие. Бандерснач в два раза больше, чем бронтозавр. Скелет очень гибкий, не имеет суставов. На белой гладкой коже имеются пучки чувствительных щетинок по обеим сторонам голого заострённого черепа. Это существо передвигается при помощи ноги на животе. Они живут на равнинах Хинкса и питаются серой береговой пеной. Создавалось впечатление, что это самые беспомощные существа во всей известной нам Вселенной… пока однажды не увидели, как они нападают, подобно обвалу. Я однажды наблюдал, как старый броневик был сплюснут у скалы на равнине, а сплюснут он был сломанными костями животного, которое на него напало.

— Хорошо. Как вы рассчитываетесь за машины?

— Охотничьими привилегиями. Мы охотимся на них.

Хильсон с ужасом глядел перед собой:

— Нет. Я не верю тебе.

— Я и сам бы не поверил, но это правда, — я упёрся локтями в крошечный столик и наклонился вперёд. — Знаешь, это происходит вот как: бандерсначи должны контролировать народонаселение. На равнине имеется лишь определённое количество береговых линий, где они могут найти пищу. И они должны также заботиться о том, чтобы не скучать. Ты не можешь себе представить, как они скучали до появления людей на Хинксе. Что же происходит теперь? Люди заключили контракт с правительством Хинкса. Скажем, человеку нужен скелет бандерснача. Предположим, он хочет устроить музей трофеев. Он идёт к правительству Хинкса и получает лицензию. Эта лицензия предписывает ему, какое снаряжение он может взять на равнину, в которой живут только бандерсначи, потому что там такое высокое давление воздуха, что лёгкие человека могут быть раздавлены. А температура такова, что он может свариться. Если же у него найдут оружие, то его надолго посадят в тюрьму. Может, ему и удастся убить бандерснача, а может, и нет, а может, он и сам не вернётся назад. Его снаряжение даёт ему шанс шестьдесят на сорок процентов. Независимо от того, как кончится охота, бандерсначи получают 80 % от сбора, а это составляет ровно тысячу старс-нетто. И на эти деньги они покупают всё, что им нужно.

— Например, руки.

— Правильно. И ещё кое-что. Дельфин может контролировать свои руки языком, а бандерснач — нет. И поэтому мы должны хирургическим путём вмонтировать этот прибор в его нервную систему. Это не очень сложно.

Хильсон покачал головой и заказал третью бутылку.

— Они делают другое, — сказал я. — У института Знаний есть инструменты на равнинах. Лаборатории и тому подобное. И институт хотел бы узнать кое-что о том, что происходит с давлением и температурой на равнине. Бандерсначи проводят все эти эксперименты, пользуясь при этом механическими руками.

— Значит, ты приехал, чтобы разведать возможности нового рынка.

— Мне сказали, что на Доуне имеется новая мыслящая разновидность жизни, которая не пользуется никакими инструментами.

— Ты изменил своё намерение?

— Как раз сейчас я об этом и думаю. Хильсон, как ты считаешь — у них есть сознание?

— У них есть мозги. И очень большие.

— И больше ничего?

— Нет.

— Но их мозги, возможно, работают не так, как наши. Нервные клетки могут быть сконструированы совсем иначе.

— Посмотри-ка. Теперь мы взялись за технику. Оставим на сегодняшний вечер эту тему.

При этом Хильсон отодвинул в сторону бутылку и стаканы и прыгнул на стол. Он внимательно и медленно осмотрелся, медленно описывая головой дугу.

— Ага, Тарвей, я увидел свою кузину. Она здесь со своей подругой. Давай подсядем к ним. Скоро время ужина.

Я надеялся, что мы пригласим их к ужину, но мы не сделали этого. Жарон и Луис приготовили нам ужин, а всё, что требовалось для него, мы купили в специальном магазине. Впервые я увидел сырое мясо, — как его вырезают из убитого животного, и сырые растения, — как они растут из почвы. Меня тошнило от этого, и мне стоило усилий, чтобы другие это не заметили. Но еда была превосходна.

После ужина мы ещё немного мило и вежливо болтали, выпили друг с другом и вернулись в отель. Я ушёл спать с твёрдым намерением на следующее утро сесть на корабль.

Около четырёх часов утра я проснулся в полной темноте, уставился в невидимый потолок и увидел шар с закруглённой вершиной и гладкими красноватыми волосами, а рот-щель слегка улыбался. Да, улыбался несколько иронически. У шара были тайны. После полудня я, видимо, приблизился к пониманию одной из этих тайн; я кое-что увидел, но не запомнил…

Не спрашивайте меня, откуда я это знаю. Но я знал это с пристальной ясностью, и сомнения быть не могло.

Но я не мог вспомнить, что же я увидел.

Я встал и набрал номер телефона кухни, чтобы заказать немного горячего шоколада и хлеба из тунца.

Почему они умеют мыслить? Почему шары, ведущие сидячий образ жизни, развили мозг? Я думал о том, как же они размножаются. Конечно, они не бисексуальны, они не смогли бы приблизиться друг к другу. Если нет… Но они должны всё же владеть какой-то формой движения. Эти рудименты лап…

А что они едят? Они ведь не могут найти пищу. Значит, они должны ждать, пока пища придёт к ним, как и другие не умеющие передвигаться животные; морские раковины, например, морские анемоны или орхидеи, которыми у себя дома я ужасно пугаю гостей.

У них есть мозг? Зачем? Для чего он им нужен? Чтобы сидеть, не двигаясь, и думать о том, чего им не хватает?

Мне нужны данные. Завтра я должен обратиться к Хильсону.

На следующее утро в 11 часов мы были в городском зоопарке. В стоявшей за нашей спиной клетке что-то щёлкнуло и фыркнуло; что-то смахивающее на попытку безумного бога создать волосатого бульдога. У животного не было носа, а рот был плоский, безгубая пасть которого скрывала два расчленённых подковообразных режущих инструмента. Длинные грубые волосы были цвета песка, когда на них падал красный солнечный свет. Передние лапы имели четыре длинных растопыренных пальца, похожих на лапы курицы.

— Эти лапы я уже видел, — сказал я.

— Да, — сказал Хильсон. — Это молодой грог. В этом возрасте они спариваются. Самка ищет камень и сидит на нём. Когда она вырастает, то производит детей. Это теоретически… В неволе они не размножаются.

— А самцы?

— Они в следующей клетке.

Два самца были величиной с чихуахуа и такого же темперамента. Но у них были губы с острыми краями в виде подков и грубые красноватые волосы.

— Хильсон, если они разумные существа, то почему тогда они в клетках?

— Если ты думаешь, что это плохо, тогда подожди, пока не увидишь лабораторию. Постой, Гарвей, не забывай никогда, что ещё ни один человек не доказал, что это разумные существа. До тех пор, пока это кто-нибудь не сделает, они останутся подопытными животными.

От них исходил едва уловимый странный, почти приятный запах, но такой слабый, что спустя две-три секунды его уже не ощущаешь.

— Я следил за передвигающейся самкой. А что происходит тогда? Что они, все вдруг начинают стесняться?

— Не думаю. Ты не знаешь случайно, что делали Лилли и его люди с дельфинами, когда пытались доказать, что они разумны?

— Опыты с мозгом и заключение. Но это было давно.

— Лилли пытался доказать, что дельфины разумны, но обращался с ними, как с подопытными животными. А почему бы и нет? Это ведь благоразумно. Если он прав, то он оказал этому виду услугу. Если он неправ, то зря потратил на них время. И он здорово подстегнул дельфинов, чтобы они доказали, что он прав.

Вскоре после обеда мы добрались до лаборатории для кекобиологических исследований.

Вдали мы увидели реку Хо, на которой позади моторных лодок теснились толпы водных лыжников.

Некий доктор Фуллер вёл нас по лаборатории. Он был, без сомнения, красландец, альбинос ростом выше двух метров, очень тощий, несколько сгорбленный, с почти скелетообразными конечностями.

— Вас интересуют гроги? — осведомился он. — Знаете, меня это не удивляет. Изучать их очень трудно. Их поведение ни о чём не говорит. Они ведь только сидят. Если что-либо проходит мимо них, они это поедают. А потом у них бывает потомство.

У него было несколько экземпляров со времён, предшествовавших сидячему образу жизни, четвероногие, величиной с бульдога, и он содержал их в клетках.

В большей клетке сидели два самца. Они не лаяли и не фыркали на него, а он обращался с ними ласково, почти с любовью. Он производил впечатление счастливого человека. Для альбиноса из мира «Мы достигли этого» Доун должен был быть настоящим раем. Целый год можно было находиться на воздухе, земля что-то родила, и под красным солнцем не надо было принимать таблетки таннина.

— Они очень легко обучаются, — сказал он серьёзно. — То есть они очень хорошо ориентируются на свободе. Но разума у них, конечно, нет. Или они разумны как собаки. Они быстро растут и едят очень много. Посмотрите-ка вот этих, — он поднял очень жирную самочку с круглым седалищем. — Через несколько дней она будет искать место, где бы могла обосноваться.

— И что вы тогда, будете делать? Отпустите самку на волю?

— Мы будем держать её вне лаборатории; мы приготовили для неё очень красивую скалу, вокруг которой построили клетку. Она останется в клетке, пока не изменит форму, а затем мы уберём клетку. Мы уже много раз делали этот опыт, но нам не везло. Все умирали. Они не хотят есть, даже тогда, когда им дают живое мясо.

— Что же вам внушает надежду, будто эта самка выживет?

— Мы должны попытаться достичь этого. Возможно, нам удастся установить, что мы делали неправильно.

— Скажите, грог когда-либо нападал на человека?

— Насколько мне известно, ни разу.

Это не означало ровным счётом ничего, потому что мне нужно было знать, разумны ли они.

Следует вспомнить о том времени, когда впервые предположили, что китообразные являются второй разумной формой жизни Земли. Тогда уже было известно, что дельфины очень часто помогали пловцам, оказавшимся в затруднительном положении, что нет никаких данных о нападении дельфинов на людей. Так в чём же, собственно, состоит разница: дельфины вообще не нападали на людей или не нападали тогда, когда знали, что это могут заметить? Оба факта, собственно, доказывали, что дельфины разумные существа.

— Конечно, человек слишком велик, чтобы грог мог съесть его, — сказал доктор Фуллер. Он показал на футляр микроскопа: — Посмотрите-ка.

Под микроскопом был виден срез нервной клетки.

— Это вид нервной клетки грога, точнее, его мозга. В этом направлении нами проведены серьёзные исследования. Нервы этих живых существ передают импульсы медленнее, чем человеческие, хотя разница невелика. Мы открыли, что сильно стимулированный нерв может возбудить соседний нерв, как и в нервной системе человеке.

— Значит, вы считаете, что шары обладают разумом?

Доктор Фуллер сам не знал, что ответить; он объяснял очень подробно и обстоятельно, и я заметил, что он сам был огорчён этим. Его уши с прозрачной кожей стали огненно-красными. Он бы и сам охотно это узнал. Возможно, он считал, что имеет право это знать.

— Тогда скажите мне, пожалуйста, имеется ли какая-либо эволюционная основа для развития разума?

— Этот вопрос звучит лучше, правильнее, — и всё же он медлил с ответом. — Я могу ответить. На Земле имеется водяное животное, которое начинает свою жизнь как свободно плавающий червь, с явно выраженной хордой. Позже он становится оседлым и одновременно теряет эту хорду, основу туловища.

— Удивительно! А что же представляет собой эта хорда?

— Вот, основа спины, как я уже сказал. Она соответствует позвоночнику человека. Это цепочка нервных связей, ведущая к основным нервам тела. Более примитивные формы имеют чувственные связи, которые не имеют явно выраженной системы. Более развитые формы жизни превращают позвоночную цепочку в позвоночник.

— А грог лишается позвоночной цепочки?

— Да. Это регрессивное развитие.

— Но гроги устроены иначе.

— Верно. Они не развивают свой большой мозг, пока не осядут. Нет, эволюционную основу я не могу вам назвать. Им, собственно, не нужен мозг. И они не должны его иметь. Они ведь не могут делать ничего другого, только сидеть и ждать пищу, которая проходит мимо них?

— Вы становитесь поэтом, когда говорите о грогах.

— Большое спасибо. Я лишь размышляю о них.

— Мистер Гарвей, хотите пойти со мной? Пожалуйста. Вы тоже, Хил. Я хочу вам показать центральную нервную систему грога. Это вас удивит и смутит, как и меня.

Мозг был очень большим, похожим на пулю очертаниями, странного цвета, почти такой же серый, как мозговые клетки человека, только слегка желтоватый. Возможно, эта желтизна от консервируемой жидкости. Маленький мозг был едва различим, а спинной мозг был почти такой же тонкий, как нить, прежде чем разветвиться. Кто же контролировал этот мозг, если практически не было аксонов, которые могли бы передавать команды дальше?

— Мне кажется, большинство нервов, которые обслуживают тело, не проходят через спинной мозг.

— В этом вы, я думаю, неправы, мистер Гарвей. Я напрасно пытался найти дополнительные нервы, — он слегка улыбнулся. Теперь я понял часть проблем. Об этом можно было бы говорить несколько ночей.

— У подвижных форм нервы устроены иначе?

— Нет. Подвижные формы имеют меньший по размеру мозг и более крепкий спинной мозг. Я уже говорил, что их разум похож на разум собак. Мозг несколько больше, но этого следовало ожидать, если подумать, что импульсы проводятся медленнее и дальше.

— Правильно. Получили ли вы пользу от того, что испортили мне целый день?

— О, конечно.

Он засмеялся, глядя на меня. Мы были друзьями. Ему льстило то, что я понял, о чём он говорил.

Мягкое красное солнце уже клонилось к горизонту, когда мы покидали лабораторию. Мы ещё раз остановились около клетки, которую доктор Фуллер распорядился соорудить отдельно. Большой кусок скалы лежал в этой клетке, а вокруг него песок, и всё это было огорожено забором с решётчатой дверью. Около забора стояла маленькая клетка с колонией белых кроликов.

— Ещё один, последний вопрос, доктор. Как они питаются? Не могут же они сидеть и ждать, пока пища сама прыгнет им в рот.

— Нет. У них очень длинный тонкий язык. Мне бы хотелось увидеть, как они пользуются своим языком. В неволе они не едят, и когда поблизости находится человек тоже.

Мы простились и улетели на наших воздушных велосипедах.

— Прошло всего три часа, — сказал Хильсон. — Хочешь ещё раз посмотреть дикого грога прежде чем покинуть Доун?

— Конечно.

— Мы могли бы полететь в пустыню. До захода солнца мы вернулись бы назад.

И мы повернули на запад. Река Хо величественно катила под нами свои воды, а затем мы пересекли обширные пространства обитаемой страны.

«Они не имеют разума, — думал я. — Не могут иметь».

— Что?

— Прости, Хильсон. Я думал вслух?

— Да. Ты видел мозг, не так ли?

— Да.

— Почему же ты тогда говоришь, что они неразумны?

— Они не могут выполнять разумную работу.

— А дельфин? Или нарвал? Или бандерснач?

— Да, конечно. Нет… Подумай. Дельфин должен сам добывать себе пищу. Он должен перехитрить голодных хищных китов. У нарвалов тоже свои проблемы с хищными китами, или, по меньшей мере, они имели их. А потом китобойные суда. Чем они были умнее, тем дольше могли жить. Не забудь, киты — млекопитающие. Разум они развили на суше. Когда они возвратились в море, то стали расти и рос их мозг. Чем совершеннее был их мозг, тем лучше они могли контролировать свои мускулы и тем маневреннее они были в воде. Им был нужен разум, и в этом было их преимущество.

— А бандерсначи?

— Ты ведь довольно хорошо знаешь, что они не созданы в процессе эволюции.

Он смотрел на меня непонимающе:

— Что-о-о-о?..

— Разве ты действительно не знал этого?

— Я не знаю ни одной формы жизни, которая возникла бы не путём эволюции. Как же тогда это произошло?

Я рассказал ему.

Однажды… Это была не сказка, а быль: полтора миллиарда лет назад существовали двуногие разумные существа. Разумные, хотя и не очень. Но они обладали естественной способностью влиять на ход мыслей всех наделённых разумом разновидностей, с которыми они соприкасались. Теперь мы их называем «рабовладельцами». Империя рабовладельцев в период своего расцвета простиралась почти на всю Галактику.

Одной из её разновидностей были тнуктипы, очень развитая и разумная раса, которая уже проводила биологические инженерные работы, когда рабовладельцы их открыли. Они предоставили им ограниченную свободу, когда убедились, какую большую пользу могут принести им эти высоко развитые умы. Они построили для них в обмен за биологические инструменты аниплантации для их космических кораблей, ступенчатые деревья с точным костным мозгом из твёрдого ракетного горючего, вывели животных для скачек и бандерсначей. Бандерснач питался мясом. Он поедал всё, и сам был съедобен, кроме скелета.

Потом почти полтора миллиона лет назад настал день, когда рабовладельцы поняли, что большинство даров тнуктипов были не чем иным, как троянским конём. Восстание было подготовлено тщательно, а рабовладельцы недооценили своих рабов. Чтобы выиграть войну, они вынуждены были пользоваться оружием, которое уничтожало не только тнуктипов, но и все другие разумные виды живых существ, которые существовали тогда в Галактике. Но без рабов погибли и рабовладельцы.

Разбросанные по всему пространству в различных неизвестных и странных мирах, между звёздами сохранились остатки рабовладельческой империй. Некоторые из них были рабовладельцы-артифакты, защищённые от влияния времени статичными полями. Другие были в большей или меньшей степени мутациями и тнуктип-креатурами: солнечные цветы, ступенчатые деревья, растения, произрастающие в воздушных кораблях, которые плавали в помещении в оболочках; и бандерсначи.

Они-то и были ловушкой для тнуктипов. Они были созданы как разумные существа, и их можно было использовать в качестве шпионов.

Тнуктипам удалось каким-то образом сделать их неуязвимыми против власти рабовладельцев и такими им удалось пережить революцию.

Для чего?

Бандерсначи Хинкса жили постоянно в густом тумане, который имел высокое давление; они питались старой продуктовой плесенью, которая в виде серой сыроподобной массы наполняла до щиколотки океан. Они ничего не чувствовали и не воспринимали, кроме запаха и вкуса этой пены и нескончаемого серого тумана. Их мозги обладали способностью мыслить, но пищи для них не было… пока не пришёл человек.

— А к мутациям бандерсначи не способны, — закончил я. Следовательно, о них можно забыть. Это знаменитое исключение, которое лишь подтверждает правило. Всем остальным нужны были мозги.

— И все они являются разновидностью семейства китообразных, которые живут в океанах Земли.

— Да.

Хильсон зазнался. Чёрт его побери, как же он был прав! Все были китами…

Мы оставили далеко позади цивилизованную страну. Постепенно равнины превратились в пустыни. Теперь я чувствовал себя уютнее, сидя на воздушном велосипеде, состоящим из платформы и седла и очень большого спасательного мотора, воздушного насоса и генератора силового поля, чтобы исключить воздействие ветра. Теперь я уже не так боялся сделать ошибку и мог лететь ниже. С этой небольшой высоты пустыня выглядела довольно оживлённой. Здесь можно было увидеть двоюродного брата степной ведьмы, гонимого ветром; здесь он имел форму прямого стебля с оранжевыми листьями внизу стебля. У этих мясистых листьев были острые, как бритва, края, чтобы отпугивать травоядных. Вдруг я заметил травоядного величиной с лису, который поедал середину листа. Он поднял голову, увидел нас и пустился прочь. И вдруг сверкнула красная молния- это распустился цветок пустыни. Мягкое красное солнце освещало всё, и всё казалось декорацией в ночном клубе, который я видел дома. Он был декорирован так, как, предполагалось, выглядел Марс перед началом космических полётов. Иллюзия удалённости: красный песок, прямые как струна каналы, в которых текла удивительно прозрачная вода, хрустальные башни, которые высоко поднимались в небо, и невероятно ясный, сияющий серп луны. Мне вдруг захотелось пить.

Я стал копаться в карманах моего седла в надежде найти бутылку. И я нашёл одну, она была довольно полной. Я открыл бутылку, поднёс её к губам — и почти задохнулся. Мартини! Немного сладковат, но холоднее льда. Я пригубил два раза и опять спрятал бутылку.

— Я люблю жителей Доуна, — сказал я.

— Хорошо. А почему?

— Ни один житель равнины не додумался бы положить бутылку мартини в взятый напрокат воздушный велосипед, если бы этого настоятельно не потребовали.

— Гарри — славный парень. А вот и шар!

Я посмотрел и действительно увидел грога, сидящего в своей собственной тени, и его песчаного цвета волосы едва выделялись на песке. И вдруг я понял, почему я так неожиданно проснулся на рассвете.

— Что случилось? — спросил Хильсон.

Я понял, что застонал от удивления.

— Ничего. О животных Доуна я пока знаю далеко не всё, что должен знать. Выделяют они твёрдые вещества?

— Выделяют ли они?.. Да, ты благородно выразился. Да, выделяют.

Хильсон направился к шару в одиночестве. Грог прочно сидел на плоском камне, один бок которого выступал из песка. Скала была абсолютно чистой.

— Гроги тоже это делают.

— Верно.

Хильсон приземлился. Я опустился около него, подпрыгивая при этом. Грог посмотрел на нас и приветливо улыбнулся.

— А доказательства? Кто же здесь убирает?

Хильсон почесал себе голову. Он обошёл вокруг грога, вернулся назад и растерянно смотрел перед собой.

— Странно. Об этом я не подумал. Птицы… или?..

— Возможно.

— Это очень важно?

— Возможно. Большинство оседлых животных живут в воде. А вода всё уносит.

— Но на Гиммидги есть оседлое существо, к которому это не относится.

— У меня есть такое. Но эта орхидея живёт на деревьях. Она вцепляется в какую-нибудь красивую толстую горизонтальную ветку, а хвост спускает вниз.

— Гм.

Его, кажется, это не интересовало. Он, без сомнения, был прав. Какая-то питающаяся падалью птица убирала за грогом. Но мне это казалось невероятным. Почему это должна делать птица или животное?

Грог и я переглянулись.

Как правило, такие существа страдают от сенсорной недостаточности. Киты живут в воде, бандерсначи в горячем тумане под сильным давлением.

Возможно, было ещё рано устанавливать какие-либо правила, но ясно одно: такие существа не в состоянии легко экспериментировать со своим окружением, для экспериментов нужны, как правило, инструменты.

Но у грога, действительно, были трудности. Слепой, с ничего не чувствующими конечностями вследствие почти бесполезного спинного мозга, неспособный самостоятельно проделать пусть даже небольшое расстояние — какое же представление о Вселенной могло составить себе подобное существо?

Я поймал себя на том, что рассматривал руки грога. Руки. Ни на что не способные. Но руки. Четыре пальца с крошечными когтями, с крошечной ладонью, как у маленького механического хватательного инструмента.

— Руки не развились, а деградировали!

Хильсон смотрел на меня непонимающим взглядом. Он использовал свой небесный велосипед в качестве сидения, так как вокруг не было ничего более подходящего.

— О чём ты, собственно, говоришь?

— О гроге. У него зачаточные, хилые руки. Этот вид был когда-то более высокой формой жизни.

— Или это было лазящее животное, как обезьяна.

— Не думаю. Скорее, у него были мозг, руки, и он мог передвигаться. Затем что-то случилось, и он утратил разум. А теперь он лишился подвижности и рук.

— Почему же он перестал двигаться?

— Возможно, не хватало пищи. Если не двигаешься, то сохраняешь энергию.

Но я чувствовал, что это всего лишь предположение, и поэтому добавил:

— Или он слишком много смотрел телевизор. Я знаю людей, которые неделями не встают от телевизора.

— Во время межпланетных игр мой двоюродный брат Эрни… Ах, к чёрту всё это! Ты всерьёз думаешь, что это может быть ответом на вопрос?

— Да. Ловушка; без глаз, без чувствительности, без способности сделать что-либо задуманное. Это как слепоглухонемой ребёнок без осязания. Так называемый эффект перчатки.

— Но у него есть мозг, разум.

— Как у тебя слепая кишка. Разум тоже страдает, если он не может развиваться.

— Но ты же честно занимался проблемой подобных существ. Ты можешь что-нибудь для них сделать?

— Разве что эвтаназию. Нет, это тоже нет. Давай лучше вернёмся в Доунтаун.

Я зашагал по песку к своему воздушному велосипеду и чувствовал себя безмерно разочарованным и уставшим. Бандерсначам нужны были люди, которые бы им рассказали о звёздах. Но что можно рассказать волосатому шару?

Нет, я должен вернуться в Доунтаун, а затем на Землю. Там тоже много дел; люди, которым не могут помочь ни врач, ни психиатр. И повсюду есть такие, которым уже нельзя помочь ничем.

Грогам ничем не поможешь.

Я сел, скрестив ноги, на песок в нескольких шагах от воздушного велосипеда. Хильсон уселся около меня. Мы сидели напротив грога и ждали.

— Чего, собственно, мы ждём? — спрашивал время от времени Хильсон.

Я пожимал плечами, так как тоже не знал. Хильсон, как и я, сидел, не двигаясь. Я был твёрдо уверен, что мы делали правильно. Мы одновременно отвернулись от грога и стали смотреть в пустыню.

Какой-то зверёк величиной с мышь скакал нам навстречу; при этом он поднимал немного пыли. За ним появился ещё один, другой, третий. Они прыгали довольно высоко, потом остановились полукругом вокруг грога и стали его рассматривать.

Грог повернулся к ним; мы, люди, или другие позвоночные повернули бы шею, но грог повернул всё тело, и создалось такое впечатление, будто разворачивали скатерть. Грог смотрел невидящим взглядом на песчаных мышей, а они сидели на задних лапах и смотрели назад.

Рот грога открылся. Он выглядел, как пещера, а язык лежал свёрнутым на розовом дне. Он двинулся молниеносно и невидимо быстро; две мыши исчезли. Рот, который был так велик, что смог бы, наверное, проглотить и человека, закрылся и снова улыбался кротко, сытый и довольный.

Третья мышь сидела на задних лапах. Ни одна из них не попыталась убежать. Они могли это сделать без труда.

Рот грога снова раскрылся. И тогда последняя мышь разбежалась и прыгнула и приземлилась прямо на свёрнутом языке. Рот закрылся в последний раз, а шар снова повернулся к нам.

Теперь я знал все ответы, все сразу; интуитивно, убедительно. Это было так однозначно и так же само собой разумелось, как и то, что я сидел на песке со скрещёнными ногами.

Грог обладал парапсихологическими способностями. Он мог контролировать мысли даже таких существ, как песчаные мыши.

Так вот в чём была суть огромного мозга грога. Его разумность была следствием его силы. С незапамятных времён они, видимо, подзывали пищу к себе. По окончании периода детства они уже не охотились. После окончания развития им не нужно было двигаться. Им не нужны были глаза, а также и другие органы чувств. Они использовали органы чувств других животных.

Они подзывали своих дворников и птиц, питающихся падалью, которые очищали их скалы, их шкуру, если это было необходимо. Способность контролировать мысли доставляла их к самкам, руководила их привычками размножения и указывала им верные скалы для неподвижного образа жизни.

А теперь они передавали информацию прямо в мой мозг. Я сказал:

— А почему именно я?

С удивительно ясной уверенностью я понял, что я должен учиться понимать и познавать. Гроги точно знали, чего им не хватает. Они прочли мысли о том, что мы обсуждали: сперва о воинах зинов, затем о человеческих исследователях, альпинистах, туристах; а моё занятие было — обеспечение безруких существ.

Они узнали о руках дельфинов. Они дали понять Хильсону и другим, хотя и без доказательств, что гроги — мыслящие существа, и приказали сказать это главному, кто занимался этим вопросом.

Без доказательств…

Это было важно. Они должны были знать, что их ждало, прежде чем сами поняли или занялись этим. Люди, вроде доктора Фуллера, могли исследовать разновидности поведения грогов, если им было так угодно.

Им показалось бы подозрительным, если бы им помогали в этом. Но что-то помешало им, этим наделённым руками существам, заметить крошечные передние лапы или отсутствие биологических отходов в окружении дикого грога.

Смог бы я им помочь?

Этот вопрос постепенно овладел им, превратился а навязчивую мысль. Я сильно тряхнул головой, так как хотел отделаться от вопроса.

— Я не знаю, — сказал я. — Почему вы так долго ждали, пока не дали распознать себя?

Страх…

— Почему? Неужели мы возбуждаем страх?

Я ждал ответа, но его не последовало. Я не мог найти в моём мозгу ни одной убедительной мысли, ни данных, ни объяснений — ничего подобного. Значит, они боялись меня. Меня, беспомощного перед молниеносно щёлкающим языком и железным разумом. Почему?

Я был убеждён, что гроги развились из более высокой двуногой формы жизни. Крошечные руки, похожие на механические захваты, были типичным признаком. И типичным был призрачный, жуткий контроль мыслей.

Я попытался встать, убежать, но ноги не слушались меня. Я попытался сделать безразличное лицо, чтобы скрыть то, что предполагал, но мне это не удалось. Они могли прочесть мои мысли, и таким образом они знали…

— Это сила рабовладельцев. Ваши предки были рабовладельцы.

И вот я сидел здесь, и мой мозг был открыт им и беспомощен. Было утешительно, что я понял с удивительной ясностью: гроги ничего не знали о рабовладельцах. Что они существовали всегда, это они знали.

Гроги были не так глупы, чтобы переоценивать себя. Они были сидячими. Они не могли двигаться, их оставшаяся рабовладельческая сила не могла охватить больших пространств, и таким образом гроги не могли быть объединены для совместных усилий. Разве они могли мечтать о том, чтобы напасть на другую расу, которая овладела пространством в тридцать световых лет? Лишь страх помешал им дать понять людям, что они представляли собой. Страх перед истреблением.

— Ты мог бы солгать мне, как далеко простирается твоя власть. Я бы никогда не узнал, если бы ты солгал.

Ничего. Абсолютно ничего не шевельнулось в моём мозгу. Я встал. Хильсон наблюдал за мной, встал тоже и механически отряхнул с себя песок. Он посмотрел на грога, открыл рот и снова закрыл. Потом сглотнул.

— Гарвей, что это существо сделало с нами? — сказал он.

— Он не сказал тебе?

И в тот же момент я понял, что грог не сделал этого.

— Он принудил меня сесть и наблюдать зрелище с песочными мышами. Ты ведь тоже это видел, не так ли?

— Да.

— А затем мы должны были немного посидеть. Ты разговаривал с ним. А потом мы вдруг могли снова встать.

— Правильно. Но он говорил и со мной.

— Я же тебе говорил, что у него есть разум.

— Хильсон, смогли бы мы завтра утром найти сюда дорогу?

— Не совсем уверен. Но я поставлю на твоём воздушном велосипеде курсовой ориентир, и ты сможешь вернуться сюда, когда пожелаешь.

— Я этого не хочу, но хотел бы уметь делать.

Солнце на западе представляло собой теперь красное дымящееся сияние, которое медленно угасало на чёрно-голубом горизонте.

Я смеялся.

В отеле не было настоящих кроватей и чего-либо подобного. Если вообще спали, то делали это на плоской поверхности без подушек, и это даже нравилось. В прошедшую ночь я спал превосходно, пока зов грога не разбудил меня перед рассветом. Но как же мне теперь спать?

Я не предполагал, что Жарон и Луис ждали нас к обеду. Хильсон позвонил им, прежде чем мы направились в зоопарк. Мы уже поужинали, каждый съел по маленькой птичке. От десерта мы отказались, так как боялись испортить оставшееся после этого блюда великолепное вкусовое ощущение; сначала надо было, кроме того, вытереть руки горячими влажными полотенцами.

Мы разговаривали о грогах. Шар почти не повлиял на разум Хильсона, и поэтому его мнение было непредвзятым. И оно подсказывало ему, что он никогда и ни по какой причине не поедет туда и мне лучше тоже этого не делать.

Девушки согласились с ним.

Я высмеял грога. Кто бы так не сделал?

Дельфины, бандерсначи, гроги — их высмеивают, это безрукие существа. Высмеивают дельфина, так как он самый великий клоун в известном нам космическом пространстве. Смеются, когда впервые видят бандерснача. Он выглядит так, будто бог забыл доделать его до конца. У него есть белое тело, но оно не расчленено. Смеются по большей части от нервного возбуждения, так как этот подвижный белый рот и не заметил бы тебя, как танк улитку под своими гусеницами. И ты смеёшься над грогом. Не нервничайте. Грог — это карикатура.

Как врач, который пользуется желудочным зондом не по назначению, так грог запихал мне свою информацию. Я почувствовал это знание в виде кусочков льда, которые плавали в моём мозгу. Конечно, я мог сомневаться в том, что мне было сказано. Например, я мог сомневаться в том, что никто из грогов не смог бы побежать в Доун или не смог бы, согласно человеческим представлениям, добраться до Хинкса. Я мог сомневаться в их страхе, в их беспомощности, в их умоляющей просьбе о помощи. Но мне надо было бы самому себе непрерывно внушать эти сомнения, иначе они сами собой исчезали, а оставалась одна ледяная уверенность.

Это была уже не шутка, определённо, не шутка.

Мы должны бы их уничтожить. Сейчас же. Выселить всех людей с Доуна. А затем предпринять что-либо против этого солнца. Или мы могли бы подогнать старомодный бомбардировщик с ударным зажиганием, посадить его каким-либо образом без команды и вывернуть всю планету наизнанку. Но они пришли ко мне. Ко мне. Они просили меня о помощи.

Их охватил такой смертельный страх, что с ними будут обращаться как с дикими воскресшими рабовладельцами, что они проделали это совершенно тайно. Если бы доктору Фуллеру сказали всю правду; то он тотчас же прекратил бы свои эксперименты. Или дальновидные мысли грогов могли бы прервать его работу. Но нет; они предпочитали умереть с голода, но сохранить свою тайну.

И они обратились ко мне, как только представилась первая возможность.

Гроги обладали очень развитым умом. Небо, какой случай им подвернулся! Им нужно было то, что им могли дать только люди. Я ещё не знал, что это было, но одно я знал твёрдо: они хотели начать дело. И здесь был подходящий рынок сбыта. Гарантий их доброй воли и надёжности, правда, не было, но их можно было сформулировать и принять.

И в моём мозгу постоянно плавали ледяные кусочки кристально ясной уверенности.

Я не хотел терять ничего, ни капли этой уверенности.

Я встал, заказал масло из земляных орехов, ветчину, томаты и салат. Все попали без майонеза. И я попытался заказать майонез, но на кухне не знали, что такое майонез.

Прекрасно, что гроги не обратились к кзинам, когда планета ещё была занята ими. Они бы уничтожили или — ещё хуже принудили бы их стать союзниками против человеческой расы в космосе. Питались ли кзины грогами? Если так, тогда… Но нет. В этом отношении гроги были не очень-то лакомым куском. Они же не могли бегать.

Перед моими глазами стояло красное зарево, так что звёзды по другую сторону веранды, казалось, сияли светло-голубым светом над чёрной равниной. Может, мне надо было пойти на космодром и заказать место в одном из готовящихся к полёту кораблей? Для того чтобы сделать это, мне надо было не видеть эти звёзды, это небо. Ах, ерунда… Я не мог противостоять грогам, пока они могли разговаривать со мной таким образом…

Да, это был частичный ответ на вопрос, который меня мучил. Я позвонил компьютеру, принимающему заказы, и высказал свои пожелания.

Постепенно пришли другие ответы, один за другим. Имелся также гибридный альфафаграс, который тоже рос при свете красного солнца; семена находились в багажном помещении того корабля, с которым прибыл я. Они принадлежали сельскохозяйственной программе Доуна. Так вот…

На следующее утро я полетел в пустыню один. Парень, которому принадлежали воздушные велосипеды, поставил мой в сторону. Курс ещё был заложен в компьютер, и я мог легко найти это место. Грог был здесь. Или я случайно нашёл другого. Я не был уверен в этом, но это не имело значения. Я спустился на велосипеде и оставил его. Затем я подождал немного, пока нежные щупальцы охватят мой мозг. Ничего. Я ничего не чувствовал. Но я был убеждён в том, что грог читал мои мысли, просто я не мог чувствовать это.

И опять со знакомой кристальной ясностью пришла уверенность, что меня ждали.

— Выходи, — сказал я, — выходи и останься со мной.

Грог не предпринимал ничего.

Но убеждённость была такой же прочной, как и вчера: меня ожидали. Добро пожаловать. Великолепно.

Я искал в своих сумках тяжёлый плоский предмет.

— Мне было не так-то легко найти это здесь, — сказал я грогу. — Это музейный экспонат. Если бы люди из Доуна чертовски не стремились к тому, чтобы всё делать своими руками, я не смог бы это найти.

Я открыл футляр в нескольких шагах от рта грога, вложил лист бумаги и подключил кабель к ручной батарее.

— Мой разум расскажет сейчас вам всем, как работает этот прибор. И сейчас мы посмотрим, как хорош твой язык.

Я осмотрелся, ища место, где можно было бы сесть, и прислонился в конце концов к грогу, как раз под его ртом. У меня не было чувства превосходства над ним. Если бы грог захотел меня съесть, я был в его власти. Точка.

Язык высунулся невероятно быстро.

— Пожалуйста, смотри всё время на машину, — печатала машина. — Иначе я не смогу видеть её. Не мог бы ты отодвинуть машину немного дальше?

Так и сделал.

— Да, так хорошо. Ты заботишься о том, чтобы сохранить эту тайну.

— Возможно. Пока это удаётся. Прежде чем мы начнём, ты мог бы прочитать в моём мозгу о моторах Рамма-Баггера?

— Да, я понимаю. Подумай, что ты хочешь пояснить.

— Подумаю. Что бы вы могли предложить нам в качестве торгового товара?

— Как раз то, о чём ты думаешь. Мы могли бы пасти вам скот. Позже могут представиться и другие возможности. Мы могли бы следить за здоровьем ваших зверей в зоопарках. Мы можем выполнять работу полиции, охранять весь Доун. Ни один враг не попал бы на Доун.

Хотя язык высовывался молниеносно, грог печатал медленно и тщательно, как неопытный новичок.

— Хорошо. А вы не возражаете, если мы засеем вашу почву гибридной травой?

— Нет. Мы также не имеем ничего против того, если вы будете пасти ваш скот в нашей области. Конечно, мы воспользуемся для пропитания какой-то частью вашего скота и мы очень заинтересованы в том, чтобы сохранились местные животные пустыни. Мы не хотели бы ничего потерять из нашей теперешней территории.

— Вам нужна новая страна?

— Нет. Нам нетрудно планировать своё потомство. Нам нужно лишь ограничить количество предоседлых.

— Но вы должны знать, что мы не доверяем вам. Мы должны будем предпринять шаги, гарантирующие, что вы не контролируете мысли людей. Когда я вернусь домой, то подвергну себя тщательной проверке.

— Естественно. Ты будешь рад узнать, что мы не сможем оставить этот мир без особой охраны. Ультрафиолетовый свет убьёт нас. Если вы хотите содержать грогов в зоопарках Земли…

— Хорошая идея. Мы могли бы позаботиться о вашем процветании. А теперь — что можем мы сделать для вас? Может быть, дельфиньи руки, специально переделанные для вас?

— Нет, благодарю. Что мы хотим и в чём нуждаемся — это знание. Энциклопедии, доступ к человеческим библиотекам. Или ещё лучше — приезжие человеческие лекторы, для которых не составит никакого труда, если их мысли будут читать.

— Лекторы будут стоить дорого.

— Сколько? А сколько вы заплатите за наши услуги пастухов?

— Прекрасный вопрос, — я опёрся удобнее о волосатое тело грога. — Хорошо. Давай говорить о делах.

Год спустя я снова приехал на Доун. «Акционерное общество Гарвей» уже начинало давать прибыль. Позади было такое трудное время, какое только можно себе представить. Что касалось планеты Доун, то «Акционерное общество Гарвей» имело здесь монополию на грогов. Даже сигареты они имели право покупать только через наше посредничество. Мы платили человеческому правительству Доуна огромные налоги, но эти расходы были сравнительно невелики.

Мы несли большие расходы.

Труднее всего дело обстояло с общественностью. Я не стал пытаться сохранить в тайне психическую силу грогов. Да это было бы невозможно. И сила эта была несколько жуткой. Нашим единственным средством против возможной паники, которая могла распространиться в населённых людьми районах, были сами гроги.

О, они были страшны.

Я наводнил весь мир картинками. Гроги за пишущей машинкой; гроги, пасущие стада скота на Доуне; гроги в кабине космического корабля; грог, ассистирующий во время сложной операции над больным медведем; они везде выглядели одинаково, эти гроги. Если видели одного, то смеялись, так как их нечего было бояться. Но дело было в том, что эту кристально ясную уверенность они вводили в глубочайшие слои мозга.

Самая главная деятельность грогов состояла в том, чтобы проникнуть в сознание людей. Чудо-страна уже изменила свои законы.

Она допустила грогов в суды в качестве детекторов лжи. На предстоящей конференции высших кругов между людьми и кзинами должен был присутствовать грог. Космические корабли, которые отправлялись в неведомые области космоса, должны были иметь на борту грогов, так как в случае встречи с неизвестными формами жизни необходимы переводчики.

В магазинах игрушки продавались милые куклы-гроги. На этом мы не зарабатывали ни цента, но в будущем мы сможем получить от этого пользу.

После прибытия на Доун я решил отдохнуть день, чтобы повидать Хильсона, Жарон и Луис. На следующее утро я вылетел в пустыню. Большие площади некогда неплодородной песчаной почвы поросли травой.

Я увидел внизу под собой белое пятно и стал спускаться, так как у меня было определённое предчувствие.

Белое пятно оказалось стадом овец, посредине которого находился караулящий их грог.

— Добро пожаловать, Гарвей!

— Большое спасибо, — ответил я и постарался не очень кричать. Грог всё равно прочитает мои мысли и ответит мне с помощью прибора, встроенного в нервную систему. Этот прибор мы производили уже два месяца и поставляли им в больших количествах. Это тоже стоило больших денег, но эти расходы были необходимы.

— Как обстоят дела с этими куклами?

— Мы не зарабатываем на этом ни цента. Мы не имеем права на копирование грог-формы.

Я сделал круг почёта на своём небесном велосипеде, приземлился и спустился с него. Мы говорили также о других вещах, не только о делах. Этот грог хотел иметь куклу-грога, и я обещал ему. Мы просмотрели список лекторов и расположили их по значимости. Необходимо было оплатить их путешествие и время, которое они должны были провести здесь, но говорить им не было необходимости.

О коперном экскаваторе мы уже никогда больше не говорили.

На Доуне его не было. Не успеешь привезти на Доун какое-либо оружие, как гроги присваивали его себе; оружие не являлось средством обороны. Оружие мы посылали на солнечную орбиту вокруг Доуна, а расстояние солнца от планеты было немного меньше, чем расстояние Меркурия от нашего солнца. Если бы гроги когда-либо превратились в опасность, тогда бы электромагнитное поле коперного экскаватора стало бы серьёзной угрозой; тогда бы красное солнце Доуна вело себя довольно странно. И никто из нас не вспомнил бы его.

К чему? Они ведь знали мои доводы.

Не то чтобы я боялся грогов. Скорее, я боялся самого себя.

Копёр был здесь, чтобы доказать мне, что мне позволено действовать против интересов грогов. Что вся власть была в моих руках.

И всё же я никогда не был полностью уверен. Разве не могло случиться так, что последний человек на борту отключил бы мотор?

Могли бы гроги зайти так далеко? Не было никакой возможности проверить это. Если всё произойдёт именно так, тогда каждый, кто находится На борту этого старого космического корабля, мог увидеть, что всё здесь в лучшем виде, и мог сказать:

— Гарвей, не ломай себе голову. Забудь это и спи спокойно.

Возможно, я так и сделаю. Легко поверить, что гроги — безобидный, доброжелательный вид, который отчаянно ищет друзей.

Что нас ждёт впереди?

Перевод: В. Портянникова

Когда наступает прилив

1

У планеты не было имени. Она вращалась вокруг звезды, которая в 2830 году ещё находилась за пределами покорённого космического пространства. В справочниках звезда значилась под номером G-3. Ничего особенного — чуть-чуть меньше Солнца, чуть-чуть краснее.

Планета двигалась по довольно круглой орбите на большом расстоянии от своего светила (80 миллионов миль) и поэтому была слишком холодна по людским меркам.

Итак, в 2830 году некто Луис Ву случайно оказался возле этой планеты. Я подчёркиваю — случайно. Во вселенной размером с нашу может произойти всё, что угодно.

Но можно ли считать простым совпадением встречу Луиса с…

Однако мы ещё вернёмся к этому.

Луису Ву недавно исполнилось 180. Впрочем, как и большинство людей, принимавших антидепрессант, он выглядел значительно моложе своих лет. В принципе, если Луису не наскучит, он может дожить и до тысячи.

— Дожить-то можно, — иногда говорил себе Луис, — но только если мне не придётся продолжать эти проклятые вечеринки с коктейлями, охоты на бандерснэтчей да на этих размалёванных двуногих обитателей равнин, пытающихся втиснуться в парк свободы, слишком маленький, чтобы вместить хотя бы десятую часть желающих. Если мне не придётся вновь пройти через двадцатилетний брак, или двухдневную любовную связь, или томительное ожидание телепорт-капсулы, которая норовит захлопнуть двери, как только подходит твоя очередь… И люди… Только если не придётся жить с ними, день за днём, неделя за неделей, все эти бесконечные столетия.

Когда Луиса начинали одолевать подобные мысли, он бросал всё и надолго исчезал. Так случалось уже трижды за его жизнь. Сейчас пришло время четвёртого вояжа и, судя по всему, не последнего. Когда на Луиса накатывали такие жгучие волны ненависти ко всему, что его окружало, к друзьям, к самому себе, он становился невыносимым. Хорошо понимая это, Луис принимал меры. Он исчезал. В своём маленьком, но удобном космическом корабле он устремлялся к границе покорённого космоса, оставляя позади всех и всё, и не возвращался до тех пор, пока у него не возникало безумное желание увидеть человеческое лицо и услышать человеческую речь.

Во время второго полёта Луис собрал волю в кулак. Он решил ждать до тех пор, пока не захочет увидеть лицо Кзинити. Лишь когда это желание захлестнуло его, Луис повернул корабль назад.

Сейчас он летел всего лишь три с половиной месяца и всё ещё содрогался при одном только воспоминании об определённых лицах. Именно поэтому он твердил себе: «На этот раз я не вернусь до тех пор, пока не соскучусь по Кдатлино».

Мало кто из друзей Луиса знал, скольких житейских передряг удавалось ему избежать с помощью своим путешествий. И скольких избежали они сами.

Не один месяц Луис провёл в библиотеке корабля, где под тихую оркестровую музыку поглощал книги — одну за другой. Теперь он знал практически всё об освоенном космическом пространстве.

…Луис повернул корабль на 90 градусов, проложив траекторию по широкой открытой дуге, в зените которой висело солнце системы.

Корабль приближался к звезде G-3.

Луис вышел из гиперпространства на достаточном расстоянии от облака разреженных частиц. Такие облака в гиперпространстве окружают каждое космическое тело, обладающее большой массой. Корабль ворвался в систему на основном двигателе, прочёсывая лежащее впереди пространство радаром сверхдальнего сканирования. Но не обитаемые планеты искал Луис. Ему нужны были стасис-контейнеры Поработителей.

«Если радар ничего не покажет, будем разгоняться до тех пор, пока не перейдём в гиперпространство», — сам себе пробормотал Луис. Скорость сохранится, и он сможет по инерции перелететь в следующую систему, затем в следующую и т. д. Этот способ экономил топливо.

Луис ещё ни разу не находил стасис-контейнер Поработителей — и всё же упорно продолжал поиски.

Пролетая через систему, Луис неотрывно следил за радаром. По белому экрану медленно проплывали серые круги — бледные призраки планет.

Солнце G-3 походило на широкий серый диск, постепенно темнеющий к центру. Его почти чёрное ядро представляло собой сгусток звёздного вещества, сжатого давлением лежащих на поверхности слоёв до состояния, когда свободные электроны отрываются от атомов и становятся частью плазмы…

Солнце осталось позади. Луис всё ещё продолжал наращивать скорость, как вдруг на радаре показалась маленькая чёрная точка.

— Совершенных систем не существует, — пробормотал Луис себе под нос и выключил двигатель. Он много разговаривал сам с собой — ведь здесь никто не мог помешать ему.

— Эта хотя бы экономит топливо, — сказал он себе неделю спустя, когда выбрался из облака разреженных частиц в чистый космос. Луис включил гипердрайв, облетел вокруг системы и начал тормозить. Скорость, набранная за две недели, постепенно уменьшалась. В месте, обозначенном на радаре спроецированной чёрной точкой, Луис приготовился остановить корабль.

Вряд ли Луис признался бы, что вся эта система экономии топлива основывалась на уверенности, что ему никогда не удастся найти стасис — контейнер Поработителей… Но она была здесь, на экране — маленькая чёрная точка на серой, словно призрак, планете. Луис направил корабль прямо на неё.

Планета напоминала Землю — размерами, формой и даже цветом. Луны не было.

Луис посмотрел в телескоп и присвистнул. Разорванные белые облака над туманной голубизной… неясно вырисовывающиеся контуры материков… спираль урагана возле экватора… снежные шапки гор… хотя на экваторе, наверное, жарко… Показания спектрографа говорили об отсутствии в атмосфере канцерогенных веществ. И никогда на этой планете не было ни единой души! Ни соседей через стенку. Ни голосов. Ни лиц.

— Чёрт возьми, — фыркнул Луис. — Я нашёл контейнер: Остаток отпуска я проведу здесь — без людей, без женщин и без детей. — Внезапно он нахмурился и потёр рукой подбородок, заросший щетиной. — Не слишком ли я тороплюсь? Не мешало бы постучаться…

Луис ещё раз просканировал все радиодиапазоны. Ничего. Любая планета, где есть цивилизация, испускает массу радиоволн, подобно маленькой звезде. Более того, даже с высоты сотни миль не было видно ни единого признака цивилизации.

— Прекрасно! Ну ладно, сначала я доберусь до моего дорогого стасис-контейнера. — Он не сомневался, что на этот раз удача улыбнулась ему. Несомненно он наткнулся на стасис-контейнер. Только звёзды и стасис-контейнеры имеют такую плотность, что выглядят на экране радара чёрной точкой.

Луис посмотрел на изображение. Похоже, у планеты всё-таки есть спутник — диаметром футов в десять, примерно на высоте двенадцати сотен миль.

— Зачем же Поработителям понадобилось выводить контейнер на орбиту? — рассуждал вслух Луис. — Именно там его легче всего найти. Финейгл Всемогущий, и это называется воины! Что их толкнуло оставить контейнер именно здесь?

Маленький спутник, всё ещё не видимый невооружённым глазом, находился на расстоянии двух-трёх тысяч миль. Однако с помощью телескопа Луису удалось довольно хорошо разглядеть серебристую сферу без всяких опознавательных знаков диаметров в десять футов.

— Он находится здесь не меньше миллиарда лет, — сказал себе Луис. — Поверив в это, вы поверите и во всё остальное… Уж что-нибудь должно было столкнуть его с орбиты за такое длительное время — пыль, метеорит, солнечный ветер… Воины Тнактипа… Магнитная буря… Н-да… — Луис запустил пальцы в отросшие чёрные волосы. — Остаётся предположить, что его принесло откуда-то. И недавно. Что…

За серебристым шаром внезапно показался маленький конусообразный корабль. На его зелёном корпусе Луис разглядел тёмно-зелёную маркировку.

2

— Проклятье, — пробормотал Луис, разглядывая корабль. Он не мог определить его тип. Одно ясно — корабль собирали не люди. — Что ж, хоть в этом мне повезло. По крайней мере, это не люди. Могло бы быть и хуже. — Он включил лазерный луч связи.

— Ну ты подумай, — сказал он сам себе. — Я потратил три года на поиски стасис-контейнера. И когда, наконец, нашёл, кто-то другой уводит его у меня из-под носа!

На экране зелёного конуса вспыхнула синяя искра другого лазера. Луис прислушался к бормотанию компьютера автопилота, пытающегося расшифровать незнакомый лазерный код. Хорошо хоть они используют для связи лазеры, а не телепатию, или размахивание щупальцами, или изменения цвета кожи.

На экране радара появилось лицо.

Луис уже сталкивался с представителями чужих цивилизаций. Этот мало чем отличался от остальных. Пучок органов чувств, прилепившийся к треугольному рту, три глаза и маленькая черепная коробка. Глаза глубоко посажены, и поэтому поле зрения ограничено. Жёлтые, похожие на зубные пластины, кости выдаются из-за трёх хрящей-губ.

Несомненно, какой-то неизвестный вид.

— Ну, парень, ты и урод! — Луис едва сдержался, чтобы не произнести это вслух — переводное устройство инопланетянина могло уже работать.

Его собственный компьютер закончил перевод первого послания. Оно гласило:

— Уходи. Объект принадлежит мне.

— Замечательно, — ответил Луис. — Ты — Поработитель? — Существо ничем не напоминало Поработителей. Кстати сказать, последние вымерли несколько миллиардов лет назад.

— Это слово не переведено, — сказал инопланетянин. — Я добрался до артефакта раньше тебя. Я буду сражаться.

Луис подёргал отросшую за две недели бороду. Он мало что мог противопоставить чужому кораблю. Даже термоядерная установка, снабжающая энергией основной двигатель, была сделана с поправкой на осторожность. Лазерная битва будет обычным состязанием на выносливость, которое Луис проиграет, так как масса чужого корабля больше, а соответственно, больше его теплоёмкость.

Но стасис-контейнер… Такой большой…

Во время войны между Тнактипами и Поработителями около полутора миллиардов лет назад истреблению подверглись почти все разумные обитатели галактики. До того как Поработители применили своё последнее оружие, битвы происходили каждый день. Обычно в случае поражения Поработители заключали все представляющие ценность материалы в стасис-контейнер и прятали где-нибудь, надеясь в один прекрасный день вернуться за ним.

Внутри стасис-контейнера время не двигалось. И через полтора миллиарда лет продукты в нём оставались свежими, а оружие и инструменты — без малейшей ржавчины. Однажды из стасис-контейнера извлекли маленькое, похожее на долгопята разумное существо женского пола, всё ещё живое! Эта бывшая рабыня, последняя представительница своего вида, ещё долго жила странной жизнью, прежде чем разрушительные процессы не приняли необратимого характера.

Ценность стасис-контейнеров Поработителей не поддавалась описанию. Ходили слухи, что Тнактипы (а значит и их враги, Поработители) владели секретом прямого преобразования материи. Когда-нибудь это устройство будет найдено. В стасис-контейнере. И тогда термоядерная энергия станет не менее устаревшей, чем двигатель внутреннего сгорания.

А этот серебристый десятифутовый шар — самый большой из всех когда-либо найденных стасис-контейнеров.

— Я тоже буду сражаться за артефакт, — сказал Луис. — Но послушай. Представители наших видов уже встречались раньше и будут встречаться потом независимо от того, кто из нас заберёт сейчас артефакт. Мы может стать врагами или друзьями. Зачем осложнять наши отношения убийством?

— Что ты предлагаешь?

— Игру. Рискуют обе стороны. Вы играете в азартные игры?

— Конечно. Вся жизнь — игра. Не использовать представившийся шанс — безумие.

— Несомненно. Гм, — Луис разглядывал голову пришельца, словно состоящую из одних треугольников. Внезапно эта голова резко повернулась на 180 градусов. Щёлк — лязгнули челюсти. От этого зрелища у Луиса похолодело в животе.

— Ты что-то сказал? — спросил инопланетянин.

— Нет. А ты себе так шею не свернёшь?

— Интересный вопрос. Анатомическое подробности мы обсудим немного попозже. У меня есть предложение.

— Какое?

— Мы опустимся на поверхность планеты и встретимся между кораблями. Я уступаю тебе право выйти первым. Ты можешь взять с собой переводящее устройство?

Луис мог подключить компьютер к карманной рации.

— Да.

— Мы встретимся между кораблями и сыграем в простую игру. Шансы будут равны. Исход определит случай. Идёт?

— Делать нечего. Что за игра?

Внезапно на экране возникли диагональные полосы и изображение исчезло. Должно быть, какие-то помехи. Однако через мгновение экран очистился.

— Математическая игра, — проговорил инопланетянин. — Несомненно, наши математические системы должны быть очень схожи.

— Верно, — кивнул Луис, хотя и слышал о существенных расхождениях в математике различных цивилизаций.

— Для этой игры понадобится скри-и-и, — компьютер не смог перевести последнее слово. Инопланетянин поднял руку с тремя когтями и показал небольшой линзообразный объект. На обеих сторонах Луис увидел разные символы.

— Это скри-и-и. Каждый должен подбросить его шесть раз. Ты выберешь один символ, а я другой. Чей знак выпадет большее количество раз, тот и забирает артефакт. Шансы равны.

На экране снова появились помехи, а затем исчезли.

— По рукам, — сказал Луис, несколько разочарованный примитивностью игры.

— Мы оба полетим к планете в противоположном направлении от артефакта. Ты последуешь за мной?

— Да, — проговорил Луис.

Изображение исчезло.

3

Луис потёр заросший щетиной подбородок. Разве можно в таком виде появляться перед посланцем другой цивилизации? Находясь среди людей, Луис одевался безупречно, но здесь, в чужой галактике, он не утруждал себя подобными мелочами.

Да и вообще, откуда этому… Триноку знать, что Луису необходимо бриться. Не стоит создавать себе лишние проблемы.

Интересно, он дурак или гений?

У Луиса было много друзей таких же, как он сам. Двое исчезли несколько десятков лет назад. Луис уже позабыл их имена. Он помнил лишь, что они тоже отправились на поиски стасис-контейнеров именно в этом направлении и ни один не счёл нужным вернуться назад.

Может, они встретили корабли инопланетян?

Хотя существует и масса других объяснений. Полгода, проведённые в одиночестве на корабле, — прекрасный способ выяснить, нравишься ли ты себе или нет. Если нет — зачем же возвращаться в мир людей?

Луис же встретил инопланетянина. Вооружённого. Он двигался по орбите милях в пятистах впереди, а где-то посередине между двумя кораблями плыл ценнейший артефакт.

Но игра лучше сражения. Луис Ву нетерпеливо ждал следующего манёвра инопланетянина.

Тёмно-зелёный корабль обрушился вниз, словно гигантская скала, с ускорением не меньше, чем в 20 «g». Мгновение спустя ошеломлённый Луис последовал за ним, выжимая из своего корабля то же ускорение. Антиперегрузочная кабина спасла его от смертельной перегрузки. Неужели инопланетянин проверяет его манёвренность?

Вряд ли. Похоже, он не склонен к трюкам.

Следуя за инопланетянином на порядочном расстоянии, Луис теперь находился гораздо ближе к серебристому шару. А что, если повернуть корабль, подлететь к артефакту, прикрепить его к корпусу и смотаться?

Нет, не выйдет. Чтобы повернуть к шару, ему придётся тормозить, а инопланетянину, чтобы атаковать, — нет. Кроме того, ускорение в 20 «g» — предельное для его корабля.

Хотя удирать, возможно, всё равно придётся. Разве есть гарантия, что инопланетянин сыграет честно? Чёрт его знает, что на уме у этого существа.

Луис решил свести риск до минимума. В его скафандр были вмонтированы датчики, посылающие в компьютер показания жизненных функций. Луис запрограммировал компьютер автопилота на взрыв термоядерной установки в случае, если его сердце остановится. Кроме того, в скафандре была специальная сигнальная кнопка, с помощью которой можно взорвать установку вручную.

Войдя в атмосферу планеты, корабль инопланетянина как будто взорвался оранжевыми огнями. Какое-то время он летел в свободном падении, а затем в миле от поверхности океана резко затормозил.

— Рисовщик, — пробормотал Луис и приготовился, чтобы не ударить лицом в грязь, повторить тот же манёвр.

Конусообразный корабль ничуть не выглядел потрёпанным. Должно быть, у него безреакционный привод, как и у самого Луиса, или антигравитационный привод кзинов. И тот и другой считались наиболее совершенными в техническом отношении, точными и безопасными для находящихся поблизости объектов.

…Острова были разбросаны по всему океану. Инопланетянин сделал пару витков и будто наугад опустился на один из них — легко, словно пёрышко.

Луис последовал за ним. На мгновение Луис представил, что пока он концентрируется на посадочных манёврах, инопланетянин может с помощью какого-нибудь невообразимого оружия разнести его корабль вдребезги, и неприятный холодок пополз по его спине… Но всё обошлось. Целым и невредимым Луис приземлился в нескольких сотнях ярдов от инопланетного корабля.

— Если ты попытаешься причинить мне вред, взрыв уничтожит оба наших корабля, — передал Луис пришельцу с помощью лазерного луча.

— Кажется, мыслительный процесс наших видов одинаков. Я выхожу.

Вскоре пришелец уже стоял около носа своего корабля. Его фигуру венчал широкий круглый шлем. Луис защёлкнул застёжку своего шлема и мягко спрыгнул на песок.

Правильно ли он поступает?

В любом случае, игра лучше, чем сражение. И веселее. А кроме того, у него больше шансов победить в игре, нежели в сражении.

«Но мне бы не хотелось возвращаться домой без стасис-контейнера», — подумал Луис. За 180 лет своей жизни он так и не сделал ничего стоящего: не подарил миру потрясающих научных открытий, не выиграл ни одной предвыборной кампании, не сверг ни одного правительства. Стасис-контейнер — вот его единственный шанс.

— Шансы равны, — сказал Луис.

Его мускулы и вестибулярный аппарат с лёгкостью приспособились к чужой гравитации. В сотне футов огромные зелёные волны, словно специально предназначенные для сёрфинга, с шипением накатывались на девственно белый песок. Превосходный пляж для вечеринки с пивом.

Луис решил попозже непременно покататься на животе в гигантских волнах, если воздух окажется пригоден для дыхания, а вода не будет кишеть хищниками. Луис ещё не успел как следует проверить планету.

Он шёл навстречу инопланетянину. Его ботинки увязали в песке.

В инопланетянине было не больше пяти футов роста. Спускаясь с корабля, он выглядел выше — видимо потому, что состоял словно из одних ног. Тощие ноги длиной фута в три, торс, похожий на пивной бочонок. Шеи не видно. И как это он мог так быстро вертеть головой! Возможно, нечто, выполняющее функции шеи, скрывалось за толстыми складками жёлтой словно хром кожи, висящей под выростом подбородка.

Прозрачный дутый скафандр, стянутый на плече, сверху и снизу мудрёного локтевого сустава, на запястье, бедре и колене, ничем не напоминал скафандр Луиса. На запястье и щиколотке виднелись форсунки. В петлях на груди были закреплены какие-то инструменты. На шее под скафандром висела чёрная коробка. Луис с опаской разглядывал все эти инструменты — ведь любой из них мог оказаться оружием.

— Я думал, ты выше ростом, — заметил инопланетянин.

— На лазерном экране ничего толком не разберёшь, да? Мой тоже что-то там напутал. Ты захватил монету?

— Скри-и-и? — инопланетянин назвал предмет. — А мы разве предварительно не побеседуем? Меня зовут скри-ии.

— Мой компьютер не может перевести это. Да и произнести… Меня зовут Луис. Ваш вид уже встречался с другими, кроме нашего?

— Да, дважды. Но я — не эксперт в этой области.

— Как, впрочем и я. Оставим же вежливость экспертам. Мы здесь для того, чтобы играть.

— Выбирай символ, — сказал инопланетянин и протянул Луису «монету».

Тот принялся внимательно разглядывать замысловатый, сделанный из платины или чего-то подобного предмет с острыми углами. На одной стороне было выгравировано изображение руки с тремя когтями, а на другой — планеты с очертаниями ледяных гор. А может и не гор, а материков.

Луис вертел в руках монету, словно не зная, какой символ выбрать. На самом деле он тянул время.

Н-да. Эти форсунки вполне могут оказаться каким-то оружием. А может, и нет. А что, если он выиграет? Может, он выиграет смерть?

Но если его сердце остановится, они умрут оба. Ни один инопланетянин не сможет подобрать оружие, которое парализовало бы Луиса, не убив.

— Я выбираю планету. Бросай первым ты.

Инопланетянин швырнул монету в сторону корабля Луиса. Тот проводил её взглядом и сделал два шага, чтобы поднять. Когда он выпрямился, инопланетянин уже стоял за его спиной.

— Рука, — сказал Луис. — Моя очередь. — Один раз он уже проиграл. Луис бросил монету. Она блеснула в ярком свете. Внезапно Луис заметил, что инопланетный корабль исчез.

— Что выпало? — процедил он.

— Нам нет нужды умирать, — сказал инопланетянин. Его руки сжимали нечто, висящее в петле на его груди. — Это — оружие. Если я применю его, мы оба погибнем. Пожалуйста, не пытайся добраться до своего корабля.

Луис прикоснулся к кнопке, которая могла взорвать термоядерную установку.

— Мой корабля поднялся, когда ты повернул голову, глядя на скри-и-и. Теперь он находится вне досягаемости любого взрыва, который ты можешь вызвать. Нам нет нужды умирать — если ты, конечно, не попытаешься добраться до своего корабля.

— Ошибаешься. Я могу лишить корабль его пилота. — Луис продолжал держать руку на кнопке. Чем быть обманутым каким-то инопланетянином, лучше уж…

— Пилот находится на борту корабля вместе с астронавтом и скри-и-и. Я всего лишь офицер из службы коммуникаций. Почему ты решил, что я один?

Луис вздохнул. Его рука безвольно скользнула вниз.

— Потому что я болван, — горько проговорил Луис. — Потому что ты использовал местоимение единственного числа — или это сделал мой компьютер. Потому что я принял тебя за игрока.

— Я и сыграл. Я поставил на то, что монета отвлечёт твоё внимание и ты не увидишь, как улетает мой корабль. Всё так и вышло. Я почти не рисковал.

Луис кивнул. Всё стало ясно.

— Однако, я не исключал, что ты выманил меня из корабля для того, чтобы убить. — Компьютер по-прежнему переводил инопланетянина, используя формы единственного числа личных местоимений. — Мы уже потеряли один исследовательский корабль, летевший в этом направлении.

— Вот оно что, так значит, ты невиновен, — едко заметил Луис. Внезапно его осенило. — Докажи, что ты действительно держишь оружие.

Инопланетянин подчинился. Луис не увидел никакого луча, однако песок у его ног буквально взорвался. Раздался громкий треск, и вспышка, похожая на молнию, на мгновение ослепила «его. Инопланетянин действительно сжимал в руках нечто делающее дырки.

Это уже слишком. Луис нагнулся и подобрал монету.

— Раз уж мы здесь, не доиграть ли нам до конца?

— С какой целью?

— Чтобы узнать, кто победит. Разве вы не играете ради удовольствия?

— С какой целью? Мы играем, чтобы выжить.

— Ну тогда убирайся к чёрту, — прорычал Луис и повалился на песок. Он упустил свой шанс прославиться. Опять. Делами людей управляет прилив… А за ним наступает отлив. Этот отлив уже унёс памятники Луису Ву, учебники истории, упоминающие имя Луиса Ву, словно ненужный хлам, выброшенный за борт.

— Ты ведёшь себя странно. Ведь игра — это риск. А рискуют только ради того, чтобы выжить.

— Чушь собачья.

— Мои компьютер не может перевести это сообщение.

— Ты знаешь, что представляет собой этот артефакт?

— Я знаю кое-что о существах, создавших его. Они много путешествовали.

— Никто ещё не находил такой большой стасис-контейнер. Его ценность огромна.

— Говорят, эти существа применили оружие, которое положило конец войне, уничтожив всех участников.

Они смотрели друг на друга. Возможно, оба думали об одном и том же. «Разразится ужасная катастрофа, если не моя цивилизация завладеет этим сверхоружием».

Но так рассуждали бы люди. Кзин подумал бы так: «Теперь я могу покорить вселенную. Я имею на это право.

— О, Финейгл, какая досада! — пробормотал Луис сквозь зубы. — Надо же было нам встретиться!

— Это было не случайно. Мои приборы обнаружили твой корабль, когда ты вновь вошёл в систему. Чтобы опередить тебя, мне пришлось сделать гигантский скачок. Он повредил мой корабль и убил одного члена экипажа. Артефакт принадлежит мне. Я заработал это право.

— Обманом, чёрт тебя побери, — Луис выпрямился.

И вдруг страшная догадка расколола его мозг.

4

Сила тяжести. Плотность атмосферы планеты зависит от силы тяжести на ней. И от луны-спутника. За миллиарды лет эволюции большой спутник должен был разредить атмосферу. У планеты без спутника с размерами и массой Земли воздух должен быть непригодным для дыхания — слишком плотным, ещё хуже, чем на Венере.

Инопланетянин издал какое-то восклицание, которое компьютер Луиса не смог перевести.

— Скри-и-и! Куда девалась вода?

Луис повернул голову. Увиденное озадачило его, но лишь на мгновение. Океан отступил, отступил непостижимо далеко. Его гладкая поверхность сверкала примерно в полумиле от берега.

— Куда девалась вода? Я не понимаю.

— Зато я понимаю.

— Куда же? Учитывая отсутствие луны, приливы и отливы здесь невозможны. Но и в любом случае никогда отлив не может произойти так быстро. Объясни, пожалуй ста.

— Хорошо. Для этого нужно воспользоваться телескопом на моём корабле.

— Но ведь там может быть оружие.

— Слушай меня внимательно, — сказал Луис. — Ещё немного, и твой корабль будет уничтожен. Спасти его может только лазер связи на моём корабле.

Слова Луиса привели инопланетянина в замешательство. Мгновение спустя он сдался.

— Если бы у тебя было оружие, ты уже воспользовался бы им. Теперь ты всё равно не сможешь остановить мой корабль. Но помни, я по-прежнему вооружён… — Инопланетянин переступал с ноги на ногу за спиной Луиса. Его треугольный рот беспокойно подёргивался, пока Луис настраивал телескоп и экран. Вскоре показалось звёздное небо. По нему быстро передвигался зелёный конусообразный корабль с тёмно-зелёной маркировкой. Внизу экрана виднелось тёмное атмосферное пятно.

— Видишь? Артефакт находится около горизонта. Он быстро движется.

— Это понятно даже низшему разуму.

— Да ну? А тебе понятно, что у этой планеты должен быть массивный спутник?

— Но его нет — разве что он невидим.

— Он не невидим. Он просто слишком маленький, незаметный. Но тогда у него должна быть громадная плотность.

Инопланетянин молчал.

— С чего мы взяли, что серебристый объект — стасис-контейнер Поработителей. Обычно у стасис-контейнеров совсем другой размер и совсем другая форма. Нас ввело в заблуждение то, что объект блестел, как поверхность стасис-поля, и формой напоминал шар, как артефакт. Планеты — это тоже шары: но их сила тяжести не даст втянуть объект диаметром всего лишь в десять футов. Для этого он должен быть или слишком жидким, или слишком плотным. Ты понимаешь меня?

— Нет.

— Не знаю, по какому принципу работает твоё оборудование. Мой радар сверхдальнего сканирования использует гиперволновый пульс для поиска статис-контейнеров. Если какой-то объект останавливает гиперволновый пульс, значит его плотность больше, чем плотность разложенной материи в любой нормальной звезде. А этот объект настолько плотен, что может вызывать приливы и отливы.

На экране показалась маленькая серебристая бусина. Она находилась у самого носа корабля. Луис собрался было почесать заросший подбородок, но наткнулся на кислородную маску.

— Теперь я понял тебя. Но как это могло случиться?

— Остаётся только гадать. Ну?

— Вызови мой корабль. Мы должны спасти их, иначе они погибнут.

— Я должен быть уверен, что ты не помешаешь мне. — Луис взялся за работу. Вскоре зажглась сигнальная лампочка — это компьютер вышел на корабль инопланетянина с помощью лазера связи.

Луис заговорил без обиняков:

— Немедленно покиньте сферический объект. Это не артефакт. Это сгусток материи нейтрино, каким-то образом оторвавшийся от нейтронной звезды.

Ответа, разумеется, не последовало. Пришелец стоял за спиной Луиса, но не говорил ни слова. Возможно, компьютер на его корабле не мог справиться с двойным переводом. Однако инопланетянин всё время повторял какой-то странный жест обеими руками.

Зелёный конус резко повернулся широкой стороной к телескопу.

«Отлично, они рванули в сторону», — сказал Луис себе. — «Может, им ещё удастся описать гиперболическую кривую».

Луис почти закричал:

— Используйте всю мощность корабля! Вы должны оторваться от сфероида.

Два объекта, казалось, начали расходиться. Скорее всего это была иллюзия, потому что они уже находились в пределах видимости.

— Не давайте маленькой массе одурачить себя. — Ненужный теперь совет. — Компьютер, какова масса десятифутового нейтронного шара?

— Примерно 2х10^-6 массы этой планеты.

— Компьютер, какова сила притяжения на его поверхности? Я не могу поверить в это!

Два объекта снова начали сближаться.

«Чёрт побери, — подумал Луис. — Если бы инопланетяне не прилетели раньше, на их месте оказался бы я».

Он продолжал говорить, хотя теперь это не имело никакого значения. Луис просто снимал напряжение.

— Мой компьютер сообщает, что сила притяжения равняется приблизительно десяти миллионам «g». С этим можно справиться. Закон всемирного тяготения Ньютона. Ты слышишь меня?

— Они слишком близко, — сказал инопланетянин. — Теперь их уже ничто не спасёт…

…Зелёный корабль начал разрушаться за долю секунды до столкновения. Со стороны это выглядело не более опасным, чем удар мяча для гольфа о стену крепости. Маленькая серебристая бусина как будто просто прикоснулась к боку корабля. В то же мгновение корабль смялся, как сминается обёрточная бумага в кулаке человека. Только вместо кулака была маленькая бусина, вспыхнувшая ярко-жёлтым цветом. Серебристый шар чуть больше десяти футов в диаметре.

— Я скорблю, — сказал инопланетянин.

— Теперь всё понятно, — проговорил Луис. — Вот почему на экране появлялись помехи, когда мы обменивались лазерными посланиями. Эта глыба нейтрино находилась прямо между нашими кораблями и искривляла световые лучи.

— Кто же расставил нам эту ловушку? — вскричал инопланетянин. — Неужели у нас есть столь могущественные враги, которые шутя играют такими массами?

«Он что, параноик? — подумал Луис. — Может, весь их вид этим страдает?»

— Простое совпадение. Взорвавшаяся нейтронная звезда.

Некоторое время инопланетянин молчал. Телескоп, не находя лучшего объекта, по-прежнему был сфокусирован на бусине. Её свечение уже исчезло.

— В своём антиперегрузочном скафандре я долго не протяну, — сказал инопланетянин.

— Мы полетим быстро. Я могу достигнуть Маргрейва за пару недель. Если ты продержишься это время, там мы соорудим контейнер со специальной средой и будем держать тебя в нём, пока не придумаем чего-нибудь получше. На его изготовление уйдёт не больше пары часов. Я сообщу заранее.

Взгляд всех трёх глаз инопланетянина сошёлся в одной точке на переносице Луиса.

— Ты можешь посылать сообщения со сверхсветовой скоростью?

— Конечно.

— Значит, твои знания представляют некоторую ценность. Я полечу с тобой.

— Спасибо за одолжение.

Луис стал нажимать на кнопки.

— Маргрейв. Цивилизация. Люди. Лица. Голоса. Чушь собачья…

Корабль взмыл вверх, разрывая атмосферу. Кабина перегрузок повибрировала несколько мгновений, а затем всё успокоилось.

— Что ж, — проговорил Луис. — Всегда можно вернуться.

— Ты хочешь вернуться?

— Думаю, да.

— Надеюсь, ты будешь вооружён.

— Что? Ты, может, параноик?

— Ваш вид слишком доверчив, — сказал инопланетянин. — Удивительно, что вы выжили. Эта глыба нейтрино может быть прекрасной защитой. Она втягивает в себя всё, что приближается к сферической поверхности. Любой корабль, оказавшийся в этой системе, быстро обнаружит странный объект. Экипаж примет его за артефакт. Что ещё они могут подумать? Они подлетят к нему, чтобы рассмотреть получше…

— Всё верно, но эта планета пуста. Защищать некого.

— Может быть, некого.

Планета под ними становилась всё меньше и меньше. Луис Ву направил корабль в глубины космоса.

Перевод: А. Миронова

Безопасно при любой скорости

Вы спрашиваете с сомнением в голосе, неужели меня подвела машина, и я уже вижу в ваших глазах ужас от мысли, что и ваша машина способна на подобное предательство!

Представьте: срок человеческой жизни поистине безграничен, то есть речь идёт о потенциальном бессмертии. В свою очередь, наука и техника изо всех сил оберегают ваше божественное существование — и каков результат? Вас почти всегда подстерегает участь покойника. Внезапное расширение дезинтегрирующего поля в уборщике кухни — а вы так некстати оказались рядом. Решили телепортироваться — в кабину передатчика вошли, а из кабины приёмника не вышли. Почему-то разогналась до ста миль в час движущаяся дорожка, и на повороте вас швырнуло центробежной силой на стену ближайшего здания. А что произойдёт, если возьмут да и погибнут на Тысяче Миров растения, из которых получают столь необходимый экстракт? Какой тогда у вас выбор? Правильно — превратиться в седого, морщинистого маразматика. Согласен, ничего подобного в истории человечества пока не случалось, но ведь чем чёрт не шутит? Но если человек не может доверять своей технике, то чему, спрашивается, он тогда вообще может доверять?

Поверь, читатель, случившееся было вовсе не так уж плохо.

Это произошло на Маргрэйве, мире, где ещё не закончилась первая стадия колонизации. Я летел на высоте тысячи футов, направляясь к району лесозаготовок, и находился в двадцати минутах от Треугольного озера, на пути к реке Завитушка. Вот уже несколько дней лесозаготовочные машины старательно пилили деревья, которые, как выяснилось, для этих целей недостаточно состарились, и мне надо было доставить необходимые для механика данные, чтобы он изменил несколько параметров в управляющем компьютере. Флаер шёл на автопилоте, потому что я, расположившись на заднем сиденье, играл в сложный двухэтажный солитёр. Кстати, с включённой камерой — если я выиграю, то моё хвастовство можно будет подтвердить снятыми кадрами.

Вдруг на меня спикировала птица рух; схватив машину громадными когтями, чудовище проглотило её. Надо поставить вас в известность, что подобное не может случиться нигде, только на Маргрэйве. Во-первых, в любом из цивилизованных миров я не использовал бы флайер для двухчасовой поездки, а просто вошёл в трансферную кабину. Во-вторых, где ещё по небу летает рух?

Итак, эта большая чёртова птица слопала меня, и я оказался в темноте её желудка. Машина продолжала двигаться вперёд, не обращая внимания на птицу, но внезапно её начало трясти, послышался какой-то скрежет: видимо, рух пытался лететь туда, куда считал нужным. Я включил рацию — бесполезно. Либо радиоволны не могли пробиться через всё это мясо вокруг меня, либо путешествие через птичий пищевод сбило антенны.

Мне больше ничего не оставалось делать, как включить освещение кабины и продолжить игру. Скрежет продолжался, но теперь я хотя бы мог видеть, что его вызывало. Когда-то рух проглотил несколько булыжников — так цыплёнок глотает гравий для пищеварения, и теперь здоровенные камни тёрлись о машину под действием перистальтики. Блестящая перспектива: после того как её разломает на мелкие кусочки, за них (и, разумеется, за меня) смогут взяться желудочные соки.

Интересно, насколько сообразителен и способен прийти к правильному выводу управляющий лагерем лесозаготовителей компьютер? Удалось ли заметить нисходящее скольжение руха и то обстоятельство, что птица проглотила машину? Если управляющий мозг настолько умён, насколько мне хотелось бы верить, то он уже занимается делом.

Этого я так и не выяснил. Внезапно сиденье-кокон окутало меня, словно заботливая матушка, и раздался мясистый трехсотмильвчасный шмяк! Кокон развернулся. Огни моей кабины всё ещё пронизывали светившуюся красным жидкость вокруг меня, но она стремительно темнела. Валуны перестали кататься, а мои карты порхали по всей кабине, словно снежинки.

Очевидно, я забыл одну крошечную горку, когда программировал автопилот. Рух блокировал радар и сонар — и вот результат! Я поколдовал над клавиатурой, и экспериментирование показало, что двигатель сломан, радио по-прежнему не действует, а сигнальные ракеты не простреливают живот птицы.

Выбраться наружу нельзя — сразу попадёшь в поток пищеварительных соков. Но я бы всё равно это сделал, имейся в моём распоряжении вакуумный костюм. Откуда мне было знать, что он понадобится для двухчасовой поездки? Оставалось только одно: я собрал карты и, перетасовав их, начал новую игру.


Прошло полгода, прежде чем туша руха разложилась настолько, что я смог выбраться. К этому времени я выиграл пять раз в двухэтажном сложном солитёре.

Правда, на плёнку заснял только четыре победы, так как камера в конце концов сломалась. Аварийный пищеизготовитель работал прекрасно, к сожалению, меню не баловало меня разнообразием. Производитель воздуха тоже не отказывал, а телевизор-часы безупречно служил — как часы. В качестве телевизора он показывал только яркую рябь. Санузел дотянул до августа, но без особых проблем мне удалось его починить. В два часа дня 24 октября я, недолго поборовшись с дверью, открыл её. Дорогу удалось прорубить через пару руховых рёбер, а также мумифицированные плоть и кожу. Я наполнил до отказа грудь настоящим воздухом — он пах рухом! Производитель воздуха безумно гудел, словно старался поглотить весь запах.

В небо взлетели несколько ракет, и через пятнадцать минут спасательная машина отвезла меня домой.

К мистеру Диксону, президенту «Дженерал Транспортейшен», у меня был только один вопрос: почему он не включил тюбик депилятора в аварийный запас? «Потерпевший кораблекрушение и выглядеть должен соответствующим образом, — ответил он мне. — Если у вас отрастёт годовалая грива, спасатель сразу поймёт, что вы долго были в переделке, и предпримет нужные шаги».

«Дженерал Транспортейшен» заплатила мне вполне приличную сумму, компенсировав тот факт, что их изделие не смогло справиться с рухом. (Слышал, они модернизируют модель следующего года). Кстати, такую же сумму я получу от них за эту статью. Дело в том, что появились странные и дискредитирующие меня слухи по поводу моего опоздания на реку Завитушка.

Итак, я не только пережил этот инцидент без вреда для себя, но и вынес из него существенную выгоду.

Читатель, не переживай, твоя машина совершенно безопасна, но лишь при условии, что она выпущена позже 3100 года.

Перевод: Е. Монахова

Загрузка...