Лекарь Фамильяров. Том 3

Глава 1

Кристина говорила быстро, захлёбываясь словами, глотая окончания, и руки её метались в воздухе с амплитудой, которая грозила зацепить и стеллаж, и лампу, и Ксюшу, благоразумно отступившую на два шага.

— Доктор, вы гений! Ваш укол — это чудо! Нет, вы не понимаете — это не просто чудо, это бомба! Мы приехали на фотосессию, визажист навёл свет, камера — жужжит, всё красиво, и тут он! Тут он как начал! Розовый, потом оранжевый, потом голубой — все цвета, прямо на камеру! Оператор сначала решил, что глючит, потом обалдел, потом достал второй телефон и начал снимать для себя! Мы выложили видео — и оно за-ле-те-ло!

Она произнесла «залетело» по слогам, вбивая каждый в воздух, как гвоздь в доску.

— Двести тысяч просмотров за ночь! — подхватила вторая, которая при первом визите не отрывалась от телефона и которую я так и не удосужился запомнить по имени. — «Диско-Йорк»! Так его назвали в комментах. Хэштег — в трендах! Всё это время соцсети только о нас и гудели!

— Три рекламных контракта подписали, — Кристина загибала пальцы с золотыми ногтями, и каждый загнутый палец блестел, как витрина ювелирного. — «Глэм Петс» — основной спонсор, они вообще в экстазе, говорят: «такой охват нам и не снился!». Потом «Люкс Корм» — корма для элитных пород, мы теперь лицо бренда, точнее, мордочка бренда! И «Сияй» — это новая косметическая линейка для петов, они хотят вывести продукт на рынок и забронировали нас на полгода!

Она говорила «нас» — про себя и собаку, через запятую, в одном ряду, как равноправных участников бизнес-проекта. Собака, впрочем, не возражала, потому что она сидела в сумке и выглядела так, будто из неё вынули душу.

— Нас на закрытую вечеринку «Сапфира» звали! — вторая тоже загибала пальцы, хотя загибать ей было особенно нечего: информации набралось на полтора. — Синдикат «Сапфир»! Ну, или как он там… «Сапфировый»… В общем, серьёзные люди! С гепардами!

«Сапфировый Коготь». Я мысленно отметил название и так же мысленно подавил реакцию.

Два часа назад я стоял на складе этого самого «Сапфирового Когтя» с титановой капсулой в руке и пальцем на шве, а их элитные гепарды скулили под столом, обмочив керамогранит.

Мир действительно тесен, особенно в Питере, особенно в том слое, где легальное и теневое перемешаны настолько, что различить одно от другого можно только по степени тонировки стёкол на внедорожниках.

— Замечательно, — произнёс я тоном врача, выслушавшего анамнез и готовящегося перейти к диагнозу. — Я рад за ваш коммерческий успех. А теперь — к собаке. Что конкретно произошло?

Кристина осеклась. Восторг на лице потух, как тот самый йорк, и его место заняла паника, которую она пыталась прятать за потёкшей тушью и которая пряталась плохо.

— Сегодня утром, — голос упал на полтора тона, — прямо перед съёмкой. Мы его вымыли, причесали, поставили на подушку — а он серый. Вот просто серый. Как мышь. Как… как пыль. Вообще не светится. Ничем. Мы ждали час, два — думали, разогреется. А он сидит и смотрит. И всё. Потух.

— Вы же можете его перезарядить⁈ Может быть, не знаю, вкатить ещё один чудо-укол? У нас завтра важнейшая съёмка для «Сияй», контракт на полгода, если мы не придём будут штрафные санкции, юристы, всё горит! — вторая ткнула пальцем в сумку.

Я подошёл к сумке и заглянул внутрь. Йорк поднял мордочку. Глаза — те самые, которые две недели назад были полны жалобного «щиплет, хозяйка, помоги», — теперь выглядели пустыми. Опустошёнными. Как витрина магазина, из которого вынесли весь товар и забыли выключить свет, только свет тоже выключили.

«…устал… очень устал… хочу спать…»

Голос эмпатии был тихий, как шёлест бумаги. Никакой боли, никакого страха, только глубокая, ватная усталость существа, которое две недели работало на износ, и каждый раз, когда железы пытались отдохнуть, Ядро подхлёстывало их ещё одним выбросом, потому что организм пытался удержать равновесие, и удерживал, и удерживал, и удерживал — пока ресурс не кончился.

Я осторожно достал йорка из сумки. Полтора килограмма — невесомый, тёплый, вялый. Положил на смотровой стол. Пёсик не сопротивлялся, только ткнулся носом мне в запястье и остался лежать на боку.

Навёл браслет.

[Вид: Неоновый Йорк-терьер |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 2

Сила: 1 — Ловкость: 2 — Живучесть: 1 — Энергия: 1

Состояние: Истощение эфирных желез, критическое. Дефицит Энергии. Обезвоживание лёгкой степени]

Энергия — единица. Было пять. Две недели гиперстимуляции сожрали восемьдесят процентов запаса, и оставшееся Ядро еле держалось, как лампочка на последнем витке нити.

Я провёл пальцами вдоль позвоночника. Эфирные железы — те самые бугорки, которые две недели назад были забиты токсичным секретом, — теперь прощупывались едва-едва. Мягкие, плоские, пустые, как выжатые лимоны. Секрет вышел весь, до последней капли, и железы просто остановились. Не забились заново, не воспалились — истощились. Высохли.

Кристина нависла над столом.

— Ну? Вколете? — требовательно спросила она.

Я выпрямился. Убрал руки. Посмотрел на неё, потом на подругу, потом снова на йорка. Мой шестидесятилетний мозг в двадцатиоднолетнем теле делал то, что умел лучше всего: считал. И цифры не сходились.

Экспресс-катализатор вызывает гиперстимуляцию эфирных желез. Это известный, задокументированный побочный эффект. Железы раскрываются разом, секрет обновляется быстро, и Ядро компенсирует перегрузку, перебирая частоты. Результат — радужное мерцание, «диско-режим». Длительность — от часа до двух, максимум три у крупных пород с мощным Ядром. Потом железы истощаются, свечение гаснет, и через сутки всё возвращается в норму. Учебник, третья глава, параграф восемнадцатый. Я сам этот параграф в будущем рецензировал.

Час-два.

Этот йорк мигал две недели.

Четырнадцать дней непрерывной радужной гиперстимуляции при Ядре второго уровня — уровня, которого едва хватает на стабильное розовое свечение в покое. Ядро второго уровня физически не способно поддерживать такой расход Энергии. Это как требовать от пальчиковой батарейки работу атомного реактора. Невозможно. Физиология не позволяет.

Но факт лежал передо мной на смотровом столе и дышал.

Факт был серым, потухшим и весил полтора килограмма. Факт опровергал учебник и здравый смысл, и мой шестидесятилетний опыт впервые за долгое время молчал, потому что объяснения не находил.

Аномалия.

И это слово — «аномалия» — зацепилось за что-то внутри, за ту часть сознания, которая просыпалась каждый раз, когда диагноз не укладывался в схему. Врачебное эго, если угодно. В прошлый визит я просчитал ситуацию на три хода вперёд и был доволен собой, как шахматист после красивой комбинации.

Катализатор — гиперстимуляция — позор на фотосессии — блондинки вернутся, умоляя о лечении. Простая, изящная, педагогическая схема.

Реальность оказалась сложнее. Реальность всегда оказывалась сложнее, и за сорок лет я так и не привык к этому.

Кристина переступила с ноги на ногу. Каблук стукнул по полу нетерпеливо.

— Доктор? Вы нас слышите? Укол? — повторила она.

Я отодвинул от стола пачку денег, которую вторая успела положить рядом с йорком — аккуратно, кончиками пальцев, как отодвигают грязную салфетку.

— Уколов больше не будет, — сказал я. — Железы истощены до предела. Ещё одна стимуляция, и они не восстановятся. Собака останется серой навсегда.

Пауза. Кристина побледнела под загаром.

— Как это — навсегда⁈

— Эфирные железы — не аккумулятор, который можно зарядить от розетки. Это живая ткань. Она устаёт, изнашивается и умирает, если её насиловать. Ваш йорк всё это время работал на пределе, и сейчас ему нужен покой, витамины и время. Оставьте его у меня в стационаре на пару дней. Я проведу анализы и разберусь, почему эффект продержался так долго.

— Пару дней⁈ — взвизгнула вторая. — У нас завтра съёмка! «Сияй»! Контракт!

— Контракт подождёт. Собака — нет.

Кристина открыла рот, закрыла, открыла снова. Я видел, как за накрашенными глазами идёт борьба: деньги против страха, контракт против реальности, привычка командовать против понимания, что командовать здесь нечем. Йорк лежал на столе и даже головы не поднимал. Серый, тусклый, молчаливый — живая иллюстрация к слову «исчерпан».

— И что… — голос Кристины осип. — Что, он вообще больше светиться не будет?

— Будет. Если я разберусь, что произошло, и если железам дать восстановиться. Но для этого мне нужна собака, а не истерика. Оставляйте. Придёте через два дня, я дам результаты.

Они переглянулись. Молча, без слов, и в этом взгляде я прочитал больше, чем в десяти минутах их совместного монолога. Испуг. Настоящий, глубокий, бьющий по тому месту, где у людей этого типа располагается единственный нерв, способный проводить боль: кошелёк. Серый йорк — это конец «Диско-Йорка», конец контрактов, конец вечеринок с гепардами, конец всего, на чём держалась их маленькая, хрупкая, блестящая империя из подписчиков и рекламных интеграций.

— Ладно, — выдохнула Кристина. — Ладно. Оставляем. Но вы… вы его почините, да? Обещаете?

Почините. Как сломанный пылесос. Как микроволновку с перегоревшим магнетроном. Почините…

— Я сделаю всё, что в моих силах, — ответил я, и это было правдой.

— Если почините, — вторая подхватила сумку и направилась к выходу, — мы вам такой пиар сделаем! Все наши подписчики узнают! Мы рилс снимем, сторис, я лично напишу в блог!

Они уходили, стуча каблуками по линолеуму, и стук этот был нервный, быстрый, дробный — стук людей, которые спешат уйти от проблемы, которую не могут решить, и надеются, что кто-то решит за них. Дверь хлопнула, колокольчик звякнул, шлейф парфюма остался висеть в воздухе, густой и навязчивый.

Тишина.

Йорк лежал на столе. Я положил ладонь ему на бок — тёплый, мягкий, частота дыхания восемнадцать в минуту. Нормальная, для его состояния даже хорошая. Пёсик повернул голову и лизнул мне палец, слабо, одним касанием языка. «…рука тёплая… хорошо…»

Ксюша стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, как смотрят люди, обнаружившие, что мир устроен не по тем правилам, которые им объяснили.

— Михаил Алексеевич, — начала она, и голос звенел, как натянутая струна. — Мы ведь хотели их проучить. Чтобы они поняли, что собака — живое существо, что нельзя мыть токсичным шампунем, что нельзя использовать зверя как аксессуар. А они… а они разбогатели. Стали звёздами. Рекламные контракты, вечеринки, триста тысяч подписчиков. Благодаря нашему уколу.

Она произнесла «нашему» с такой интонацией, с которой произносят «я тоже был на Титанике, только с другой стороны айсберга».

— Педагогический эффект — ноль, — продолжила Ксюша, и очки сползли на кончик носа от праведного возмущения. — Хуже, чем ноль. Они получили ровно то, чего хотели, и даже больше. И теперь думают, что мы — волшебники, которые по щелчку включают собаке радугу. А когда радуга кончилась — прибежали за новой порцией.

— Ксюша.

— Это несправедливо!

Она была права. Технически, морально, по всем параметрам — права. Моя трёхходовая комбинация обернулась коммерческим триумфом тех, кого я собирался наказать. Ирония, достойная Феликса в лучшие дни.

Я взял йорка на руки. Полтора килограмма тёплого, дышащего существа, которое две недели работало генератором радуги для чужого блога и которому за всё это время, я уверен, ни разу не сказали «спасибо».

— То, что случилось, — произнёс я, поглаживая серую шерсть за ухом, — это не наказание. Наказание не сработало, ты права. Но это и не чудо, и не победа блондинок. Это биологический сбой, которого не должно быть в природе. Катализатор работает два часа. Максимум три. А этот пёс мигал четырнадцать дней. При Ядре второго уровня. И я не знаю почему. Пока не знаю.

Ксюша посмотрела на йорка. Потом на меня.

— Вы думаете, у него что-то… особенное? — осторожно уточнила она.

— Я думаю, что у него что-то, чего я раньше не видел. И для врача это страшнее любого диагноза, потому что означает, что учебник врёт, а если учебник врёт — нужно писать новый. Отнеси его в стационар. Тёплая зона, коврик, блюдце с витаминным раствором. И записку на клетку: «Не тревожить. Полный покой».

Ксюша приняла йорка из моих рук. Бережно, обеими ладонями, как берут новорождённых, и пёсик ткнулся носом ей в запястье и закрыл глаза.

— Бедный, — прошептала она. — Две недели как гирлянда работал.

— Именно. А теперь ему нужно отдыхать. Витаминный раствор — в третьем шкафу, верхняя полка, флакон с синей маркировкой. Десять миллилитров на блюдце, не больше.

Она кивнула и ушла в стационар, прижимая йорка к груди, и мне показалось, что очки у неё снова запотели, но на этот раз не от возмущения.

Я остался в приёмной один. Нет — не один. В бывшей подсобке сидел Саня, притихший, как мышь в присутствии кота, и через приоткрытую дверь я видел его сгорбленную спину и краешек коврика, на котором спал Пухлежуй.

Я посмотрел на пачку денег, оставленную на столе. Потом на дверь, за которой ушла Ксюша с йорком. Потом — на свои руки, которые два часа назад дрожали от адреналина, а теперь были спокойны, потому что мозг переключился в единственный режим, в котором дрожь невозможна: диагностический.

Две недели гиперстимуляции. Ядро второго уровня. Энергия на нуле. Железы — пусты. Физиологически невозможно, а значит — нужен ответ. И я его найду.

Я повернулся к подсобке.

— Шестаков, — позвал я. — Твоя исповедь всё ещё актуальна. Никуда не делась. Но сначала — расскажи-ка мне подробно, чем именно ты кормил Пухлежуя последний месяц. И не ври. Я узнаю.

Из подсобки раздался тяжёлый вздох.

Помещение пахло шерстью, антисептиком и раскаянием. Последнее, конечно, не имело запаха, но если бы имело — пахло бы именно так: кисло, виновато, с нотой пота и мокрой куртки, которую Саня до сих пор не снял.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к стеллажу с препаратами, и длинные ноги были вытянуты вперёд. Рядом на коврике посапывал Пухлежуй — тихо, ровно, с присвистом, который у пухлежуев означал глубокий, здоровый сон.

Саня гладил Пухлежуя по макушке. Кончиками пальцев, двумя, между ушами, — именно так, как я показывал ему, когда он впервые притащил этот мохнатый клубок в мою клинику и спросил, откуда у него чесотка. Чесотки, разумеется, не было — был обычный пухлежуйный сезон линьки, и лечилось всё вычёсыванием и витаминами, но Саня тогда перепугался до белых глаз, потому что в своём звере видел не инвентарный номер на балансе, а друга. Единственного, пожалуй, кто ни разу его не подвёл.

Ирония. Зверь не подводил. А хозяин — подвёл.

Я зашёл в подсобку, закрыл за собой дверь и сел на перевёрнутый ящик напротив. Между нами лежал коврик с Пухлежуем — нейтральная полоса, демилитаризованная зона, границу которой мы оба уважали.

— Ну? — сказал я. — Я слушаю.

Саня поднял голову. Фингал под глазом налился до черноты, губа распухла вдвое, и в целом физиономия его напоминала портрет человека, которому вселенная задолжала по счетам и наконец расплатилась. Всё разом, с процентами.

— Мих, — начал он и облизнул разбитую губу. — Короче… Месяц назад мне прилетел заказ. Обычный, серый, через знакомого. Перевозка груза из точки А в точку Б, без вопросов, без досмотра. Мне такие заказы раньше десятками падали: левая алхимия, запрещённые стимуляторы, контрабандные корма из Диких Зон. Мелочь, в общем. Серый рынок, ничего криминального. Ну, почти ничего.

— Почти, — повторил я.

— Ну да. Почти. Так вот, я приехал на точку, мне выдали груз. Капсула. Титановая, тяжёлая, с напылением. Я её в руки взял — и сразу понял: это не стимуляторы и не левый корм. Стимуляторы в пластик пакуют, максимум в алюминий. А тут — титан, свинцовое напыление, вакуумный шов. Профессиональная тара, стоимостью тысяч в сто.

Он замолчал, посмотрел на Пухлежуя. Зверь сопел, и обрубок хвоста дрогнул во сне.

— Я должен был просто отвезти и сдать. Точка Б, передача, расчёт, свободен. Но я… — Саня потёр затылок и скривился, то ли от боли, то ли от стыда, — я прикинул. Капсула такая — значит, внутри что-то дорогое. Очень дорогое. А заказчики, мне казалось, мелкие. Барыги средней руки, которые варят алхимию в гараже и торгуют через знакомых. Я подумал: кину их. Скажу, что меня ограбили по дороге. Они поорут, попугают — и забудут. Где им меня искать? У меня семь адресов, четыре симки и два паспорта.

— Семь адресов, — повторил я задумчиво. — Четыре симки. Два паспорта. И ни одного мозга.

Саня вздрогнул, но промолчал. Заслужил и знал это.

— Дальше, — велел я.

— Дальше… я капсулу принёс домой. Положил на стол на кухне. Пошёл в ванную, думал руки помыть, голову остудить. Вернулся через три минуты.

Он снова замолчал. Посмотрел на Пухлежуя — долго, с выражением человека, который заново переживает момент, определивший его судьбу.

— Капсулы на столе не было, — закончил он.

Пауза повисла в воздухе.

— Пухля сидел на полу, — продолжил Саня, и голос у него стал глухим. — Морда довольная, язык свисает, облизывается. И смотрит на меня с таким… ну, с таким выражением, с каким он всегда смотрит, когда что-нибудь сожрёт, чего не должен был. Типа: «Я молодец, да? Вкусно было!»

Я закрыл глаза и потёр переносицу. Картинка вставала перед мысленным взором с кинематографической ясностью: кухня, стол, капсула из титанового сплава стоимостью в сотню тысяч, и семикилограммовый пухлежуй, который заглотил её целиком, потому что пухлежуи глотают всё, что помещается в пасть, а пасть у них помещает предметы размером с собственную голову.

Эволюция. Абсурдная и беспощадная.

— Как тебе вообще пришло в голову хранить свинцовую бомбу в живом звере⁈ — спросил я, и голос мой, к собственному удивлению, оказался не ледяным, а устало-изумлённым, потому что масштаб идиотизма превосходил возможности для нормальной злости.

Саня покраснел. Уши, шея, щёки — всё полыхнуло разом, и на фоне фингала это выглядело особенно живописно.

— Да я не специально! Ну, сначала не специально. Он сам сожрал. Я полчаса по квартире бегал, думал, может, она куда закатилась. Под диван лазил, за холодильник. А потом понял. Посмотрел на Пухлю. Он лежал на боку и рыгал. Тихо так, деликатно, по-пухлежуйному. И я подумал…

— Что ты подумал, Саня?

— Подумал: а ведь это судьба. Идеальный сейф. Живой контейнер. Никакой сканер не возьмёт — свинцовое напыление экранирует, а зверь… ну, зверь есть зверь, кто его проверять будет?

Логика. Безумная, кривая, контрабандистская логика, в которой было своё уродливое изящество. Пет-пункт на окраине Питера, пухлежуй на коврике в приёмной, и в его желудке — капсула с содержимым стоимостью в десятки миллионов. Кто будет искать яйцо Теневой Гончей в животе у травоядного шарика, который облизывает входящих?

Никто. В этом Саня был прав. Во всём остальном — катастрофически неправ.

— Я думал, через пару дней капсула выйдет… ну, естественным путём. Пухлежуи же всё переваривают, рано или поздно. Я бы пришёл, забрал и толкнул на чёрном рынке. Аккуратно, через посредника. Я даже покупателя присмотрел, есть один тип на Васильевском, он по редкой фауне работает…

— Она не вышла бы, — оборвал я. — Сфинктер пухлежуя не пропускает крупные предметы. Капсула застряла бы в желудке навсегда, давила на стенку, вызвала бы воспаление, потом обструкцию, потом перитонит. Ты это знал?

— Нет, — Саня опустил голову ещё ниже. — Я не знал. Я думал, они, ну… как утки. Утки же проглатывают камни, и камни выходят.

— Пухлежуй — не утка, Саня. У утки мускульный желудок, перетирающий содержимое. У пухлежуя — эластичный, накопительный, с узким выходным клапаном. Разная анатомия. Разная физиология. Базовые знания, первый курс, любой справочник. Но ты справочники не читаешь, ты читаешь расценки на чёрном рынке.

Удар был точный, и Саня его принял — молча, не возражая, потому что возражать было нечем.

— А потом? — спросил я.

— Потом… потом всё посыпалось. Заказчики оказались не мелкими барыгами. Они… — Саня сглотнул, — они оказались серьёзными. Людьми из Гильдии. «Сапфировый Коготь», я потом узнал. Через два дня мне позвонили. Спокойно, вежливо, попросили вернуть груз. Я сказал, что меня ограбили. Они не поверили. Позвонили ещё раз. Я не взял трубку. Сменил симку. Переехал на запасную квартиру.

— Семь адресов, четыре симки, — напомнил я.

— Да. Через неделю они нашли второй адрес. Я свалил на третий. Потом на четвёртый. Потом кончились адреса, и я залёг у одного знакомого в Купчино, в подвале. Пухлежуя к тебе отнёс — типа, на передержку, «серьёзный движ, зверь будет мешать». Думал, у тебя безопасно.

— Было безопасно, — подтвердил я. — Пока ты не притащил сюда капсулу в его желудке.

Саня обхватил голову руками. Пальцы зарылись в волосы — грязные, слипшиеся, торчащие во все стороны.

— Мих, я не знал, что там яйцо. Честное слово. Думал — дорогая алхимия, может, генетический образец, ну, максимум — контрабандные стимуляторы из Дикой Зоны. Стырил по инерции, когда возможность подвернулась. Я же всегда так… ну… ты знаешь.

В этом вся трагедия — я знал. Саня Шустрый всю жизнь хватал то, что плохо лежит, и бежал, не оглядываясь, потому что оглядываться означало бы увидеть последствия, а последствия Саня предпочитал не замечать. Мелкий жулик, обаятельный раздолбай, человек с золотым сердцем и оловянными мозгами.

В моей прошлой жизни он тоже влипал, и я тоже его вытаскивал, и всегда это стоило мне нервов, денег и седых волос, которых в молодом теле пока не предвиделось, но которые, я чувствовал, не за горами.

Пухлежуй перевернулся на другой бок. Обрубок хвоста мазнул Саню по колену, и тот дёрнулся, посмотрел вниз — и лицо у него стало таким, что злиться дальше стало физически трудно.

Но я справился.

— Ты идиот, Александр, — сказал я, поднимаясь с ящика.

Официально и безапелляционно, как диагноз в медицинской карте, который уже не обсуждается.

— Ты из-за своей жадности чуть не убил зверя, который тебя любит. Единственное существо на планете, которое радуется тебе каждый день и ни разу не попросило ничего взамен. Ты затолкал ему в желудок металлическую бомбу и подставил мою клинику — единственную клинику, которая тебя принимает — под удар людей, от которых убегал по семи адресам. И ты мне говоришь «не специально».

Саня сидел на полу и не поднимал головы. Молчал. Руки лежали на коленях, и я видел, как пальцы сжимались и разжимались — рефлекторно, бессмысленно, от стыда, который некуда было деть.

Я выждал десять секунд. В хирургии я привык к паузам: после разреза — пауза, оценить кровотечение; после наложения шва — пауза, проверить натяжение. Здесь принцип тот же. Разрез сделан, кровотечение началось. Теперь — шить.

— Но раз уж я вытащил тебя с того света, — произнёс я тише, — значит, ты мне должен. Должен, Саня. Не деньгами — деньги с тебя как с козла молока. Ты должен встать на путь исправления.

Саня медленно поднял голову. В глазах — мокрых, красных, с красными прожилками от недосыпа и стресса — мелькнула настороженность.

— Э-э… Каким образом, Мих? — голос осторожный, как у сапёра, который щупает провод и не знает, какого он цвета. — В монастырь уйти?

— Ты будешь работать на меня. Здесь, в клинике. Уборщиком, грузчиком, курьером. Кем скажу. Бесплатно.

Саня моргнул. Рот приоткрылся, закрылся, приоткрылся снова. Фингал под глазом дёрнулся, будто лицо пыталось выразить одновременно шок, протест и ужас, и ни одно из этих чувств не помещалось на физиономии целиком.

— Чего?..

— Будешь отрабатывать долг перед Пухлежуем, которого чуть не убил. Передо мной, который за тебя рисковал жизнью. И перед Ксюшей, которая сидела тут со шваброй и ждала, пока тебя привезут по частям.

— Мих, ты гонишь! — Саня вскочил на ноги, и Пухлежуй на коврике дёрнулся от резкого движения, приоткрыл один мутный глаз и снова закрыл. — Какой уборщик⁈ Мих, ты чего⁈ У меня логистика! Схемы! Контакты! Бизнес, в конце концов!

— Бизнес, — повторил я. — Тот самый бизнес, из-за которого ты сидел на стуле в хомутах, а два гепарда решали, с какой ноги начать тебя жевать. Впечатляющий бизнес, Шестаков. Успешная карьера. Блестящие перспективы.

— Ну это был единичный случай! — Саня замахал руками, и вместе с руками замахал и запах его куртки — пот, дождь, подвал в Купчино. — Обычно у меня всё чётко! Доставка, логистика, «деликатные решения»! Визитки есть, между прочим!

— Визитки с кривым грифоном, напечатанные на домашнем принтере. Я видел. Впечатлён.

— Мих!..

— Начинаешь с завтрашнего дня. В восемь ноль-ноль. Швабра в углу.

Я скрестил руки на груди и посмотрел на него. Тем взглядом, которым я останавливал истерящих тренеров, гильдейских функционеров и однажды — разъярённого медведя с пробитым панцирем. Взглядом, в котором не было злости — только спокойная, гранитная непреклонность человека, который принял решение и менять его не собирается.

Саня стоял передо мной, длинный, нескладный, помятый, с фингалом и разбитой губой, и на лице его медленно, как рассвет в ноябре, проступало понимание: это не шутка. Не блеф. Не розыгрыш.

Это приговор.

Он открыл рот. Посмотрел на меня. Посмотрел на Пухлежуя, который спал на коврике и тихо сопел. Посмотрел на швабру в углу, прислонённую к стене Ксюшей, — ту самую, с которой она встречала нас.

Рот закрылся.

— В восемь?.. — выдавил он.

— Ноль-ноль, — подтвердил я. — Опоздаешь — звоню в «Сапфировый Коготь» и сообщаю, что у меня тут бродит контрабандист, который задолжал им десятки миллионов. Думаю, они обрадуются.

Саня Шустрый, мелкий контрабандист, логист, авантюрист, человек с семью адресами и четырьмя симками, посмотрел на швабру ещё раз, сел обратно на пол и обхватил голову руками.

Авантюрная жизнь Сани дала трещину. Длинную, от макушки до основания, как Ядро на последнем издыхании.