Князь из стали

Глава 17

— Письмо… оно от поклонника, — закончила Алёна, и её голос звучал так ровно, словно она репетировала эту фразу заранее. — Очередное любовное послание.

Спутник хмыкнул:

— А почему такая реакция? Побледнела так, как будто тебе смертный приговор зачитали.

— Потому что он пообещал наложить на себя руки, если я не отвечу взаимностью, — Алёна чуть пожала плечами с выражением утомлённой скуки. — Довольно подробно описал как именно собирается это сделать и это очень… противно.

— Да плевать, — лениво бросил мужчина. — Очередной сопляк, туда ему и дорога. Не забивай голову ерундой.

Алёна ничего не ответила, лишь аккуратно сложила письмо и убрала в сумочку. Она постаралась тихо щёлкнуть замком, но в тишине салона этот звук показался ей оглушительным.

— Домой, — коротко бросил спутник водителю и машина плавно тронулась с места.

Алёна повернулась к окну и прижалась виском к холодному стеклу. За тонировкой проплывал ночной Петербург, его мосты, фонари, чёрная вода каналов, в которой дрожали золотые отражения города, но она не видела ничего из этого.

Перед глазами девушки стояли строчки, написанные торопливым почерком на мятой бумаге. Странное письмо, которое она нашла на полу в женской уборной рядом с оброненной сумочкой Анастасии Кузнецовой теперь не давало ей покоя. Текст, от которого у неё до сих пор холодело всё внутри. Если то, что там написано, было правдой…

Нет. Она не хотела в это верить. Это была ложь, чья-то жестокая, больная выдумка. Так она себе говорила и пальцы, сжимавшие сумочку, постепенно разжимались, дыхание выравнивалось и лицо вновь становилось спокойным и безмятежным.

Во всяком случае, ей больше всего на свете хотелось в это верить.

Мы вернулись домой глубоко за полночь. Обнаружив пропажу таинственного письма, мы несколько часов провели в поместье Михаила Аркадьевича, обыскивая каждый закуток. После нашего с Шуваловым пари аристократ проникся ко мне неким уважением, поэтому был очень любезен и лично помогал с поисками. Он даже выстроил всю прислугу и опросил их, вглядываясь каждому в глаза, но результата не было, и спустя несколько часов мы отправились домой ни с чем.

В коридоре нас встретил наследник, который похоже сильно переживал из-за нашего долгого отсутствия и, увидев Настино лицо, сразу понял что произошло что-то страшное. Благо хоть Кнопка уже спала в своей комнате, крепко обнимая Потапыча. Я заглянул к ней, убедился, что всё в порядке, и тихо прикрыл дверь.

Пообещав наследнику рассказать всё утром и заверив, что с Настей всё будет хорошо, я зашёл на кухню, поставил чайник и сел за стол. Достав из внутреннего кармана пиджака хрустальный флакон с эфиром, я поставил его перед собой. Серебристо-голубая жидкость тихо мерцала в свете настольной лампы, и от неё исходило едва ощутимое тепло. Чистейший эфир. Первый шаг к возвращению моей силы.

Я должен был чувствовать торжество, победу, азарт от блестяще разыгранной партии, но вместо этого я смотрел на дверь кухни и ждал.

Настя вошла через несколько минут. Она переоделась и теперь вместо алого платья на ней был домашний свитер и старые штаны. Волосы были распущены, макияж смыт. Без всего этого она выглядела моложе и одновременно старше. Моложе, потому что без вечернего наряда она снова стала девочкой, которой едва исполнилось двадцать, а старше, потому что в её глазах было что-то такое, что состарило бы и взрослого мужчину.

Она села напротив меня и уставилась в стол.

— Чай? — спросил я.

Она покачала головой.

Я молча налил ей чашку и поставил перед ней. Она не притронулась, но обхватила её ладонями, грея пальцы.

Молчание длилось несколько минут. Настя просто сидела и молчала, глядя сквозь стол куда-то вниз. Это пугало меня больше, чем если бы она плакала и кричала, обвиняя меня в том, что из-за моих приёмов, она потеряла столь важное для неё письмо.

— Настя, — тихо сказал я. — Расскажи мне про письмо.

Она подняла глаза и сжала чашку крепче, отчего костяшки пальцев побелели.

— Я не могу, — хрипло ответила она.

— Можешь, — я не отводил взгляда. — Ты взяла его с собой во время пожара вместе с документами, колье и платьем — самыми ценными вещами, что у тебя есть. Значит, это письмо для тебя важнее всего остального и оно связано с отцом.

Она вздрогнула.

— Ты кивнула мне на лестнице, — напомнил я. — Когда я спросил об этом.

Настя долго молчала а затем медленно, тяжело выдохнула и сказала:

— Оно пришло почти год назад. Без обратного адреса, без штампа. Просто конверт в почтовом ящике.

— От отца?

— Я не знаю, — она покачала головой. — Там нет подписи…

— Что там написано? — аккуратно спросил я.

Настя подняла на меня глаза и в них стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить:

— Я не могу…

Я смотрел на неё и видел человека, который держит на своих плечах груз, слишком тяжёлый даже для Кузнецовой. Она хранила его в одиночку. Целый год, пока пропавший отец оставался для всех просто пропавшим, Настя знала, или думала что знала, что-то ещё. Что-то, от чего ей было так страшно, что она не могла рассказать даже мне.

Я мог надавить, мог потребовать как глава рода, мог сказать, что это касается всей семьи и она не имеет права молчать. Но я вспомнил, как давил на Андрея и как давил на Леонида. И чем это закончилось в обоих случаях.

— Хорошо, — сказал я. — Я не буду заставлять.

Настя посмотрела на меня.

— Но ты должна знать одну вещь, — продолжил я. — Это письмо касается не только тебя. Оно касается нашего рода. Всех нас. И рано или поздно мне нужно будет знать, что в нём написано. Не сегодня, не завтра, но когда будешь готова ты должна будешь рассказать.

Она сглотнула и кивнула. Один раз, коротко и тяжело.

Я посмотрел на флакон с эфиром, стоящий между нами на столе. Чистейший, мерцающий, добытый блестящей многоходовкой за счёт Ковалёва. Сегодняшний вечер должен был стать триумфом и он им был. Но цена, которую я не закладывал в свой план, оказалась выше, чем любые деньги. Старшая сестра, которая ещё несколько часов назад сияла на приёме так, что замирали целые залы, теперь сидела передо мной, обхватив чашку побелевшими пальцами, и была далека от себя прежней как никогда.

Мы просидели так несколько часов. Настя не шла спать, а я просто был рядом.

— Вы чего шумите, тут люди спать пытаются, — буркнула вошедшая в кухню Кнопка в пижаме с гаечными ключами и с Потапычем под мышкой.

Я бросил взгляд на часы, было пять часов утра.

— Смотрите, почтальон письмо принёс, — зевнула она и на ходу начала вскрывать конверт. — Странно, что он разносит письма посреди ночи, да ещё и под дверь бросает…

Она развернула листок и начала читать, шевеля губами, но не успела прочесть и строчки.

Настя сорвалась с места. Она буквально подлетела к Кнопке и выхватила письмо из её рук с такой силой, что девочка отшатнулась и едва не упала, выронив Потапыча. Тот шлёпнулся на пол и возмущённо погрозил Насте плюшевым кулачком.

Настя прижала письмо к груди обеими руками и тяжело, рвано дышала, глядя на нас расширенными глазами. Лицо белое, губы сжаты, на шее бешено пульсировала жилка.

— Настя⁈ — Кнопка уставилась на сестру, потирая руку, которую та едва не вывернула. — Ты чего⁈ Больно же!

Настя не ответила. Она так и стояла, сжимая письмо. То самое письмо.

В моей голове бешено крутилось миллион мыслей. Кто его подкинул? Его украли? Если да, то зачем вернули? Да ещё и посреди ночи… Что, чёрт побери, в нём всё-таки написано? Я понимал, что должен узнать это как можно скорее и Настя не вправе скрывать эту информацию, если она касается всего рода Кузнецовых.

Пока я был поглощён своими мыслями, Настя, словно чувствуя их, незаметно подошла к плите, включила конфорку и поднесла письмо к пламени.

Я заметил это слишком поздно. Бумага вспыхнула мгновенно — сухая и старая, она горела ярким оранжевым пламенем. Настя держала горящий листок за самый угол, и я видел, как огонь подбирается к её пальцам, как краснеет кожа, как на подушечках проступают белые следы ожогов, но она не отпускала. Держала до последнего, пока последний клочок бумаги не рассыпался чёрным пеплом и не осел на конфорку.

Только тогда она убрала руку и спрятала обожжённые пальцы за спину.

— Ты что, совсем⁈ — Кнопка вырвалась из моей хватки и подскочила к сестре. — Какого… зачем ты это сделала⁈ Что в этом письме было⁈

Настя стояла у плиты, глядя на догорающий пепел, и молчала. Её плечи мелко дрожали.

— Кнопка, — спокойно сказал я.

Девочка повернулась ко мне, готовая продолжить свою пламенную речь.

— Вчера на приёме мы познакомились с одним молодым аристократом, — ровным голосом продолжил я. — И похоже, он был настолько впечатлён нашей Анастасией, что уже начал засыпать её любовными посланиями. Видимо, содержание было настолько… откровенным, что она предпочла сжечь его, чем хранить.

Кнопка перевела взгляд с меня на Настю и обратно, а потом её глаза расширились и она понимающе закивала:

— О-о-о, — протянула она, подбирая с пола Потапыча и прижимая его к себе. — Ох уж эти мальчики! Как я тебя понимаю, Настя!

И тут случилось то, чего я не ожидал.

Настя рассмеялась.

Тихо, надломлено, сквозь слёзы, которые всё-таки прорвались и потекли по щекам, но рассмеялась. Она повернулась к Кнопке, и аккуратно, сквозь слёзы улыбнулась. Настя присела на корточки, обняла подбежавшую к ней сестру, прижала к себе крепко-крепко и уткнулась лицом ей в макушку.

— Дура ты, Кнопка, — глухо сказала она. — Маленькая, бестолковая дура.

— Сама дура, — обиженно буркнула Кнопка, но обняла сестру в ответ и не отпускала.

Я стоял у стола и смотрел на них. На обожжённые пальцы Насти, которыми она гладила сестру по голове. На пепел на конфорке. На флакон с эфиром, мерцающий тихим серебристым светом.

Я выиграл сегодня, обыграл Ковалёва, получил эфир, заручился поддержкой Шувалова, познакомился с нужными людьми, вывел Настю в свет. Всё шло по плану. Каждый пункт из моего списка двигался вперёд.

Но стоя сейчас на этой кухне, глядя на двух сестёр, обнимающихся у плиты, на которой ещё дымился пепел сожжённого письма, я понимал: эта семья хранит куда больше тайн, чем мне казалось. И какие бы планы я ни строил, какие бы многоходовки ни разыгрывал есть что-то, до чего я пока не добрался. Что-то, что прячется в глубине, под слоями лжи, молчания и старых конвертов без обратного адреса.

И это «что-то» может оказаться опаснее любого Ковалёва.

Штаб-квартира «Ковалёв Индастриз». 4:47 утра.

Роман Дмитриевич Ковалёв уже третий час сидел за рабочим столом в своём кабинете на семьдесят втором этаже, не в силах заснуть. Прозрачный контейнер с микросхемой стоял перед ним, и он то и дело брал его в руки, поворачивал, рассматривал на свет, словно пытался силой взгляда прочитать то, что было зашифровано внутри.

Два миллиона сто тысяч рублей за эту крошечную пластинку, но Кузнецов явно что-то знал, какой-то секрет, скрытый в этой микросхеме. Если на ней что-то, что относится к секрету автономных конструктов, альтернативной программы управления, способной работать без серверов Ковалёвых, то цена была смехотворной. Это стоило в тысячи раз больше.

Наконец зазвонил телефон на его столе и он снял трубку:

— Лазарев, говорите уже.

— Роман Дмитриевич, — голос начальника службы безопасности звучал странно. Не встревоженно, не виновато — растерянно, а Лазарев никогда не звучал растерянно. — Мы закончили анализ микросхемы.

— И? — с нетерпением спросил Ковалёв.

Пауза. Долгая, невыносимо долгая пауза, после которой Лазарев произнёс фразу, от которой Роман на несколько секунд перестал дышать:

— Это плата управления инфракрасным приёмником сигнала. Стандартная деталь, серийное производство, используется в бытовой технике. Если конкретно — в пультах от телевизоров.

В трубке повисла тишина.

— Роман Дмитриевич?

Роман медленно опустил трубку на стол, не нажимая отбой. Голос Лазарева продолжал что-то говорить про серийный номер, про завод-изготовитель, про то, что микросхема не содержит никаких зашифрованных данных и никогда не содержала.

Роман уже не слушал. Он смотрел на прозрачный контейнер перед собой и его лицо, обычно идеально контролируемое, медленно менялось. Спокойствие уходило с него и под ним обнажалось то, что Роман Ковалёв не показывал никому и никогда.

Ярость. Животная, первозданная ярость. Он взял контейнер, секунду подержал в руке и с размаху швырнул в панорамное окно. Пластик ударился о бронированное стекло, отскочил и покатился по полу, а микросхема вылетела и закрутилась на мраморной плитке.

— Мальчишка, — тихо произнёс Роман, глядя на маленький кусочек пластика, лежащий у его ног. — Нищий, никчёмный мальчишка из мёртвого рода.

Он смотрел на микросхему, долго смотрел, а потом поднял трубку.

— Лазарев, — его голос снова был ровным и холодным, словно ничего не произошло. — Мне нужно знать всё о Кузнецове. Всё. Где он ест, где спит, с кем говорит, куда ходит и о чём думает. Задействуйте все ресурсы. Бюджет неограничен.

— Понял вас, — ответил Лазарев. — Это всё?

Роман помолчал, а потом добавил тихо, почти шёпотом:

— И притащите мне его конструкта. Я хочу знать, как они работают. Любой ценой.

Он повесил трубку, вновь взглянул на лежащую у его ног микросхему, а потом яростно размозжил её ногой и откинулся в кресле, глядя на ночной Петербург за окном.

Поздравляю, Александр, сегодня ты смог меня обыграть.

Голос Кузнецова звучал в голове снова и снова. И с каждым повтором Роман всё отчётливее понимал: мальчишка не проиграл. Мальчишка выиграл. И он, Роман Ковалёв, попался на его уловку как сопливый ребёнок.