Небо цвета крови. Книга вторая. Дин

Среда, 25 ноября 2020 года

Миновали четыре страшные голодные зимы. На подходе пятая – тоже лютая, беспросветная, с метелями, с пеплом, с убийственными морозами. Дорога на север, по какой Дин Тейлор однажды слепо отправился настигать наболевшую мечту, оставив семейство Флетчеров, в конечном итоге пошла по кривой, круто извернулась, повела далеко прочь…

За время странствия в нем надломились порывы, светлые помыслы, вера. К сердцу подступили тревога, сомнения. Закачался весь уклад жизни, все естество. Позади – выцветшее прошлое, впереди – темный омут, зовущийся «будущем». С тем он, непримиримый, в испугах, и шел долгие годы невесть какими путями, куда глаза глядят. Рассветы встречал, где укажет Бог: в пустых берлогах, норах, катакомбах, засыпал в любой занюханной дыре, лишь бы не залезли звери и не отыскал человек. Охотился яро, безумно, ничем не уступая четвероногим хищникам. Часто ел сырое мясо, пил животную кровь, шкуры пускал на одежду, заплатки, теплые стельки. Во всем – полное затворничество, осмысленная дикость, борьба с собой, с природой, тупое желание выжить любой ценой.

Случалось, к нему прибивались такие же заблудшие «тени», но судьба, будто издеваясь, отбирала и их, жестко разнимала: Дина – к живым, а тех – к мертвым, к земле, к праху… И вновь невыносимое одиночество, пугающее молчание. Не с кем поговорить, а голос собственный противен, отвратителен, век бы не слышал. Так, сквозь недели, месяцы, часто сбиваясь со счета в днях, в помутнении рассудка, давал себе твердое слово, клятву: «Никаких больше напарников, никаких друзей, приятелей, компаньонов – только я и больше никого. Всех к черту!» И, пожалуй, суждено этим речам греметь в протестующей душе до последнего вздоха, но мать-удача во все зубы улыбнулась страдальцу: в пути повстречался странник по имени Саид, потерявший в кислотных дождях жену и маленького сына. В дружном тандеме, им, родственным натурам, лишенцам, удалось пересечь Ядовитую Реку и обосноваться в Заречье – глухом и свирепом крае, овеянным самыми жуткими слухами.

И с тех пор плечом к плечу бродят по этим проклятым пустым землям в непримиримом сражении за существование…

«Это все твоя вина, братец! Твоя! Ты – трус, жалкий трус…»

– Оливер, братишка… не надо!.. Грейс!.. Я искупил вину!.. Я… – в хрипоте сквозь дурной сон забубнил Дин ожесточившимся призракам, страшно напряг шею, взбрыкнулся – и какая-то сила за грудки вырвала из кошмара, надавала легких пощечин. Он вскрикнул – зажали рот. Заморгал, отодвигая дрему: ни Оливера, ни Грейс – один пожилой чернобородый Саид с ожогом на левой щеке строго смотрел карамельными бегающими глазами, ловил движения лица. За ним, со входа в затхлую пещеру, пластался туман, кровенела безоблачная заря и какой-то скользкий, в рези, рокот тащился сзади, сотрясая спящую округу. Отрезвев, Дин жестом попросил убрать руку, извинился: – Прости, Саид, опять ужасы покоя не дают. Уже виноватым себя перед тобой чувствую…

Саид отполз змеей, присел на застегнутый спальный мешок, встряхнул меховой капюшон и, зверьком насторожив уши, прошелестел восточным акцентом наперегонки с эхом:

– Хорошо, что здесь на ночлег остались. Орал бы так в лесу – конец нам: как собак бы зарезали! – и поучая: – Чтобы их души оставили тебя в покое и не приходили больше ночами, надо молиться, друг. С сердцем молиться каждый день. А ты не молишься и страдаешь, – неодобрительно закачал головой, что-то вставил на родном языке – и резко: – Давай поднимайся, Дин, уходить надо – идут за нами. Все-таки выследили… Пока ты спал, я выходил, на гору взбирался, смотрел, слушал: с востока плотный гул шел, яркий свет… Звери эти, каннибалы из той деревушки…

Дина до костей пробрал мороз, оторопь. Хотел ответить что-то длинное, толковое – предательски отсох язык. Промямлил по-пьяному:

– Они?.. Опять, что ли?.. – обошел затравленными глазами пещеру: на стенах – утренний иней, в углу темнел кострище, рядом походные вещи да огнестрельное оружие – ружье и карабин. Оба почти пустые. Потом прибавил: – Мы же ведь оторвались тогда?.. – и, как бы предугадывая ответ, с самоутешением: – Точно оторвались! Я же помню!.. – понизил голос: – Скажи мне, Саид, что обознался, ну померещилось тебе! Четвертый же день забегов не перенесу, копыта ведь, к черту, отброшу…

Глаза иранца почернели, брови – сдвинулись: нет, Саид не наводит жути понапрасну, опасность уже рядом. Близится продолжение жестокого преследования – без передышки, без оглядки, насмерть.

Гам снаружи нарастал со страшной силой, тишина трещала по швам.

Саид пуще заволновался, заторопил:

– Все! Живее уносим ноги, пока нас тут и не взяли…

Паковались впопыхах, как на самолет. Никакого перекуса, завтрака. Спальные мешки скрутили в скатки, пристегнули по-туристически к рюкзакам, натуго затянули шнурки, ремни, лямки. На лица натянули шерстяные подшлемники, поцарапанные горнолыжные маски, наглухо застегнулись, покрылись капюшонами, похватали оружие и – к свету, к широтам. Спасаться…

Держалось безветрие. Пустоши дремали в вязкой хмари. Тускло зеленели снега, выпавшие с середины осени. Впереди, уходя в неясную даль, – крутой склон, дальше – равнина. Справа темнели косогоры, холмы, усыпанные вековыми исполинскими валунами, виднелся лесок, слева – мглистая чаща, вся в головешках, в палых исковерканных деревьях. Там напорошило по колено да плюс валежник: увязнешь, переломаешься. Бежать куда-то еще – верная погибель.

Дин замер в двух шагах от Саида, боязливо оглянулся: вдалеке, на скосе, из серизны просеивались бельмастые фары снегоходов, гремели двигатели, грубо скрежетали гусеницы. Кажется, слышались голоса, но их перебивало расстояние, общий шум. Шли цепью, не меньше дюжины. Каких-то минут пять-десять и – настигнут. Что такое машина против ног? Смех…

– Бензином запаслись как в экспедицию… – пробасил Дин, волнительно хмыкнул, поглядел на напарника. Тот, отставив карабин, дергал правой ногой, пыхтел, выдувая пар, всем видом показывал, что надо сейчас же уходить. И продолжил, торопливо рассуждая: – По склону, Саид, нельзя – забьют налету, а по камням… – ткнул на холмы, – сам понимаешь…

– Через чащобу! – мигом скомандовал Саид и резво взял старт. Потом уже на ходу, дробя предложения: – Там снег глубокий… Ветви… Деревья… Техника не проедет. Пойдут пешком. Скроемся. Давай нагоняй!

«Здорово придумано, друг, – одобрил в мыслях Дин, – голова!»

Бежали друг за дружкой, тяжело торили снега, тонули, ругались, нередко падали. Минутки уплывали, а до цели далеко. Но одинокие фигурки с высоты – легкие мишени. Их заметили. Рев снегоходов загремел злее. Вот уже ударили напором ручные прожекторы, подсвечивая будущие жертвы. Дикая облава на людей началась. Охотничьи угодья – все вокруг.

– Засекли?.. Уже?.. – растерянно уронил Дин, даже замедлился, засмотрелся на загонщиков с обмершим сердцем – те выкручивали ручки газа на максимум, вытягивались в полный рост. У кого-то блеснуло самодельное копье, расправилась сеть, засвистела, вырисовывая круги, верткая бола, закрутились лассо. – Как же быстро…

– Ничего, друг, ничего… – с усилием, пряча животный трепет, утешил с виду невозмутимый Саид. Ужас выдавали только движения – дерганные, в пароксизме, и голос – скованный, в невероятном напряжении. И повторил: – Ничего… осталось чуть…

А Дин думал свое: «Не поспеем – пропадем, конец…»

Только неказистыми медведями вдвинулись в чащобу – в пяти шагах от Саида, в высокий сугроб, выбивая зеленое крошево, вонзилось кустарное людоедское копье. Здоровое, забойное: попади такое в спину – сиюминутный труп. Взвизгнул негодующий рык. Сработали тормоза. Заглохли снегоходы. Шум, суета, ругань.

– Дин, ты рядом?.. – спрашивал на бегу Саид, тщетно озирался в повсеместной мге, вшибался, как слепой, в стволы, кусты… Безумные глаза искали напарника, рисовали жуть, уродство. – Дин, ответь!.. Ничего не вижу…

Дин, спотыкаясь, в поту, ощупью несся через сухолом, тоже выискивал друга в седой пелене и никак не мог разобрать: вроде рядом, а где – не понять. Драл глотку, сбиваясь на старческий хрип:

– Тут я! А ты где?.. Саид… – и опять, громче, наплевав на осторожность, на дикарей за спиной: – Не молчи – потеряемся совсем!..

Непрекращающийся хруст под ногами рассек отрывистый шелест, Саид на мгновение появился из кутерьмы, двинулся в сторону напарника – и с коротким криком взад, зашуршал снегами, сушняком. Потом из непроглядности выполз сдавленный стон, хлестнул зарядом карабин и ужасающе смолк, шепотком разошелся по воздуху. Дин вмиг осиротел, сжался душой до размеров муравья, блохи. Запредельную тоску и боль утраты пока глушили непрерывная беготня, стремление спастись. Знал: они придут позже, с усталостью, когда остынут кровь и сердце…

«И сделать ничего не смог… – бичевал себя, – тварь я жалкая, трус и есть. Правы были брат и сестра. Бог мой, страшно-то как! Господи, спаси меня и сохрани…»

За мыслями не заметил крутого обрыва, в последнюю секунду остановился, чудом балансируя на краю: ниже, как в пуху, – заснеженное поле, левее – другой лес, очертания каких-то зданий с трубами, кранами. Периметр опоясывал забор. Чуйка подсказывала, что это – завод, а стало быть, можно попробовать затеряться, наконец-то оторваться.

– Надо туда… – успел просипеть Дин, но что-то тяжелое с высвистом туго перетянуло икры, словно питон, сшибло с ног. Он бревном покатился вниз, подпрыгивая на кочках, закрываясь от ударов. Близ рук друг за другом пронеслись два копья, чиркнули по льду. Сверху заслышались истерические вскрикивания охотников – жгла досада от промахов, упущенного шанса быстро прикончить двуногую дичь.

У подножья Дин вскинул глаза: трое длинноволосых в горнолыжных масках, шапках, теплых куртках вроде собирались прыгать следом, но передумали, повернули обратно к снегоходам. Пользуясь передышкой, в молитве ощупал себя: руки-ноги, кажется, целы, но ребра ноют – все-таки умудрился отбить. Бегло проверил снаряжение – недосчитался ружья: выронил, теперь уж не найти. Выдернул костяной нож из чехла на лямке, перерезал болы – бечевку с привязанными камнями, – вскочил.

– Добегу… еще есть время… – и стремглав к примеченным сооружениям, помогая руками держать темп.

Опять взывала техника каннибалов, ошеломляя безмолвное пространство. Гомон поплелся дальше – догадались, куда двинется добыча, пошли на обгон.

«Там меня взять хотят, скоты… – думал Дин, – а другой дорогой пойду – точно сгину. Тут-то хотя бы шансы кое-какие есть…

Пересек поле, лес. Весь запыхавшийся, почти безоружный, со свинцовыми от изнеможения ногами, дрожащий, нашел дыру в заборе с расквашенной колючей проволокой, проник на заводскую территорию. Охотники догнали через минуту и – за ним. Животный инстинкт гнал Дина к крупным строениям с крышами, с целыми стеклами, дверьми – значит, внутри точно безопасно, раз не рухнули за столько лет. Обегал гнилые автомобильные остовы, кабельные катушки, штабеля бетонных плит, соображал, в каком здании лучше скрыться, но ничего не приходило на ум: в мозгах сплошной перепляс, мрак.

– Ошибусь – схватят, как Саида… – твердил Дин, вертел головой – повсюду заснеженность, множество серо-черных молчащих склепов. С виду обещают спасение, на деле – кончину. Чему верить: логике или эмоциям? Не понимал, не получалось сделать выбор. – Решать надо сейчас, – обернулся – звери дышали в пятки, выкрикивали что-то, готовились кидать лассо, из-под подметок – снопы снега, глаза горели голодным огнем, – тянуть нельзя…

Влетел плечом в железную дверь – не поддалась, со второй попытки вынес ногой. В помещении темно, сухо, прело, нечем дышать. Виделся большущий цех, станки, очерчивались коридоры. Пошел пролетами, заглядывал в кабинеты – тупики, завалы, обрушения: отсиживаться здесь – верная смерть. Нагоняющие застопорились – плохо видно, непривычно. Разделились. Дина оставляли силы, мозги кипели, тело требовало отдыха. Нашел какую-то каморку, нырнул – и едва не свалился на арматуры, успел схватиться за дверной косяк. Долго плутал и не нашел ничего лучше, как укрыться за стеной.

– Надо углубиться – дальше наверняка что-то найдется, – проговаривал себе, выглядывал из-за угла – позади пока тихо, можно перевести дыхание. И сразу мысленно: «Одного ведь уже забрали, суки. Оставьте меня в покое. Оставьте, ну…»

Из цеха выпорхнула разумная, с баском, человеческая речь:

– Ты можешь прятаться в тени, мясо, играть с нами в прятки, но мы все равно отыщем тебя и запорем так же, как и твоего дружка! – кашель, смех. Крошились камни, стекла – шли искать всей толпой. И дальше: – Зима скоро, морозы возвращаются, наши семьи голодают, а ты – кабан крепкий! Одного тебя дети и женщины будут глодать не одну неделю! Остатки пустим на заготовки, а из костей и хрящей наварим отменных супов, – потом с угрозой: – Мясо, слышишь? Выбора у тебя все равно нет: нас – двенадцать, ты – один теперь! Что ты можешь сделать? Не тяни резину! И так из-за вас нажгли месячный запас драгоценного бензина…

«Только бы выбраться… – крутились у Дина мысли. – Только бы дожить до завтра…»

А тот продолжал:

– Чем быстрее вылезешь, мясцо, тем скорее вернемся в деревню! Ты тратишь наше время…

Дин заслушался и проглядел охотника, показавшегося из-за угла. Он собрался уже покликать остальных, но тот вовремя заткнул рот, затащил в укрытие и, свирепо втиснув в стену, бесшумно переломил кадык локтем, будто ветку. Через полминуты – перекличка: не досчитались одного, запаниковали. Хлеще принялись прочесывать здание. Отзвуки скакали от стен, будоражили сумрак. Затем нож Дина нашел глотку еще одного, потом еще двоих, собирающихся взять того в кольцо. Потери росли.

Вожак, что недавно витийствовал и уверял Дина в тщетности сопротивления, теперь не на шутку перепугался за собственную шкуру, начал отзывать людей из бойни, в какую сам же их и заманил:

– Плевать на него! Пусть сгниет здесь! Уходим все! Добычи хватит! Живее!.. Уходим!..

Топот отдалялся, а с ним – густела темнота, обрастали мрачными красками голый пол и потолок. Зловеще глядели чернотой дверные проемы. Спустя минуту прорычали снегоходы. Погоня отстала.

Дин долго молчал, не мог унять дрожь. В душе – пожар, на сердце – хлад. Потом набожно перекрестился три раза, забив пальцами по лбу, груди, плечам, закрыл глаза и сказал себе, тьме, тиши:

– Живой… уцелел… – истомлено стукнулся затылком о стену, заходил грудью, жадно дыша, – все кончено…

Убитых обыскал, не нашел ничего. Забрал только теплые ботинки взамен прохудившимся. С час, наверное, бестолково блуждал по коридорам, как привидение. Наконец обнаружил выход. Вышел. В лицо дыхнуло по-зимнему, стало зябко. Опустошенный, жалкий, сломленный, Дин некоторое время простоял истуканом, потом плюхнулся в снег прямо перед дверью, сжался в комок, часто задышал, не моргая, уткнулся глазами в коленки. Внутренности грызла совесть, страхи, страдальческая печаль, случившееся и пережитое. Всего коробило, гнуло, рвало на куски.

– Прости меня, дружище, не уберег тебя… – всхлипнул, вложил лицо в ладони, горько заплакал. Своя незаслуженная жизнь как-то разом опостылела, от нее тошнило, воротило, несло смрадом и человеческой грязью. Плечи затряслись, ко рту полез вой, к голове – извечные вопросы: куда теперь идти? Что делать? Где искать убежище? Отвык решать их в одиночку без мудрых советов Саида, думать за себя, а не за двоих. А сегодня все перевернулось кверху дном, полетело в тартарары. – Если бы пошли косогорами… А теперь ты у них… – забил кулаками по вискам, ушам до звонка, затем с самобичеванием, в слезах: – Никого не могу уберечь… Всех теряю!.. Что же это за проклятие такое?..

Дневной свет алел, поднимался ветер. Издали доносились звериные склоки, скулеж, траурное карканье.

Четверг, 26 ноября 2020 года

Вот и дожил Дин до завтра, увидел новый, в крови, рассвет. Смилостивился над ним Всевышний, уберег от смерти и в этот раз. Не выходила из головы только последняя ночь, проведенная в пустом обледенелом колодце: вся в кошмарах, в бреду, в холодном поту. К брату и сестре добавился и погибший Саид, сцены варварской гоньбы прошлого дня. Все по минуточкам, во всех подробностях. Будто по-настоящему очутился в том аду и опять спускался по всем кругам, пробегал тем же спасительным маршрутом…

Утро Дин встретил душевно окрепшим, вздохнул полной грудью – следов преследователей нигде нет: его действительно оставили в покое, теперь не нужно постоянно оборачиваться, как забитому зверенышу. Правда, плата за такую «свободу» оказалась слишком высока – ни за что не отмолиться, ничем не откупиться. Саид – мертв. Всяким светлым планам отныне не суждено сбыться. Конец. Вновь нужно как-то свыкаться с одинокостью, прокладывать неуверенные шаги вперед назло всему и всем, но так мало сил на это осталось и неоткуда их черпать. Лишь одна навязчивая мысль играла с рассудком, манила фальшивым облегчением – можно ведь в любую минуту прекратить эти страдания: достаточно просто упасть где-нибудь и больше не вставать. И будь что будет. Пускай замерзнет, задерет зверь или пристрелит и обокрадет бродяга – плевать. С тем, во внутреннем смятении, хаосе, и брел бесцельно дальше по бесконечной глуши, тщетно нащупывая в собственной жизни ту ниточку, за какую стоит крепко зацепиться, чтобы окончательно не провалиться в роковую бездну…

Распогодилось. С винно-красного неба уплыли пухлые тучи, обычно разрывающиеся пеплопадом. Ржавое солнце блекло отсвечивалось от серовато-зеленых снегов. Тихо пел ветер, пушилась даль. Таинственной тревогой пропитывался холодный воздух.

С середины дня внимание Дина привлек матерый волк-одиночка, постоянно держащийся на расстоянии выстрела. Притом он никогда не уходил слишком далеко, но и нападать не решался: то ли чего-то выжидал, то ли заманивал – бог его знает. Сам – плешивый, страшный, осунувшийся, а глаза что горящая медь: в желтизну, с гранатовым блеском. На охотника смотрел по-умному, не как на тупую овцу – осмысленно, с вызовом, сопернически. Дина эта азартная игра, конечно, отчасти забавляла, но голод, благо пока без жажды, непреодолим. Ни о чем не мог думать. Хотелось поскорее насытиться. Да загвоздка вышла: ружье-то потеряно, а с ножом к хищнику не подкрасться – не заметит, так услышит, унюхает.

Вот, обозленный, и ковылял за ним Дин битый час, кровожадно размышляя:

– Оружие нужно дальнобойное. Без него никак. Волк, зараза, умный зверь: так просто к себе не подпустит – бросится. Один на один легко не одолеть – загрызет или покалечит. Бить надо издалека и так, чтобы наверняка, с первого раза. Да из чего только?.. Ни черта же нет… – осмотрелся: с востока на запад – голая пустошь, холмики, лески. И ни намека на жилища. – Из пальца, что ли, стрелять по нему? Или снежки лепить?.. Господи, самому смешно… – и, исподлобья поглядев на потрошителя, задиристо машущего куцым хвостом, поправил лямку рюкзака – и жарко, раздирая тишину, прокричал с показным раздражением: – А этот вон стоит все, смеется надо мной, сволочь! Шел бы ты от греха подальше и не появлялся! Чего пристал?! Чего дразнишься?! Еда ты для меня! Не боюсь тебя! – и себе, остынув: «Да и сделать-то ничего не могу ему. Как быть? А вдруг он – единственный зверь в округе и никого больше нет? И что остается тогда? Медленно подыхать? Или вновь, как раньше, обувь варить и размоченную кору обгладывать?..»

И, убоявшись давно пережитого, весь передернулся, перекривился, подпустил к сердцу острые льдины. Не вдруг припомнилась позапрошлая вьюжная зима и дичайший выбор: скатиться до людоедства подобно многим или остаться человеком? Пересилила тогда закаленная воля, а не дремучий инстинкт. Но то – давность, а сейчас?..

Дальше продолжил, воспротивившись возможной будущности:

– Нет-нет… не смогу так больше. Пытка это, дремучесть. Пускай крысы это жрут, но не я!.. Я – человек… – стиснул зубы, кулаки. Челюсть заскакала пружиной, заныли от натуги скулы. Тело, дух, рассудок – все призывало к борьбе за жизнь, отгоняло гибельные позывы. – Надо держаться. Изо всех сил…

Волку чихать на душевные столкновения человека: он – раз! – и еще на двадцать – двадцать пять шагов в пустыню. Потом оттуда гавкнул завлекающе – и зайцем пустился наутек. Снег из-под тонких лап вспорхнул изумрудными хлопьями, закружился, засверкал.

«Уйдет же… – как камнем стукнуло Дина по черепу, и тут же: – Надо за ним!»

Бросился вдогонку. Да разве ж угнаться за волком? Вскоре выбился из сил, вспотел, перед глазами – муть, перепляс. Ноги сделались чужими, одеревенели. Взял передышку, схватился за молотящееся сердце, осмотрелся и остолбенел – потрошителя-то и нет, исчез. Что делать? В груди зажгло, в спину студенисто дыхнуло отчаяньем. А живот крамольно бурчал, просил еды…

– Удрал, сукин сын. Поигрался в догонялки – и удрал… – со злобой просипел Дин, чертыхнулся, рассерженно топнул, задрал голову. Солнце еще высоко, но уже надо думать и об укрытии: проводить ночь на открытой местности или в бедном на деревья лесе – самоубийство. Если уж потрошитель, мясодер или прочие звери не приметят спящего путника, то обязательно разглядят костоглоты. Глаза у них острые, даже тьма не спасет.

И вдруг просиял весь: невдалеке, укравшись за пологим холмиком, утыканным разлапистым кустарником, к нежданной радости, зачернел крохотный сиротливый домик. Вначале даже и не узнал – спутал с выжженными зарослями. На просевшей, в рифлях, крыше посверкивала наледь, бледнело хмурое оконце, затянутое серой пленкой. Внешне он, как показалось Дину, добротно обит резиной или другим плотным материалом. Словом, спасение, грех не заглянуть.

– Да неужели? – с какой-то облегченностью проговорил Дин, словно изгнанник, углядевший далекий оазис. Голос вроде повеселел, но копни глубже – сквозил недоверием: заветное жилье, вполне вероятно, – ловушка, важно не потерять бдительности, сохранять хладнокровие. – А вдруг поджидают меня? А если западня?.. – и раздвоился мысленно: с одной стороны, понуждали условия – помимо пищи нужна хоть какая-то крыша над головой, с другой – недобрые предчувствия. И никак не мог определиться, метался от плюса к минусу. Наконец решился: – Надо осмотреть. Да и как будто у меня есть выбор. А там уж чего – выскочит кто, выпрыгнет – разберемся с божьей помощью. Силы-то есть еще, отпор дать смогу, – и здесь же: – Людям уж точно…

С тем наготове и направился к дому. На подходе замедлился, прощупывающим, с прищуром, взглядом следопыта осматривая каждый подозрительный куст, снежную кучу, вроде бы безобидные по первому впечатлению бревнышки – где угодно могли поджидать растяжки, капканы, замаскировавшиеся стервятники.

Дин шел с недобрым ожиданием, приговаривал:

– Раньше лески на растяжках издали замечал – глаза видели, как у филина, – с великим трудом вздохнул, – сейчас что-то подводят: четкость пропадает, расплывается все. Дряхлею, что тут сказать…

Но обошлось. Опасения оказались излишни – человек здесь не бывал давно. На всякий случай несколько раз обошел домик по периметру, придирчиво изучил все, что лежало не так или чем-то смущало. Нет, чисто. Как так? Какой-то дьявольский розыгрыш, что ли? Заглянул в окно: ничего не рассмотрел – темь, а у входной двери, обшитой пластиковыми пакетами, резко сделался выжидательным домушником – ссутулился, напружинился. За ручку, обмотанную целлофаном, хвататься сразу не спешил: легко «вспугнуть» самострел – и тогда прощай голова. С саперской аккуратностью поводил ножом по щелям, поелозил под петлями, по низу – ничего.

– Может, с той стороны струна натянута от таких гостей, как я? Кто-то на хитрость пошел? – рассыпался в вопросах Дин – и охладел: а вдруг не увидел чего и привел в действие затаенный смертоносный механизм? И как быть теперь? И про себя рассудительно: «Нет, что я, совсем, что ли? Так попадаться глупо…» – усмехнулся даже, отгоняя пугающее наваждение, продолжил: – А дверку-то отпереть все-таки надо – не на пороге же торчать…

Секунду-вторую подождал, подумал, решился: всунул костяной клинок в замочную скважину, взломал, потом откупорил защелку, легонько толкнул дверь – и отпрыгнул пугливым зайцем. Нет, не шмальнуло. Дом молчал, словно гробница. Дин на радостях перекрестился, захлопал глазами, осторожно высунулся: посередине стул, слева – стол с примусом, сломанная раскладушка без матраца, подальше – еще две дверки, меж ними – древний гардероб без стекол. Полусумрак. Солнечные лучи едва протискивались через окно, мелкими крапинами, как мухи, садились на древесный пол. По гостиной кружила всполошившаяся многолетняя пыль, нестерпимо тянуло мертвечиной. Жить, в общем-то, можно, только сперва хорошо бы поскорее найти труп…

– Крыша над головой есть – и ладно, – высказался Дин, осмотревшись, и по-собачьи понюхал воздух – из-под левой двери ощутимо несло сладковатым дурманом. И догадался, мрачно покривил рот: «Вот и нашелся. Будем вытаскивать…»

Бывший хозяин, потемневший, высохший до ребер, босой, в одних штанах, встретил Дина, сидя на табуретке с запрокинутой головой. Под ногами – пистолет и две бутылки спиртного. Свел счеты с жизнью не так давно – несколько недель назад. Причину Дин истолковал по-своему: голодал, мучился и в конце концов сломался, перешел черту.

Прикрываясь рукавом от трупного зловония, охотник прикрыл тому веки, высказался упавшим голосом:

– Не мне тебя судить… Сам когда-то чуть было до такого не дошел… – поднял пистолет, повертел, проверил обойму – патронов нет, последний потрачен. Расстроился, само собой, что не доведется пострелять, сунул за пазуху: пригодится, лишним нынче ничего не бывает, на худой конец можно продать или обменять. – А за пистолет тебе громадное человеческое спасибо…

Мертвеца Дин вытащил в гостиную, засуетился в поисках лопаты, каких-нибудь подручных средств, чтобы смастерить подобие санок. Все необходимое, включая утварь и кое-какую незаношенную сезонную одежду, нашлось в соседней комнатке, задуманной под маленький склад. Там же, в невысоком шкафчике, на нижней полочке, лежал, притаившись, разобранный составной лук без тетивы и колчан, старательно обернутый защитной пленкой, с пятью стрелами с ярко-зеленым пластиковым оперением.

«Вот так привалило счастья! – возрадовался Дин. – Теперь уж точно волчара никуда не денется – если, конечно, вернется. Еще бы наловчиться стрелять из него, а то в последний раз из такого в детстве присосками пулял».

Из крупного металлического листа и бечевки соорудил санки, уложил самоубийцу ниц, прихватил лопату – и повез хоронить. Могилу вырыл подальше от дома, в канаве, утыканной мертвыми кустами, притоптал снегом. Крест ставить не захотел, лишь постоял из приличия со скорбно свешенной головой, не скидывая капюшона.

Одно только проронил напоследок:

– Больше ничего для тебя сделать не могу. Бывай… – и заспешил в дом.

Дверь запирать не стал – пусть жилище хоть немного проветрится от мертвого духа. Грязную лопату и санки, не отбивая, зашвырнул в угол, тяжко, с угрюмым лицом, потерянный, в мрачных раздумьях, опустился на стул, раскидал затекшие ноги. Замечтался о табаке, чей вкус уже начал забывать. Вскоре о себе напомнил голод, живот скрутило до скулежа. Накатила жажда. Допил из бутылки последние остатки живительной влаги. Все. Запасов воды не осталось – предстоит топить снег, подолгу фильтровать… Меры отчаянные, но куда деваться?

Паника схватила Дина за сердце, внутри все опустилось, оледенело, в голове – горячка, лихорадочная коловерть спасительных идей, одна абсурднее другой. Ни одного путного решения, никаких выходов. Тучей нависла полная безнадега.

– Не хочу, как тот. Не хочу… – шепотом забредил он, встал, старчески сгорбился, заходил по комнате, как полоумный, со сложенными на груди руками. Глаза, больные, озверевшие, метались по дому, переворачивали его вверх дном, перепутывали цвета. В ушах – тупой металлический звон, точно рядом долбили по водосточной трубе, пульсировала лихая кровь. – Не хочу… Я сюда не умирать пришел…

Мимо пропыленного окна – неясный силуэт, шуршание снега, знакомое порыкивание. Дин опомнился, оживился – вот он шанс! – и – за луком. В спешке собрал его, из мотка прочной рыболовной лески, найденной здесь же, в выдвижном ящичке, сплел витую тетиву. Опробовал – даже закололо в пальцах, плечо свело судорогой, со лба покатился пот: натягивался туго, мощь невероятная.

– Надо догонять. Или все – хана мне… – подхватил колчан и – за санками.

Вернувшийся волк на сей раз вел Дина на восток, через истлевшие чащи. Тот дважды мог зацепить его стрелой, но хищник, будто чуя намерения человека, мгновенно менял направление, прытко скрывался за деревьями. Дин безбожно матерился, клял белый свет, но все же не отставал, упорно пробирался бездорожьем, совершенно забывая о том, как далеко отходит от убежища…

Вечерело. Играл переливистым рубином далекий закат, таяли ленивые облака. Прежде зеленые снега омылись кровью, как после побоища. Совсем зачернели леса. Над пустошами зашевелилась незримая опасность. Враждебными стали земля и небо.

Наконец волк привел Дина к полянке. Вокруг стеной вздыбилась кошмарная чащоба. Страх неимоверный. Потрошитель, дразнясь, прыгнул два раза влево, зарычал и замер, по-кошачьи повернувшись боком. Если стрелять, то сейчас. Дин бросил санки. Крадучись с натянутым луком, взятым горизонтально, ближе подступил к волку, прицелился в полысевшую шею, приготовился спускать стрелу. Тетива трещала, наконечник победно заблестел, руки тряслись, как у пьяницы.

Перед выстрелом высказался злорадно:

– Добегался, – присел на корточки, коснувшись трухлявого пня. – Теперь-то уж не уйдешь…

Что-то глухо лопнуло, взорвался фонтаном снег. Дин запоздало прочувствовал фатальный просчет, пустил стрелу в «молоко», отпрянул вправо – и с хрустом в левой коленке, как подкошенный, с воплем повалился навзничь, выронил лук. Боль ворвалась в мозг, в кости, ошпарила мышцы. Из глаз – искры, слезы. Собственный крик не слышал: вроде рот открыт, а звуков нет, точно онемел. Увечье оценить не успел, нащупал только рядышком инистый булыжник – орудие коварной охотничьей ловушки. Потом в багровой шатающейся пелене разглядел несущегося волка. На миг вернулся слух – потрошитель ревел кабаном, скалил черную пасть.

«Знал, скотина, о ловушке… ждал момента… – закралась парализующая мысль, – теперь не отпустит…»

Волк накинулся неистово, придавил передними лапами грудь, попытался разом перегрызть чудовищными клыками глотку. Дин, не ощущая покалеченной ноги, дал зверю железным кулаком в челюсть и, закрываясь от когтей, рвущих рукава в клочья, вытащил костяной нож и всадил в брюхо по самую рукоять. Хищник ослаб, проскулил, сплюнул кровь со слюнями в лицо и рухнул бездыханной тушей, вывалив бледно-розовый язык. Он мокрой тряпкой прилип к правой щеке Дина, коснулся губ.

Дин, морщась от отвращения, сбросил убитого волка, кое-как обтерся, с затаенным ужасом посмотрел на перебитую коленку – штанина разорвана, темнел бугорок. Первая мысль – перелом. Упал затылком в снег, глубоко, всей грудью вобрал стылый воздух, обжигая легкие, по-детски захныкал. Слезы быстро остывали, морозили кожу. Пришел в себя, рискнул посмотреть еще, потрогал, подуспокоился: нет, все-таки вывих, но нехилый, медлить с таким ни в коем случае нельзя.

– Срочно вправлять надо, пока нога не опухла… – и, глядя на волка: – И этого оставлять нельзя – утащат. Еще ведь обратно как-то надо дойти… Дерьмо… – закряхтел, – вот же дерьмо…

С божьей помощью поднялся, передохнул, огляделся: пни да сугробы – с их помощью ногу не починить, требуется нечто покрепче. Помутневшим взглядом натолкнулся на груду камней, вылезших из-под снежной толщи.

«Должно подойти…» – подумал Дин, едва соображая.

И захромал туда.

На подходе запасся мужеством – адские страдания только ждут. Подошел, выдохнул, в нерешительности закачался, оттягивая время, а затем собрался с духом, плотно зажал левую стопу в каменных тисках, закусил рукав, чтобы не заорать во все горло, и – резко вывернул вправо. Мерзко хрустнуло. Дин истошно вскричал, прокусил запястье до крови и – свалился в беспамятстве…

«Мы все равно не дадим тебе жить, братец! От нас не спрятаться среди живых!..»

Очнулся Дин, когда на пустоши уже сошла долгая ночь. Небо черно, как смоль, гулял ветрище, голосили потрошители, невиданные звери. Колючий холод вползал под одежду через порванные штаны, рукава.

– Сколько же я так провалялся-то?.. Темнотища кругом… – закряхтел Дин, и себе тревожно: «Когда они же перестанут мне сниться?.. Сколько можно?»

Приподнялся на локтях, вымученно сглотнул, как после похмелья.

– Не заболеть бы… – отряхнул воротник, капюшон и прибавил, делая самому себе суровый выговор: – Будешь в следующий раз внимательнее, слепой осел! Хорошо, что хоть легко отделался…

И заводил глазами: нога зажата средь камней, заметно распухла, болела, сам – черт знает где, а справа, плутовато фыркая, тощий волк по-тихому пытался стянуть его заслуженную добычу. Человеком пока не интересовался – слишком увлекся сородичем. Дина охватил гнев, кровь кипятком разлилась по телу. Начал яростно, забывая о травме, выдергивать ногу, браниться, торопиться: если наглый вор удерет – это полный провал, все зазря.

– Хрен тебе! Это моя еда! Я ее добыл честно!.. – дикарем заревел Дин и, рывком освободившись, простонал – коленку обожгло огнем. Привстал. Загребая снег негнущейся конечностью, обезумевший, с ножом, поковылял за волком, словно оживший труп. Тот при виде приближающегося охотника отпустил чужой загривок, настороженно подломил левую переднюю лапу и, словно гончая, вытянул нос, мерцая глазами. – К бою готовишься? Давай-давай… – нашел лук, колчан, приготовил стрелу. Потрошитель занервничал, голову – книзу, локаторами растопырил уши, по-своему мысля: то ли нападать самому, то ли звать подмогу. Однако Дин стрелять все же опасался: впотьмах запросто можно скосить – к тому же стрел осталось всего четыре, – потому решил взять зверя на испуг, для вида стянул тетиву: – А ну!.. Пошел! Убирайся! Пошел-пошел!.. Мясо – мое! Слышишь ты, хитрая морда?! Давай-давай, проваливай! – а думал так: «Хоть бы сработало, Господи! Мне бы только свое забрать – да домой…»

Потрошитель забоялся скорее не угроз, а непонятного оружия – как работает? сильно ли бьет? – рысью отступил к кустам, притаился, сливаясь с угольным снегом. А у самого – хищный оскал, клыки нацелены на теплое человеческое горло. Убоина уже наскучила – окостеневшая, невкусная, и кровь холодна. Да и на кой черт она теперь, когда намечается такой пир?

Дин знал: волка одной напускной воинственностью и дешевой бравадой не сдержать – все равно что перед открытым вольером дразнить льва голым задом. Посему, пока зверюга в оторопи и не готова кидаться, не сводя с нее глаз, ослабил натяжение, ловко перехватил стрелу, одной рукой нащупал холку убитого волка и, пригнувшись, поволок к санкам. Туша, потяжелевшая на холоде, за все цеплялась, застревала. Волк неотрывно следил за отдаляющейся жертвой, хрипато порыкивал вслед, выжидал удобной секунды.

– Только бы до санок добраться, а там уже легче будет, – ронял Дин, спотыкаясь, в страдании стискивал зубы – напоминала о себе коленка. Смертельно устал, измучился. Мозги толком не варили. Нервы на пределе. Натруженный организм просил отдыха, тепла, хоть какой-нибудь еды, питья. А до всего этого еще так далеко: дом как минимум в часе пешего пути, можно и не добраться вовсе – темно, снежно, у зверей охота в самом разгаре, а с грузом не оторвешься, да и особо-то не отобьешься. Потом уже бездыханному потрошителю, упрекая: – Вроде кости одни, а такой тяжелый… Дорого же ты мне достался, сучий хвост!.. Как бы теперь самому не сдохнуть…

Волк все-таки не утерпел, неожиданно завыл, рассекая ночной мрак. Тот ответил утробным шелестом, гудением, смешался с ветром. Из тьмы – пять, семь – не счесть! – заунывных, с переливами, подголосков. Следом откуда-то с севера – еще полдюжины. Стая пополнялась с ошеломляющей быстротой. Кого конкретно загонять теперь известно каждому: бесподобное лакомство – человека. Скоро начнут зажимать в кольцо.

У Дина нервически дрогнули губы, сердце заметалось. Вот, наверное, и пришел бесславный конец: от таких бегунов живым не уйти – здесь их стихия, дом родной. А обратный отсчет запущен, чего-то надо предпринимать…

– То каннибалы, теперь волки… Никому покоя не даю на этом свете… – сетовал Дин и, выдохнув, с сердечным огнем: – Ноги уносить надо, не подыхать же вот так – без сопротивления, как куропатка?..

Потрошители с рыками перешли в наступление. Ночь потонула в беспокойстве, задвигалась. Звучно мялся снег, ломалась ветошь, со всех сторон – пылкое пыхтение, сап.

Дин про себя чертыхнулся, подумал: «Надо было в этого стрелять, пока был шанс. Дотянул, придурок…»

И шустрее к санкам. Волк, что призвал сородичей, разом осмелел, ощетинился, взял разгон – и, протяжно ухнув, свалился замертво со стрелой из открытой пасти. Дин понимал: все равно не уйти. Но в этот миг так остро захотелось жить, дышать, просто быть… Как никогда поверил в себя, в чудеса, что случаются с людьми в час нужды. Истово затребовал их душой, сердцем. Ноша перестала иметь вес, колено – ныть. Откуда-то взялись силы, как в молодости.

– Выберемся, непременно выберемся с тобой! – с самовнушением повторял себе, рыл ногами снег, через раз оборачивался – волки догоняли. Вновь нахлынул ужас, по спине – холодный пот. Потом прибавлял возбужденно: – Легкой закуской не стану! Не обольщайтесь! Еще вас перед смертью посечь успею…

Часть потрошителей откололась от общей своры, хлынула на поляну. Остальные прижимали охотника с двух сторон, будто жомом. Тому деваться некуда – выходы отрезаны, вот-вот захлопнется мышеловка. Дин приготовился к финальной схватке: повесил лук через плечо – от него больше нету прока, – обнажил костяной нож в померзшей волчьей крови, взял обратным хватом, встал в воинскую стойку, почернел лицом. Теперь он – или победитель, или проигравший. Другого не дано.

– Давайте, нападайте: шеи-то всем распишу, никого не забуду… – бесстрашно выпалил Дин, пылая мчащимися глазами, как безумец. Интуитивно просчитывал, кто бросится первым, куда вернее бить, чтоб наглухо, в один удар. Прикидывал: «Оравой-то не нападут. По одному будут. Стало быть, шансы-то приличные, продержусь…»

Вскоре волки взяли Дина в смертоносное кольцо, забегали обманными кругами, сбивая с толку. Мелькали стремительными темными пятнами – туда-сюда, друг за дружкой, будто смерч. За всеми не усмотреть – глаза сотрутся. Еще, наверное, секунда, и из этой шерстистой карусели непременно кто-нибудь выскочит, свалит с ног, изорвет в требушину… Однако события стали разворачиваться по иному сценарию: в дальнем подлеске, на счастье Дина, громом заревел мясодер, забрел на поляну, неуклюжий, кряжистый, со сломанным клыком, огромных размеров. Кровожадная стая разом осеклась, поджала оборванные хвосты. Куда-то подевался весь охотничий раж. Вкусить вожделенной человечины отныне не светило – объявился нехилый враг, какой не по зубам никому, даже альфе. Да и тягаться с таким без толку – раскидает, как щенят, тут уж не до чего, лишь бы лапы унести…

Дин, воспользовавшись смятением в волчьих рядах, зачехлил нож и припустился к санкам. Никто и носом не повел в его сторону. Погрузил отвоеванное, взялся за бечевки, как за поводья, и сердечно поблагодарил вепря, запинаясь от накативших эмоций:

– Вот уж кого-кого… Тебя точно не ожидал!.. Спасибо!.. – и, переведя дыхание: – В долгу у тебя буду!

А позади, вихрем взвившись над полуночными пустошами, шатая темь, – разъяренное хрюканье, волчий визг, топот, переполох. Между зверьми завязалось побоище, но триумфатор в нем заранее предрешен. Кажется, завтра у костоглотов намечается королевский пир, и никто не уйдет обиженным…

За весь оставшийся отрезок пути до дома Дин ни разу не обернулся – не дай бог сглазить удачу.

Вторник, 8 декабря 2020 года

Дин шел на поправку, передвигаться теперь мог самостоятельно, не полагаясь на костыль. Кошмары снились значительно реже, получалось высыпаться, о чем не мечтал уже несколько месяцев. Вроде дела худо-бедно налаживались, входили в привычное русло, а у Дина на душе скверно, несветло: дом обжит, уютен – любому на зависть! – но из него хочется бежать без оглядки, а ночевать под открытым небом. Виной тому – полное одиночество. Болезнетворное, разлагающее. Врагу не пожелаешь. Такое, что впору выть и лезть на стену. И некому излить душу, выговориться: жилище – хороший слушатель, да неважный собеседник. Наверное, любой другой на его месте предпочел бы смерть, но Дин держался: отвлекался пустопорожними диалогами с самим собой, пел любимую песню, рассказывал заезженные шутки, заливаясь хохотом, будто душевнобольной в одиночной палате.

Но это все – пустышка, самообман: он вял, чах, день за днем гнил изнутри подобно древесному стволу, занятому паразитами, и ничего не мог с этим поделать, как-то задержать разрушение. Выход видел лишь в одном: вставать на старые рельсы – снова скитаться и бесконечно идти к умирающей грезе о семье, в какой видел спасение, луч надежды. Хотя и осознавал: хождение по кругу – безвылазный омут, могила, но не получалось рассмотреть запасных ходов – в туманах они, то ли где-то близко, то ли далеко…

– Вырвусь из этого всего! – однажды с нажимом заявил Дин окну, за каким буйствовало полуденное негреющее солнце, и, как бы подкрепляя слова действием, смачно хлопнул по столу так, что самого оглушило, а посуда со звоном подпрыгнула. Потом, одевшись, вмял кулачище в безвинный дверной косяк, выбивая пыль, толкнул дверь и на выходе выпалил с ожесточением непонятно кому: – Всем назло вырвусь! Хрен меня кто сломает! – и уже посреди пустоши, войдя по колено в снег, растрепанный, нечесаный, как черт, дикий, страшил округу медной глоткой: – Никому меня не сломать! Слышите, вы все?.. Несгибаемый я! Понятно?.. Плюю на всех вас, плюю!..

Однако дом умеючи его иссушал, изводил, буквально выживал. Если еще недавно Дин планировал тут зазимовать, а ранней весной со спокойной душой тронуться в путь, то сейчас, весь в противоречиях, полностью пересматривал задуманное, лишний раз старался выбраться из давящих стен. Куда угодно – на охоту, разведку, обход территорий, – лишь бы не слушать эту давящую тишину, сводящую с ума. И, возможно, вконец доломался бы так, потерял себя, но этот день все…

Дин рановато засобирался на вылазку. Завтрак аскетичный: горячая вода да кусок сушеной волчатины – и то и другое на исходе, нужно пополнять. Ел без аппетита и все с волнением поглядывал в окно: снаружи вьюжило, зеленым пушком пролетали мимо снежинки, влипали в пленку. Под входной дверью демонически гудел сквозняк. Погода, очевидно, нелетная, опасная, запросто можно потеряться, едва отойдя от дома, но тут вопрос жизни и смерти: пропитания в доме хватит еще на пару дней, а потом – голод. Ему ли, Дину, не знать, что это такое?

«Хочешь не хочешь, а идти надо… – мыслил он, допивая кипяток, – бог даст, метель скоро закончится, более-менее прояснится все и зверье повылезает. Кого-нибудь и отловим. Еще попробуем сегодня глубже уйти, на северо-запад. Поглядим, что в тех местах есть. Не может же быть такого, что людей нет нигде, так не бывает. Не должно так быть…» – и сам же через миг усугублял множащиеся сомнения: – А с другой стороны, на востоке сколько ходил-бродил – ни домов, ни дорог, ни души, на юге-западе – пустыни да кипящие болота. Вполне допустимо, что и там, куда наметился, ждет неудача. Эх, плохо как будет, если подтвердятся опасения… Что делать тогда – ума не приложу…

Наконец, повздыхав, приступил к сборам. Из-под раскладушки вытащил прелый рюкзак, отряхнул, распорол молнию, сложил запасные веревки для санок, полный термос горячей воды, банку коурмы, точило, спички. Хворост, заготовленный для дома, дабы не тащить лишнего, решил не трогать – растопку для костра рассчитывал отыскать в лесах. Стрелы, заточенные со вчерашнего вечера, сложил в колчан, размещенный в боковом сетчатом кармашке, для надежности подкрепил стяжкой. Сходил в комнатку-склад за луком, вытащил охотничьи санки. У двери, целиком собравшись, каким-то лихорадочно-заведенным взглядом окинул дом, будто тому предстоял многочасовой бег от своры гончих, надел теплый подшлемник, опустил на глаза горнолыжную маску, набросил капюшон и – навстречу пурге, борьбе с непогодой.

Пустошь встретила Дина по-зимнему сурово, враждебно. Ветер ударил кулаком в лицо, тугим воздушным напором по-борцовски уперся в грудь. Небо потерялось за набрякшими от крови тучами, за мечущимися снегами. И где-то за малахитово-черными коловоротами расплывчато маячили темные огрызки деревьев, хрустели ветвями и стволами, точно костями. В такую погоду по-хорошему бы дома сидеть, в тепле, но Дин уперт, как баран, и принятых решений не меняет.

– Ничего-ничего, выстоим, не струхнем… – хорохорился Дин, волоча санки, тонущие под снегом. – Еще посмотрим кто кого! Полчаса побесится – и нет бури, рассосется все. Плавали, знаем…

И будто в воду глядел: и часа, наверно, не прошло, а гневный буран ослабел до легонькой поземки. Выглянуло оранжевое солнце, приветливо взыграли под лучами вылизанные ветрами сугробы, холмики, изморозь на пнях, камнях, на дне ухабин. Небеса распростерли свои кровянистые шелка, погнали тучи далеко на восток. И все разноцветно искрилось, слепило Дину глаза, словно земля разродилась мириадами звезд.

А вскоре начало появляться зверье. В основном потрошители, встречались мясодеры, грызуны. Всякая мелочь, примечая человека, пугалась, отходила в глубь лесов, хищники же проявляли интерес, следили, принюхивались, даже тайком преследовали издали мелкими группами. Дин опытным глазом подмечал зреющую опасность, спешно менял маршрут, грозил натянутой стрелой особо наглым. Он, хорошо помня последнюю встречу с волками, отныне боялся нарваться на стаю и размышлял, прикидывал: можно ли как-нибудь заманить одного, чтобы не вспугнуть остальных? Неплохо бы проделать старый фокус с гранатой на веревочке или расставить скрытые капканы, но ничего из этого давно нет, оставалось только что-то выдумывать на ходу.

«Жаль, что даже хлопушки никакой в кармане не завалялось… – сожалеюще думал Дин, – а то волки-то охотно ведутся на шум, забывают друг про друга, часто остаются без пригляда вожака. Здесь главное – не зевать: один выстрел – и все. А у меня вдобавок лук – бьет тихо…»

Но возможность выцепить кого-нибудь из потрошителей никак не подворачивалась. Не охота на деле получалась, а салочки какие-то: Дин от волков, те – за ним, и наоборот. Это изматывало, удручало, выбивало из колеи: забеги по глубокому снегу отнимали массу сил, без конца хотелось пить, а воды в обрез, каждая капля на счету. Так, в неудачах, без настроя, с улетученным охотничьим энтузиазмом, впустую пропадали часы, утекали сквозь пальцы. Дела не делались, все шиворот-навыворот, словно потешался дьявол. В конце концов, Дин пал духом, изнемог и, бубня матерщину, обустроился на вынужденный привал под обвалившейся крышей кирпичного сарайчика, примеченного еще с прошлых вылазок.

– Ну что ты будешь делать, а?.. Как сговорились, что ли? Не получается никак никого выдернуть. Табунятся все, как стадо овец, – и хоть ты лопни! – возмущался Дин, подбрасывая в скромненький костерок свежие веточки. Огонь неудержимо цеплял угощение вишнево-золотистыми язычками, пробовал на вкус, смаковал, а потом съедал до праха, жарко выдыхал, точно нутро натопленной печи. – А ведь нельзя мне домой без добычи приходить… Еще и снега нужно натаскать… – и рассыпано доканчивал: – Эх…

Пригорюнился совсем, собрался уже для согрева души глотнуть кипятка, крышку начал отвинчивать – и вдруг шагах в двадцати увидел глупую, в ожогах, волчью морду. Из молодых еще: рваные уши торчком, свешивался слюнявый розоватый язык, за матовыми зеленовато-янтарными глазами постреливали искорки интереса пополам с испугом. Видать, унюхал дым и первым прибежал посмотреть, рассчитывая чем-нибудь подкормиться втихаря от стаи, а тут – человек, злейший враг, в одиночку с ним не совладать.

«Услышал меня бог, – возрадовался Дин, просверкал от счастья, – подвезло так подвезло! Теперь бы только успеть…»

Ущупал лук, стрелу, не глядя натянул тетиву. У потрошителя от приступа неотвратимой гибели подкосились задние лапы, вспороли снег. Ни скулить, ни гавкать не мог, лишь нелепо двигал оттопыренной челюстью. Рука Дина от резкого прилива крови к голове, от внутреннего жара шаталась, мешала целиться. Нельзя упускать такой шанс! Секунда – и добыча ускользнет! Ищи-свищи потом волка: всюду от края до края – безлюдные дали. И хорошо если не притащит за собой остальных. Испытывать судьбу во второй раз – фатально.

– Прости, не могу дать тебе уйти… – заранее с сердцем попросил прощения Дин и с глубочайшей виной спустил тетиву. Короткий свист – и стрела угодила потрошителю в линялую шею. Тот, смертельно сраженный, всхрапнул, как загнанная лошадь, завалился на правый бок, отрешенно взирая на убийцу иссиня-черными тухнущими зрачками. И трагически докончил дрогнувшим голосом: – Так было нужно. Иначе – никак. Прости…

Волка перенес на санки, припорошил снегом – незатейливая маскировка от костоглотов и любознательных хищников. Второпях затоптал, засыпал костер. Тщательно прибрал за собой следы, скрыл волчью кровь, дабы скрыть свое присутствие. Перед уходом бросил быстрый взгляд на раскаленный докрасна горизонт – полдень в самом разгаре, времени еще много.

– Вот и, что называется, отстрелялся, – закидывая рюкзак за плечи, промолвил Дин, подобрал саночные веревки. – Что ж, людей тогда в следующий раз поищем. Куда уж теперь-то с такой добычей?

Обратно отправился короткой дорогой: через дно длинного, в кустах, оврага, в обход злополучной поляны. Двигался бодро, не чувствовал мерзлоты, даже вспотели поясница и плечи. Санки тащились по искрящемуся снегу без усилий, как по маслу. Шипастые заросли сознательно обходил, не валежник ступал мягко, словно на перину, – могут услышать потрошители, рыскающие поблизости. А у них слух отменный: чуть что – и сигнальный вой на все леса.

Дин шел, с опасением думал о будущем: «Скоро и этим маршрутом опасно ходить будет – все хищники оккупируют, ни одной случайной тени не пропустят. В январе зверье бешеным от голода делается, всем головы срывает. И сородичей жрут, и выводок, и даже не мясодера кидаются. А тут вдобавок – глушь, людей нет, вот и беспредельничают. Как теперь охотиться одному – не представляю… – и бередил старый рубец на душе: – Саида не хватает… Страсть как не хватает. Следопыт был от бога: животных лучше их самих знал. А нюх… любая собака позавидует. Не-е, таких людей больше нет и не будет. Вечная тебе память, друг…»

На полпути к дому, под пожженным деревцем без веток различил подозрительное шебаршение, жалостливый клекот, какой-то переполох. Насторожился, лук – за спину, на всякий случай расчехлил нож. К сердцу – дай им только волю – подползли страхи, заработало воображение. И идти вроде бы надо, и подходить как-то боязно – чего зазря на рожон-то лезть?

– Ладно, что я, в самом деле?.. Каждого шороха теперь бояться, что ли?.. – взбодрился Дин, подчеркнуто размял шею, как перед предстоящим боем. – А ну-ка…

И, не выпуская санок, – широким шагом к дереву.

А только приблизился с занесенным клинком, чтобы понять, кто же там такой притаился, – весь пыл, напущенная решительность тотчас улетучились: средь раскоряченных корней, одетых наледью, крутился волчком, тихо каркал и тщетно старался взлететь чернявый, как траур, ворон, подметая снег левым, в ожоговых заплешинах, крылом. Взрослый, темноглазый, перья с синеватым отливом, клюв слегка изогнут, когти – лезвия. Такого точно не спутаешь с вороной, из страха и отвращения прозванной в народе «костоглотом». Но как выжил этот пришелец из прошлого? Где прятался от дождей, испарений, пепла и холодов? Где искал себе прокорм в такой жестокой даже по человеческим меркам конкуренции? И наконец как уходил живым от людей? Дин смотрел на бедолагу с младенческим любопытством, будто на сказочное существо, и не мог найти ответов. Мистика какая-то…

Немедля зачехлил нож, бросил санки, по-воровски огляделся – нет ли кого из хищников поблизости? – и полез доставать подранка. Хотел взять – тот драться, клеваться, пуще орать. По округе невидимыми волнами катился гортанный резонирующий перегуд.

– Я тебе сейчас подерусь! Но-но!.. Да тише ты, тише! Со всех лесов сейчас сбегутся!.. Я помочь хочу!.. Перестать в глаза мне метить! – упрашивал Дин взъярившуюся птицу, всячески не подпускающую чужака. Ворон сопротивлялся, конечно, отчаянно, но понимал: если откажется от помощи – здесь же, под корнями, и погибнет. Но вот можно ли довериться этому косматому здоровяку? Не обманет он? А тот продолжал с пересохшим ртом: – Да прекрати ты! Господи, послал мне бог на жопу приключений! Вот оставлю тебя тут – и будешь знать!

Ворон как-то разом сник, забоялся быть брошенным на произвол судьбы, темные глазки-бисеринки, как от слез, засеребрились, сощурились. Покорилось-таки птичье сердце, доверилось человеку.

– Сразу бы так, а то – кидаться! Больно, вообще-то. Вон какой клюв отрастил! – впервые за много лет по-настоящему искренне улыбнулся Дин, ощущая неестественную легкость и безоблачность на душе, точно говорил с ребенком, а не с птицей. Потом протянул тому руку ладонью вверх в знак добрых намерений. Ворон сначала отпятился, напыжился оперенным шариком, не без гордыни смотря на чужака, а затем осторожненько подошел, не больно клюнул в безымянный палец, каркнул и потряс хвостом – «могу тебе доверять». – Домой пошли скорее – отогреваться и ранки твои осматривать-заделывать, – и спросил голосом завзятого ветеринара-орнитолога: – Давно на морозе-то сидишь? Голодный, конечно же?.. Крыло-то свое где так обжог? В пепле лежалом извалял небось, а?

«Кар!.. Кар-р…» – подтвердил ворон.

Дин аккуратно вытащил птицу из-под корней, упрятал под курткой, застегнул молнию до середины, чтобы могла дышать. Придерживая снизу для подстраховки, схватился за санки, сказал приподнято:

– Остроклювом теперь зваться будешь. Больно уж наточенный клюв-то у тебя! Как у кирки, честное слово! – и добавил требовательно: – Безымянным больше не полетаешь, раз уж со мной теперь. В доме у меня такие порядки, друг: без имен только столы да стулья. Так что хочешь ты или нет, а с кличкой своей придется смириться. Такая вот наука. Все понял? Повторять не нужно?

«Кар!» – загашенным кличем отозвался тот.

– Ну, на том, стало быть, и договорились…

Часик-полтора бездорожья, и с божьей помощью добрались до дома.

Первым делом, забыв про волчью тушу, пополнение запасов воды, Дин уложил на стол птицу и внимательно осмотрел увечья. Тут и запущенные ссадины, и царапины, и нешуточные ожоги – некоторые уже начинали подгнивать. Требовались решительные меры, но без нужных лекарств чуда не сотворить, а Дин – не Господь Бог. Из того, что имелось в загашнике, – лишь кусок марли да нищенский моток бинта. Ни антисептиков, ни мазей – ни хрена. Самому-то, случись чего, укус обработать нечем, а уж птице – и подавно. И вот краеугольный вопрос, ставящий в тупик: где доставать медикаменты – такую поныне драгоценность? Столько проложено троп, а все ведут в одно и то же – в бескрайние бесплодные дебри. Плутать по ним можно месяцами и вернуться ни с чем. А ведь обещался помочь! Соврал, получается? Обида на себя защемила Дину сердце. Как же это противно, когда не можешь оправдать надежд тех, кто полностью от тебя зависим…

«Пока еще светло, опять пойду тем же маршрутом, что и утром. Дойду до конца. Может, чего увижу… – поразмыслил Дин, не различая иных путевых вариантов, – выбора все равно нет…»

И, весь серый, как надгробие, неузнаваемый, переживая, – Остроклюву:

– Тебе надо продержаться до моего прихода. Слышишь? Я добуду лекарства. Честное слово! Только дождись!.. – как смог промыл ранки, перебинтовал ожоги, осторожно перенес ворона на раскладушку: – Я оставлю тебе впрок еды и воды. Обязательно подкрепись, хорошо?..

Остроклюв, будто мягкая игрушка, безучастно лежал, часто вздрагивал от непрекращающихся страданий, судорожно загибал коготки, по-жабьи раздувал зоб в заостренных антрацитовых перьях, зарывался раскрытым клювом в пружины. Совсем плохой. Слабел с каждой минутой. Поторапливаться бы уже…

Дин секунду еще посидел рядышком, а после с хрустом в коленках поднялся, оттащил волка в погреб-морозилку, дабы не попортился за время отсутствия, налил Остроклюву доверху миску воды, положил щедрый кусок волчатины, по-новому наполнил термос и, сказав короткое «жди», – опрометью за дверь.

На поиски неведомо куда.

День умирал. Догорал солнечный диск, обливался сполохами ало-бордового пламени. Небеса цвета красного мрамора потихоньку обряжались в ночные бархатные наряды, мрачнели. Редкие киноварные облака неподвижно и страшно нависли над пустошами, казалось, застыли навек. И только тонкая, от востока до запада, огненная нить заката еще давала отпор подступающей тьме, делилась светом, на последнем издыхании оттягивая наступление ночи…

Дин, утопая в снегах, упрямо шел на нее, как мотылек на уличный фонарь. Исчезни она – наступит кромешный мрак. А зимние сумерки темнее осенних и стократ короче: не успеешь оглянуться – и беззвездная глухая ночь, когда всюду стережет смерть, а всякий шаг слышат хищные уши.

– Столько уже прошел – и ничего! Колдовство какое-то! Я что, по кругу хожу, что ли?.. – паникуя, раздражался Дин, грыз глазами темноту, точно филин, напрягал зрение. Слева и справа, спереди и сзади – одно и то же: холмы да поля с огрызками деревьев. Менялась только ландшафт: из возвышенности – в низины, из низменностей – вверх по склонам, пригоркам. И больше ничего. Пустоты. И добавлял, усиливая внутреннюю смуту: – А дом мой теперешний? Кто его отстроил? Кому в голову пришло лезть в такую глухомань? А вдруг тот человек до меня – последний?..

Вопросы эти громом гремели в голове, путали, пугали, сбивали с толку. Но отвлекаться сейчас никак нельзя – поблизости бродят звери, нужно быть начеку. Слепой путь вел в никуда, обессиливал. Таяли надежды что-то найти. Здравый смысл умолял поворачивать назад, а Дин непреклонен, все давно решил. Снег в преддверии ночи твердел, ногам поддавался с нежеланием, вероломно крошился с треском. Кто это слышал – выл, клокотал, заливался плотоядным смехом, рассказывал остальным. Миг – и о человеке знала вся округа. Все чаще перед глазами Дина мерещились тени, близко доносились звериное рыканье, копошение, трение шерсти о мертвую кору. Окружают? Откуда бросятся? Про лук давно и думать забыл – толку мало, никого не разглядеть, – хватался за нож. Впустую: никто не нападал. Неужели не видят? Или издеваются? Изводился, неслышно бранился, дергался от каждого звука. Уже не раз ловил себя на мысли, что пора бы прерваться, подыскать укрытие, отдохнуть, поесть, погреться – идти сквозь незримость – безумие! – да катастрофически нет на это времени: дома гибнет ворон, друг, на счету каждая минута. Тем, кого никто не ждет, этого не понять…

Стемнело. Задул пронизывающий ветер. Дин мертвыми лесами плелся долго, уже почти ощупью. От волков прятался за деревьями, мерз, молился со страху. Кололо правый бок, колени гудели, стоп не чувствовал, почти пустой рюкзак представлялся забитым под завязку, давил на плечи. Губы мечтали отпить кипятка, а он – на вес золота. Понемножку клонило в сон, накрывало. Монохромный мир перед глазами будто бы слипался в сплошной черный прямоугольник, сжимался со всех сторон, обманно стихал. Где же путеводная звезда? Луна? Куда подевались, когда вы так нужны?.. Один раз, дремля на ходу, споткнулся о сваленный сук и чуть не укатился с крутого склона – чудом зацепился за корень. Глянул вниз – и пропотел от ужаса, сглотнул: дна нет – бездна, упади туда – не соберешь костей. Бог отвел. Едва не поломался, пора куда-нибудь забиться, переждать ночь – хватит безрассудства на сегодня! с удачей не шутят! – но Дин опять в пути, идет вперед, черт знает куда.

– Не на необитаемом же… острове, куда-нибудь… да выйду… – засыпая, нашептывал Дин, точно в лунатизме, трогал бурчащий изголодавшийся живот. Все виделось в желто-синих точках, в ряби. – Выйду…

«Выйду, выйду… – что-то вторило в мозгах, – выйду…»

Тупое упорство и вера – иногда сильные союзники. Дину странным образом повезло. Воющие чащобы, заросли и снежные заносы, изжевав уставшего сонного охотника, неожиданно выплюнули его к железной дороге. Та раздвинулась перед ним внезапно, бескрайней сероватой полосой, ошеломила. Вдоль нее – раскисшие нагие столбы без проводов, многие рассыпались, какие-то лежали поперек рельсов, ненужные, кинутые, точно лесозаготовки, выкатившиеся из мчащегося грузового вагона. Сотни, наверное, не счесть. Темнота и полусон ваяли из них небывальщину, живых чудовищ, уродцев. Впереди – другая чаща, непроходимые кущи, беспредельность. У того и слезы радости, и шок: вот и человеческий след, нужно лишь дойти до станций, а там!.. Но вдруг оба конца ведут в тупик? Распутье лживо…

Слипающимися глазами, позевывая, Дин перечеркнул пути незрячим взглядом слева направо, вздохнул, зачесал макушку, озадачился: какую сторону избрать? Восток, запад? И сколько же идти еще? Трудности выбора ужасали ошибками, выворачивали руки. В надежде на ответы, на лучшую видимость взобрался наверх, оскальзываясь о гальку, о лед, но глаза ударились о тьму и предали. Вновь завертелся, как будто что-то потерял. Краев дороги по-прежнему не видать. И гадай, куда они за собой утащат. Утомление и рельсы голосили, перебивая друг друга: «Присядь! Отдохни!» Плюнул, повиновался. Качаясь, сел, обхватил голову. Как быть?

– Хоть монетку кидай, в самом деле. Не знаю, куда. Ну не знаю я… – весь в замешательстве вытащил термос, напился кипятком, хотя предпочел бы сейчас чего покрепче, прицыкнул. По телу растеклась пьянящая теплота. Мороз разом отошел, за ним – сонливость. Поел холодной пресной коурмы, наелся. Долго по-кошачьи облизывал жирные пальцы. В животе промурлыкал сытый зверь, воцарилось спокойствие, вернулись силы. От долгого голодания разыгралась икота. Продолжил потом: – Ладно, нечего высиживать. Думать надо, чего делать…

«Брат… Я тут, обернись…»

С перепуга понесся прочь, словно скотина, напуганная огнем. Главное – не оборачиваться. Курс ясен – на запад, к нему родному, живее. Почему-то сильнее всего тянуло туда. А может, страх за него решил? Инстинкт? И ведь от кого мчался-то, в сущности? От зверя какого, от погони отрывался? Да от себя, чудак, от себя…

Шпалы, рельсы. То бежал, то переходил на шаг. Спина вся взмокла, легкие жгло, нарывало, точно наглотался стекловаты. Останавливаться нельзя, надо спешить. В мыслях – беспомощный ворон: ему больно, страшно, одиноко, куда хуже, чем когда-то Дину.

«Что за проклятый край! Когда же хоть какая-то станция будет? С ног валюсь уже, не могу… – лихорадил Дин, – ну пожалуйста!.. Хотя бы что-нибудь! Умоляю…»

Кто-то наверху услышал, смилостивился. Вдалеке, из темнотищи, пока нечетко, выплыли крыши зданий, длинный пешеходный мост. А вот и платформа. По обеим сторонам – разъеденные заграждения, рассыпанные лавочки, пузатые колонны, обросшие «камнежором», точно второй кожей, фонари со сбитыми плафонами, согбенные, кривые. Некоторые снизу доверху «полозом» передушенные, того и гляди свалятся, не выдержат. И еще какие-то сооружения проглядывались слева. А впереди драконьим языком разветвлялась железная дорога, уходила в разные концы света. Пришел, что ли? Сам не поймет, не знает.

Остановился, перевел дух, успокоил сердце. Увидал название, написанное крупно, монументально, с трудом прочитал, близоруко сощурившись:

– Шахты какие-то, ну надо же, а… – излазил испытующим взглядом оплавленные буквы вдоль и поперек, прочитал вслух, еще, снова – и в уме закрутились вопросы: куда-таки причалил? Что это за место? И некого спросить, узнать, просветиться. А может, здешние и сами уже не помнят, забыли за ненадобностью? Кости древних точно знают ответы, но они спят в отравленной земле и никому больше не откроют правды. Да и те уж наверняка раскопали костоглоты, исклевали, переварили. – Ладно, пускай шахты. Пускай… Неважно это… Бог с этим…

Где-то издалека хрюкнул мясодер, подал голос потрошитель, кто-то цокнул по рельсам, по снегу, отломились веточки в кустах – и стихло тотчас все, как оборвалось. Пустоши опять уснули, незнакомые, неизведанные.

Дин пригнулся, три раза перекрестился, подумал: «Ничего-ничего… не испугаете – уже пуганый».

И, опасливо осмотревшись, перекинул на платформу пожитки, лук, затем себя, тяжелого, медвежеватого. Почесал дальше тихой мышью. На мост косился с недоверием, опасался приближаться – погрызен ливнями, на ладан дышит, да и шевелится чего-то под ним, не рассмотреть. Чего? Растение-паразит новое, неизвестное?

От греха подальше свернул к лестнице, минуя ограждения, спустился, захрустев льдом, перелез через растопыренные турникеты. Они не обиделись на это, не пожурили. Вышел на станцию, а показалось, будто на брошенный погост: молчаливо, пусто, запущенно. Окисленные, в изморози, машины хлопали на ветру уцелевшими дверьми, неприветливо смотрели на новоприбывшего выбитыми фарами, лобовыми стеклами. Без скелетов внутри – всех давно растащили. К спущенным колесам присосались кочующие лозы, сосали из резины последние соки и – Дин прежде такого не видел – ползали по льдистой брусчатке, нащупывали путь, жуткие, мерзкие. В сторонке, у дороги, – два автобуса: растеклись, деформировались, никогда уже не поедут, никого не повезут. Сбоку, поодаль, – безымянные мавзолеи: окна выбиты, решетки спилены, выломаны вместе с бетоном, двери сорваны с петель. Жутко все, уныло, гибло…

Женщина, безо всяких шуток, боялась Остроклюва до дрожи в коленках, точно рогатого черта, вся вжималась в себя, когда тот подходил слишком близко, просила Дина трясущимся голосом:

– Пожалуйста, убери его от меня!.. Прошу! От одного его взгляда у меня мороз по коже! Это же не птица – это дьявол! Он меня точно убьет! Ты посмотри, как он смотрит. Посмотри! – и, на секунду повернувшись к ворону, крестясь, дополняла: – Спаси Бог! Он будто все понимает…

– А ты чего ожидала? Думала, что после того, как на него прутом замахнулась, бесконечно рад тебе будет? Сперва бы извинилась перед ним… – с укором высказался Дин и, пальцем поманив темнокрылого друга, подвинул ему миску с водой. Ворон нарочито прищелкнул перед Ветой клювом – «смотри у меня!» – уничижительно вздернул хвостом – и скорее пить. Та побелела со страха, как будто смерть свою увидела, зрачки – блюдца, светятся. – И не обижай мне его, ясно? Никакой он тебе не дьявол, а самая обыкновенная птица. Любви и внимания требует, как и любая живая душа, – подмигнул Остроклюву: – И потом, куда я его дену? Да и с какой стати, собственно? У нас тут, знаешь ли, все равны, а кто не согласен – прошу с вещами на выход.

Вета приумолкла, сглотнула, перешагивая через страх. Что тут скажешь против? Сама же наняла его, помощи попросила. Да и укрытие – отнюдь не ее заслуга. Так что придется уживаться и с вороном, и с его строптивым хозяином…

– Ну извини… как там тебя? Остроклюв?.. Тогда получилось как-то нехорошо… – вдруг стала тянуть из себя прощение. Слова-то простые, сказать их не трудно, но они отдавали фальшью, и на языке от них горчило.

Остроклюв чувствовал неискренность, и взгляд его нисколько не теплел. Зря старается. Такой номер с ним точно не пройдет.

– Кто же так извиняется-то? Без сердца?.. – расстроился Дин, зычно сплюнул. – Лучше б молчала тогда.

– Я…

– Да ну тебя…

Укладывались спать без разговоров, с тяжелыми сердцами. Дин со спальником разместился у дальней стены и скоротечно провалился в младенческий сон. Ворон мужественно нес караул на плече хозяина, неусыпно следил за спутницей, а потом и сам заснул – вконец обессилел. Одна только Вета, сжав под одеждой нож, все никак не могла улечься, крутилась, как от чесотки: не хотел отпускать пережитый день. Но, пригревшись у огня, вскоре расслабилась и все-таки забылась…

Среда, 23 декабря 2020 года

Легли поздно, проснулись рано. Короткий сон не принес отдыха никому, не придал сил для нового дня. Дин хоть совершенно и не выспался и плоховато соображал, но пробудился с какими-то лихорадочно горячими глазами: на сердце и жарко от радости, и холодно от тоски – привиделись Оливер с Грейс. Снилось, будто бы всей семьей собрались за обедом, а брат с сестрой, такие яркие, молодые, все расспрашивали его, как поживает и почему редко навещает дом. Тот чего-то отвечал, отшучивался, улыбался и никак не мог поднести ложку с супом ко рту – забалтывали. Спутница встала разбитая, заторможенная, зевала через раз, клевала носом. Вял и Остроклюв: помалкивал, на кличку отзывался с опозданием, не желал ни пить, ни есть, искал уединения.

«Что-то скрытный сегодня, уголек, – заметил Дин, – не в настроении. Может, приснилось чего? Птицам же тоже снятся сны…»

Наскребли какие-то остатки на завтрак. Больше запивали. Желудки бухли от воды, урчали голодно.

За едой Вета первая нарушила затянувшееся молчание, привязалась с вопросами:

– Ты чего плакал-то во сне?.. И кто такие Оливер и Грейс? Твой сын и жена?.. Я права?

– Не твое дело… – не ответил, а скорее прорычал Дин, словно пес, чью кость собирается отобрать какой-то проходимец. Кровь закипала в венах, глаза помутнели. Чувствовал, что может не совладать с собой, перейти черту, но держался. – Тебя это точно никаким боком не касается…

– Значит, я права?..

– Вета, молчи! По-хорошему прошу…

– Ладно-ладно, успокойся, – и огрызнулась себе под нос: – Ненормальный…

В пути не разговаривали. Погода сопутствовала путникам: ветер ласков, тих, мороза нет. Но дорога теперь опасна: по зарослям рыщут волки, оклемавшиеся от пеплопада. Пока малочисленные и не представляющие серьезной угрозы, но лучше быть на чеку: сейчас группы, к вечеру – целые стаи.

Дело шло к полудню. Температура вновь стала падать. Небо играло оттенками красного: на востоке – ало-вишневое, ближе к западу – густо-красное, как вино. Путники устали, замерзли, оголодали. Припасов, кроме воды, никаких. Звери наглели, чаще показывались людям, выныривали из чащ, обезображенные, облезлые. Пока просто посмотреть, понюхать, прикинуть свои шансы: одолеют или нет. На лихие подвиги никого не тянуло: странников хоть и двое, но с ними бич волков – ворон. И с ним лучше не ссориться: клюв его крепок, а когти длинны и остры – расколет темя, как скорлупу ореха, и без глаз оставит. Это пока и сдерживало…

Дин следил за окрестностями внимательно, с готовностью в любое мгновение отражать нападение, по-охотничьи щурился на каждый куст – вдруг кто изготовился напасть исподтишка? Остроклюв с наплечника воинственно пушил смоляные перья на потрошителей, выгибал шею и бешено сверкал глазами. Вета начинала паниковать, спрашивала одно и то же, как попугай:

– Что будем делать?.. А если нападут сейчас? Что будем делать?.. Что?..

– Спокойно, – неприступно отвечал Дин, – иди как идешь и не суетись – они все чуют. Только пистолет с предохранителя сними – но так, чтоб незаметно… Иначе разорвут. Но внутри выражал противоречивость: «Да и не увидят – все равно скоро разорвут: им деваться-то некуда, они жрать хотят… До ночи бы успеть к поселку выйти…»

Приходилось уже не идти, а плестись: по обе стороны дороги – четвероногие. Одно неверное движение – и звери ринутся в атаку. В ушах звенело от хрупающего снега, от пыхтений, воя, фырканий… Но давать бой – безумие, да и патронов – слезы. И отступать некуда, если чего: поезд с целой цепочкой вагонов – далеко слева, при всем желании не добежать, справа – голое поле да леса. Куда вот деваться? Где спасаться? Слава богу, что еще пока не слетелось воронье…

– Немного осталось, – обрадовала известием Вета, – сейчас короткой тропой пойдем!

– Твое «немного» я уже слышал два часа назад… – отмахнулся Дин.

– Я правду говорю! Уже скоро!

На проход через тропу потратили больше часа. Она оказалась с характером: то узилась, то ширилась, то гнулась зигзагом. Снег не давал и шагу ступить. Вдвоем-то идти тяжело, а с гружеными санками – и вовсе невыносимо. Стая зажимала в тиски, скалилась, щетинилась. Ворон отбивался карканьем, но прежнего ужаса теперь не внушал. Дин плюнул, насадил стрелу на тетиву, переступая через предостережения, о каких говорил Вете:

– Готовь пистолет! Стреляй только в крайнем случае! Поняла меня?.. – и, вспотев в ладонях, в подмышках, весь похолодевший, царапнул глазами хищников, насчитывая около трех десятков. Кто-то гавкал, показывая сломанные клыки, истекал слюнями, другие – осатанело рычали с горящими зрачками. Положение критическое. И день убывает. – Поняла?..

– Да… – вытянула из себя Вета. Голос бухнулся куда-то в грудь, уподобился мышиному писку. – Еще бы чуть продержаться…

Но вот совсем рядом, сплошь в кровавом закате, вынырнули обшитые резиной – «тканью жизни», как теперь называют, – невысокие ворота, стены, две вышки. Кажется, ходили там, красными звездами отсвечивала оптика, внимательные глаза разглядывали людей. Дозорные. Поселок? Он самый, что ли? Вета обрадовалась, замахала им, прибавила ходу, с особенным рвением потащила санки. Те поволоклись за ней как невесомые. И откуда только силы взялись? На вышках – шевеление, переговоры. Свою не узнали, что ли? Или решают, что делать с чужаком?

«Чего они там телятся?.. Загрызут же, ну! Почему ворота не открывают?» – паниковал Дин.

Уже на подходе к поселку на Вету швырнулся костлявый волк, отколовшийся от стаи. Какие-то секунды, и точно бы случилась непоправимое, но меткая стрела Дина сшибла того на подлете, спасла женщине жизнь во второй раз. Пролитая кровь взъярила зверей, опьянила. Живая лавина двинулась на людей дико, с гавканьем, с лаем. Два волка вцепились Дину в рукав, в низ куртки, третий, безносый, укусил спутницу за ногу. Остроклюв вступился за хозяина, пробил одному обидчику череп – и сам же чуть не угодил в волчью пасть. Вот-вот их вместе с одеждой издерут в пух и прах, костей не оставят! Неужели все так и закончится здесь, в каком-то шаге от цели?..

Хлесткие выстрелы грянули неожиданно. Несколько волков проскулили, рухнули на снег, задергались, остальные – растерялись, поджали хвосты, у кого они остались. Залп повторился, потом еще… И стая, покошенная пулями, дрогнула, рассыпалась в клочья, бросилась наутек. Теперь уж не до охоты – самим бы лапы унести!

– Меткая у вас охрана… – держась за подранный рукав, отметил Дин и, выдернув стрелу из волчьей холки, секанул быстрым глазом стрелков – оба в камуфляжных, под стародавний зимний рисунок, куртках с меховым воротом, в балаклавах. В руках смертоносные раритеты – СВД1. – А чего они раньше-то не стреляли?..

– Полагаю, из-за тебя и твоего… друга, – ответила Вета, зажала левую кровоточащую икру. Штанина быстро намокала, снег под ботинком таял, перекрашивался.

С правой вышки покликали хрипатым баритоном на ломаном русском:

– Вета? Ты, что ли? Ты уж извини – не узнали тебя совсем! Богатой будешь! – сиплый смешок. – Цела?.. Не сильно тебя?..

– Нога только, а так – ничего. Жить буду. Не смертельно.

– А это кто с тобой такой? Да еще с костоглотом на плече?.. Где отрыла его?..

На охотника и ворона недружелюбно скрестились винтовки. Сердца у обоих зашлись, время будто бы остановилось, и шевельнуться не могут – оцепенели, как оловянные солдатики. Что же получается-то: не сломили метели, не сморил голод, не загрызли звери и не убили по дороге бандиты – так мирные сейчас пристрелят, как безмозглую скотину? Те самые, к кому Дин так рвался попасть? Раз – и все? Перед Дином открылось ясное осознание: шаткая судьба его и Остроклюва отныне в руках не Господа, а Веты. Работа выполнена. Зачем ей теперь наемник, да еще с ненавистной птицей? Возьмет вот и прикажет убить. Ничего же не стоит. Два патрона разве только драгоценных потратятся на бродяг…

– Ну что, уголек? Попались мы с тобой, да?.. – со смиренностью, как-то безысходно обмолвился Дин, грустно подмигнул ворону, словно на прощание. Вдруг больше не увидятся? Не на этом свете? – У тебя еще есть время, друг, чтобы улететь. Спасись… Это я добегался. Прости, что завел тебя сюда…

Но, видимо, сегодня им улыбнулась счастливая звезда – Вета не только не отреклась от спутника, но даже выставила его в лучшем свете:

– Свои они, дядь Аким. Бандиты меня взяли в тоннеле, а он с птицей помог. Всех их… представляешь?.. Настоящий герой! Без него бы сюда не дошла… – и, обернувшись на напарника, переменившегося в лице: – Открывайте скорее ворота. Со мной пойдут.

– К старику не забудь зайти, успокоить! Он переживал, хотел уже нас за тобой посылать. А ты вот, жива, да еще воду добыла. Обрадуется. Проходи-проходи, заодно про стрельбу и нежданные припасы расскажешь. А то народ нервничать будет.

«А ведь чудом жива осталась… – вел внутренний монолог Дин, – а если бы я тогда в тот тоннель не нырнул, а другой дорогой пошел?..»

С тяжким скрипом сдвинулся запор, отворились массивные ворота. Стрелки дружно затащили трупы животных, уложили в снег для сохранности. Поселок теперь хорошо просматривался, можно ликовать – дошли! Но что же видят глаза Дина? Два укрепленных домика, низенький барак, перекошенный сарай да неказистая часовенка с гнутым крестом, обернутым в целлофан. Так мало?.. Где же массивные жилища, постройки, мастерские? Где все? Почему так пустынно, безжизненно? На кладбище уютнее…

Вета перехватила разочарованный взгляд охотника, не без сожаления представила:

– Поселок «Северный». Добро пожаловать… – и, намотав на руки веревки, сама хромая, бледная, хрипя от усилия, повезла сани дальше. За ней стелился кровавый след.

Снайпер, что первым заголосил с вышки, не упустил возможности полюбопытствовать у необычного молчаливого странника:

– Как же ты тварь-то эту приручил? Не боишься, что голову проломит?

Остроклюв в негодовании расправил крыла. Дин, не оглядываясь, ответил выборочно, с достоинством:

– Это не тварь, а друг. И не приручал его никто, мы… договорились. Тебе не понять…

– Буду за вами приглядывать – не дай боже, твой пернатый кого-нибудь покалечит…

Селение голо, нище, дремуче. Сугробы у стен огромны, как горы: сделай вход – и можно жить, словно в эскимосском иглу. Чего же ждать по весне, в оттепель, когда это все потечет? Всю невеликую территорию – обойти можно минут за десять – изрезали тоненькие тропы, издали и не увидеть. Казалось, не людьми они проложены, а карликами – до того незаметны. Из барака и церквушки, крестясь, навстречу Дину и Вете темными тенями торопились поселенцы: встречать, смотреть, кого принесло из пустоши – целое событие же. Старики со старухами, женщины с ребятишками, калеки на костылях, с батогами – в сумме человек сорок, кто во что одетый, каждый на один тон – черно-серый, как сигаретный пепел. Лиц еще не видно, но Дин уже догадывался: радушия в них не ищи. Здесь всякий запуган, сломлен, и в воздухе беспокойно. Вета пыхтела, спешила, искала в толпе сына. Но его тут нет.

«Что-то не так с жителями… – докучали Дина мысли, – они даже за стенами не чувствуют себя в безопасности. От них страхом разит…»

– Сейчас к кладовщику зайдем: отдам бутыли, перевяжусь, и ты награду заберешь. Потом – к главе: сама покажусь и тебя представлю, – объясняла спутница ход действий, – а вы пока разговаривать будете – к сыну сбегаю… – минуту спустя дополнила: – Если будет резок – не обижайся: он человек тревожный, недоверчивый, но добрый. Только на его недостаток внимания не обращай – злится сильно…

Местные выстроились перед новоприбывшими шпалерами. Вету признали сразу, лезли обниматься, спрашивали про пальбу со стороны ворот. Древние деды и бабки кланялись ей, как спасительнице, набожно крестили. А вот перед Дином расступались в языческом страхе, точно от чернокнижника, бескультурно тыкали пальцами в него, в ворона, перешептывались, обсуждали, недоумевающе ахали. У двух щекастых женщин, не нарочно столкнувшись глазами с птицей чужеземца, даже подломились ноги, благо дети не дали завалиться, кое-как удержали впечатлительных мамаш. Те долго и эмоционально чего-то тараторили вслед, но Дин слух не заострял. Складывалось впечатление, что его закинуло в мрачную средневековую глубинку, где денно и нощно ведется охота на ведьм. Схватит вот толпища с вилами – и в костер живьем…

Люди шли по пятам, жались друг к другу, а Вета успокаивала:

– Народ у нас запуганный, зла не держи.

– А что не так? Чего боятся?..

– Бандиты частенько нападают, жители бесследно исчезают, и помочь некому. Скоро сам все поймешь…

Перед входом в сарай разгрузили санки. Вета вошла первой, без приветствий, будто к себе домой, хорошо ногой дверь не открыла. Дин с птицей следом – скромненько так, угрюмо. Полумрак. Освещение – свечи, точно в склепе. Помещение малое, низкий потолок, дощатый пол, кое-где лежали фанера, доски – закрывали пробоины. Бревенчатые стены утеплены, проконопачены войлоком, поролоном, ватой, замазаны смолой. Даже ковры имелись – эстетика. Вдоль них – шкафы, полки с провизией, оружием, патронами, предметами быта, открытые металлические бочки, по краям у каждой – ковшик на цепочке. Посередине – широкий, в циновке, стол, заставленный товаром. За ним на стуле – хозяин, он же кладовщик, – тощий смуглолицый безволосый мужчина в заношенном свитере с пальто внапашку. Правый карий глаз дергается нервически, левого нет, повязка, недельная щетина. На гостей внимания не обращал, под светом бронзового канделябра, прикусив язык, чего-то старательно царапал карандашиком в школьной тетради. Точь-в-точь монах в скриптории, захочешь – не отличишь.

– Поздно ты, уже закрываться собирался… – флегматично пропищал он, покашлял в сухонький кулачок. Голос тонюсенький, женственный, испанский акцент. И, задержав на миг хмурый взгляд на Дине, на вороне, – Вете: – Это кто?

– Со мной он, Ромар. Сейчас выдашь ему все, что попросит, – быстро ответила Вета, а сама велела Дину ставить бутыли у бочек. Остроклюв – как же без этого? – высмотрел что-то блестящее в углу, влекся туда, но хозяин не пускал, шепотом грозился. Без спроса зашарила по полкам, нашла, чем обработать рану, сделала перевязку. Потом дополнила не очень тепло: – Уговор у нас был.

– Вот как?.. – опешил Ромар, секунду помялся с ответом, раздувая желваки, словно жабры, а потом прорвался: – Что же это за уговор-то такой без моего ведома, а?! А ничего, что я перед самим главой в ответе за припасы?.. У меня все под строгий отчет! Чего не досчитаются – голову снимут! Это тебе все вечно сходит с рук! – перевел дух, привстал и пошел дальше: – В курсе ли ты, моя дорогая, что если собиратели в следующем месяце не найдут нам всем противогазных фильтров на весну и «ткань жизни», то первых дождей нам не пережить? Как тебе такое, а?! Патронов к тому же всего четыре ящика осталось, оружейного масла почти нет, уголь закончится со дня на день! Нужда душит обеими руками! Бандиты нападают все чаще! Я с ума схожу, не знаю, что делать, мечусь тут, как ужаленный, а она мне – уговор!..

– Закончил с истерикой?

– Закончил, – рассерженно гавкнул кладовщик и, укутавшись в пальто, весь внутренне расщепленный, вспотевший, снова сел. Ножки стула недобро затрещали.

– Тогда слушай сюда! – Вета воинственно топнула. На полках все подпрыгнуло, затрепетали огни свечей. Дин с вороном вздрогнул от внезапности, замигал глазами. – Он! – показала на Дина. Остроклюв нахмурил клюв. – Мне жизнь спас! Не будь его рядом – ни воды, ни меня бы не было! Чего бы тогда делали, а?.. Чего вылупился-то на меня? Чего бы тогда делали всем поселком, спрашиваю?..

Продолжительный спор закончился безоговорочной победой Веты. Ромар краснел и трехэтажно матерился, но подчинился. Охотнику, не глядя на его отнекивания, всучили патронов с излишком, выдали еды с водой, сигарет, батареек, обувь, отсыпали спичек. Кое-что Дин обменял, дабы убавить груза. Удача великая – не каждому такое перепадает, надо радоваться, а на Дина нашла грусть, помрачнели мысли, мечта о крове отдалилась, затуманилась: «Не разрешат остаться, изгонят. Чужак я, и есть чужак. Да еще с вороном обузой стану, лишние рты кормить…»

Пока Дин утрамбовывал рюкзак, Вета сказала:

– Буду ждать тебя снаружи. Поспеши.

Тот завозился с новыми ботинками – старую пару сдал кладовщику в утиль, – никак не мог зашнуроваться, чертыхался. И уже выходить – заметил на стенке перед дверью бумажный лист, посаженный на гвоздь. На нем – небрежно нарисованный углем «фоторобот» скуластого бандита с тремя шрамами на нижней губе, а ниже подпись-призыв:

– Кто такой? – справился у Ромара, подошел ближе к объявлению, всмотрелся в разыскиваемого убийцу: морда очень уж приметная, с такой в толпе не затеряться даже в противогазе.

– Да… – мрачно протянул тот. – Завелась в окрестностях одна мразь со своей шайкой. Из-за него поселок нередко в осадном положении находится. Их куча целая набегает, как тараканов, а нас?.. – понурил голову. – Столько народу поубивали в прошлом году, суки…

Дином овладело горячее чувство справедливости и в то же время лютой мести. Все человеческое проснулось в нем, закачалось, задрожало. Представил, чего тут все натерпелись, и – кровь прилила к вискам, захотелось смерти изувера.

«Помочь надо. А там, глядишь, и примут меня…» – крутились такие соображения, и – с вопросом: – Где его искать подскажешь?

– Чудак-человек, откуда ж мне такое знать? Портрет по памяти один мальчуган рисовал, но он с отцом давно ушел от нас. Поспрашивай тут – может, кто что и знает, но надежд особо не питай: сам видел, какие у нас люди… – ответил кладовщик и, как бы осмыслив, что затевает гость, выпучил единственный глаз и аккуратно разведал: – Эй, мужик, а ты чего это удумал? Костолома искать? В одиночку? Смерти захотелось? Так ты за ворота отойди шагов на сто и наших дозорных попроси – они тебя в затылок легко, чтоб не мучился… – и дальше с желчью: – Что, решил на все хрен положить, да? Перегорел? Понимаю: жизнь сейчас – не сахар, нервы ни к черту, дурь в голову так и лезет. Давай-ка лучше тебе плесну чего-нибудь, полегчает…

Для Дина его слова – комариный зуд над ухом: задеть не могут, только мешают, раздражают.

Содрал ориентировку, не прощаясь, вышел. На улице безлюдье, из барака доплеталась разноголосица. Давно улегся ночной мрак, притоптал снега. Развылись волки.

– Оставь листок-то! Куда понес!.. – кричал вслед Ромар.

– Чего так долго? Глава нас до утра, что ли, ждать собирается, по-твоему? – встретила недовольством Вета и, заметив лист: – А… И ты туда же?.. Ерундой не занимайся – мой тебе совет.

Дин хмыкнул, сложил и сунул бумагу во внутренний карман, дабы не отобрала в горячке. Пусть говорит, что хочет, – тут уж не ей решать. У самой сын, жилье, какое-никакое завтра, а у него, кроме ворона, никого и ничего. Есть еще блеклые грезы, но богатством их не назовешь…

Дом главы затаился на самом краю поселка, недремно смотрел на глухую стену. В единственном окне – призрачный свет: не спали. И все бы ничего, да ко входу еще надо подобраться: снега по горло. Как давно жилец не покидал своей берлоги? Что за странность такая?..

Вета постучалась. Долго не открывали. А через какое-то время послышалось дряхлое через кашель:

– Кто там?.. Случилось чего?..

– Я это, Златозар.

– А, Иветта, добытчица наша! Проходи же скорее – жду не дождусь тебя! У меня не заперто!

– Помни, о чем, говорила тебе… про главу, – напомнила спутница и толкнула дверь.

В помещении глубокий аскетизм и затворническая тишина. Короткий коридорчик в негреющем свечном свете, кладовая, комнатенка. Зашли туда. Кровать без ножек, чьи-то портреты хмурились на стенах, строгие образы в медных окладах. Справа – окно, рядом – журнальный стол с выцветшей скатертью, весь в каких-то бумагах, книгах, посуде. На перевернутой медной кружке чадил огарок. За беспорядком не сразу заметили главу поселка. Он, безногий молодцеватый старец в инвалидной коляске, скрепя колесами, выкатился встречать полуночников. Дырявая телогрейка – вата торчит, – армейские штаны в заплатках. Лицо острое, покатый лоб, прищуренные умные глаза, крутой нос с горбинкой, толстые губы, подбородок опушала реденькая, в проседи, бородка. Серебристые волосы собраны в жиденький хвост.

«Вот о чем Вета предупреждала… – понял Дин, проникаясь сочувствием, – ясно тогда, почему к дому без лопаты не пройти…»

Вета обняла Златозара с искренней радостью, как отца, скомканно рассказала обо всем пережитом за время вылазки, поведала о недавнем нападении волков и стрельбе. Дина представила как спасителя, кое-чего приврала для усиления впечатления, деликатно коснулась темы заселения и, простившись, убежала в барак к сыну…

Мужчины остались тет-а-тет. Ворону наскучило торчать на плече, словно приклеенному, спрыгнул и без разрешения гусаком заходил по комнате. Дин принялся извиняться за своего невоспитанного питомца, делать укоры, но Златозару будто бы все равно – даже глазами не повел в его сторону, все внимание заострил на охотнике. Кандидаты в новоселы, говоря откровенно, ему сразу не понравились: сам человек издалека какой-то мутный, да еще и пернатый этот, разносчик заразы… Разговор тоже как-то не вязался, словно через корку льда говорили: оба слышали что-то, но не разбирали, чего конкретно.

Диалог складывался такой:

– Стал быть, Вета за тебя впрягается… – раздумчиво, с русским акцентом тянул октавой Златозар, чесал колючую щеку. Неулыбчивый, взгляд прокалывающий, в душу смотрел, как в раскрытую книгу. – Это хорошо, конечно, что она сердобольная такая… В наше-то время такое качество почти диковинка. Только вот какое дело, брат, у нас с тобой получается: тебя-то я впервые вижу и знать не знаю толком. Да и не очень-то хочу, скрывать не буду. И птица мне твоя не по душе, дом оскверняет, и лично ты – тоже, не обижайся. Посему поэтому вот тебе мой ответ: не быть тебе среди нас. Извиняй. Мне проблемы не нужны. Народ вопросы нехорошие задавать станет, если разрешу остаться. Сам понимаешь… Может, ты и вправду мужик-то хороший, натерпелся много чего, судя по рассказам, но… нет, друг. Нет. Не могу…

В Дине все перетряслось, затемнело. Через столько всего пройти, уцелеть, уберечь мечты, не растерять надежды – и чтобы его потом, как собаку, обратно на холод выкинули? Как же так? Почему?.. За что?..

– Чем же я тебе, отец, так насолить-то успел? – Дин насупился, глаза побелели от сдерживающегося негодования, пальцы сжались в литые кулаки. Возникало непреодолимое желание разобрать дедову коморку на бревна, но усилием воли тушил гнев, желал во всем разобраться миром. – Я – человек честный, людей никогда не грабил, глотки не резал за патрон или воду, а ты вот так со мной, как со щенком каким-то… Я же не прохлаждаться у вас тут собираюсь, а работать, пользу приносить! Могу хоть охотником быть, хоть собирателем – да кем надо! Только согласие дай! По-человечески прошу! Войди в положение!

– Нет, сказал. И не проси. Можешь ночь переночевать в бараке, пока охотники не вернулись, но подальше от женщин…

– А его вот если! Его! Его голову если принесу и на стол тебе швырну – примешь тогда, а?! – змеем зашипел Дин, слюни полетели. И, весь взбудораженный, раскаленный, охваченный опасными душевными порывами, показал сорванное в сарае объявление и, напугав ворона, затряс угрожающе: – Поверишь?! Поверишь, что с добром к вам пришел?! Поверишь, нет?.. Добьюсь тогда твоего расположения?..

– Ты мне тут не шуми, не шуми… – затребовал Златозар, ничуть не тронутый горячим выступлением гостя, – шуметь будешь на улице, а тут не надо, – и, подкатившись, нахмурив узкие брови, сказал: – А то, что Костолома убивать собрался, – это, конечно, смело. Смело, но глупо. Не по зубам рыбку-то себе выбираешь…

– Подскажи лучше, где искать его. Откуда начать поиски?.. Я не отстану!

– Иди-ка ты, сынок, отсюда подобру-поздорову вместе с птицей своей, пока она мне весь стол не обделала…

– Скажи, отец! Скажи и уйду…

– Не ищи смерти-то, и горячку не неси!

– Прошу…

Златозар сглотнул – морщинистый кадык подобно голубиному зобу прыгнул вверх-вниз, – опустил голову, опять поднял, вздохнул и все-таки сдался:

– Ну ладно, пес с тобой! В последний раз наши разведчики видели его на северо-востоке, в здании школы, в нескольких часах пути отсюда. Но учти: данные старые, месячной давности. Его уж там и в помине нет, наверное, куда-нибудь в другое место перебрался… Небось, где-нибудь у нас под носом уже торчит, клоп, налет планирует вместе со своими отморозками… – и, смягчившись, добавил, поникнув: – А если и в правду так, то в этот раз нам его не пережить… От прошлого-то никак в себя прийти не можем…

– Спасибо, отец…

– Полоумный ты, погибнешь же не за хрен собачий…

– Ну это мы еще поглядим… – проронил Дин и, позвав Остроклюва, – в коридор. Уже оттуда, встав вполоборота: – Важно, что дело будет сделано.

– Ну языком чесать, как погляжу, ты мастак! – с ехидцей кинул старик вдогонку. – Твоего возвращения не жду – так и знай. А там уж поступай, как сам думаешь…

Оставаться на ночлег Дин не захотел, прощаться с Ветой тоже – пусть с сыном побудет, соскучилась же, – а лишь прикурил от спички и, поддавшийся наплыву тяжких мыслей, ссутуленный, двинулся к воротам…

Четверг, 24 декабря 2020 года

Отночевав в сторожевой будке неподалеку от железнодорожных путей, Дин к вечеру, не жалея ног, себя, несчастного Остроклюва, все-таки добрался до той самой школы, о какой упоминал Златозар. Самый отшиб, мертвый край. Дороги, избитые временем, покинутые дома, постройки… Далеко справа тосковал в одиночестве вычерненный православный храм, купола без крестов. Что ж, старик не обманул: координаты, хоть и очень размытые, неточные, действительно оказались правдивыми. Более того, разбойнички с той поры так и не сменили вертепа, зимовали здесь же: отъедались награбленной поживой, отпивались, всласть отсыпались, готовились к новым налетам. Местечко, надо признать, выбрали с умом, тактически: в низине, вокруг – пустующие здания, в глаза не бросается, днем незаметно не подойти, а если облава вдруг случится, всего в пятнадцати минутах хода имеется брошенная фабрика, и до города рукой подать. Численность, по самым скромным подсчетам, не меньше двадцати стволов. Цифра уже потрясала. И это только те, кого Дин засек в окнах! А внутри? В два раза больше? В три?.. Что ты делаешь тут, Дин? Зачем тебе это все? Отступи, пока еще можно…

«Окопались-то как, черти… – кипело в Дине негодование, – не подойти!»

Ломал голову, с какого же бока подступиться, как быть. Раза три, оставив ворона, незримо для дозорных промышлял близ бандитского стана, кротом зарывался в изумрудный снег, разнюхивал, наблюдал, думал. Соображалось как-то не очень, толковые идеи не залетали – одна несуразица, подталкивающая на неоправданный риск. Единственная путевая задумка – зайти через черный ход со стороны школьного двора, но там сейчас людно, и мышь не проскочит. А часики тикают. Каким образом действовать?

– Надо, короче, ночи дожидаться и по-тихому их… – резюмировал он, вернувшись из очередной вылазки в шалаш. – Других вариантов нет. Только как в темноте быть?.. Не посветишь же. Ладно, что-нибудь придумаем. Интересно, сколько этих внутри окажется?..

Дин вменяемо и с осмысленным взглядом говорил безумные вещи, а Остроклюв впитывал их и глубоко переживал, переваривал. Дело ясное: хозяину разодрали и растоптали мечту, погасло то, что питало столько лет. Теперь им, как одержимым, владели разрушительные эмоции, горячечные мысли. Необузданное стремление продемонстрировать себе и поселку свою отвагу, нездоровый героизм граничили с самоубийством. Нужно срочно спасать кормильца – к чему весь этот фанатизм? – да не отговорить ведь никак, не вразумить: Бог обделил птицу речью. А знаков тот не понимал – думал, играется, дурачится.

– Ты, главное, не бойся за меня, уголек, – продолжал Дин сыпать бред, улыбался даже, будто бы на моцион собрался по райским лугам, а не в ад спускаться, – ничего не случится! Вот закончу с этим дельцем, и, быть может, примут нас с тобой. Добром отблагодарят. Надо только людям помочь. И дом нам будет, слышишь? Ну чего ты, а? Чего?..

Остроклюв, не каркая, тюкал клювом ботинки – «а если сгинешь там? Как без тебя буду? Зачем это все, хозяин? Ну не здесь осядем, так в другом месте! Мир широк, места для двоих хватит! Остановись!..»

Охотник ошибочно принимал тревогу друга за простую забаву, веселел и креп духом. Разжег бездымный костерок, покормил ворона – у самого аппетита нет, – покурил, глотнул водички. Не сиделось, заходил. Час пролетел. Совсем сгустился мрак, зашевелилось зверье.

Дин расстался еще с одной сигаретой – чего-то нервишки зашалили, сердце не на месте, – потушил на половине, сказал железно:

– Все, пора мне, – и – Остроклюву: – Так, тебе поручаю самое главное: сторожи вещи. А чуть чего – каркай во все горло, понял? – завалил снегом огонь, и вдруг понурым голосом: – Если к утру не вернусь, улетай без меня. Не жди…

Остроклюв с какой-то обидой покивал, прыгнул на рюкзак и, антрацитный, неразличимый в ночной черноте, впился когтями в текстиль, точно дракон в гору золота, заступил на почетный караул.

– Не проткни только, – полусерьезно попросил Дин и с одним именным ножом-талисманом, фонарем – на жуткую охоту.

Бандитский притон видит десятый сон. Слышен храп, пьяное бормотание, чмоканье… К черному ходу у Дина получилось подойти никем не замеченным, не услышанным. Но вот беда – висит амбарный замок. Ломать нельзя, да и нечем – не ножом же, в самом-то деле, – куда тогда? Глазами влево-вправо. Окна вплоть до третьего этажа заставлены, лестницы подняты: школа с заходом солнца – неприступная крепость. Понять можно: убийцы боятся таких же убийц. Спать всякому хочется спокойно. Пошатался бесплодно по двору, осмелился обойти здание – без толку. Вернулся в растерянности, взгляд притуплен. Зачесал макушку. Тут в центральном оконном проеме первого этажа задвигался деревянный лист, съехал вправо: у кого-то бессонница, не терпится проветриться. Дин – к стене, вжался. Показалась расплывчатая фигура, почиркала спичкой, закурила, крякнула.

«Теперь бы не упустить…» – влетело Дину в ум.

Подобрался тише кошки и, как черт из табакерки, сбросил бандита лицом в снег – сигарету вышибло из пасти, – перевернул, здоровенной ладонью зажал рот.

– Вожак ваш где?! Где Костолом?! – перешел к допросу Дин, приставил к щеке нож, слегка надавил. Проступила юшка. Чуть двинуть верх осталось – и правому глазику тю-тю. – Слышал меня?..

Разбойник, окаменевший, одурелый, трясущейся рукой безропотно показал на третий этаж – там, мол, ищи. Дернулся потом всем телом, словно по венам ток пустили, поджал по-лягушачьи ноги, заскулил. Зажурчало по штанам, снежок подтаял.

– Спасибо, – и, чтоб не мучился, – пяткой по кадыку. Хрустнуло – и смолкло все. Как будто на ветку кто-то наступил в лесу. Никто не проснулся, ничего не услышали.

Дин – в окно. Темень, духота, смрад… Длинный, в мусоре, коридор, вдоль облупленных прокопченных стен тлеют бочки – обогрев и освещение. Двери в кабинеты выдраны вместе с наличниками, пошли на растопку. В холле, прямо на грязном полу, у колонн, несколько человек, завернувшись в худое тряпье, храпят с присвистом. Одни бороды колышутся. Вповалку валяются средь бутылок, бычков, как мешки какие-то, как сор. Немного: человек семь-восемь.

«Не люди – скот, помойка… – отпечаталось в мозгу Дина, – хуже даже…»

Руки чесались передушить всю эту гниду, но рассудок уводил ярость в нужное русло: не за мальками сюда лез, а за рыбкой куда крупнее. Фантомом свернул в правое крыло, к лестнице. Но здесь допустил досадную оплошность: не заметил, задел кого-то. Ну все, тревоги не миновать… Выбора нет: костяной клинок сам собой запросился в сонную артерию, вкусил преступной крови, утоляя давний голод. Ближе к последнему этажу ступени ветхие, крошатся, рождают много посторонних звуков. Поднялся. Очередной коридор, и концов не разобрать. Ну что такое? Опять развилка: налево или направо? Куда? Разорители в отрубе, во мраке десятки глоток лихо выделывают рулады. Завалы – запросто можно покалечиться, – несет тухлятиной, горелым, под стопами изменнически лопается кафель, кирпич. Шаг – и замер сурком, так другой, третий: оступится, не приведи Господь, нашумит – тутошние жильцы найдут в два счета, и можно ставить крест. А фонарь включать нельзя. И почему он не филин? Его глаза бы сейчас да везде хорошенько посмотреть…

«С левого крыла начнем поиски… – определился Дин, – будем надеяться, что там он».

Темнота густа. Нет, совсем без света не обойтись. Луч – в ладошку, порционно, не дольше двух секунд, будто сигнал бедствия подавал. Так по кускам разглядывал классы, ужасался. Доски – столы, парты – кровати или уже дрова. Загажено, заплевано кругом, все вверх дном. Матрацы, куски поролона, на них – палачи и мучители. По кому-то, застревая в сальных волосах, пробежала юркая крыса – и в норку, что в полу. В ноздри кололо нечистотами, немытым телом, падалью… Люди в таком дерьме жить не могут, только отбросы, твари. Рукавом прикрыл нос, потащился дальше. Почему так нестерпимо тянет тленом? Ответ разыскался в соседнем помещении: разделанный человеческий труп, подвешенный за крючья, в мисках недоеденные части – и тут не брезгуют каннибализмом. Так ли быстро человек с двух ног на четвереньки опустился, как собака, себе подобных в пищу употреблять начал? Как же ты, Дин, просмотрел возвращение в каменный век?

– Надо поскорее Костолома найти – и деру-деру отсюда! Воротит от всего, дышать нечем… – бубнил Дин. В душе – и отвращение, и липкий страх: тут – чистилище, а он – заскочил вот по ошибке. – Не могу здесь! Не могу…

Мутило, подташнивало. Уж и сам не рад, что подписался на это нечистое дело, но выходить из игры поздно – слишком далеко зашел.

Разбойничьего предводителя со свитой в двенадцать голов повстречал в актовом зале. Выдранный паркет, сцена, растащенная на доски, стулья свалены в кучу… Спал Костолом, как и положено по статусу, отдельно от охраны, в грубом шатре, накрытом кулисами. Оно и понятно: даже киша в общей грязи, кто-то обязательно захочет от нее отделиться – такова людская натура, ничего не попишешь.

«Совсем тихо не получится… – взвесил Дин, – придется руки марать…»

Поступь Дина по-заячьи мягка, избирательна, но у слуг уши начеку даже во сне, а оружие – дубины, пистолеты, топоры – под рукой. Один зашевелился, в непонятках распахнул глаза, там второй, третий… Им бы, неразумным, кричать что есть мочи да живо всех будить, но нож Дина, как стилет заговорщика, быстр, точен, беспощаден. Костяное лезвие легко входило в теплую ото сна плоть, разило сердца, вспарывало глотки. Ни стонов, ни писка – только бульканье слышалось рассеянное, скользкое. Последний взмах – и вновь все в летаргии. Дюжина бездыханна, воздух насыщен кровью. Дин, охладев рассудком, в темных брызгах смотрел на убитых, на руки свои огромные дрожащие, боялся самого себя, того внутреннего зверя, сотворившего такое… Да-да, твоя работа, не удивляйся. А ведь сам же осуждал убийства! Забыл? Ангел смерти…

Храпящий на спине Костолом – волосатый коренастый громила с двумя серьгами – впустил свой рок покорно, лишь посопел мясистыми ноздрями – и на левый бок. Дину приглянулся ржавый, в зазубринах, тесак – им удобнее рубить, – катом навис над жертвой. Хрястнуло. Голова с неразомкнутыми веками, загаживая пол, откатилась, словно шар. Дин подобрал грязный вещмешок, поместил страшный трофей. Работа закончена, мучитель мертв. Как теперь его, Дина, встретят Златозар, Вета? Чего подумают жители? Примут ли? Какими глазами будут смотреть?

– Теперь бы выбраться отсюда живым… – не моргая, возбужденный, вымолвил он и, как бы двинувшись умом, дополнил: – Такой ценой… Зачем пошел на это?.. Куда влез… Что наделал…

И, пошатываясь, забрызганный темным, – обратно тем же путем. По возвращении окликнул ворона, посунулся к рюкзаку – и тут приглушенный голос в ночи, будто гром:

– Наш хлеб прибрал к рукам, значит… – и сразу откуда-то слева другой, с тенорком: – А мы следили за тобой, чужак! – третий следом, близко очень, насмешливый, едкий, как дым: – Ну и как ощущения? Не боялся забивать скотину? Что чувствуешь? Не боялся? Нож, смотрю, интересный у тебя какой… Кость небось?..

Дин, как взятый с поличным карманник, побросал все вещи, проглотил язык, и у ворона-подельника клюв точно склеился. Кто говорит? Что их, бродяг, теперь ждет? Суд над судьями? И как же это Остроклюв опасность-то прощелкал?.. Уснул, что ли, на посту?.. Беда…

– Кто здесь?.. Покажитесь! – и, нажав на голос: – Чего вам надо?!

Ночь посмеялась над охотником в три рта – и смолкла. Ветер поднялся, зашумели снега. Со стороны фабрики заревел неведомый зверь. Долгое эхо не унималось, подпевало. Вдруг под ноги Дину что-то бухнулось. Нагнулся, не понял.

– Надевай и включай. Кнопка сверху там, – потребовал тот, кто заговорил первым. – Это – «ночник»2.

Повиновался. Мрак зазеленел, отступил, испуганный. И видит: три человека, глаза сверкают, как у сов. Один слева, вольготно рассевшись на крыше полуразрушенной домины с СВД с глушителем, и еще двое – в кустах и на дереве. У всех отменное затемненное снаряжение, балаклавы, приборы ночного видения, очевидные навыки разведчиков и физическая подготовка. У двух последних в руках вертелась экзотика: кукри и керамбит – «тигриный коготь».

«Наемники, что ли, какие? Или кто?.. – терялся в догадках Дин. – Получается, давно меня поджидали?..»

Заговорил владелец снайперской винтовки:

– Услугу, конечно, оказал ты нам неоценимую. Костолома мы полгода выслеживали – и все безуспешно: он, собака, будто чуял слежку и все время от нас ускользал. И вот добегался…

Из кустов:

– Но ты нас, мужичок, не бойся. Мы не враги тебе. Друзья теперь, наверное, коллеги даже, сотоварищи, братья – обзывай как хочешь…

С дерева:

– Я – Вайд, – ножом показал на кусты: – Этот – Хоук. А на крыше наш, так сказать, полевой командир – Найт.

Дину вспомнилась табличка на висельнике неподалеку от тоннеля, раскрылась доселе непонятная аббревиатура – «Н.В.Х.». Теперь значение букв прояснилось, пазл сложился…

– Кто вы?.. – надломлено произнес он, по рукам потек пот. Вороньи когти, кажется, проткнули наплечник – птичий страх, оказывается, сильнее человечьего.

– «Одиночки» мы, слыхал про таких? А про «Чистильщиков», как нас в этих краях чаще кличут? А про Западный Халернрут, город наш подконтрольный? Что, тоже нет? – вопрошал Найт.

– Полегче! Не наседай на него так, – попросил Хоук, – видишь, трясется весь, как белка, он и имя-то свое небось от страха забыл… – и – Дину с усмешкой: – Звать-то тебя как, вагабонд?

– Дин я. Дин…

– В ряды к нам пойдешь, Дин? – предложил Вайд. – Такие люди нам нужны, как кислород: чутка со съехавшей крышей… Ну ты понял, о чем я. Чего не умеешь – научим, покажем, объясним: ремесло у нас немудреное, опыт работы не требуется, оплата приличная, с водой и жрачкой проблем не будет. Лучше скажи, на кой хер тебе сдался этот поселок вообще? Они ж там, как в резервации, своим интернациональным мирком живут и никого в него не пускают. Им удобно так, пойми, и Златозару тоже. Всякий новый для него – инопланетянин. И не поделать ничего с этим – мозги его уж так устроены. Ты ведь там листовочку-то сорвал? Колись.