Полуночница

Пролог

Устроиться работать в господский дом казалось большой удачей. Там всегда были сносная еда и крыша над головой, а иногда, по праздникам, удавалось урвать остатки изысканных кушаний, которыми баловалась княжеская семья. Разумеется, за всё это приходилось платить: стёртыми до красных мозолей руками и сорванной от нагрузок спиной. Но моя мать всё равно радовалась, что случай помог ей попасть именно в замок, несмотря на тяжкий труд и суровые наказания, следовавшие за малейшим промахом.

Меня она нагуляла, не надев красного подвенечного платья, а потом так и не вышла замуж, хотя не испытывала недостатка в мужском внимании. Когда я была маленькой, родительница утверждала, что мой отец — некогда приглянувшийся ей сын мельника, потом говорила — рослый кузнец, занимающийся ковкой для нужд Вижского града, а затем, очарованная княжеской семьёй, у которой работала, она стала уверять меня, что в моих жилах течёт благородная кровь.

Я же полагала, что матушка сама не ведала правды, но, так или иначе, моё истинное происхождение по сей день остаётся загадкой.

Я не знала иной жизни, кроме как в господском доме. Я не жила в праздности, но и от особой бедности не страдала. Свой кусок хлеба я всегда получала. Правда, иногда чёрствый или подгорелый, но всё-таки его мне давали, и я не оставалась голодной. И тем не менее мне постоянно чего-то недоставало: я с завистью смотрела на полный всевозможных вкусностей стол семьи князя, на яркие ткани, которые носили благородные, на удобные туфельки на ногах их младшей дочери.

И больше всего я ненавидела её, мою ровесницу, просто так имеющую всё то, о чём я смела только мечтать. Мать же на мои опасные мысли лишь укоризненно качала головой и метко замечала:

— Каждому по рождению даётся, Уна.

Но я её не слышала, ловя носом тянущийся шлейфом за дочерью князя аромат пионовой пахучей воды — одного из неисчислимых получаемых ею подарков. Я смотрела на неё, такую же девочку, и не могла понять, чем она лучше меня: вечно вздёрнутый нос, надменный взгляд, пухлое тело и руки с маленькими, короткими пальчиками. Мои глаза не блёклые, как у неё, тело тоньше и крепче, закалённое ребяческими битвами, и только кожа темнее из-за вечного дворового загара. Но зато я ведь куда быстрее бегала и проворнее лазила по деревьям…

— Это не занятия для юной барышни, милая, — отвечала мне мать на задаваемые вопросы.

Тогда я стала мучить её, пытаясь выяснить, как я могу стать такой же хорошей, чтобы князь принял меня за равную в свой дом. Тогда я все ещё думала, что люди получают ровно столько, сколько они заслуживают. О возможной несправедливости я узнала только потом.

Из сбивчивых пояснений матушки я не уяснила главную мысль: мне никогда не стать такой же, как дочь князя, и я не смогу жить, как она. Но я поняла эти умозаключения по-своему и с того дня начала вести себя, словно принадлежала к господам: порвала старые тряпки на ленты и заплела их в волосы, надела единственное платье и оставила мальчишеские забавы, научившись надувать губки, подражая благородным барышням.

Но, как и следовало ожидать, юной княгиней я так и не сделалась, зато среди ребятни за мной закрепилось неприятное прозвище.

— Королева-нищенка! — показывая на меня пальцем, хохотали мальчишки.

Расстроенная, я сняла с волос «ленты», стянула бедное платье, изорвала его в клочья и выбросила долой вместе с прежними наивными помыслами, но мать сильно обругала меня за уничтоженные юбки, и я долго не могла с удобством сидеть, мучаясь от боли. Зато с тех пор я надолго потеряла всякую любовь к светским нарядам, ценя удобство обычных мальчишеских штанов.

Взгляд из завистливого стал по-звериному озлобленным, а поведение несносным, и матушка никак не могла унять мой нрав.

— В нашем мире больше всего везёт тем, кто умеет терпеть, — поучала она меня, живя в полном соответствии с названным правилом. Я же считала его неверным и не желала покорно выдерживать невзгоды и сносить придирки благородных.

Однажды идущий передо мной князь обронил несколько монет. Я подбежала, схватила их и кинулась следом за ним, чтобы отдать. Но мужчина быстро ушёл вперёд, и я не смогла его догнать. Когда я осталась с находкой наедине, в сердце возник соблазн её оставить.

Несмотря на укоры совести, так я и поступила. Монеты я отдала матушке, и та меня сперва за них отругала. Хотела вернуть князю, но тот вскоре уехал. Относить деньги его жене мать так и не решилась. Пришла зима, а вместе с ней голод, и этот мой поступок позволил в довольстве переждать холода, а мне даже купили тулуп, подбитый кроличьим мехом.

Я росла, мешаясь под ногами у дворовых и постепенно начиная помогать матери. И успела почти что успокоиться, пока однажды не увидела её.

Она была прекрасна, одетая в изумрудное платье из мягкого шелка. На её ногах красовались искусно сшитые туфельки из кожи тончайшей выделки и снежно-белые чулочки, заканчивающиеся кружевными панталонами, а голову покрывала кокетливая шляпка с мелкими бабочками, собранными из маленьких бусинок. Гладкая кожа имела ценящийся среди знати бледный цвет, хотя сохраняла розовый румянец на щеках. Завитые золотистые локоны спускались волною по спине.

Новый подарок для дочки  князя. Необыкновенная фарфоровая куколка, о которой я начала грезить с тех пор, как впервые увидела. Она была так невообразимо хороша, что я не могла думать ни о чём другом. Даже подруги юной княжны, никогда не имевшие недостатка в искусно сделанных игрушках, с завистью смотрели, как девочка, балуясь, напоказ играла с подарком. Что же говорить обо мне, растущей среди той ребятни, которая в своих забавах представляет одну и ту же палку и ребёнком, и одноручным мечом? Куколка сразу очаровала меня.

Глава 1

— Эй, крыска! — окликнул чей-то грозный бас. Я попыталась юркнуть в щель, но меня тут же схватили за шкирку. — Смотри-ка, Лунн, что за существо!

— Занятно, — ответил второй, с интересом разглядывая меня. Его цепкий взгляд подметил криво обрезанные грязные волосы и рваный мужской наряд, задержался на дырках и жирных пятнах на старой ткани, остановился на ползущих по телу синяках и ссадинах, постоянно возникающих у меня, пока я шустро лазила по деревьям или бегала во внутреннем дворе.

— Ну и юркий же пацанёнок! — воскликнул тот, что меня нашёл.

— Глаза разуй, — грубо одёрнул его Лунн. — Это девка!

— Ба! Да ты прав.

Меня не отпускали. Я перестала отчаянно вырываться и замерла в мужских руках, выжидая момент, чтобы выскользнуть. Сердце билось в груди как бешеное.

— В Вижском граде почти не осталось детей. Сколько тебе лет, девочка?

— Девять, — намеренно солгала я, желая показаться младше.

— А зовут как?

— Уна...

Тот, что выглядел старше, Лунн, дал мне со своего стола печенье, на которое я заглядывалась, не зная деликатесов. Я тут же накинулась на еду и быстро съела подачку, опасаясь, что её, передумав, отберут. Крошки с рук я слизала, не желая расставаться даже с малым. Когда ещё такая щедрость перепадёт!

 Наконец, насмотревшись вдоволь, они меня отпустили. Вырвавшись из мужской хватки, я побежала прочь. И испытала счастье: ничего не случилось, ещё и взамен получила угощение. Как потом оказалось, радовалась я зря. Обо мне не забыли, но на некоторое время жизнь пошла своим чередом. Ничего не поменялось, и я жила дальше: как прежде впроголодь, подбирая крохи, но зато почти не находилось случаев, когда я опасалась за свою жизнь.

К концу лета в замок пришла новая весть: веряне смогли прорваться в столицу и захватить царский дворец. Теперь на престоле сидел варвар, чему обрадовались новые владельцы замка, закатив шумный пир.

А по осени приехал новый князь. Как и все люди его народа, он был высок, темноволос и широк в плечах. На его лице росла густая борода, делая мужчину похожим на дикого зверя. Я его опасалась, наслушавшись от прислуги страшных историй о кровавых бесчинствах, следующих за наместным князем по пятам. Вместе с ним прибыл и его друг, Бьярне. Поговаривали, что тот скоро уедет и у нас будет гостить недолго.

Как-то по замку пошёл приказ всем девушкам не старше восемнадцати и не младше восьми явиться во внутренний двор. Таких нас нашлось немного. Надеясь, что обо мне не вспомнят, я ослушалась и отсиживалась на кухне. Новая повариха в последнее время тайком баловала меня, отчего у меня даже стали не так сильно выпирать кости, а щёки — не выглядеть столь впалыми. Оказалось, что во дворе меня недосчитались, и Лунн, не так давно побаловавший печеньем, отправился на поиски никому прежде не нужной сироты.

— Как тебя... Уна. Пошли, — приказал он мне. Мне пришлось отправиться за ним следом, а повариха тайком напоследок осенила меня защитным знаком, который я увидела краем взгляда.

Снаружи уже находилось множество напуганных и рыдающих девочек. Некоторых из них насилу отрывали от материнской юбки, чтобы отправить вместе с уезжающими верянами. Бьярне с разрешения князя отбирал тех, кто подходил ему по каким-то неясным мне тогда причинам. Никто не говорил, для чего нужны другу хозяина замка люди, но во внутреннем дворе царила атмосфера отчаяния и безнадёги. Я тоже невольно ей поддалась и, когда мужчина придирчиво меня оглядел, посмотрела на него затравленно и боязливо.

— Сирота, — для чего-то счёл нужным пояснить Лунн. Это позже я узнала, что всех тех, кто не имел родителей, забирали без разбора. Тогда же слова Бьярне прозвучали для меня как гроза в ясный полдень:

— Увести.

И меня посадили в кибитку с такими же напуганными детьми. Нам не дали даже забрать свои вещи и попрощаться с родными. Я не имела особых пожиток, а люди замка меня не держали: ведь матушка умерла, а отца я не знала. Поэтому о жизни, оставленной в Вижском граде, я почти не грустила, хотя и на то, что принесёт мне новый день, тоже не питала надежд.

В повозке было тесно, душно и пахло потом и грязным телом. Неудивительно, что вскоре мы стали заболевать одна за другой. Я пока держалась, но вскоре заметила, как стала неестественно зудеть кожа головы. Сняла с волос мелкую подвижную мошку — виновницу бед. Другие девушки тоже постоянно чесались, мучаясь, как и я. Но хуже того, я постоянно слышала чужой надсадный кашель, которому не было конца. Тяжелее всего переносила путь самая младшая из нас, Кая. Уже на второй день её стало лихорадить. Девушки постарше ухаживали за ребёнком, но состояние больной никак не улучшалось. Наконец Элина, одна из тех, кого мы негласно уважали, на остановке подошла к Бьярне и смело заявила:

— Господин! Молю вас, найдите лекаря. Все дети больны. Особенно худо себя чувствует Кая. Если так пойдёт дальше...

Но мужчина её даже не выслушал. Он просто прервал сбивчивую речь:

— Мне это неинтересно, и впредь не подходите ко мне с такими вопросами.

Южанин тут же отвернулся. Я ещё подумала, почему он не дал девушке, обратившейся с просьбой, плетей за дерзкую выходку. Веряне уничтожали любого, кто выскажется против. И только потом осознала: причинить вред Элине, самой красивой из нас, — большое расточительство. За неё Бьярне, наверняка, хотел выручить хорошую сумму. Возможно, даже ту, которая покроет смерть всех находящихся в кибитке детей.

Глава 2

Пребывание в доме Итолины Нард сказалось на мне благотворно. Я перестала выглядеть болезненно, благодаря хорошей и сытной пище. Даже волосы немного отросли, и теперь они едва достигали плеч. Я перестала походить на грязную замарашку, привыкнув к ежедневным ваннам с пышной пеной, приятно пахнущей луговым разнотравьем, и приучившись к чистоте.

Голову мне всегда мыла Элина и до красноты растирала тело мочалкой. Потом я тихо сидела, а она расчёсывала гребнем пряди, раздирая спутанные колтуны. Когда их совсем не оставалось, я ложилась на её колени, и девушка перебирала мои волосы. Я жмурилась от удовольствия, постепенно засыпая. Баюкал голос Мев: она тихо напевала вижскую колыбельную, отчего веки сами собою смыкались.

Среди клиентов у них не было отбоя, чего следовало ожидаться с учётом их внешности, но это всё равно удручало. Госпожа сама отбирала тех, кому разрешала прикоснуться к своим мотылькам. Живущие в доме часто рассказывали ужасы о других подобных заведениях, и мне, уже повидавшей достаточно горя, легко верилось в эти рассказы. Как-то я замучила расспросами Мев, зная, что, в отличие от Элины, она наверняка поведает правду. Сначала соседка отбивалась от вопросов как могла, но потом всё-таки сдалась.

— Мев! — дёрнула её я, — Почему госпожа к нам так добра?

Она горестно вздохнула и решилась дать ответ:

— Я не знаю, Уна. Но я слышала, что Итолина раньше сама занималась тем же, чем мы. Говорят, её дама скопила достаточно средств и завещала их ей. Других занятий госпожа Нард не имела и продолжила дело. У неё ведь нет родственников или детей. Мне кажется, содержание салона развлекает её и спасает от скуки. Да, она не скупа, но и не готова просто так расставаться с деньгами. Поэтому ждёт, что ты тоже сполна вернёшь потраченное.

Мев и Элина старались не поднимать больную тему, но мы все знали, хотя и не говорили вслух: мои лунные дни однажды-таки настанут, и я начну работать, как они. Но пока этого не случилось, я жила в своё удовольствие, в безделье слоняясь по многочисленным коридорам дома.

С попытки залезть на крышу уже прошло достаточно времени. На чердаке сменили замок на новый, не поддающийся грубым уловкам, и я лишь горестно смотрела на него, не способная взломать.

Я часто пробиралась в крыло госпожи. Мне нравилось слушать разговоры, не предназначенные для детских ушей, прячась в тени за дверью. Посетители Итолины все как один могли похвастаться хватким, пытливым умом, а она сама очаровывала меня, несмотря на вызываемый страх.

Хозяйка салона пользовалась насыщенными духами, запах которых в моей памяти оказался навсегда связанным с её железной волей и стальным характером. Мев была права: эта женщина сурова и требовательна, причём не только к окружающим, но и к самой себе. Во мне Итолина вызывала нечто вроде уважения, а её манеры восхищали и заставляли любоваться. Несмотря на отпечаток прожитых лет и немного грубоватые черты лица, госпожа сохраняла уверенность в себе и только заражала ею окружающих. Её движения я запомнила танцующе-плавными, не такими прерывистыми, как у многих людей. Обаяние хозяйки дома подчиняло многих искушённых мужчин. Где-то в глубине души я хотела в будущем стать такой же, хотя ещё не отдавала себе в этом отчёта в этом желании.

Я могла подолгу любоваться сквозь тонкую щель, как госпожа доставала тонкую трубку, наполняла её душистым табаком и медленно разжигала, а в комнате от этого разливался сизый дым. Однажды я тайком пробралась в её покои и дрожащими от волнения руками открыла заветную коробочку, чтобы тоже попробовать закурить. Кое-как я насыпала табак, при этом случайно рассыпав немного на стол, и затянулась, подобно нашей даме. Но, вдохнув слишком много едкого дыма, я тут же с непривычки закашлялась, отчего из глаз брызнули слезы. Именно в этот момент в комнату вернулась хозяйка.

Перепугалась я знатно. Потом меня, разумеется, в наказание выпороли розгами, и я больше не прикасалась к вещам Итолины, но всё равно картина, где я, подобно госпоже, сижу с длинной трубкой в изящных пальцах, возникала и дальше в наивных детских мечтах.

С Мев и Элиной я своими грёзами не делилась, справедливо опасаясь, что они не поймут. Обе девушки, как могли, ограждали меня от салонной жизни, но с каждым днём она казалась мне всё менее зазорной, несмотря на все их старания.

Особенно преуспела в молчании Элина. Она, выросшая в строгости, чуралась того, что я могла зажить дурной, по её мнению, жизнью. А Мев же просто оттягивала момент. Она пока считала меня недостаточно взрослой, несносным ребёнком, и не затевала разговоров о моём будущем. В отличие от коренной северянки, вторая моя соседка, как мне казалось, не находила особенного ужаса в заведении госпожи и не полагала, что её занятие дурно, поскольку спасает от более худшей вольной жизни. Голод, издевательства верян и отсутствие крыши над головой, действительно, не внушали желания никому из нас бежать из дома Итолины Нард.

Однажды Элина вернулась и надолго заперлась в ванной комнате. Сквозь толстую дверь до меня доносились приглушённые рыдания. Мев на меня недобро зыркнула и не дала пробраться внутрь.

— Ей нужно побыть одной, — уверенно сказала соседка. Я её мнения не разделяла. Когда Мев легла на постель и заснула (хотя я сохраняла уверенность, что на самом деле она лишь сделала вид и боролась с дремотой, волнуясь за подругу), я проникла внутрь смежной комнаты.

Элина сидела на полу, обхватив колени руками. По её лицу текли горькие слёзы.

Глава 3

Очутившись на улице, я вспомнила те мрачные времена, когда веряне захватили Вижский град, и я побиралась, пытаясь выжить, но всё равно засыпать снаружи на холодном камне показалось крайне неприятным после мягких перин госпожи. Где-то в глубине души даже маялась малодушная мысль вернуться, но я стыдливо отбросила её прочь.

Я опасалась, что у меня могут украсть пожитки, и старые привычки не подвели: я проснулась, едва услышав рядом шум.

— Какая милая мордашка! И чистенькая... Выкинул что ли, кто....

— Выкинул — так мы подберём!

Надо мной раздался сальный хохот. Я мгновенно подскочила и, не заглядываясь на лихих людей, мигом дала дёру.

— Эй! Ты куда, малышка? — растерянно послышалось вслед, но, к счастью, никто не кинулся меня догонять.

Первое правило вольной жизни — бегать нужно хорошо. Это я уяснила ещё в детстве, когда веряне как-то зажали меня в углу (при этом приняв за мальчишку), но я вывернулась ужом и понеслась прочь. Мне повезло тогда, что они были хмельные и не вспомнили потом моё лицо. Иначе... Только косточки и остались бы от непоседливой девочки Уны.

Я держалась подальше от пристани, где пряталось много бродяг и разбойников, и не удалялась от спокойных богатых районов Берльорда, в одном из которых находилось заведение Итолины Нард. Задача не простая: с одной стороны, в местах жизни зажиточных горожанин и знати «конники»[*(разг.) — стражи, патрулирующие город верхом на лошадях] гоняли побирушек и бродяжек, за одну из которых могли принять и меня, с другой — не стоило подступаться к прежнему дому.

Рядом с площадью я обнаружила ломбард. Все драгоценности, оставленные мне Элиной и Мев, я не спешила продавать, но решила расстаться с одним из перстней. Пока я не слишком хорошо знала жизнь в городе, опасалась, что меня обдурят или того хуже — выкрадут золото. В Берльорде таких желающих нашлось бы с лихвой, и я старалась (хотя и без толку!) соблюдать осторожность.

Как и следовало ожидать, ростовщик, жадный до денег, за мою вещь обещал дать не больше серебряного. Я поторговалась, но старания мои ни к чему не привели. Понимая, что я всё равно соглашусь, хозяин ломбарда не отступал от первоначальной цены. Зато обвинил меня:

— Можешь не уходить, — сказал противный старик. — Но тогда я позову стражей. Думаешь, я поверил, что продать перстень тебя попросила больная мать? Воришка! Бери, что дают, а иначе...

И мне пришлось согласиться. Я получила несчастную монету и кинулась прочь. Но как оказалось, я рано потеряла бдительность. По моему следу хозяин лавки пустил своих дружков. Мерзко ухмыляясь, они зажали меня в углу и отобрали все ценные вещи, наградив взамен мигом расцветшими синяками.

От обиды хотелось рыдать. Все попытки соблюсти осторожность не увенчались успехом. Да ещё как мне не повезло! С горечью я признала, что старания Элины и Мев оказались напрасными. Что делать дальше, я совсем не представляла, но мне так не хотелось разочаровать девушек, пусть даже они бы не узнали об этом, что меня не покидала одна мысль. Всему вопреки, я не теряла надежды и верила — выкручусь. Непременно.

На следующий день после встречи с ростовщиком я позавтракала уже начавшим черстветь хлебом с вяленым мясом, заботливо сложенными Элиной, и решила найти себе заработок, хотя это было непросто даже для женщины, не то что для девочки моего возраста. К счастью, платье на мне, несмотря на сон на грязной земле, ещё не выглядело ужасно, от меня не шарахались прохожие.

Но в первой же таверне не захотели выслушать девочку, умоляющую взять её помощницей, даже не пустив на порог. Меня позорно выставили у всех на виду, не погнушавшись отпустить пару сальных шуточек насчёт внешнего вида. Дальше последовал не менее удручающий отказ в конюшне, где меня едва не растоптала норовистая лошадь, а затем — крикливый лавочник, без малейших угрызений совести прогнавший прочь.

Когда от былого серебряника начали оставаться гроши, я, опустошённая, отправилась на главную площадь города. Шла ярмарка, и от манящих запахов потекли слюнки, но заморские сладости я не могла себе позволить.

Мимо проходили богатые горожане, и я попыталась прибиться рядом, чтобы украсть у кого-нибудь кошель с деньгами. Раньше такой трюк иногда удавался. В основном удачно всё выходило с хмельными людьми: они быстро теряли бдительность, щедро хлебнув северной браги. С другими же — я осуществить подобное не пыталась.

Наконец, я рискнула: протянула руку и неумело из-за вдруг накатившего волнения резко дёрнула. Но добыча не поддалась. Кошель не тронулся с места, будто прибитый гвоздями. Меня неожиданно схватили за запястье.

— Воровка! — визгливо закричали рядом.

Я испугалась и рванула в сторону, но не тут-то было: держали крепко. Я забилась, как кролик в силках, но это не помогло. Выпускать меня и не думали. Тогда я извернулась и вцепилась зубами в руку, не дающую уйти. Хватка немного разжалась. Этого мига хватило, чтобы я стремительно побежала вперёд. Наконец спохватившаяся стража Льен кинулась следом за мной. На счастье, меня не догнали, но чужой кошель я так и не выхватила.

Я почувствовала, как меня начинает охватывать отчаяние. Ощущая горечь от собственного бессилия, я понуро брела по улочкам Берльорда. Город будто смотрел свысока на неприкаянную сироту. На меня накатывала удручающая апатия, но она немного померкла, когда я случайно нашла в складках потрепавшегося за последнее время платья забытый медовый леденец, которым со мной как-то поделилась Мев, и засунула его в рот.

Глава 4

— Вставай, Уна! — будила Хала.

Я с трудом разлепила глаза. Спать хотелось ужасно, и больше всего я мечтала перевернуться на другой бок и снова отправиться в царство сновидений.

— Я тебе воды принесла, — жалостливо сказала служка, наблюдая неуклюжие попытки оторваться от постели.

— Спасибо, Хала, — спросонья хрипло произнесла я. Встать никак не получалось.

— Эх, девочка, совсем себя не жалеешь, — покачала головой пожилая женщина.

— А что делать-то? Времена такие... Тяжёлые.

Я умылась, но, ополоснув лицо холодной водой, совсем не почувствовала себя бодрее. После ночи я ощущала себя такой же уставшей, как тогда, когда ложилась спать.

За окном негромко накрапывал дождь.

— Вот и осень наступила... — задумчиво сказала Хала.

А вместе с ней и мой день рождения. Я улыбнулась, хотя совсем не чувствовала радости. Вспоминала, какой пир в прошлый раз мы закатили в заведении Итолины Нард. Элина и Мев где-то раздобыли праздничные украшения и повесили их в комнате. Я проснулась и первым делом увидела разноцветные фонарики, покачивающиеся на стенах. А потом меня окружили подарками в ярких красочных упаковках, которых я никогда прежде не видела. Оказалось, что девушки тайком подговорили охранников, и те купили всё необходимые. Элина и Мев подготовили для меня настоящий праздник! Такого в моей жизни никогда не случалось, кроме как в детских мечтах.

Я надеялась, что побег не слишком скажется на подругах. Меня страшило, что я совсем ничего не знаю о том, как они сейчас поживают. Вот бы увидеть северянок хотя бы мельком... Просто убедиться, что с ними всё хорошо.

Я грустно вздохнула. Неизвестность иногда пугает больше, чем самые худшие беды.

Я натянула на себя платье — второе из двух имеющихся у меня. Его я купила на заработанные в трактире серебряные. Расмур страшно ругался, когда видел меня в брюках, казавшихся мне куда удобнее.

По коридору постоялого двора я уже не бежала вприпрыжку, как обычно, а шла, оттягивая момент, когда окажусь на кухне. Я случайно глянула на свои башмачки и заметила, что в одном из них начала отваливаться подошва. Расстроенная, я наклонилась, чтобы рассмотреть, насколько велико повреждение. Монет катастрофически не хватало, и я рисковала остаться без тёплой обуви.

Чей-то удар повалил меня на землю, едва не толкнув на лестницу, с которой я могла бы кубарем полететь вниз. Я поднялась, отряхнула от пыли платье и со злостью посмотрела на посмевшего задеть меня мальчишку. Обычно бежать, не разбирая дороги, — моя прерогатива.

— Эй, что замерла как истукан?

— Смотри, куда несёшься, — обиженная на грубость, бросила в ответ. Сбивший меня с ног и не подумал извиниться.

— Подумаешь — неженка!

— Сам такой!

— Что сказала?! — разозлился мальчишка и прижал меня к стене. Несмотря на юное лицо, он явно был старше меня и заметно превосходил в росте, хотя за последнее время я тоже изрядно вытянулась.

Но даже загнанная в угол, я не растеряла запала, вздёрнула нос и с вызовом ответила:

— Что слышал!

— Да я тебе сейчас... — пригрозил он, но услышать окончание слов я не успела. Со всей силы пнула его по ноге и вырвалась, чтобы броситься прочь, не думая, догонит ли он, и, заливисто хохоча, крикнула ему издалека оскорбление:

— Слабак! — без зазрения совести подначивала я.

Несмотря на произошедшую неприятность, мрачное настроение отчего-то улучшилось. В трактир я вбежала с улыбкой до ушей.

День продолжился спокойно. В обед пришло много посетителей, которых мы едва успевали обслуживать. В основном заходили владельцы дорогих лавок Берльорда, но иногда трактир привлекал не только богатых купцов, но и мелкую знать. Долгое время Расмура заманивали потчевать господ в элитных ресторациях, но мужчина отказывался, не желая покидать полюбившуюся кухню. За время работы в трактире я сама из «подай-принеси» повысилась до мелкого поварёнка и уже неплохо разбиралась в приготовлении блюд, хотя до повара мне было ещё расти и расти.

Я стояла рядом с Мико, занимающимся здесь тем же, что и я, над чаном и спорила. Подув на ложку с горячей жидкостью, я вынесла вердикт:

— Пересолено.

— Да нет же! — засомневался парень. — Хороший суп.

— Нет, — покачала я головой. — Похоже, ты и правда дважды посолил.

— Что со мной Расмур сделает? — Мико схватился за голову.

— А ничего, — я улыбнулась. — Воды добавь. Если достаточно разбавишь, соль не будет ощущаться.

— Ты гений, Уна! — воскликнул поварёнок. Он появился на кухне недавно и слишком приукрасил свой кулинарный опыт. Парень опасался, что если повар узнает реальное положение вещей, то его тут же выгонят, хотя мне казалось, что Расмур раскусил неумелую ложь с самого начала. Будто прочитав мои мысли, стоящий не так далеко повар заговорщицки подмигнул и, подняв вверх большой палец, уважительно произнёс (шёпотом, чтобы Мико не расслышал):

Глава 5

По вечерам, с уходом последних гостей, в трактире подолгу резались в карты. В центр зала ставили широкий круглый стол из красного дерева, а вокруг него садились люди, готовые расстаться с баснословными суммами ради приятного времяпрепровождения. Они делали огромные ставки, не гнушаясь лгать и изворачиваться в надежде обдурить всех остальных.

Подавальщицы привычно зашторили окна и зажгли медовые свечи, разогнавшие сумрак, а я собиралась уже уходить, когда меня неожиданно окликнул Расмур.

— Мелкая! Останься сегодня вместо Мико. Он приболел.

Я надулась как мышь на крупу из-за его просьбы, хотя понимала, что без меня не обойтись, — так не любила игроков в «Дракона». Все как один они казались мне чванливыми и самодовольными, слишком ослеплёнными золотым блеском монет, чтобы думать о чём-то насущном.

Гости начали собираться после полуночи. Я сидела на кухне и резала им закуски, а Рема носилась туда-сюда, призывно покачивая бёдрами, желая отхватить богатого жениха. Как по мне, занятие это было безуспешное: люди предпочитали искать себе ровню, не заглядываясь на тех, кто значительно бедней. Но девушку, старше меня на несколько лет, это не смущало. Она не разделяла моего стремления оставаться в стороне от гостей, заседающих в зале, и не хотела, как я, поскорее уйти домой.

— Ну неужели тебе не хочется, хотя бы немного, хотя бы одним глазком, взглянуть на них? — недоумённо она спросила меня и, прихорашиваясь, посмотрела на своё отражение в воде, налитой в чугунный котелок.

— Нет, — уверенно ответила я, мелко шинкуя морковь для салата. Подавальщица горестно вздохнула и напоследок кинула в мою сторону взгляд — жгучую смесь осуждения и недоверия. Крутанувшись на высоких каблуках, она понесла на подносе напитки.

Я продолжила заниматься своими делами, пытаясь абстрагироваться от шума за стеной: до меня доносились громкие разговоры и звон посуды. Это в обычные дни у нас потчевали постояльцев из глиняных мисок, а сегодня ночью достали тонкую керамику с изящной росписью, привезённую из Арманьёлы. Я приготовила ещё несколько тарелок на вынос, когда вдруг услышала дребезжащий звон разбитого стекла.

Я вышла в коридор, соединявший кухню с залом, и увидела упавшую на деревянный настил подавальщицу. По полу были разбросаны осколки бокалов с подноса. Я мигом кинулась к Реме, но к той, опередив меня, уже подбежал Расмур. Она лежала на полу, схватившись за лодыжку, и стонала от боли.

— Растяжение, — с досадой сообщил повар.

— Не везёт же! — разрыдалась девушка, безуспешно пытаясь подняться. Больше она переживала не за свою ногу, а за невозможность и дальше прислуживать в зале, а значит — за упущенный шанс привлечь внимание зажиточных мужчин и выгодно выйти замуж.

Дядя Ареса оценивающе посмотрел на меня, обдумывая про себя какое-то сложное для него решение.

— Уна, сегодня тебе придётся самой приносить блюда.

— Что?.. Нет! — испугалась я.

— Больше некому, девочка. Будешь вынуждена потерпеть.

Рему отвёл домой один из «великанов», дежурящий у нас на входе. Время было уже позднее, но завтра к ней обещали привести лекаря. Расмур стал готовить закуски, ведь больше никто этим не мог заняться — всю обслугу разогнали домой, а мне пришлось носить тарелки. Я взяла в руки поднос, впервые попробовав себя на роль подавальщицы, и пошла вместе с ним в зал, ощущая неуверенность в каждом новом шаге.

За пределами кухни мне захотелось закашляться, почувствовав удушливую вонь табака. Горький запах въедался в нос, оставляя неприятную оскомину во рту. Невольно в голове всплыли воспоминания о доме Итолины Нард.

За столом сидело шестеро мужчин. Все они были дорого одеты в модные длинные камзолы из тёмной плотной ткани, кроме одного, выделявшегося среди них белой вороной. На нём красовалась неприкрытая светлая рубашка с кружевным краем, но того важнее, он носил необычные очки — странной круглой формы с голубыми стёклами. Этот игрок, заметно младше остальных, сразу привлёк моё внимание. По описаниям я узнала в нём объект симпатии Ремы, которого она надеялась соблазнить. Я сразу почувствовала невольную неприязнь — ещё большую, чем к его приятелям.

Стараясь не смотреть на картёжников, я обошла стол по кругу и перед каждым поставила по бокалу с напитком, стараясь не пролить содержимое на выстилающий этим вечером пол пушистый ковёр, и поставила закуски. С трудом удержалась, чтобы не попортить дорогие наряды. Уж очень хотелось сбить с игроков спесь!

— Да ты мухлюешь, Нарез! — возмутился один из сидящих, стукнув кулаком по столешнице. Он ударил по дереву столь сильно, что я удивилась, как не проломил.

— Я?! — стал злиться тот, которого обвинили, нервно теребя в руках козырь.

— Этот старый усач, повар, наверняка, подсунул нам краплёные карты, вот тебе так и везёт.

В спор вмешались:

— Господа, — обратился ко всем неприятный мне мужчина, поправляя серебристую оправу своих очков. — У меня есть совершенно новая колода. Мы можем её открыть, оставив полемику на потом.

Глава 6

На следующих выходных Аресу снова удалось вырваться из казармы. Я встретила друга возле постоялого двора его отца, и мы вместе пошли гулять по улицам Берльорда.

В городе зацвели вишни. Деревья окрасились величественным белым цветом, а в воздухе разлился приятный сладкий аромат, и я с наслаждением вдыхала этот чудесный запах.

— В академии скоро состоится Весенний бал, — сказал Арес.

— И с кем же вы будете там танцевать? — фыркнула я, вспомнив, что для обучения в стражи девчонок не берут.

— Нам разрешено пригласить, кого мы пожелаем, — ответил друг. — Я хочу, чтобы ты стала моей партнёршей на танцах.

Я почему-то вспыхнула, никак не ожидав от него подобного предложения.

— Но я даже не умею танцевать! — сообщила я очевидное, даже не зная, что ещё ему на это сказать.

Арес улыбнулся.

— Я научу тебя.

— У меня всё равно нет платья, — покачала я головой.

Его улыбка стала шире.

— Я приглашаю тебя, а значит, оно будет моим подарком на торжество.

Но я только схватилась за голову, будто не слыша его.

— И там будут все эти чванливые аристократы, которые будут смотреть на меня свысока.

— Уна! — рассмеялся парень. — Под крышей академии все равны. А если кто вдруг и взглянет косо, я смогу тебя защитить.

— Хорошо, так и быть, — полная сомнений и тревожных мыслей, я наконец милостиво согласилась.

Мы неспешно прошлись по Ольховому переулку, любуясь свежей зеленью на кронах деревьев и молодой травой, и вышли на улицу Домраль, где находилось множество торговых лавок. Там Арес остановился возле одного заведения и сказал мне:

— Ты обязательно должна попробовать свиные рёбрышки в меду в этом трактире, — указал он мне. — Таких вкусных даже дядя не готовит. Об этом месте мне рассказали в академии. Сюда постоянно захаживают стражи.

Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним внутрь. Мы сели за столик, и я огляделась. Заведение явно было мне не по карману, но друг пообещал накормить меня со своей стипендии, а она превосходила скудное жалованье поварят в разы — на будущих стражах царство Льен не экономило. Выбранный парнем трактир производила впечатление дорогого места. Сюда явно заходили только зажиточные люди. Пожалуй, побогаче, чем обычно посещали нас. Впрочем, трактир всё равно не дотягивал до ресторации. Наверняка, аристократы, если приходили сюда, то обязательно пробираясь тайком, не желая демонстрировать остальным свои «низкие» вкусы. Хотя дорогая еда ещё не значит приятная... Даром, что Расмура так пытались от нас переманить!

Арес заказал у подавальщицы обещанные рёбрышки, а я лениво рассматривала местную публику. Моё старое платье на фоне нарядов остальных посетителей неприятно привлекало внимание. Несмотря на то что голубой цвет необыкновенно мне шёл, ткань выделялась своей бедностью. Никакого модного лоска и роскошного шитья, лишь унылая простота. Я ощутила сожаление, что не могу позволить себе лучше одеваться.

В трактире я чувствовала себя неуютно. Но принесённое блюдо сумело приподнять настроение. Оно действительно оказалось просто превосходным, как и рассказывал приятель.

— Ммм... Это божественно, — только и сумела пробормотать я, на миг оторвавшись от аппетитных рёбрышек. Мясо просто таяло во рту.

Арес довольно улыбнулся.

— Раньше я пребывал в уверенности, что Берльорд ничем не сможет меня удивить. Я ошибался. В городе столько ещё неизведанного!

Он стал перечислять, о каких местах, куда меня стоит сводить, узнал за время учебы, но я его уже не слушала. Я отвлеклась, увидев знакомое лицо.

— Да что же такое! — пробормотала я. — Померещится же!

— Уна? — недоумённо отозвался мой спутник.

Я лишь отмахнулась. За соседним столом сидел никто иной, как тот странный мужчина, будто нарочно преследовавший меня в последнее время, чьего имени я даже не знала, — картёжник, нищий, и один Треокий ведает, кем он являлся ещё. Сейчас он был одет так же дорого и со вкусом, как при первой нашей с ним встрече. Надо отдать должное — фиолетовый синяк со скулы исчез. Скорее всего, его нарисовали краской. Шулер с нежностью держал руку некой барышни. Она кокетливо смотрела в сторону, жеманничая и отводя свой взор от его глубоких синих глаз. Наверняка какая-то купеческая дочка. Странно, что одна — в их кругах не принято незамужним проводить время с мужчинами наедине. Это я, выросшая в другом мире, не боялась оказаться скомпрометированной, а в ином кругу подобное поведение чести не приносило. Хотя...

Незнакомец меня не заметил или не подал виду. Его дама томно вздохнула. До меня донёсся их разговор:

— Папенька выразил крайнее недовольство, что вчера вы не остались ужинать, — с наигранной укоризной произнесла девушка.

— Вы ведь заверили господина Рашаля, что я был чрезвычайно занят? — вкрадчиво произнёс её спутник. Барышня игриво захлопала глазами — точь-в-точь как та куколка, которая досталась мне в Вижском граде от княжеской дочки.

Глава 7

Я вертелась у зеркала в торговой лавке, примеряя один наряд за другим. В те редкие случаи, когда я прежде покупала одежду, обычно выбирала самые дешёвые вещи, мало задумываясь о том, как они будут смотреться. Но в этот раз всё было иначе, и я чувствовала себя как будто царевной, хотя, как и всякую особь женского пола, меня всё равно одолевали сомненья, достаточно ли хорошо я выгляжу.

Когда я наконец вышла, то глаза Ареса сказали куда больше его слов.

— Ты великолепна, — восхищённо произнёс он.

Мне стало неловко от его взгляда. Так друг раньше никогда на меня не смотрел. Я неуверенно крутанулась, позволив юбке завертеться вокруг ног.

— Думаешь? — с сомнением спросила я, разглядывая своё отражение.

Бирюзовое платье явно сшили по последней моде. Оно чудесно смотрелось, хотя я ощущала некоторую неловкость. Слишком непривычным казался вырез, открывавший плечи и грудь. К такой одежде я не привыкла. Мне никогда не приходилось носить ничего подобного. Чересчур дорого и излишне вычурно.

С тугим корсетом я не справилась сама, и мне помогала помощница лавочника. Тяжёлая широкая юбка с кринолином опускалась вниз, до пола, не позволяя увидеть даже лодыжки, и открывала лишь мыски обуви. Мягкие туфельки на небольшом каблучке тоже воспринимались в диковинку. На севере такие могли позволить лишь знатные люди, а теперь, спустя несколько зим, появилась возможность купить их в городах.

— Берём, — не раздумывая, решил Арес.

Он не дал мне даже узнать стоимость платья и сам, не терпя возражений, рассчитался с лавочником. Помощница хозяина тут же принесла для меня подходящие чулки и бельё. Я густо покраснела от того, что всё это увидел сопровождавший меня парень, хотя сама в салоне Итолины Нард видела и более откровенные вещи.

Друг забрал тяжёлые сумки с покупками, и мною завладело смущение. Его стипендия была достаточно велика, но всё равно ему наверняка приходилось копить монеты, чтобы позволить себе сделать мне столь щедрый подарок.

— Спасибо, — поблагодарила я его со всей искренностью.

— Теперь осталось только перестать робеть, да, Уна? Если не будешь волноваться, всё пройдёт замечательно, — попытался поддержать меня Арес.

Но его совет оказался напрасным: когда я надела платье, страх перед грядущими танцами исчез сам собой.

***

Весенний бал в академии стражей считался едва ли не самым главным событием года. В этот вечер воспитанникам позволялось забыть об учёбе, насладиться общением с интересными людьми и возможно даже приобрести ценные связи, а всем прочим приглашённым — войти под свод академии, обычно закрытой для остальных жителей Льен.

Я с любопытством смотрела на высокие колоннады, старинные фрески на стенах и изумительные барельефы. Здание поражало своей роскошью, далёкой от скромной красоты Вижского града.

Внутри мне приходилось идти, опираясь на руку Ареса. Атласные туфельки скользили по белому мрамору пола, и я боялась упасть. По огромным залам академии гуляли сквозняки, и я ёжилась от холода, когда ветер касался обнажённых плеч. Я вдруг почувствовала себя крайне неуютно в выбранном платье. Раньше я носила лишь очень закрытые вещи, а нынешняя одежда позволяла увидеть непозволительно много, хотя на фоне нарядов прочих приглашённых мой казался довольно скромным.

То и дело друг останавливался, приветствуя знакомых. Поначалу я пыталась завязать с будущими стражами разговор, но потом это мне наскучило. Одни говорили с Аресом на непонятные для меня темы, другие — наоборот, о скучных вещах, например, о погоде. Поэтому в очередной раз выразив восхищение очарованию академии и посетовав на начавшийся на днях не вовремя дождь, я принялась лишь сдержанно улыбаться, перестав учтиво поддерживать беседу.

Но молчание не скрылось от сына Устара:

— Ты, наверное, запуталась уже в именах и лицах, — искренне посочувствовал парень.

Я удивлённо посмотрела на него. Вроде давно меня знает и сказал такую глупость.

— Разумеется, нет. Только что я познакомилась с твоим другом Раволом и его подругой Бет, а до этого мы общались с Арне и Бигнером, — принялась перечислять я. — Много шутил с нами рыжий Вилмер по прозвищу Лисий хвост, а обещал провести экскурсию по коридорам академии Беляк. Имени, увы, он не назвал. Ещё мы успели повстречать Рика и его девушку Арану. Ты повздорил с «одноглазым» Сагаром и звал к нам в трактир Ликса — у того ещё глаза разные. А потом...

— Стой, хватит! — взмолился Арес. — Ну у тебя и память, Полуночница! Никак привыкнуть не могу... Как, говоришь, звали девушку Рика? — потрясённо спросил он.

— Арана, — напомнила я.

— Даже я не запомнил... — пробормотал он.

— Арманьёлка. Красные волосы и зелёные глаза. Родинка возле губ. Пепельно-серое платье... — не колеблясь, озвучила я.

— Не нужно. Я помню, — мечтательно произнёс друг.

— Не удивительно, — хмыкнула я. — Ты в течение всего разговора пялился в её декольте.