Сергей Рессер ЛЕШИЙ Фантастическая сказка-поэма

Посвящается Анне Сергеевне

Мне шепчут печальные ивы

Старинную сказку любви,

А солнце так грустно красиво

Заходит в туманной дали…

И веет забытой печалью,

И веет невнятной тоской,

И сумерек нежной эмалью

Сменился закат золотой.

А. Гофман

ПРОЛОГ

Свет лампы, а в особенности с красным абажуром, всегда располагает к мечтательности… Эти дрожащие тени, блуждающие по стенам и мебели, более темные пятна, ложащиеся по углам, все это располагает к какой-то непонятной, тревожной истоме… И сама мечтательность какая-то тревожная… Пробуждается и мысль и душа… Нервы и слух становятся чуткими к малейшему шороху, к малейшему колебанию атмосферы.

В камине потрескивают дрова, и этот треск, усиливающийся с завыванием ветра в дымовой трубе, еще больше экзальтирует возбужденность. Присматриваясь к горящим дровам, начинаешь следить за происходящей с ними постепенно переменой… Словом, становишься наблюдательным, и эта наблюдательность переходит в конце концов в самую безнадежную сентиментальность.

Тепло и уютно…

Мне вспомнились теперь такие вечера. Вспомнились те тихие монотонные беседы, навевающие на душу ту же монотонность, вспомнились и участники этих бесед… Все это была молодежь… При другой обстановке резвая и жизнерадостная, она в такие вечера перерождалась, обновлялась… Эти минуты смело можно было назвать минутами, когда в каждом просыпается аналитическое чутье, критика всего, что до сих пор миновало, благодаря мелочности, наблюдательность.

Однако не всегда так было. Случалось, что, собираясь по вечерам у камина, мы сохраняли в себе частицу жизнерадостности, и эта жизнерадостность проявлялась в негромком, но искреннем смехе над каждым пустяком, в сдержанных, но веселых перебрасываниях каламбурами и остротами.

Самым любимым нашим занятием было рассказывать, рассказывать без подготовки, экспромтом. Да, я, пожалуй, не ошибусь, если скажу, что это занятие было действительно для нас самым любимым, самым приятным.

Я люблю сказки… Люблю до наивности… Люблю не потому, что хочу подделаться под шаблон, вставивший сказку в рамки воспитательного смысла и значения, люблю не потому, что слежу за пороком и добродетелью, этими принципами, которые так рельефно до приторности оттеняет сказка, а просто потому, что в сказке, по-моему, можно гораздо больше применить художественности и красоты…

Я люблю сказку еще потому, что люблю бесконечность мысли… Люблю ее фантазию, неограниченную, свободную… Люблю эту мысль уже в ту минуту, когда она только начинает развиваться. Какой простор для нее!.. Вперед ли, назад, она всегда найдет себе выход. Ей не нужно ни строгой логики, ничего… Вольная, как птица, она с легкостью и изворотливостью уносится в пределы самого невозможного и, стройно формируясь, раскрывает перед нами чудный, таинственный мир… Сказке не страшны условности. Она анархистка, разрушает все преграды нашего ограниченного понимания… и я люблю ее за это.

Впрочем, не я один. Мы все любили сказки. И, рассказывая их, мы старались избегать обыкновенно неизбежной морали. Нас занимала таинственность содержания и та художественность, с которой это содержание излагалось. Если в те минуты в нас обострялась чувствительность, то эта чувствительность была эстетическая. Мы были эстетики.

Никто никогда не отказывался от своей очереди. И в смысле этой очереди у нас существовали строгие обязанности.

Я собрал эти сказки… Собрал на память, наизусть. Многое упустил, многое добавил. И, делая добавления, я не чувствовал угрызений совести. Ведь это сказка. Мысль — бесконечная, беспредельная…

Не знаю, придется ли читателям познакомиться со всем имеющимся у меня материалом, но пока я ознакомлю с одной из них, с одной из собранных у меня сказок.

Ее рассказал нам один из нашей компании, мастер по этой части. Рассказал в один из пасмурных декабрьских вечеров, в то время, когда на дворе была метель… Это подходило к настроению, вот почему, мне кажется, эта сказка глубже всего запала к нам в душу, глубже всего проникла в нашу память. Отражает ли сказка настроение? Не знаю… Не берусь резюмировать этот вопрос. Если сказка — фантазия, то отражать она может только подвижность ума, подвижность мысли. Можно ли судить по сказке о характере рассказчика? — Не знаю…

Борич рассказывал нам столько сказок, и эти сказки так разнообразны, что, мне кажется, говорить о характере его не приходится.

Скажу, пожалуй, вкратце, что человек он был мрачный, часто задумывался… В его словах зачастую сквозила желчь, насколько остроумная, настолько же и необузданная… Роста он был высокого, собой некрасив. Словом, по натуре человек скрытный, но безусловно честный и правдивый, он нас интриговал, интриговал и своим прошлым и настоящим. Теперь он умер и, говорят, при странных обстоятельствах…

Итак, одну из своих сказок он назвал «Леший». Предлагаю пока именно ее.


Загрузка...