Василий Щепетнев Первое дело Еремея

1

– Отец Колыван не просит помощи прямо, – Настоятель показал присутствующим письмо. – В скиту Но-Ом дела идут не хуже и не лучше, нежели в прочих приграничных поселениях. Труд тяжёл, но плоды его видны всем, потому люди работают с радостью. Но, похоже, радости в Но-Оме день ото дня меньше. Поселенцы становятся вспыльчивыми, злыми, меж ними постоянно происходят ссоры, пока лёгкие, но что будет завтра? Отец Колыван – замечательный священник, возможно, лучший из тех, кто был в нашем распоряжении, но сейчас я думаю, что назначение его в Но-Ом было ошибкой.

– Отчего же, Настоятель Дормидонт? Но-Ом – не обычный скит, и мы сами решили, что для него требуются лучшие люди, – начальник стражи Монастыря отец Боян внимательно смотрел на настоятеля своим единственным глазом. – Слишком высока цена победы. И поражения.

– Вы правы, друг мой, вы совершенно правы. Заметьте, я сказал «был в нашем распоряжении». Отец Колыван стар, и с каждым днём, увы, силы его убывают. Здесь, в Монастыре, он долгие годы может приносить пользу, обучая семинаристов, но в Но-Оме ему приходится работать на пределе сил, а часто и за пределами.

– Иными словами, отец Колыван перестал справляться со своими обязанностями, и его следует заменить, не так ли? – мастер Гинтов, декан семинарии, как всегда безукоризненно сформулировал проблему.

– Да, мастер Гинтов. Но беда в том, что заменять некем. У нас нет ни одного мало-мальски способного священника, который не был бы занят неотложным делом – либо в поселениях, либо в Монастыре, либо выполняя иные задачи. Да, скит Но-Ом очень важно для нас, но и остальные дела запускать негоже. И потом, отзывая священника, положим, отца Вейгина, он один из лучших, мы, помимо того, что должны будем послать на его место в скит Новорадонеж соответствующую замену, потеряем, как минимум, две луны. А мне кажется, что это слишком, слишком много – две луны. За этот срок дела могут пошатнуться непоправимо.

– В чем же вы видите выход, Настоятель Дормидонт?

Настоятель вздохнул. Выход… Если бы он видел выход! Так, лазейку, и то сомнительную. Выбирать, впрочем, не приходится,

– Кто из семинаристов у нас лучший?

– Вениамин Голощёков, – не задумываясь, ответил мастер Гинтов. – Формально, конечно, он семинарист, но вряд ли он уступит любому священнику-трехлетку.

– А кроме него?

– Другие отстают от Вениамина Голощёкова намного, очень намного. Не будет преувеличением сказать, что среди семинаристов есть Вениамин Голощёков, и есть все остальные.

– Ваше мнение? – обратился Настоятель к начальнику стражи.

– Вениамин Голощёков, действительно, хорош, – признал отец Боян. – Уже сейчас видно, что из него получится отличный страж границы и богатырь. У парня есть чутье, воля и смелость. А остальные… Я согласен с мастером Гинтовым, все остальные на две головы ниже Вениамина Голощёкова. Нет, они неплохие ребята, но, по сравнению с ним, именно ребята. Надеюсь, что с годами и они станут толковыми стражами.

– Хорошо, – решил Настоятель. – Давайте на замену отцу Колывану в скит Но-Ом пошлём отца Вейгина, а на смену отцу Вейгину в скит Новорадонеж отправим, досрочно проведя посвящение, Вениамина Голощёкова.

– Но… – протянул мастер Гинтов.

– Вы, дорогой мастер, не согласны с тем, что Вениамин Голощёков достоин досрочного посвящения?

– Согласен, Настоятель Дормидонт, и согласен с вашими планами перестановки. Признаюсь, я рассчитываю, что и отец Колыван, отдохнув в Монастыре, принесет большую пользу. Но скит Новорадонеж не близко. Два месяца проволочки… Вы сами говорили, что это большой срок.

– Верно. Поэтому самым срочным образом мы пошлём в Но-Ом помощника для отца Колывана. Любого семинариста. Пусть он не сможет заменить отца Колывана в делах серьёзных, но снять с почтенного священника бремя мелких забот под силу самому заурядному семинаристу. Отец Боян?

– Ну, заурядных-то много, сразу и не выбрать. Александр Мантов, Горий Любавин, Еремей Десятин, Добрыня Волков…

– Пошлём любого, хотя бы… – Настоятель задумался на самое краткое мгновение, – Хотя бы и Еремея Десятина. Распорядитесь, мастер Гинтов, чтобы этот Десятин ранним утром отправился в Но-Ом вместе с малым караваном. Разумеется, сделайте так, чтобы он вызвался идти в Но-Ом добровольцем.

– Разумеется, Настоятель Дормидонт, – наклонил голову мастер Гинтов.

Дальнейшие дела были обычными и решились обычным же порядком. Завершив хлопоты вечерней молитвою, мастер Гинтов и начальник стражи покинули комнату совещаний.

Настоятель остался наедине с думами.

Пока ещё Монастырь достаточно крепок, чтобы давать новые побеги. Но Настоятель знал, что ключевым является слово «пока». С каждым годом противодействие слуг Нечистого становится ощутимее, сильнее. Словно лавина сходит с гор, сметая на пути плоды тяжких трудов. Вот и проблемы Но-Ома: являются ли они естественными, или кто-то недобрый мешает встать на ноги поселению? На севере прежде не ощущалось присутствие Нечистого, но ведь и Монастырь впервые пробует закрепиться за Линией Долгой Зимы. Слишком важны для Монастыря копи Но-Ома, копи, которых пока нет.

Он вытащил из ящика стола кожаный мешочек. Его утром вместе с письмом принес малый караван из Но-Ома. В этом мешочке – плоды годового труда поселенцев. Пять самородков, самый большой едва ли крупнее лесного орешка. Металл похож на золото, жёлтый, чистый, мягкий. Но за каждый из самородков знающий человек отдал бы золота сторицею, и ещё радовался бы удаче.

Ничего другого земля Но-Ома дать не могла. Короткое холодное лето не позволяло вызреть самым неприхотливым злакам, лишь около горячих источников можно растить манну, безвкусный, но питательный гриб, да пробавляться рыбною ловлей – летом в реках рыбы изобильно. Да коротко это лето, слишком коротко.

Итак, природа противостоит поселенцам, или Нечистый? Известно, что Нечистый действует не сам, а через слуг. В Но-Оме чужаков нет, Народ Льда в скит не заходит, а и слишком он простодушен и неприхотлив, народ Льда, чтобы Нечистый смог его прельстить. Хотя… Хотя, конечно, нельзя недооценивать Нечистого. Быть может, он все-таки сумел обзавестись слугами среди круглолицых человечков? Но вдруг дело обстоит ещё хуже, и кто-то из поселенцев тайно служит Мастерам Тьмы? Один поселенец, двое, десять? Как знать. Очевидно, Колывану решить задачу не по силам.

Вот ещё одна беда – смена. Обновление. Здесь, в Монастыре, и вообще в Рутении год от года влияние Смерти слабеет. Тучи с Юга и Юго-востока по-прежнему не несут ничего хорошего, но, как показывают вековые наблюдения Монастыря, дуют они реже и реже. Роза Ветров меняет очертания. Всё чаще родятся здоровые, крепкие, нормальные дети, всё меньше уродцев. И это, конечно, замечательно. Но вместе с уродцами меньше рождаётся и людей, наделенных необычными способностями, ментальною силой, например. Прежде, в эру до-Смерти таких людей тоже было очень и очень мало, и священники редко владели даром исцеления, предвидения или общения на расстоянии. Каждый случай входил в историю. Смерть вернула чудеса. Нет смысла спорить, хорошо это или плохо. Но когда в Монастыре лишь один семинарист, наделенный Даром, Вениамин Голощёков, приходится думать, как быть дальше.

Там, во владениях Тёмных Мастеров, Смерть продолжает щедро плодить уродцев, чудищ, лемутов, но одновременно там много и людей с врожденным Даром. И они, люди, отыскиваются, отбираются слугами Нечистого, обучаются чёрным наукам и пополняют ряды противников Истинного Господа.

Надо полагать, во всем есть смысл, Господь знает, что делает, но ведь и ему, Настоятелю, нужно что-то предпринимать.

Вот он и посылает в Но-Ом не новую надежду, Вениамина Голощёкова, а обыкновенного, дюжинного Еремея Десятина. Главная задача Еремея не в том, чтобы помочь отцу Колывану. Главная задача Еремея принять на себя удар слуг Нечистого. Если слуг Нечистого в Но-Оме нет, то и с Десятином ничего не случится. Что может быть лучше? Еремей наберётся опыта и вернётся в Монастырь вместе с отцом Колываном как только в Но-Ом придёт отец Вейгин. Если же слуги Нечистого существуют, то, напав на Еремея, они выдадут себя. Тогда отец Колыван сможет их выявить, и, быть может, уничтожить. Или их уничтожит отец Вейгин. Вениамина Голощёкова нужно беречь. В скиту Новорадонеж он закончит обучение. Скорее всего, будущим Настоятелем, его преемником, будет именно Голощёков.

Настоятель не слишком переживал за Еремея. Он знал этого паренька, как, впрочем, знал всех семинаристов. Каждый в Монастыре не раз и не два выполнял самые рискованные задания. Да хотя бы поселенцы, простые ремесленники и крестьяне. Сколько их гибло каждый год от болезней, лемутов, просто от тягот жизни? И, тем не менее, Совет Монастырей стремится к тому, чтобы новые земли осваивались постоянно. Если оставлять земли пустыми, то рано или поздно они попадут под власть Тёмных Мастеров. А путь священника труднее пути ремесленника. Еремей молод, очень молод, но разве старше был сам Настоятель, когда возглавил скит Игаркили?

Он вспомнил, как бился с вербером – один, ночью, без надежды на спасение. Но спасение пришло – ему, уже истекающему кровью, подоспела нежданная подмога, сбившийся с пути малый караван, богатырь и два стража. Вербер решил отступить…

Настоятель потёр бедро. Вербер вспомнился неспроста, бедро даёт о себе знать перед переменой погоды. Завтра пойдёт дождь, благословенный дождь, принесенный западным ветром. Но дождь случится после полудня, когда малый караван будет далеко. Первые два дня пути легки. Дальше, когда исчезнет дорога, станет труднее, но все-таки путь на Север не сравнить с путём на Юг или Юго-восток. Путь на Юг труден тем, что с каждым шагом становится больше и лемутов, и слуг Нечистого, и совершенно Неведомых Тварей, о которых неизвестно ничего потому, что, встретившись с ними, никто не возвращается…

Настоятель умакнул перо в чернильницу. Ничего на белом свете нет зряшного: браухль птица бесполезная во всех отношениях, за исключением одного, его перья превосходно подходят для письма. Лиловый гриб так и просто ядовит, казалось бы, сущее порождение зла, не одна жена с его помощью избавилась от постылого мужа, но чернила, сделанные из этого гриба, не смываются водой и не выцветают веками.

Он написал ответ отцу Колывану, в котором утешил и ободрил священника. О Еремее Десятине Настоятель отозвался, как об одном из лучших семинаристов, обладающем даром выявлять слуг нечистого. Написал с умыслом – если письмо прочтут чужие, недобрые глаза, пусть это послужит во исполнение плана Настоятеля.

Подождав, пока чернила высохнут, он свернул письмо и уложил его в походную цисту. На заре он отдаст письмо Еремею.

Послышался звон. Полночь.

Звонил маленький приборчик, что стоял в дальнем углу стола. Это был не часовой механизм, о котором написано в книгах Монастырской библиотеки и который, при необходимости, могли изготовить искусные ремесленники Монастыря для тех бедолаг, кто лишён чувства времени и достаточно богат, чтобы купить дорогую поделку. Нет, прибор был наследством Потерянных Лет. Маленький маятник, подвешенный на тонкой деревянной оси колебался только тогда, когда в обитель проникала Чужая Мысль. При этом он ударялся о металлические диски, закрепленные по обе стороны от маятника, что и вызывало звон. Как, почему он действует, учёные Монастыря не знали. Впрочем, они не знали и о существовании самого прибора. Он был одной из тайн Настоятеля, с его помощью удавалось найти изменников в Монастыре. Но эта Чужая Мысль пришла издалека. Где-то на юго-западе могучий слуга Нечистого старался выпытать тайные мысли Настоятеля Дормидонта.

Как всегда, в ответ Настоятель начал читать молитву – ясно, громко, открыто. Уголком сознания он почувствовал в необозримой дали смесь чувств – досады, насмешки, удивления. Ничего. Пусть слушают. Капля камень точит, молитва, глядишь, подвинет слугу Нечистого на благой путь.

Звон смолк.

Настоятель дочитал молитву, добавил другую, благодарственную, затем прошёл в опочивальню. Служка помог разоблачиться. Пусть. Для умных людей авторитет человека в нём самом, для глупых – в одеяниях. А глупых людей много больше умных, потому-то он и носит шёлковые фиолетовые одеяния, мастер Голощёков – строгую черную рясу, а отец Боян закован в лучшую броню на три месяца пути.

До рассвета оставалось немного, но для Настоятеля и час сна был мучением. Если бы он мог вовсе не спать! Но слаба плоть.

Он лёг, смежил веки. Сейчас он не решался молиться. Если Господь посылает ему этот сон, то неспроста.

Служка за порогом присел в кресло подремать. Он-то сон любил, но знал, что вскоре будет разбужен диким криком Настоятеля. Что тому снилось? Над этой загадкой он бился пятое лето, с тех пор, как стал ухаживать за Настоятелем. Службу свою он так и определил для себя «ухаживать». Кто напомнит Настоятелю о том, что следует пообедать, кто позаботится о перемене белья, кто, наконец, подаст ночью дрожащему, мокрому от пота Настоятелю отвар лукинаги, после которого тот сможет провести остаток ночи в безмысленном покое?

Загрузка...