Князь из стали

Глава 16

— Пятьсот тысяч!

Мой голос разнёсся по аукционному залу и несколько голов тут же повернулись в мою сторону. До этого момента торги шли вяло — тринадцать лотов разошлись за скромные суммы, публика откровенно скучала. Но стоило мне поднять табличку на четырнадцатом лоте, как зал проснулся.

— Пятьсот тысяч от господина Кузнецова! — Шувалов перевёл взгляд в другую сторону зала. — Кто больше?

— Шестьсот, — раздался голос через два ряда от нас.

Ровный, спокойный, абсолютно бесцветный. Я не стал оборачиваться — и так знал, кому он принадлежит.

— Семьсот, — я поднял табличку.

— Восемьсот, — без паузы.

Настя коснулась моего локтя и наклонилась к уху:

— Александр, что ты делаешь? Откуда у нас такие деньги?

— Не мешай, — тихо ответил я, не отрывая глаз от подиума. — У меня всё под контролем.

— Девятьсот тысяч, — я поднял табличку.

— Миллион, — голос Ковалёва впервые чуть дрогнул. Не от страха — от азарта.

Зал загудел. Миллион рублей. Женщины зашептались, мужчины подались вперёд в креслах. Шувалов переводил взгляд между нами, и на его лице постепенно расцветала улыбка человека, который не верит своему счастью.

— Миллион сто, — сказал я.

— Миллион триста, — Ковалёв.

— Миллион четыреста.

Настя впилась пальцами в подлокотник кресла и прикрыла глаза, явно борясь с желанием встать и уйти, чтобы не видеть, как глава её рода спускает несуществующее состояние.

— Миллион пятьсот! — Ковалёв повысил голос, и я впервые обернулся.

Наши взгляды встретились. Он смотрел на меня не со злостью и не с насмешкой, а с чем-то другим. С голодом. Он хотел этот лот не потому что знал ему цену, а потому что я его хотел. Потому что Кузнецов, нищий мальчишка из мёртвого рода, посмел тягаться с Ковалёвым. И Ковалёв не мог позволить себе проиграть. Не здесь. Не на глазах у всего высшего света.

Точно такой же взгляд был у Леонида, когда мы в последний раз сели за шахматную доску. Он не мог проиграть отцу. Просто не мог. И играл до последней фигуры, даже когда позиция была безнадёжной.

Кровь не лжёт.

— Миллион семьсот, — спокойно сказал я.

— Миллион девятьсот! — Ковалёв.

Шувалов уже едва сдерживался. Его руки подрагивали, голос звенел от плохо скрытого восторга. Весь зал замер, сотня пар глаз металась между нами двумя, словно следя за теннисным мячиком, который летал всё быстрее и быстрее.

Я посмотрел на Ковалёва. Он посмотрел на меня. Два автомобиля, мчащиеся навстречу друг другу на полной скорости, в безумной игре «кто свернёт первым».

— Два миллиона, — я произнёс это негромко, но в абсолютной тишине зала каждый услышал каждую букву.

Кто-то ахнул. Женщина в жемчугах схватила мужа за руку. Белозёрский в первом ряду вытирал лоб платком. Даже полковник Дроздов, видавший, казалось, всё на свете, чуть приоткрыл рот.

Ковалёв молчал. Секунда. Две. Пять. Зал не дышал. Его глаза сузились, челюсть сжалась так, что на скулах проступили желваки. Он боролся с собой — я видел это, как видят бойцы момент, когда противник вот-вот сломается.

— Два миллиона сто тысяч, — наконец процедил он.

Выдох прокатился по залу. Шувалов посмотрел на меня, подняв молоточек. Все посмотрели на меня.

Я помедлил. Долго, мучительно долго — достаточно, чтобы каждый в зале успел подумать, что я сейчас подниму табличку и назову новую, немыслимую сумму. Настя рядом со мной, кажется, перестала дышать.

А потом я медленно опустил табличку и откинулся в кресле.

— Продано! — Шувалов ударил молоточком так, что чуть не сломал подставку. — Два миллиона сто тысяч рублей! Лот номер четырнадцать уходит Роману Дмитриевичу Ковалёву!

Зал взорвался шёпотом. Все обсуждали только что увиденное — кто этот безумный Кузнецов, откуда у него деньги, зачем он полез торговаться с Ковалёвым и почему сдался в последний момент.

Настя повернулась ко мне с выражением, в котором облегчение мешалось с полным непониманием:

— Ты проиграл? — прошептала она. — Ты специально проиграл?

— Потом, — тихо ответил я.

Оставшиеся лоты прошли мимо меня, я не поднимал табличку ни разу. Ковалёв тоже. Он сидел через два ряда, сжимая в руке квитанцию, и я чувствовал его взгляд на своём затылке — тяжёлый, сверлящий, полный вопросов, на которые он пока не мог найти ответы.

После аукциона гости потянулись обратно в главный зал — к шампанскому, десертам и обсуждению увиденного. Все говорили только о двух вещах: безумной битве за четырнадцатый лот и о том, кто этот Кузнецов, посмевший торговаться с самим Ковалёвым.

Я нашёл Шувалова в библиотеке, смежной с главным залом.

Хозяин дома стоял у книжного шкафа и сиял так, словно ему только что вручили орден.

— Александр Константинович! — он шагнул навстречу и крепко пожал мне руку обеими ладонями. — Два миллиона сто тысяч! Вы понимаете — два миллиона за микросхему из пульта от телевизора!

— Как договаривались, — кивнул я.

Шувалов покачал головой и достал из внутреннего кармана пиджака небольшой хрустальный флакон. Внутри переливалась густая, серебристо-голубая жидкость, испускающая едва заметное свечение. Чистейший эфир.

— Держите, — он протянул мне флакон. — Честно говоря, не думал что вам это удастся. Когда ставка достигла полутора миллионов, я, скажу по правде, стал за вас болеть и если бы Ковалёв остановился на той сумме — я бы отдал вам эфир просто из уважения.

— Благодарю, но Кузнецовы всегда выполняют обещанное, — ответил я, принимая флакон. — Я пообещал вам два миллиона и я это сделал.

Шувалов рассмеялся и с любопытством посмотрел на меня:

— Поразительно, как я вообще согласился на подобное. Ведь мог просто продать вам эфир.

— Во-первых, потому что этот флакон стоит не больше миллиона, — спокойно сказал я. — А вы получили больше двух. А во-вторых, потому что вы азартный человек, Михаил Аркадьевич, и не могли упустить возможность насладиться подобным зрелищем.

— Что же, вы умеете рисковать, Александр Константинович, — одобрительно качнул головой Шувалов.

— И умею выигрывать, — улыбнулся я, убирая флакон во внутренний карман пиджака.

Эфир. Чистейший, неразбавленный, из личной коллекции покойного князя. И достался мне абсолютно бесплатно — за него заплатил Ковалёв, мой собственный потомок по линии предателя Леонида. Была в этом ирония, которую невозможно было не оценить.

— Хочу вас поблагодарить за сегодняшний вечер, — Шувалов протянул мне руку. — Скажу честно — я давно не получал такого удовольствия от столь скучного мероприятия. Вы смогли привнести красок в это унылое общество, так что я почту за честь, если вы примете моё приглашение посетить моё поместье через две недели. На этот раз это будет не аукцион, а настоящий приём, с музыкой и танцами. Само собой с очаровательной Анастасией Константиновной, которая была сегодня украшением вечера.

— Благодарю вас, Михаил Аркадьевич, мы обязательно будем, — я крепко пожал его руку.

— И ещё кое-что, Александр, — остановил меня хозяин вечера. — Поскольку вы перевыполнили свои условия, то и я хотел бы добавить к эфиру кое-какой презент.

Он протянул мне небольшую коробочку, перевязанную подарочным бантиком.

Поблагодарив Шувалова за столь щедрый подарок, я направился к выходу, где меня уже ждала Настя. Она стояла у колонны, набросив на плечи палантин, и выглядела уставшей, но довольной — тем особым, глубоким довольством, которое бывает у человека, впервые побывавшего там, где всегда мечтал оказаться.

— Ну? — она подняла на меня глаза. — Расскажешь наконец, что это было?

— По дороге, — улыбнулся я. — Всё прошло даже лучше, чем я рассчитывал.

Мы двинулись по длинному коридору, увешанному портретами шуваловских предков. Впереди уже виднелись двери на парадную лестницу.

И тут навстречу нам из бокового прохода вышел Ковалёв.

Он был один. Без свиты, без бокала. Просто стоял в коридоре, прислонившись к стене, и ждал. Ждал нас.

Мы остановились в трёх шагах друг от друга. Настя напряглась рядом — она не знала, кто этот человек, но почувствовала опасность мгновенно.

— Поздравляю, Роман Дмитриевич, — я первым нарушил тишину и слегка наклонил голову. — Сегодня вы смогли меня обыграть. Это была славная битва.

Ковалёв несколько секунд молча смотрел на меня, а потом чуть усмехнулся — одними губами, без тепла:

— Не припомню, чтобы мы были знакомы. Откуда вы знаете моё имя?

— Вас трудно не знать, — спокойно ответил я. — Ковалёвы в этом городе не нуждаются в представлении.

Его глаза чуть сузились. Он искал подвох, ловушку, второе дно.

— А вот вы, Кузнецов, нуждаетесь, — он произнёс мою фамилию так, словно пробовал на вкус что-то кислое. — Я навёл справки. Интересная история. Мёртвый род, пустой дом, ни гроша за душой. И вдруг — закрытый аукцион, миллионные ставки. Откуда такие амбиции у нищего аристократа?

— Кузнецовы полны сюрпризов, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Но будьте уверены, Роман Дмитриевич — я обязательно возьму реванш.

Ковалёв выдержал мой взгляд, медленно кивнул, повернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь. В его правой руке, сжатой так, что побелели костяшки, я заметил маленький прозрачный контейнер с выигранным лотом.

Он уже вызвал на работу всех своих программистов — я был в этом уверен. Они будут сидеть до утра, пытаясь расшифровать содержимое микросхемы. И через несколько часов он узнает, что заплатил два миллиона рублей за кусок пластика из пульта от телевизора.

И вот тогда, Роман Дмитриевич, ты по-настоящему разозлишься. И начнёшь совершать ошибки. А ошибки Ковалёвых — это возможности Кузнецовых.

— Кто это был? — тихо спросила Настя, когда мы вышли на парадную лестницу.

Я посмотрел на ночной Петербург, раскинувшийся перед нами в россыпи огней, и ответил:

— Мой самый опасный враг и бесконечно дальний родственник.

Мы уже спускались по парадной лестнице, когда Настя вдруг остановилась. Резко, на полушаге, так что я едва не налетел на неё.

— Что такое? — спросил я.

Она не ответила. Её руки лихорадочно шарили по сумке — открыла, заглянула внутрь, начала вытаскивать вещи одну за другой. Косметичка, шкатулка с колье, документы. Снова полезла вглубь, ощупала каждый карман, каждую складку подкладки.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет…

— Настя, что случилось?

Она подняла на меня глаза и в них был такой ужас, какого я не видел у неё ни разу — ни когда бандиты пришли к нам домой, ни когда я держал нож у горла человека, ни когда мы впервые вошли в этот зал.

— Письмо, — выдохнула она. — Я потеряла письмо.

— Какое письмо? — нахмурился я.

Настя открыла рот но ничего не говорила. Она разрывалась на части — я видел это по её глазам, по побелевшим губам, по тому, как её пальцы судорожно сжимали ремень сумки. Она хотела рассказать и не могла. Она должна была рассказать и боялась.

— Настя, — я взял её за плечи и посмотрел прямо в глаза. — Что за письмо?

— Я не могу… — её голос сорвался. — Александр, я не могу сейчас, пожалуйста. Мне нужно его найти. Оно было в сумке, я точно его туда положила, оно не могло просто исчезнуть…

Она рванулась обратно вверх по лестнице, но я удержал её за руку:

— Настя!

— Пусти! — она дёрнулась с такой силой, что я от неожиданности едва не отпустил. — Ты не понимаешь, если его кто-то найдёт, если кто-то прочитает…

Она осеклась, прижала ладонь ко рту и замерла. В её глазах блестели слёзы, которые она изо всех сил сдерживала, потому что Кузнецовы не плачут на парадных лестницах чужих поместий.

— Настя, это письмо связано с отцом? — наконец строго спросил я.

Чёрный седан с тонированными стёклами стоял на боковой аллее, в стороне от основной вереницы машин. Алёна скользнула на заднее сиденье и закрыла дверь. В салоне было темно, лишь тусклая контурная подсветка бросала голубоватые отсветы на кожаные кресла.

Она опустила взгляд на свои руки. В правой, зажатый между пальцами, лежал мятый конверт без штампа и без обратного адреса. Старый, потрёпанный. Ему было не меньше года.

Алёна развернула письмо и начала читать. Её глаза скользили по строчкам — сначала спокойно, потом быстрее, потом она вернулась к началу и перечитала снова.

Её лицо изменилось. Лучезарная улыбка, с которой она весь вечер очаровывала гостей, исчезла без следа. Голубые глаза расширились и в них проступило что-то, чего в них раньше не было. Потрясение.

— Не может быть… — прошептала она.

— Что там? — раздался мужской голос с соседнего сиденья.

— А? Что? — Алёна вздрогнула и подняла голову.

— Хватит витать в облаках, — грубо сказал её спутник, лица которого не было видно в полумраке салона. — Тебе удалось выяснить что-то важное? Что Кузнецовы делали у Шувалова? Зачем пришли?

— Ничего, что могло бы тебя заинтересовать, — ровно ответила Алёна.

— А это что за бумага?

Алёна взглянула на письмо, которое она машинально сложила уже вчетверо и теперь давила на сгиб так, что побелели пальцы.

— Письмо… — медленно произнесла она. — Да, в общем, это письмо, оно…