Княжна Разумовская. Спасти Императора

Особняк князя Разумовского, Москва.

Что разбудило ее в ту роковую ночь, княжне уже не суждено было вспомнить.

Она резко подпрыгнула на мягчайшей постели и села, утонув в подушках. Сердце билось как у загнанного зайчишки, на висках выступил пот, вся шея и спина были в испарине, и ночная сорочка противно к ним липла.

Княжна Варвара зажгла свечу и приложила к пылавшим щекам ладони. Подумала, не кликнуть ли Соньку, но вспомнила, что нынче та гостила у какой-то дальней родни, и осердилась. Как на зло, никогда не бывала рядом, когда нужна!

Варвара бросила взгляд за окно: снаружи стояла непроглядная темень. Она свесила босые ноги с постели и коснулась ими теплого пола. В спальне было жарко натоплено, но она отчего-то зябла. Взяла с кресла небрежно брошенную шаль и накинула ее прямо поверх ночной сорочки с длинными рукавами и запахнула на груди.

Длинные, чуть волнистые волосы рассыпались по плечам и спине, укутав словно плащ. Варвара жадно глотнула ртом воздуха и решительно встала, сама не разумея, куда понесли ее ноги. Зажав в руке подсвечник, она подошла к двери и, не колеблясь ни секунды, толкнула ее.

По темному коридору заплясали длинные тени, а потом она услышала голоса, доносящиеся из глубины дома. Варвара нахмурилась, заломив брови, и тонкая морщинка разрезала ее высокий лоб. Отец был в отъезде, они ждали его возвращения лишь к концу недели. Брат тоже отсутствовал: еще второго дня отправился в их загородное имение, в Рождествено, и обещался быть лишь завтра к обеду.

Неужто прислуга без твердой мужской руки распоясалась и вздумала кутить в гостиных княжеской семьи?!

Варвара нахмурилась еще сильнее и притопнула босой ногой. Ну, уж не бывать такому! Мужской руки, может, в их особняке нынче и впрямь недоставало, но она — княжна Разумовская Варвара Алексеевна — это бесстыдство прекратит сама! Ох, и выскажет она сейчас управляющему. Совсем распоясался!

Варвара фыркнула и решительно направилась вперед по длинному, узкому коридору, что вел от ее девичей стороны в центральную часть особняка: там располагались гостиные, там же были столовая, библиотека, комнаты для занятий и огромная зала, в которой они давали балы.

Но чем ближе она подходила, тем неспокойнее, тягостнее делалось на душе. Спустившись по лестнице, Варвара услышала голоса трех мужчин, и они говорили — вот уж диво! — по-английски.

Ей бы начать волноваться, но Варвара — любимая, балованная дочь — не привыкла бояться.

И потому она не остановилась, не вернулась в свою спальню.

Напрасно.

Она шла, пока не уперлась в неплотно прикрытую дверь, что вела в малую гостиную. Из щелей бил свет: то ли горел камин, то ли жгли множество свечей. Это показалось ей странным, и, затаив дыхание, Варвара прильнула к тонкому просвету меж тяжелой, дубовой дверью и стеной.

Сперва она увидела двух мужчин: те стояли к ней спиной, оба были одеты в черные фраки. Напротив них, в кресле, в котором обычно любил допоздна засиживаться их папа́, разместился ее старший брат Серж.

Сидел он совершенно по-простецки, закинув согнутую в колене ногу на другую. Рубашка его на шее была расстегнута на две пуговицы, что было совсем неподобающе.

Варвара принюхалась: из гостиной доносился крепкий запах алкоголя и табака. Она скривила свой хорошенький нос, чуть вздернутый и покрытый веснушками, и положила ладонь на теплое дерево, готовясь толкнуть дверь и спросить у брата, что происходило в доме, отчего он вернулся тайно и принимал непонятных гостей глубокой ночью?

Но вскорости передумала.

Вот уж дудки! Не станет она себя выдавать. Лучше все послушает и батюшке расскажет, как только он домой вернется! Пусть разбирается с противным Сержем. То-то он поплатится за все свои глупые шутки и насмешки над нею. То-то ему влетит от отца и за гостей незваных, и за тайны посиделки, и за разговоры!

Красивые губы Варвары изогнулись в злорадной улыбке, а затем она услышала.

— Да поймите же вы, Серж, это совершенно, совершенно необходимо. Без этого шага с Вашей стороны я не смогу сдержать наши обещания.

Говорил один из мужчин в черном фраке, что стоял к ней спиной. И говорил он по-английски. Язык, который Варваре доводилось слышать нечасто.

— Точно ли… точно ли все будет для меня устроено? — голос брата дрожал.

— Совершенно точно. Ваша услуга, оказанная нашему государству, будет должны образом оценена. Должным.

— Да-да, хотелось бы надеяться, — Сергей Разумовский, он же Серж для близкого круга, нервно щелкнул пальцами.

— Вы получите все: деньги, новый титул, подданство. Будете обласканы обществом и нашим государем, — его собеседник заливался соловьем.

Говорил он по-английски совершенно бегло и свободно, без малейшего акцента.

— Иначе нельзя, — незнакомый мужчина продолжал давить. — Да вы и без меня все прекрасно знаете. Ваш Государь стал слаб. Дела Империи ужасны… И потом, как он выглядит в глазах Великих держав? Эта жалкая интрижка c девицей Долгорукой?.. Пока к власти не придет Наследник, перемен не будет… так почему бы, почему бы не помочь этому случиться поскорее?

Варвара жадно глотнула воздуха, чувствуя себя так, словно ее окунули в ледяную реку.

Немыслимо, просто немыслимо!

— Мы все устроим. У нас есть нужные люди. Все, что нужно от вас — назвать точное время и место. И тогда мы поможем вам решить проблему с Государем.

— Да-да, — Серж нетерпеливо отмахнулся. — Это неважно, это, право, сущие мелочи… Я хочу гарантий: что смогу уехать, что ваши люди обо мне позаботятся. Я хочу посмотреть свет, не намерен прозябать в этой стране до конца дней своих. Я хочу свободы, хочу дышать полной грудью! — молодой мужчина, забывшись, запальчиво встал, принялся ходить по гостиной кругами, пылко прижимая к сердцу раскрытую ладонь.

В какой-то момент Серж остановился прямо напротив двери. Варвара отпрянула, но было уже поздно: брат заметил ее.

— Черт, — выругался он уже по-русски, забыв даже о привычном французском. — Варвара, что ты здесь делаешь?

Она бросилась бежать. В висках стучала кровь: от страха перед собственным братом и от ужаса от услышанного. Уж кем-кем, а дурой Варенька Разумовская не была.

Серж и двое незнакомцев задумали что-то дурное против Государя-Императора.

Очень, очень дурное.

Она бежала, не разбирая дороги, и успела взлететь по лестнице на второй этаж и почти смогла закрыться в собственных покоях, но брат оказался быстрее и ловчее ее. Он схватил ее за длинные, распущенные волосы и резко потянул на себя. От боли у Варвары едва не посыпались искры из глаз. Она закричала, но ладонь брата проворно закрыла ей рот. Она попыталась его укусить, извернувшись в хватке, но Серж был гораздо сильнее.

— Что ты слышала, сестра?! — бушевал он яростным шепотом, опасаясь кричать, чтобы не перебудить прислугу. — Зачем, ну, зачем ты покинула спальню, Варвара? Чего тебе не лежалось в кровати? — с отчаянной злостью воскликнул Серж. — Почему ты всюду суешь свой нос?!

Она задыхалась и не могла ответить, даже если бы захотела: брат по-прежнему затыкал ей рот ладонью.

— Лучше бы ты не просыпалась, Варенька. Лучше бы ты не просыпалась, — прозвучали в ее ушах зловещие слова.

И это было последним, что услышала княжна Разумовская Варвара Алексеевна, девица восемнадцати лет.

Я открыла глаза и вновь увидела перед собой высокий потолок и балки темно-коричневого, насыщенного цвета.

Устало вздохнув, я зажмурилась, но провалиться в спасительное беспамятство не получилось.

Пора было признать: происходящее со мной — не чья-то дурная шутка, не глупый розыгрыш, не телевизионное шоу.

Раньше меня звали иначе. Еще не так давно я откликалась на имя Вера и лежала в палате для онкобольных.

По воле необъяснимого рока я и впрямь очнулась в теле Вареньки Разумовской, в середине девятнадцатого века. Прошедшая неделя мне не приснилась, не привиделась из-за лекарств, которыми меня пичкали в том мире. Наверное, рак добил меня, добрался своими костлявыми щупальцами, и я умерла — но не насовсем, не до конца.

Жизнь дала мне второй шанс, вторую жизнь — занятная получилась тавтология.

Конечно, после смерти дедушки, воспитавшего меня, там у меня не осталось ничего. Ни семьи, ни домашних питомцев. Но, тем не менее, меня одолевала странная, дикая смесь чувств. Я и верила, и тосковала, и грустила, и радовалась, и страшилась, и надеялась, и ждала…

Я, которую в прошлом мире звали Верой, а нынче красивым именем Варвара, вновь открыла глаза и повернула голову. Соня — то ли моя молочная сестра, то ли подруга-наперсница, то ли служанка, а, может, все и сразу — дремала, примостившись на низкой подставке для ног возле кресла, стоявшего напротив кровати. Ее русые волосы были убраны в простую косицу, и одета она была в скромное, немаркое платье из темной ткани.

Ее имя я помнила, но как, почему, откуда — сказать не могла.

Судя по темноте за окном, я проснулась посреди ночи. Голова неприятно болела, а ссадина на затылке чесалась под повязками. Постель ощущалась непривычно мягкой, и я буквально утопала в десятке подушек, которыми была обложена со всех сторон. Тяжелое, толстое одеяло давило на грудь, и я, с трудом из-под него выбравшись, одернула длинные рукава ночной сорочки. К которой я тоже пока не привыкла.

Я привыкну, пообещала себе. Я обязательно привыкну».

Человек, чью жизнь преждевременно рано и слишком быстро оборвал рак — четвертая стадия, метастазы во все органах — никогда не откажется от такого подарка судьбы. Новая жизнь, пусть даже в другом веке, в совсем другое время! Я была согласна на все. Вот только…вот только в кошмарах приходили жуткие воспоминания настоящей Вареньки.

Холодные ладони старшего брата затыкают рос и нос. Она почти теряет сознание, перед глазами начинают плясать черные круги, а легкие — жечь от нехватки кислорода, когда раздается голос.

— Серж, что вы делаете?! Останутся следы!

И ее отпускают, и она делает судорожный, жадный вдох, пока ее волокут прямо по полу из темного дуба к лестнице со второго этажа, и все тот же голос уверенно приказывает.

— Смерть должна быть естественной! Ни у кого не должно возникнуть ни единого вопроса. Давайте сюда, разольем после немного мыльной воды… Девица поскользнулась и упала, во всем будут виноваты нерадивые слуги, недостаточно насухо вытерли полы…

И ее старший брат подчиняется этому властному, строгому голосу. Ее и впрямь тащат к лестнице, и перекидывают через высокие, резные перила, и сбрасывают вниз…

Ни сожаления, ни тени раскаяния, ни единого колебания.

Старший брат убивает младшую сестру.

А ранним утром слуги натыкаются на ее тело — но уже не бездыханное, ведь в нем живет душа Веры…

Я помнила все это, словно это и впрямь случилось со мной. Технически, так и было, и память тела меня не подвела.

В голове крутились обрывки образов и мыслей. Я что-то подслушала тем страшным вечером, неделю назад. Какой-то разговор вели в малой гостиной трое мужчин, и черные тени плясали по потолку, и прозвучали страшные, жуткие слова, от которых кровь застыла в моих жилах.

Каждый раз, как я пыталась его вспомнить, голова начинала нестерпимо болеть.

Из-за чего брат решился на убийство сестры? Что та могла услышать?..

Я застонала от огорчения, разочарования и злости, и это разбудило чутко дремавшую Соню. Та сразу взвилась на ноги и шагнула к кровати, поправляя измявшееся платье.

— Барышня? — спросила она, с испугом заглянув мне в глаза. — Хотите чего? Попить? Узнаете меня?

В первые несколько дней каждое пробуждение приносило мне только боль. Я не верила, что все вокруг — взаправду. Отказывалась говорить, бормотала страшные глупости, никого не узнавала и не называла по имени.

Теперь понимала, что это — к лучшему.

Потеря памяти мне на руку. Быть может, старший брат передумает меня убивать. По крайней мере — сразу же.

А там уже я во всем разберусь и вспомню, пойму, что толкнуло Сержа на страшный поступок.

И постараюсь отправить его… куда, кстати, тут отправляют убийц? В острог? Тюрьму? Ссылку? Сибирь?..

И кто стоял рядом с братом, кто нашептывал ему в ухо, как лучше обставить убийство сестры, чтобы все подумали на несчастный случай.

Княжна Разумовская Варвара Алексеевна. Девица восемнадцати лет.

— Барышня? — чуть не плача вновь позвала меня Соня.

— Да-да, — я перевела на девушку растерянный взгляд. — Ты… Соня, да? Ужасно болит голова, — я поморщилась вовсе не картинно, а обрадовавшаяся сверх всякой меры девушка упала на колени перед кроватью и, счастливо улыбаясь, вцепилась двумя ладонями в мою руку.

— Барышня! — воскликнула она радостным, горячим шепотом. — Очнулись, барышня! Теперь взаправду очнулись!

Я почувствовала, как по груди разлилось тепло. Перед глазами сразу же появились смутные образы, осколки той прежней девицы, и, сама того не ожидая, будучи под властью чувств, я в ответ крепко стиснула ладони Сони своими ледяными пальцами.

— Ну, будет тебе, будет, — сказала хрипло. — Я, правда, многое, кажется, позабыла… Но вот гляжу на тебя и вспоминаю.

Говорить по-прежнему было тяжело, и — самую малость — страшно. Вдруг сморожу что-нибудь подозрительное? Вдруг скажу не так?..

Соня посмотрела на меня так, словно не могла поверить своим глазам. На мою руку, что сжимала ее ладонь, и вовсе косилась с благоговейным испугом.

Я нахмурилась, решив поразмыслить над этим позже.

Соня же, взяв себя в руки, радостно закивала.

— Ничего, барышня, ничего! Доктор сказал, это пройдет! Как же мы все за вас перепугались, и их сиятельство, и Сергей Алексеевич, и жених ваш…

— Погоди, погоди! — я вскинула ладонь, чтобы ее прервать, и меж бровей у меня залегла глубокая складка. — Жених? Какой еще жених?

Соня посмотрела на меня, широко раскрыв рот, но сразу же закрыла его, клацнув зубами. Я прищурилась: от меня не укрылось, как та отшатнулась, стоило мне взмахнуть рукой. Вкупе с забитым, испуганным взглядом это наводило на очень нехорошие мысли.

Неужели в доме князя били слуг?!

— Так, барышня, неужто забыли? — пролепетала та растерянно. — Ой, горе какое… жених ваш, князь Хованский, Георгий Александрович по батюшке.

Я сосредоточилась, пытаясь откопать образ неведомого жениха в памяти настоящей Вареньки, но ничего не вышло. Ярче всего я помнила тот последний вечер перед смертью. Все остальное же было покрыто липким, плотным, беспросветным туманом.

Кажется, разочарование и раздражение проступили на моем лице. Всхлипнув, Соня втянула голову в плечи, словно готовилась к удару.

Вот как? Неужели ее била та прежняя Варвара?..

— Барышня, доктор вам не велел волноваться! — осторожно пискнула Соня, выждав время. — Бог с ним, с женихом-то и памятью. Главное, что в разум пришли! Потихонечку, помаленечку, все вспомнится.

Ее бормотания удивительным образом успокаивали и вгоняли в сон. Я вновь откинулась на подушки и подложила под щеку сложенные лодочкой ладони.

— Молочка тепленького хотите, а, барышня? Может, саечку вам принести?

Я устало мотнула головой и прикрыла глаза.

Почему она говорила с Варварой, словно с малым ребенком? Взрослая уже девица, на выданье. Жених есть! А все молочко да саечки…

Под бормотание Сони я не заметила, как уснула. Второй раз проснулась уже ранним утром: не размыкая глаз, почувствовала на лице теплые, солнечные лучи. Комнату заливал не только яркий свет, но и пение птиц. Мне захотелось всласть потянуться, но тело напряглось прежде, чем осознал разум: я была в комнате не одна. И вторым человеком была не Соня.

Похолодев от ужаса, я открыла глаза, уже зная, кого увижу перед собой. Вся сила воли потребовалась мне, чтобы не закричать в ужасе не отшатнуться, забившись в самый дальний угол кровати, когда я увидела Сержа. Он сидел на кресле, закинув ногу на ногу — совсем как в ту ночь — и небрежно читал утреннюю газету.

Мое пробуждение он почувствовал, словно хищник. Как охотничья собака чует зверя.

Резким движением шумно смял печатные страницы, откинул их на туалетный столик и впился в меня цепким взглядом.

— Дражайшая сестрица, — ласковым голосом моего личного палача пропел он, — Сонька сказала, ты пришла в себя и даже узнала ее.

Я кивнула. Подбородок дрожал, губы прыгали от страха, зуб не попадал на зуб. Серж смотрел на меня взглядом патологоанатома, готовящегося препарировать учебный экспонат.

Одно мое неверное слово, один неверный жест, один намек ему на то, что я помню — кто и как убил меня — и я умру во второй раз.

На этот раз — навсегда.

— Братец, — прохрипела я, — да, милостив Господь, память у меня не вся пропала. Тебя помню, батюшку, Соню…

— Госпо-о-о-одь? — Серж отчего-то хохотнул и расслабился. — И впрямь ты сильно ударилась, сестрица, раз к Богу решила обратиться. Не припоминаю что-то я в тебе набожности.­­

Я потупила взгляд, выругав себя в мыслях. Выстрел оказался в молоко. Странно, я отчего-то думала, что девицам в девятнадцатом веке преподавали Закон Божий, и церковь все исправно посещали, и службы стояли, и Посты держали…

Выходит, нет?

Или это прихоть глупенькой, вздорной княжны?..

— Что помнишь еще? Кроме меня и папа́? — небрежно, незаинтересованно спросил Серж, но я знала, что его равнодушие — напускное.

— Мало что, — я понурила голову, разглядывая перекошенное от напряжения лицо брата из-под ресниц. — Не помню даже, как я на той лестнице оказалась. Все как в тумане.

— Ну, хорошо, хорошо, — а теперь взаправду безучастно покивал он.

Я усмехнулась. Здоровье младшей сестрицы его ничуть не интересовало.

— А где папа́? — спросила я, уже заранее волнуясь перед встречей с князем.

Он все же отец. И, кажется, дочку баловал, а, значит, любил. Обмануть его будет труднее всего.

— Его задержали дела в столице, — скучающим тоном отозвался Серж, щелкнул по брюкам в тонкую полоску и встал.

Небрежным движением он поправил сюртук, разгладил плотную ткань светло-песочного цвета и коснулся отложного воротника на белоснежной рубашке. Выглядел он как человек, пристально следящий за последними веяниями моды.

— Ну, не прощаюсь, моя драгоценная. Не смею больше тебя утомлять. К ужину не жди, я приглашен к мадам Новицкой, будет карточный вечер, — щелкнув каблуками, он бросил на меня выразительный взгляд и поспешно покинул спальню.

Так вот ты какой, несостоявшийся убийца родной сестры. Я не успела посмотреть ему в спину, как в дверь робко поскреблись. Она приоткрылась, и в узком проеме показалась голова Сони.

— Барышня, проснулись? — она скользнула в комнату целиком, но не прошла дальше, а осталась возле двери. — Голодны, верно? Подать завтрак?

Она говорила и выжидательно смотрела то на меня, то на подушки, обильно раскиданные по кровати. Еще одно нехорошее подозрение закралось в голову. Боже мой, только не говорите, что княжна Разумовская, коли вставала не с тобой ноги, любила запускать чем-нибудь в прислугу?..

— Доброе утро, — сказала я наугад, чтобы проверить свою теорию.

Соня часто-часто заморгала, потом, спохватившись, несколько оторопело кивнула.

— Утречко, утречко, Варвара Алексеевна, — пробормотала она сконфуженно, и я поняла, что приветствия от княжны были не в ходу.

— Сперва умываться, — вздохнув, я решила приостановить свои эксперименты. Хватит потрясений для юной девушки. — Потом завтракать.

Принятие ванны потребовало времени, но после нее я почувствовала себя значительно лучше.

Затем я, наконец, смогла хорошенько разглядеть себя в огромном зеркале, что стояло в дальнем конце комнаты рядом с неприметной дверкой, которая вела в небольшую комнатку: отдельную гардеробную.

Княжна Разумовская, в чье тело меня угораздило попасть, была хрупкой и маленькой, словно птичка. Стройная, почти худая, даже без корсета, невысокого роста, с темными, большими глазами и с чуть вьющимися темно-русыми волосами. Острые ключицы подчеркивали плавную линию плеч и длинную, лебединую шею с молочной, белоснежной кожей. Лишь небольшая родинка у яремной вены нарушала идеальную картину.

Соня помогла мне одеться.

В моде был кринолин и корсеты, одним своим видом напоминавшие пыточное орудие, но, к огромному моему счастью, в утреннем туалете можно было обойтись без них. Поэтому я надела всего лишь панталоны, чулки, сорочку, поверх нее — корсаж, затем расшитую кружевом нижнюю юбку и, наконец, капот перламутрового, жемчужного цвета — домашнее платье свободного кроя, с длинными рукавами и застежками спереди, похожее на привычный мне халат. Атласная лента украшала плечи и грудь, нарядный бант крепился на груди.

К тому моменту я взаправду без сил рухнула на низкий пуф перед своим туалетным столиком, позволив Соне заняться моей прической. А заняться там было чем: волосы, что не были скрыты повязкой, запутались за время моего беспамятства и превратились в совершенно неизящные колтуны.

Непривычная одежда давила и душила, я чувствовала себя капустой из детской загадки: сто одежек и все без застежек…

Чтобы отвлечься, я поймала взгляд Сони в зеркале.

— Барышня, больно? — она тут же всполошилась и испугалась. — Простите Бога ради, не хотела дергать… — гребень в сторону она откинула словно змею.

Я лишь вздохнула, наблюдая за ней. По виду она была моложе меня не больше, чем на пару лет: выглядела еще как девочка-подросток. Слегка неловкая, вся какая-то угловатая, нескладная.

Так и не получив того, чего она от меня ожидала — очевидно, удара — Соня испуганно поморгала темно-зелеными глазами и вновь взяла гребень дрожащей рукой, принялась разбирать давно нечёсаные пряди.

Я тряхнула головой, позволив вьющимся волосам разметаться по плечам и спине, наклонилась над столиком, подперла щеку ладонью и вновь поймала взгляд Сони в зеркале.

— Расскажи про жениха. Никак вспомнить не могу.

Если и удивилась Соня, то вида не подала.

— А чего про него рассказывать? — спросила, аккуратно разделяя пряди на несколько неравных частей.

— Давно мы помолвлены?

Жених. Я покатала это слово на языке. Же-них. В том мире я была увлечена работой и учебой, и так не вышла замуж.

А здесь княжна Варвара оказалась уже просватана.

Я оказалась просватана.

Соня сконфуженно на меня посмотрела, и я заскрипела зубами. Я успела порядком устать от этих косых, непонятных взглядов исподлобья!

— Ну, что такое? — я недовольно поторопила ее. — Почему ты так на меня смотришь?

— Вы совсем ничего не помните? — набравшись смелости, уточнила она, и я отрицательно мотнула головой.

Вздохнув, она вновь отвела взгляд в сторону и отложила гребень.

— А как… как повздорили с Их сиятельством?.. — тихим шепотом уточнила она.

— Повздорила? — я вскинула брови. — Нет, не помню.

— Да вот, буквально накануне вашего падения… Вы ему сперва записку послали, мол, так и так, он вам не мил, сердце ваше отдано другому…

— Погоди, погоди! — я прижала к груди раскрытую ладонь, почувствовав, как меня накрыл приступ острой паники. — Дай мне… дай мне свыкнуться. Я же словно в первый раз все это слышу.

Ну, Варенька Разумовская! Какова наглость этой девицы! Представить, что подобное будет творить благовоспитанная девушка в шестидесятых годах XIX века было решительно невозможно! Отправить записку первой! Да еще и собственному жениху! Признаться ему в таких вещах! Сердце отдано другому?

Это еще кому?!

Голова закружилась, и я порадовалась, что сижу.

Застонав, я навалилась на туалетный столик грудью и спрятала лицо в ладонях.

Я догадывалась, что легко и просто мне не будет. Но только сейчас, кажется, начала осознавать, насколько будет тяжело.

Соня участливо сопела у меня за спиной.

— А кому… кому мое сердце отдано?

— Да Господь с Вами, барышня! — она вдруг развеселилась. Отсмеявшись и утерев с лица слезы, Соня пояснила. — Их сиятельству князю Хованскому вы просто так написали, чтобы досадить. Уж шибко невзлюбили его с первой встречи.

Я потрясла головой, пытаясь все осознать.

— Почему невзлюбила? — вновь спросила я, чувствуя себя попугаем.

— Не могу знать, барышня, — Соня мгновенно посерьезнела. — Но вернулись вы тогда, из салона, разгневанная — жуть. Поклялись, что ноги вашей не будет в особняке Хованских. Что умрете, а женой ему не станете… Ой, страсти какие, Господи, прости меня, грешную, — Соня боязливо перекрестилась и сжала крестик на тонком, потрепанном шнурке, что виднелся из-под глухого ворота строгого платья.

Я же мрачно хмыкнула.

Молодец, Варенька Разумовская. Сбылась твоя клятва. Нога твоя не ступила в дом ненавистного жениха. Да и ты сама умерла до свадьбы.

Теперь со всем, что ты натворила, предстоит разбираться мне.

Соня тем временем мялась, явно желая сказать что-то еще.

— Ну? — поторопила я ее. — Говори уж, коли начали мы с тобой эту беседу.

— С батюшкой вы тоже из-за князя Хованского повздорили. Как раз все одно к одному совпало: и записка, и отъезд Их Светлости Алексея Кирилловича, и ссора, — скороговоркой выпалила Соня и облегченно выдохнула.

Кажется, с признаниями было покончено — к моему счастью!

Уж не знаю, сколько еще откровений о том, как моя предшественница со всеми переругалась, я бы вытерпела. Надо полагать, характер у нее был пресквернейший. Любопытно, что произошло между нею и князем Хованским в салоне? И что эта ветренная, избалованная девчонка могла написать потом в письме?..

Соня, наконец, закончила мою прическу, кое-как пригладив волосы и закрепив их так, чтобы не помешать повязке, и я смогла спуститься в столовую на завтрак.

Я прошла по длинному коридору, выстеленному темно-бордовой ковровой дорожкой, сквозь анфиладу комнат, двери которых только и поспевали распахивать передо мной расторопные слуги. Всюду потолки были украшены лепниной, и не только белой: встречалась и позолота, и серебро, и цветные узоры. На стенах висели картины в тяжелых, дубовых рамах; огромные зеркала в позолоте. Массивные, блестящие хрустальные люстры одна за другой мелькали у меня перед глазами. Я шла мимо комодов и столиков с изящными ножками, на которых стояли вазы с живыми, только срезанными цветами; ветвистые канделябры; часы; статуэтки.

От роскоши в конце зарябило в глазах, и я потерялась среди золота, слоновой кости и багрянца. За завтраком мне прислуживало сразу несколько человек: кто-то подливал в бокал напитки; кто-то приносил новые блюда; кто-то менял тарелки и столовые приборы; кто-то подавал атласные салфетки…

Все было странно, непривычно, неловко и неуклюже. Свалившаяся на меня новая жизнь ошеломляла, и я знала, что это был, может, и первый, но далеко не последний раз.

А сразу как я закончила завтракать, Соня объявила, что прибыла моя тетушка: сестра по отцу, в замужестве — графиня Пален, Кира Кирилловна.

Я встречала ее в малой гостиной, и от одного лишь нахождения в ней мне делалось жутко, а но телу ползли мурашки. Я пожалела, что выбрала именно эту комнату, потому что в голове роились смутные, несвязанные образы из памяти прежней Варвары, навевавшие на меня ужас.

Мужские спины в черных костюмах, дым сигарет, запах крепкого алкоголя… Горящий камин, и черные тени танцуют на потолке. Чужой голос нашептывает страшные вещи, люди замышляют что-то недоброе, кто-то поплатится жизнью, прольется кровь, и…

— Варвара! — звонкий голос графини Пален выхватил меня из полутранса, в который я впала, и разочарованный стон сорвался с губ.

Я ведь почти вспомнила, почти поняла, чего так испугалась княжна Разумовская в тот роковой вечер.

— Тетушка! — я повернулась к ней, нацепив улыбку, чем заслужила внимательный взгляд темных глаз Киры Кирилловны.

Женщине передо мной чуть за сорок, но она по-прежнему хороша, даже по меркам девятнадцатого века. В светлых волосах видны несколько седых прядок, но они придавали ей особый, неповторимый шарм и ничуть не портили. Тонкая, изящная талия затянута в корсет, несмотря на ранний утренний визит. Туго натянутая на кринолин юбка, насыщенного, темно-зеленого цвета, мягко шелестела при каждом движении.

Придержав друг друга за плечи, мы трижды поцеловали воздух возле ушей. Тетушка отодвинула меня на расстояние вытянутых рук, и я увидела, как за ее спиной слуги начали вносить в малую гостиную многочисленные саквояжи и портпледы.

— Брат написал мне о твоих приключениях, Варвара, — проследив за моим взглядом, пояснила Кира Кирилловна и придирчиво осмотрела повязку на моей голове. — Попросил приглядеть за тобой и за Сержем, пока он задерживается в столице. Весьма любезно с его стороны, коли вспомнить твою последнюю выходу с князем Хованским. Ты разбила сердце своему папа́.

Весь оставшийся день я пряталась от тетушки в своих покоях и библиотеке, но к ужину пришлось переодеться и спуститься вниз. Трапезничали мы втроем: неожиданно вернулся Серж, и вот уже присутствие Киры Кирилловны начало казаться мне благом. Не представляла, как без нее я осталась бы наедине с братом.

Наедине с убийцей.

Сержа визит тетки явно не обрадовал. Встретившись с ней, он недовольно скривился и процедил сквозь зубы холодное приветствие. Но тетушка, будучи статс-дамой при дворе, привыкла и не к такому, и потому на кривляние племянника ответила веселой улыбкой.

Ужин протекал напряженно, но относительно тихо. Блюда сменяли одно за другим, и, когда мы приступили к десерту, тетушка промокнула губы салфеткой, аккуратно вернула ее на колени и пристально посмотрела на Сержа, который уныло катал по тарелке кусочек меренги.

— Мне сообщили, — произнесла она прохладно, — что тебя видели вместе со студентами. Ты якшался с ними в кабаке.

Кира Кирилловна начала прямо с места в карьер.

От неожиданности я подавилась и закашлялась, а Серж, резко вскинув голову, полоснул по тетке неприязненным взглядом. Она же смотрела на него с ледяным спокойствием и легким непониманием. Произнося слово «кабак», она сморщилась так, словно откусила что-то неприятное.

— Наследник князя Разумовского… пьет в кабаке с этими… этими вольнодумцами! — припечатала она, покачала головой и махнула рукой слуге, чтобы подлил ей еще вина.

— Это не ваше дело, любезная тетушка, — с кислым выражением лица процедил Серж. — Где я провожу свое свободное время.

— У тебя нет свободного времени, мальчик. И, конечно, это мое дело, как и дело всей нашей семьи. Твой отец — Московский генерал-губернатор, ты не имеешь права даже смотреть в сторону этим смутьянов!

Брат фыркнул и закатил глаза, а я выпрямилась на стуле, внимательно прислушиваясь к их разговору.

Странные беседы ночью на английском языке… тесное общение со студентами — костяком тайных и революционных обществ…

Студенческие кружки перерастали потом в террористические организации. Радикалы «ходили в народ» и проповедовали идеологию террора.

Это я помнила еще по школьному курсу истории. «Земля и воля», «Народная воля», «Черный передел» — все они начинались с секретных собраний студентов, а заканчивались? Убийства, покушения, взрывы, террор…

Убийства и покушения.

Я почувствовала на висках холодный пот. Серж лениво переругивался с Кирой Кирилловной, а я смотрела на него, и в голове хаотично крутились мысли и воспоминания. Варенька Разумовская поплатилась за то, что подслушала чужой разговор. Чужой разговор между братом и мужчинами в черных фраках, что говорили по-английски без малейшего акцента.

Сколько покушений было совершено на Александра II?..

Забывшись, я резко схватилась за край скатерти и смяла его, потянув на себя. С оглушительным звонок на пол упали столовые приборы, я едва не залила дорогое платье вином.

Тетушка и Серж позабыли о препирательствах и одновременно посмотрела на меня. В глазах брата теплился дьявольский, черный огонь. У меня же голова шла кругом, я едва могла ворочать языком и почти ничего не соображала.

С трудом я сглотнула все застрявшие в горле слова и моргнула, пытаясь прийти в себя. По шее и спине катились липкие капли пота.

Мог ли Серж участвовать в тайном обществе? Мог ли решиться на убийство?

Совершенно точно мог, и его мертвая сестра тому доказательство. Если он не пощадил девчонку, свою родную плоть и кровь, то от него можно было ожидать всего. Переступит через человека и даже не поморщится.

— Что с тобой, сестра? — Серж посмотрел на меня, и холодок пробежал по позвоночнику от одного его взгляда.

— Г-голова закружилась, — я клацнула зубами, коснулась повязки на макушке и выдавила из себя жалкое подобие улыбки. — Сейчас мне уже лучше.

— Это все Ваши нотации, тетушка, — он неодобрительно поцокал языком. — Утомили Вареньку.

Кира Кирилловна перевела на меня взгляд, полный глубокого сомнения. Краем глаза я заметила, как зашептались стоящие вдоль стены слуги. На губах некоторых мне почудились усмешки.

— Не нужно притягивать сестру. Я все расскажу вашему отцу — как только он вернется, — женщина смерила племянника очередным оценивающим взглядом. — У тебя грядет помолвка с княжной Голицыной! А ты строишь из себя… босяка!

— Хотите кого-то поучить? — он хищно прищурился. — Поучите Варвару! Князь Хованский, верно, до сих пор от ужаса не оправился после ее выходки. Даже записку не прислал, осведомиться о здоровье невесты. Вдруг, померла? — грубо гоготнул он, намеренно подражая простецкому, мужицкому говору.

— Избалованное дитя, как тебя распустил батюшка, — Кира Кирилловна разочарованно покачала головой.

Серж закатил глаза, откинул салфетку и резко поднялся из-за стола.

— Ну, довольно с меня! Выслушивать ваши нотации я не обязан, доброй ночи! — разрезав воздух полами фрака, который он надел к ужину, брат круто развернулся, щелкнул каблуками и покинул столовую широким шагом.

Тетушка побарабанила пальцами по столу, пребывая, очевидно, в глубоком расстройстве.

— Твой брат правду говорит? — она повернулась ко мне. — Князь Хованский действительно не осведомился о твоем здоровье?

— Н-не знаю, — запнулась я, не будучи уверенной. — Кажется, нет.

По правде, на прикроватной тумбе в спальне лежала аккуратная стопка каких-то записок, конвертов, посланий… Но я к ней даже не притрагивалась — просто не знала, что с ней делать.

— Скверно, очень скверно, — она недовольно втянула носом воздух. — Я целый год убила, хлопоча перед Ее Императорским Величеством о твоей помолвке! А ты выкинула такой фортель, Варвара! Если князь откажется от своего слова… Бог мой, какой же будет позор! Ты до конца жизни носа из дома не высунешь. Ни одно приличное общество тебя не примет…

— Он не возьмет свое слово назад. Он благородный человек, — наугад ответила я.

Мне наконец улыбнулась удача, и представилась идеальная возможность вытянуть у тетушки больше информации, поскольку и сам князь Хованский, и обстоятельства нашей помолвки, и поступки прежней Варвары оставались для меня тайной за семью печатями.

— … и не захочет стать благородным оленем, — едко ответила тетушка, выразительно на меня посмотрев.

— Я ни в чем таком не замешана!

— Тогда зачем ты наговорила князю тех глупостей? Да еще и в салоне! И меня в это втянула. Я тоже хороша, — она закусила губу и поднесла ладонь к глазам, сверкнув бриллиантовым браслетом в свете новомодных керосиновых ламп, что освещали столовую наравне со множеством свечей. — Доверилась тебе, дрянной девчонке. Поверила, что ты и впрямь хочешь узнать жениха поближе, взяла с собой в салон… Ах, какой позор, какой позор!..

Кира Кирилловна покачала головой и поправила волосы, уложенные в высокую прическу.

— Смотри же, Варвара, больше ни единому твоему слову не поверю! — она сердито хлопнула сложенным веером о ладонь и отвернулась от меня, пригубив вина.

Ужин мы заканчивали в тягостном молчании, и я сбежала в спальню при первой же возможности. Пока Соня помогала мне переодеться в ночную сорочку и разбирала мою прическу, я все пыталась понять, как так вышло, что Варенька Разумовская, девица восемнадцати лет, выросла столь неприятной особой?

Обманула тетку, опозорила жениха, а тем самым — отца, семью и себя. Служанка ее побаивалась, а другие слуги, напротив, с довольными улыбками слушали строгую отповедь Киры Кирилловны и ничуть княжне не сочувствовали.

— Назавтра доктор приедет, барышня, — шепнула Соня, когда я уже улеглась в постель.

Я кивнула и взгляд упал на стопку карточек, что лежали на прикроватной тумбочке.

Я потянулась к ним и бегло просмотрела. Несколько надушенных открыток с легкомысленным почерком от девиц — вероятно, подружек или знакомых Варвары. Краткое письмо от отца, лишенное сердечности, которой я почему-то от него ожидала. Самой последней мне в руки попала простецкая, безликая визитка. На ней строгим, летящим почерком твердой рукой было выведено: «Надеюсь, Вы в добром здравии. Князь Х.»

А на следующее утро меня ждала встреча не только с доктором. Незадолго до обеда сообщили, что в особняк приехал князь Хованский.

По этому поводу Кира Кирилловна развела бурную деятельность. В помощь Соне она позвала своих служанок, и девушки собирали меня в шесть рук. Присутствие посторонних людей в комнате мешало сосредоточиться; из-за постоянной болтовни разболелась голова.

— Это славно, это очень славно, — возбужденно шептала тетушка, придирчиво осматривая разложенные на кровати наряды. — Что он приехал сам. Добрый, добрый знак.

Я не могла ей ответить: старалась не дышать, пока девушки все туже и туже затягивали на мне корсет. Ни рана на голове, ни синяки и ссадины после падения никого не волновали. О вреде корсетов, конечно же, никто не задумывался. О том, что мне нужно нормально дышать — тоже.

Вниз мы спустились вместе. Я шла за графиней, ведя ладонью по гладким поручням лестницы — не ради притворства, а потому, что голова немилосердно кружилась. Дышать я могла через раз. Тетушка в темно-сером, жемчужного оттенка платье источала радость и довольство. Когда мы вошли в малую гостиную, князь стоял к нам спиной возле дальнего окна, окруженный светом, что пробивался сквозь легкие, газовые шторы.

Он повернулся, чтобы поприветствовать нас: поцеловал воздух чуть повыше ладони, которую протянула ему Кира Кирилловна, и едва заметно склонил голову передо мной. Его темные глаза с вкраплениями светлых пятен — словно россыпь янтаря на дубовом паркете — оглядели меня цепко и придирчиво.

Князь Хованский был высок и хорошо сложен, и невольно я залюбовалась широкой линией плеч; твердым, гладко выбритым подбородком; высокими скулами и плотно сжатыми губами. Мундир темно-синего, глубокого цвета необычайно ему шел, подчеркивая высокий стан, прямую спину, сильную грудь.

Он был красив зрелой, мужской красотой. Не смазлив, не идеален, не прекрасен. Красив в своей сдержанности, в глубоком, ясном взгляде внимательных глаз, в наклоне головы, в уверенных, расслабленных жестах, и даже нос с горбинкой ничуть его не портил, а лишь придавал мужественности.

Я смотрела на него и не понимала, где подвох. О чем думала Варвара, когда решила расстроить помолвку с ним?!

— Рад вас видеть, графиня, — голос у него был низким, с хрипотцой, от которой по рукам ползли мурашки. — Княжна. Рад, что вы в добром здравии, — но стоило ему посмотреть на меня, как его тон изменился.

Мне показалось, даже в комнате стало на несколько градусов холоднее, а стены покрылись ледяной корочкой.

— Ну, я оставлю вас ненадолго. Не буду утомлять молодых компанией старой тетки, — преувеличенно бодро произнесла Кира Кирилловна и покинула гостиную прежде, чем я успела вставить хоть слово.

Конечно, она лукавила. Она ничуть не была старой.

Я тайком посмотрела на князя, опустив ресницы. Он мог быть старше меня лет на восемь.

Когда за графиней закрылись двери, и мы остались наедине, молчание, повисшее между нами, нельзя было назвать просто тягостным. Оно было мучительным. Тоскливым. Ледяным. Невыносимым.

Князь ничего не делал, даже ничего не говорил. Но я всем существом ощущала его напряжение. Его нежелание находиться со мной в одной комнате. Он долго не произносил ни слова. Быть может, ждал, что я заговорю первой?

Но я даже не знала, что между нами произошло. Лишь одно было ясно: что бы ни случилось, в том была повинна я.

— Ну, княжна, довольно нам молчать, — князь завел за спину руки и, наконец, отвернулся от окна.

Чеканя шаг, он подошел на середину комнаты, где я буквально застыла, и остановился в паре шагов. Окинул меня беглым, насмешливым взглядом, особо задержавшись на прическе. Девушки постарались, но до конца повязку от чужих глаз скрыть не смогли.

— Вот что, княжна, — скучающим, равнодушным голосом начал он. — От слова своего я отказываться на намерен. Помолвку разрывать не стану. Подобный позор мне ни к чему, да и Император не позволит. Мы с вами — даст Бог — к зиме сыграем свадьбу. Пойдете со мной под венец, тихая и покорная.

Не знаю, какая злая сила заставила меня резко вскинуть голову. Князь говорил со мной, но на меня больше не смотрел. Его взгляд скользил по убранству гостиной, по глубоким креслам и камину, по обтянутым шелком стенам, по изящным украшениям. Мог бы — и вовсе отвернулся бы от меня и общался бы со стеной, но, верно, не позволяли правила приличия.

Внутри же меня стыд и смущение сменились гневом. В секунду я позабыла, как сама корила прежнюю Варвару за дурное, вздорное поведение. Думала, что она обидела хорошего человека…

Тихая и покорная пойду под венец?!

Кем он меня считает?! Овцой на заклании?! Куклой?! Игрушкой?!

Я прищурилась, покатав на языке его презрительные, хлесткие слова.

Сохранит помолвку, чтобы избежать позора и гнева Императора?

Вот, стало быть, как.

Одолжение мне сделал? Считает, что оказывает великую милость, а внимания проявляет меньше, чем к уродской статуэтке на старинном сервизе?!

И такая раненая гордость взыграла во мне! Эмоции захлестнули с головой, злость застлала глаза.

Неудивительно, что Варвара пыталась задеть этого ледяного, надменного, черствого чурбана!

— Благодарю, князь, но ваша милость мне не нужна, — проговорила я так холодно, как только могла. — Мы не любим друг друга, к чему все остальное? Я освобождаю вас от слова. Вы ничего мне не должны.

И я шагнула назад, скрестив на груди руки в защитном жесте.

Его презрение и холодность укололи меня гораздо сильнее, чем я ожидала.

Он посмотрел на меня взглядом, от которого все внутренности скрутились в тугой узел. Я затрепетала и закусила изнутри щеки, чтобы сохранить остатки самообладания. В его глазах была и злость, и насмешка, и усталость, и … затаенная боль? … и тоска, которую он тщательно скрывал на самой глубине?..

— К чему эта сентиментальность, княжна? Не припоминаю, чтобы вы были к ней склонны. Так не нужно меня разочаровывать сейчас. Любви промеж нами нет, тут вы правы, и слава Богу! Было бы куда хуже, коли б кто-то из нас был влюблен. Но мое слово — кремень, и не вам освобождать меня от него. Мы поженимся, и все на этом.

Его сухость, его бездушность, его каменная чёрствость окатили меня ледяной водой.

Как я могла, пусть даже и на минуточку, любоваться им?! Как он мог показаться мне симпатичным? Теперь я смотрела на него и не видела ничего, кроме застывших, мрачных глаз и жесткого выражения лица.

Какое он имел право так говорить со мной?!

Что бы тогда ни наговорила ему Варвара, очевидно, не так уж страшны были ее слова и поступки, раз князь решил не разрывать помолвку. Она не совершила ничего, что уронило ее честь, ее достоинство в глазах света, иначе никогда бы благородный мужчина не решился взять ее в жены.

А следовательно, князь Хованский не имел решительно никаких прав так вести себя со мной! Словно я презренная муха!

Жестокий, бессердечный человек.

Верно, кровь прилила к щекам, и я покраснела. В его взгляде что-то дрогнуло на краткое мгновение, но он моргнул и вновь превратился в каменную статую.

Голова закружилась: сказалось и волнение, и распиравшая меня злость, и проклятый корсет, мешавший дышать. Я приложила ладонь к груди, мечтая вдохнуть полной грудью, неловко ступила назад и подвернула ногу. Но не упала, лишь оступилась и коснулась ковра одним коленом.

Краем глаза я уловила движение перед собой: не без промедления князь подошел ко мне и нехотя — я была уверена! — протянул ладонь.

Я помотала головой и выпростала вперед руку.

— Не нужно, — прошелестела я шепотом, потихоньку приходя в себя. — Мне ничего от вас не нужно.

Я поднялась, вцепившись в кресло, покачнулась и вышла из гостиной, не простившись с ним, даже не посмотрев на него на прощание.

Не хотела вновь видеть его презрительный взгляд.

Князь Хованский

Уже в ночном халате из плотной, мягкой ткани и ночной сорочке с длинными рукавами я сидела в кресле и, не видя узора, смотрела на вышивку. Женщины здесь занимались рукоделием, и роспись шелковыми нитями считалась подходящим занятием для молодой барышни.

Тяжелую поступь брата в коридоре я уловила издалека. Подняла голову и настороженно прислушалась, и Соня, которая сидела рядом с креслом на низком пуфе, повторила мое движение. Я не успела даже испугаться, когда раздался требовательный, громкий стук в дверь.

— Сестра! — прогремело с той стороны. — Ты не спишь?

Увидев мое лицо, Соня недоуменно заморгала. Я схватила ее за руку, желая сказать, чтобы не открывала ему дверь, но это было бы полнейшим безумием с моей стороны. Поэтому я отпустила запястье несчастной девушки, и она тотчас прижала его к груди, принялась растирать.

Открыв дверь, она посторонилась, пропуская Сержа. В моей спальне он смотрелся огромным чужаком. Весь его вид мрачный резко контрастировал с обстановкой комнаты, выполненной в светло-розовых, песочных и кремовых тонах.

— Сестра, — он растянул губы в хищной улыбке и сел в кресло напротив меня. Бросил заинтересованный взгляд на вышивку. — Решила заняться чем-то полезным? Это хорошо, — одобрительно покивал, а мне захотелось запустить в него тяжелой вазой.

Получается, Варвара не особо любила вышивать. Чем же она занималась бесконечно долгими днями и вечерами?..

— Пришел справиться о твоем здоровье. Тимофей сказал, к тебе доктор приезжал, — Серж закинул ногу на ногу, сверкнув начищенным носом лакированного ботинка. — Не вспомнила ли ты что-нибудь? Головные боли тебя все еще мучают?

Пришел справиться, не пора ли мне предпринять вторую попытку.

Вот что на самом деле хотел узнать старший брат.

— Ничего не вспоминается, — ответила я, состроив озабоченное, взволнованное лицо. — Напрочь, кое-что забывать стала. Доктору пожаловалась, а он лишь руками развел!

Серж не смог подавить радостную улыбку, полную облегчения. Опомнился и поспешно нахмурился, изображая сочувствие. Да уж, братец, актеришка из тебя был никудышный. Как тебя только взяли в заговорщики?..

— Ну-ну, — пробормотал он. — Все еще образуется. А вот говоришь, еще забывать стала… Что, к примеру?

Все, кроме того, как твои руки сперва душили меня, а после — перекинули через лестницу.

— Многое… Вот нынче жених ко мне приезжал, а я, представь себе, вспомнить не могу, как мы помолвлены были.

Серж неприятно, слишком уж довольно хохотнул.

— Ох, Варвара, душа моя, право слово, нашла, о чем беспокоиться, — он притворно покачал головой. — Но, диво, что не помнишь. Ты так злилась и топала ножками… Я, к примеру, вовек не позабуду.

Его радостный восторг неприятно меня поразил, а поведение прежней Варвары — расстроило. Топала ногами? Коли Серж не врет, то для девицы ее лет это неприемлемо что в этом мире, что в моем. Здесь взрослели раньше, в восемнадцать многие нянчили первого ребенка. Князь Разумовский и так затянул с помолвкой дочери. Верно, и впрямь любил ее, баловал и всячески потакал.

И вот к чему это привело.

— Но все же, — я тряхнула распущенными волосами, лишь перетянутыми на спине лентой. — Расскажи мне, в чем там было дело. Совсем ничего не помню, — и я приложила ладонь к виску, хотя голова не болела.

Сержу надоело забавляться, и он снизошел до объяснений.

— За Жоржа Императрица хлопотала. Ну, а батюшка наш и рад был. Все надеется дела свои поправить да милость Императорскую вернуть, — и он вновь грубо хохотнул.

Понятнее от его слов мне не стало, но кое-что интересное я услышала. Значит, за князя Хованского — Георгия Александровича, Жоржа — поручилась сама Императрица, супруга Александра II. Любопытно, почему? Что могло их связывать?..

И какие дела нужно было поправить отцу? Он Московский генерал-губернатор, не много сыщется должностей, что были почетнее.

Серж вскоре ушел, и, задув свечу, я улеглась в постель, забралась под одеяло, теплое благодаря грелке, но долго не могла заснуть. Я вновь чувствовала себя одиноко: совсем как в прошлой жизнь, когда медленно затухала от рака. Я была сиротой в том мире. После смерти вырастившего меня деда не осталось никакой родни. И сиротой же я ощущала себя здесь. У моей предшественницы, кажется, был скверный характер, и она отвадила от себя близких людей.

Тетушка смотрела на меня настороженно, будто ожидала подвоха. Отец гневался из-за того, что я даже не помнила. Брат не испытывал ко мне никаких родственных чувств. Не побоялся пойти на убийство.

Слуги сторонились. Одна лишь Соня говорила со мной, но и она тоже меня побаивалась. Подруги… Были ли у Варвары подруги?.. Я нашла несколько записок, но они показались мне такими бесчувственными и безлики. Едва ли с теми, кто их отправил, меня связывала крепкая дружба.

Жених… Про него и думать не хотелось!

Вот и выходило, что кругом я была одна. И довериться мне было некому. И некому было рассказать о том страшном, ужасном преступлении, которое замыслил мой брат. Никто мне не поверит. Никто.

Тайные встречи с англичанами. Студенческие собрания и кабаки. Вольнодумцы, как говорила Кира Кирилловна.

Я неплохо помнила историю России. Все тайные общества были во многом различны, но всегда схожи в одном: они убивали людей. Покушались на князей, на градоначальников, на особ императорской крови. На самого Императора. Они взрывали бомбы, устраивали засады, открывали беспорядочную стрельбу в толпе.

Не гнушались никакими методами. Не жалели ни себя, ни людей.

Я была уверена, что Серж втянут в заговор. Верно, той ночью Варвара услышала имя человека, чье убийство они планировали. За это и поплатилась жизнью.

И теперь уже мне предстояло выяснить, что это было за имя. Чью смерть планировал Серж и его дружки из тайных обществ.

Слава Богу, Разумовские жили не в столице. А в Москве. Едва ли отсюда заговорщики замахнулись бы на Императора. Но тогда кто?..

Быть может, родной отец? Старший князь был Московским генерал-губернатором. Почетная, важная должность. Первый человек во «второй столице», в первопрестольной — так называли Москву.

Решился бы Серж на убийство отца?

Я ничуть не сомневалась. Он сестру прихлопнул, словно муху, и ни о чем не жалел.

Что могу сделать я? Не станет ли мое нечаянно вмешательство роковым?.. Я читала об «эффекте бабочки»: даже незначительное событие может кардинально изменить ход истории.

Но я уже попала в прошлое. Я уже стала княжной Разумовской. Варвара не умерла, я заняла ее место. Выходит, я уже непоправимо изменила некоторые события? Еще сама того не зная. Бесполезно об этом сожалеть. Я ничего не могу поделать с тем, как все сложилось.

Но мое будущее… мое будущее зависит, в том числе, и от меня самой. Я не могу постоянно оглядываться, как бы не навредить, как бы что-то случайно не изменить, потому что все это уже со мной случилось.

Теперь я должна смотреть только вперед. И думать о том, что мне подвластно, что мне подконтрольно.

Например — остановить Сержа. Не позволить ему и его сообщникам совершить непоправимое.

Но как?

На следующий день Кира Кирилловна огорошила меня приятным известием: она намеревалась навестить стародавнюю подругу, так что я буду предоставлена самой себе до вечера.

С трудом у меня получилось скрыть радостную улыбку. Общение с новой родней выматывало меня и выпивало все силы. Постоянно я держала в голове, как должна говорить, сидеть, ходить, вести себя. Что можно, а что нельзя. И каждый раз все равно ошибалась и ловила на себе настороженные взгляды. Тут на руку пришлось, что Варвара была особой неприятной, и все ее — мои — просчеты списывались, очевидно, на непростой характер.

А следом за тетушкой из особняка собрался улизнуть и Серж. Я случайно подслушала разговор его камердинера и дворецкого: обсуждали, что «барин попросил повозку приготовить, да побыстрее-с». Я еле дотерпела, пока они покинут просторный холл, и лишь тогда, выйдя из-за шкафа, за которым притаилась, рванула наверх, в свои комнаты.

Соня, разбиравшая мои платья, встретила меня удивленным, настороженным взглядом.

— Мы отправляемся на прогулку! — сказала я ей с горящими от предвкушения глазами.

Чутье подсказывало, что неспроста Серж вздумал покинуть особняк, как только тетушка перестала путаться под ногами. Наверное, присутствие родственницы мешало не мне одной. Ему визит Киры Кирилловны спутал все карты, ведь теперь он был вынужден чаще бывать дома, почти каждый раз присутствовать на совместных ужинах. Воля, которая была у него раньше, исчезла.

Поэтому я была так возбуждена. И решила, что должна проследить за Сержем и разузнать, куда он направился. Ведь момент выдался поистине редким. Следовательно, он поедет в то место, которое сочтет для себя наиболее важным, ведь второй шанс может не представиться еще довольно долго.

Скорее всего, Серж направится к кому-то из тех своих знакомых. С которыми встречался в особняке ночами, подальше от чужих глаз и ушей.

— Но барышня… — шокированная Соня выдернула меня из грез и сладких предвкушений. — Но как же… вы одна, без их сиятельства графини...

Она чуть не плакала, комкая в руках одно из моих платьев и сама того не замечая. Она прижимала его к груди так отчаянно, что я невольно опустилась на краешек низкого пуфа, что стоял у двери, и задумалась.

Мое предложение сильно шокировало Соню. Наверное, следовало подумать об этом раньше. Едва ли благородной девице в это время можно было выезжать из дома одной. Без родственницы или без гувернантки. Интересно, к слову, почему у меня нет гувернантки? Не сжила ли ее со свету прежняя Варвара своим характером?..

— Ну и что! — я сердито тряхнула головой. — Желаю кататься! Тетушка только к вечеру вернется, что мне, прикажешь, весь день сидеть взаперти, в четырех стенах? Я тут задыхаюсь.

И лицо Сони, словно по мановению волшебной палочки, прояснилось.

Я же не знала, что делать: морщиться от досады или победно улыбаться. Вот ты какая была, барышня Варвара Разумовская. Стоило поиграть в балованную, дерзкую княжну, и служанка решила, что себе дороже будет спорить. Лучше она потом получит выволочку, чем нынче станет перечить хозяйке.

От этого стало почему-то грустно, но я не позволила себе долго раскисать. С характером прежней Варвары я разберусь потом. Сейчас же главное — не упустить Сержа!

Для несанкционированной, тайной прогулки я выбрала максимально неброское, темное платье. Жаль, что молодым, незамужним барышням не полагалось носить шляпы с широкими полами и вуали, поэтому пришлось довольствоваться плащом и глубоким капюшоном. Благо, что погода с утра и впрямь испортилась: похолодало, налетел сильный ветер.

Соне сказала, что поедет со мной, и я была рада, что не пришлось приказывать. Как бы то ни было, несмотря на отвратительный характер, девчушка похоже любила свою барышню вполне искренне.

— Приказать подготовить экипаж? — спросила она, когда я, почти одетая, стояла у окна и натягивала перчатки. Я караулила выход Сержа из дома.

— Нет, мы возьмем извозчика, — я нетерпеливо махнула рукой.

У Сони из-под ног ушла земля.

— Из-извозчика? — пролепетала она. — Барышня, Христа ради, помил…

— Все, тихо! — зашипела я на нее, наблюдая, как к дверям подъехал поданный для Сержа экипаж. — Идем, мы выйдем через дверь для слуг.

Соня даже не стала возражать. Лишь обожгла меня взглядом, полным слез, и понуро кивнула. Следом за ней я перешла на половину для слуг и спустилась по лестнице, впервые оказавшись в этой части дома. Там теснились кладовые и кухня, из отдельной комнатушки доносился плеск воды и бурная ругань. Люди сновали туда-сюда, держа в руках огромные корзинки: кажется, мы удачно попали на момент, когда в особняк привезли свежие продукты, и все были заняты только этим.

Мы выскочили с задней стороны дома, пробежали по узкой тропинке, миновали несколько хозяйственных пристроек и, скользнув под арку, оказались, наконец, на углу парадной части. Я прижалась к стене и выставила позади себя руку, успев поймать Соню, и вовремя. Серж как раз залезал в экипаж, оглядываясь по сторонам.

Я пожалела, что не могу слиться со стеной особняка. Мы стояли на самом углу, и нас было отлично видно с одной стороны. Благо, что Серж смотрел совсем в другом направлении. Когда он скрылся в экипаже, и лошади тронулись, я, выждав еще немного, выскочила прямо на улицу, таща следом Соню, чью руку цепко сжимала

На мгновение я растерялась, оказавшись совершенно в непривычном месте. Я не узнавала того, что видела. Немудрено, конечно. Я не знала, как тут приятно ловить извозчиков? Да и что он подумает, когда ему навстречу выскочит нарядная барышня в дорогом платье?

Заметив мою растерянность, Соня вздохнула и ступила поближе к мостовой, по которой неторопливо двигалась крытая двуколка*.

— Эй, голубчик! — крикнула она громко, и я посмотрела на нее с восхищенным удивлением.

И где только девчонка такому научилась?

— Чего желаете, барышня? — извозчик даже галантно приподнял шапку, оказавшись рядом с нами.

Я же, не желая терять ни секунды, уже залезла в экипаж, не став дожидаться помощи Сони. В чертовых тяжелых юбках это оказалось невероятно неудобно, и я вся запыхалась.

— Следуй за тем экипажем, видишь? — сказала я, пытаясь отдышаться, и указала рукой на карету, которая как раз увезла Сержа за угол. — Не потеряй же! Щедро вознагражу.

— Не потеряем, барышня! — залихватски присвистнул он и дернул поводья.

Двуколка, резко покачнувшись, тронулась, и меня вдавило в мягкое сидение. Соня вцепилась обеими руками в обивку, ее губы беззвучно шевелились. Наверное, шептала молитву…

— А кто же в том нарядном экипаже? — извозчик повернулся к нам и окинул оценивающим взглядом. Словно товар на ярмарке рассматривал.

— Молчаливым выплачу вдвое больше, — сказала я с достоинством и попыталась пригладить растрепавшуюся прическу.

Мужик понятливо улыбнулся, хмыкнул и вновь уставился на дорогу. Больше он с нами заговорить не пытался, и я тихонько выдохнула. Соня рядом со мной сидела белая, как мел, и смотрела по сторонам широко распахнутыми глазами. А на улице было, на что поглядеть. Такой Москву я, конечно, не видела ни разу.

Не было ни тротуаров, ни бульваров, и те редкие пешеходы, что встречались нам на пути, шныряли прямо мимо множества повозок, телег, двуколок, карет и нарядных экипажей. Спешили куда-то торговцы, ругались дворники, купцы открывали свои лавки и выставляли вывески, бежали с сумками мальчишки, нарядные женщины уворачивались от зазывал, почтальоны разносили газеты...

У меня чуть голова не закружилась от жизни, что била вокруг. Было шумно и громко, и пестро, и очень многолюдно. Но я с жадностью смотрела по сторонам, впитывая все происходящее. Теперь это был мой мир. Мне предстояло в нем жить, и я не собиралась прятаться от него за стенами особняка князей Разумовских. От нахлынувших эмоций меня всю потряхивало. По венам, казалось, растекался чистейший адреналин. Я вся разрумянилась, растрепалась. Глаза горели от странной, непередаваемой смеси чувств и эмоций, куда входили и восторг, и ужас, и страх, и любопытство, и ненасытная жажда все попробовать и узнать…

— Приехали, барышня, — сказал извозчик. — Тпру-у-у-у. Стой, стой, кому говорят! — прикрикнул на лошадей.

Я, охваченная эмоциями, не сразу вспомнила, где нахожусь. Моргнув, я высунулась из двуколки и увидела, как Серж, подняв воротник и склонив голову, спешным шагом почти бежал из экипажа к зданию, возле которого он остановился.

— Что там? — спросила я невольно, и извозчик засмеялся.

— Чудная вы барышня, — сказал он и покровительственно улыбнулся. — Не местная, поди? Это ж англицкий ресторан. Тут одни басурмане завсегдатаи.

Возвращаться домой пришлось несолоно хлебавши. Еще и жемчужной сережки лишилась.

С извозчиком мы договорились, что посидим в двуколке и подождем, пока интересующий нас господин выйдет из ресторана.

Сперва я вообще думала зайти в него и поискать Сержа внутри, но идея была глупой и опасной, и я от этой мысли отказалась. Если бы брат заметил меня, всей конспирации пришел бы конец.

Нехотя извозчик согласился, но затребовал оплату вперед.

И вот в тот момент на меня окончательно свалилось осознание того, где я нахожусь.

Девятнадцатый век.

Ни банковских карт, ни оплаты с помощью мобильного телефона.

От наличных я давно отвыкла, и в суете и спешке, в которой покидала особняк Разумовских, даже не подумала о том, чтобы захватить серебра. Ну, или ассигнаций. Я еще не очень разобралась, чем и как тут расплачивались. В общем, из дома я вышла без гроша в кармане. Как и Соня. У нее-то денег, верно, никогда и не водилось.

У бедняжки от всех наших приключений тряслись губы и дрожали руки. Я уже думала, что вскоре понадобится в аптеку идти, за нюхательными солями для нее или нашатырем. Соня сидела бледная-бледная и ничего не говорила, только крестилась.

Извозчик, конечно же, к отсутствию денег отнесся без всякого понимания. Грозился сдать нас городовому. Пришлось всунуть ему в руку жемчужную сережку, чтобы он рот закрыл и перестал орать на всю улицу, привлекая ненужное внимание.

Я не разбиралась совершенно в стоимости вещей, но, судя по довольной ухмылке на его простецкой, мужицкой роже, и ужасу в глазах Сони, с сережкой я продешевила. Золото и жемчуг были гораздо дороже, чем пара часов в двуколке.

Ну, и черт с ними. Что уж поделать, раз я такая дура. В следующий раз перед выходом из дома озабочусь вопросом денег.

И самое обидное, что все усилия были напрасны!

Три часа мы промаялись на одном месте, а Серж так и не показался! Я бы еще промаялась, но Соня со слезами на глазах умоляла меня вернуться. Говорила, что могут хватиться, что меня так долго нет, и еще разыскивать бросятся, в полицию донесут, непосредственно московскому обер-полицмейстеру, а тот друг батюшки моего, так что и старший князь Разумовский обо всех выходках нерадивой дочки прознает.

Скрепя сердце, я согласилась и велела извозчику доставить нас на место, откуда забирал. Я злилась, но все же прокатились мы не совсем впустую. Кое-что удалось выяснить и подтвердить ряд догадок. «Англицкий», как его назвал извозчик, ресторан с «завсегдатаями басурманами» намекал, что Серж и впрямь спутался с англичанами.

Возможно, в этом месте они встречались, потому он так долго и не выходил.

Наверное, нужно много времени, чтобы обсудить план убийства. Или теракта. Или покушения.

Пока я ни в чем откровенно крамольном Сержа не уличила. Говорить с кем-то о посещении английского ресторана просто смешно. Он найдет сотню отговорок и будет прав. Но теперь у меня в руках была хотя бы крохотная зацепка, что все случившееся в ту ночь не плод воспаленного, больного воображения Варвары.

Ее брат действительно готовился предать страну.

Возвращение в особняк прошло уже не так гладко. Невольно у меня все внутри похолодело, когда я заметила у ворот богатый экипаж тетушки. Она говорила, что останется у подруги с визитом до самого вечера, но, вероятно, что-то пошло не так. Потому что часы не показывали еще даже четырех дня, а Кира Кирилловна уже была дома.

Соня мелко-мелко затряслась и перекрестилась, когда мы вышли из двуколки и прошли в кованые, резные ворота.

— Не бойся, — я успела шепнуть ей. — Тут во всем только моя вина.

Мы не прошли и половину пути по дорожке в саду, когда распахнулись входные двери, и нам навстречу вышла взволнованная, рассерженная тетушка.

— Варвара! — она повысила голос.

Две стороны боролись в ней: аристократическая, которая предписывала сохранять контроль над чувствами всегда и во всем; и человеческая.

Следом за Кирой Кирилловной смешно семенили слуги: дворецкий, управляющий и, кажется, горничная? Или ее личная камеристка? Я пока еще была не сильна во всем этом.

— Варвара! — тетушка остановилась, буравя меня своим взглядом.

Кажется, воспитание взяло вверх, потому что больше она не кричала. Лишь недовольно, рассерженно шипела.

— Я обо всем, обо всем напишу твоему отцу! О, бедный мой брат, за что Господь послал на него такую кару... Где ты была? На чем ты ездила? Как ты посмела уйти из дома одна?!

Вопросы сыпались на меня один за другим. Тетушка злилась, слуги смотрели с осуждением. Я вздернула бровь. Не знала, что им можно было так вести себя в отношении господ.

— Мне сделалось скучно, тетушка, — протянула я мерзким, канючащим голосом балованной Вареньки. — И я пошла погулять! Не сидеть же в четырех пыльных стенах, мне нужен свежий воздух. Так доктор велел!

— Варвара!

Кира Кирилловна от моей наглости просто потеряла дар речи.

Я же подавила ухмылку. Спасибо тебе, Варенька Разумовская. Твой отвратительный характер в прошлом станет для меня карт-бланшем в настоящем. Никто не удивляется поведению невоспитанной, вздорной девицы

Но внезапно мне сделалось уже не весело, а грустно. До какой же степени всем было наплевать на молоденькую княжну? Неудивительно, что девочка так рано и так плохо закончила свою недолгую жизни…

Краем глаза я поймала быстрый, но острый взгляд Сони. Я почти слышала, как крутились шестеренке в ее хорошенькой головке. Сопоставляла Варвару, которая бодро препиралась с извозчиком и вела себя вполне нормально, и меня теперешнюю, ломавшую комедию перед теткой.

— Княжна Разумовская ездила одна в пролетке, — Кира Кирилловна продолжала задыхаться от ужаса. Она прижала к груди руки со сложенным веером и закатила глаза. — Какой позор, какой страшный позор… Девочка, бедный твой папенька, ты его совсем не щадишь…

Под эти — не постесняюсь сильного слова — завывания мы вошли в дом. Когда слуги покинули нас, разойдясь по делам, весь флер театральщины разом слетел с лица Киры Кирилловны. Я оказалась к такому не готова и даже вздрогнула от неожиданности, ведь тетушка из бальзаковской женщины вдруг превратилась в хищную акулу. Прекратились и упования на Господа, и жалобы, и всхлипы, и обмахивания веером. Перед кем же она ломала эту комедию? Перед слугами?..

— Где ты была, Варвара? — спросила она меня сухим, строгим голосом.

С такой Кирой Кирилловной беседовать было гораздо сложнее, чем с той, что встретила нас в саду.

— Я же уже сказала, тетушка. Я гуляла, — я поморгала глазами, решив, что карту глупой Вареньки Разумовской я буду разыгрывать до победного конца.

Она долго и пристально смотрела на меня, словно пыталась что-то отыскать во взгляде, пока с досадой не сдалась. Ведь я продолжала доверчиво и наивно хлопать ресницами и теребить в ладонях край темной, атласной юбки.

— Вот что, Варвара, — сказала она, поджав губы. — Раз ты такие вещи отчебучиваешь, оставлять тебя дома одну я больше никак не могу. Пока мой брат не вернется, я отвечаю за твое благополучие. Контролировать тебя на расстоянии нет никакой возможности, посему отныне мы будем всюду ходить вдвоем.

Внутренне я взвыла, снаружи постаралась сохранить на лице скучающее, незаинтересованное выражение. Нельзя показать Кире Кирилловне, что она попала прямо в цель. Нельзя, иначе она продолжит туда бить.

— Так что будь готова к восьми вечера, дорогуша. Мы поедем в салон Долли Тизенгаузен. Даст Бог, и с женихом там свидишься.

Даст Бог, и с женихом там свидишься.

***

В своей голове я передразнила Киру Кирилловну писклявым, сюсюкающим голосом. Так разозлилась на нее из-за этой дурацкой фразы, небрежно брошенной, что даже к вечернему чаю не стала спускаться. Просидела в спальне до момента, как пора была уже выходить.

Но не поела я напрасно. Стоило перекусить перед длинным, тягостным вечером.

Тетушка прислала свою камеристку, и вместе с Соней в четыре руки они колдовали над платьем и прической. Чулки, панталоны, нижняя рубашка и остроугольный лиф поверх нее. Корсет и кринолин, нижняя юбка и лишь после множества этих слоев наступал черед платья.

Быть может мне следовало заняться реформированием женской моды? Это же было настоящим издевательством! Вся эта тяжелая ткань, эти удушающие оковы корсета, этот неудобный кринолин, в котором невозможно было толком ходить.

Нерадостная роль была уготована женщине: хрупким украшением скользить по комнате, потому что быстро шагать было невозможно из-за кринолина и корсета. Уверена, многие барышни падали в обмороки вовсе не из-за избытка чувств или неразделенной любви, а банально из-за недостатка кислорода.

А вот платье… платье, которое мне подобрали, было чудо как хорошо. Шелковое, светло-коричневое, почти кремовое — словно мороженое крем-брюле. Рукава едва доходили до середины локтя, оставляя открытой почти всю руку, а вырез в районе груди был достаточно глубоким, чтобы показывать белоснежную кожу шеи и трогательно-острые ключицы.

Увидев свое отражение, я замерла у зеркала и долго не отходила, не то любуясь, не то привыкая к новой себе.

Идиллию нарушила камеристка, которая повернула меня на себя, словно куклу, и придирчиво оглядела со всех сторон.

— Pas mal, — проворковала она по-французски. Меж бровями у нее возник крошечный залом, и она тут же поспешила разгладить его большими пальцами.

«Недурно», — перевела я ее слова совершенно машинально.

Хорошо, что знания по иностранным языкам я не утратила. В отличие от памяти прежней княжны.

Кира Кирилловна ждала меня в просторном холле. Я не успела спуститься по лестнице, когда она огорошила меня вопросом.

— Где твой брат? Его камердинер сказал, Серж уехал еще в обед.

Планирует покушение на своего отца. А, может, и еще на кого-то — один Бог знает.

Я мрачно хмыкнула про себе и пожала плечами, вслух сказав совсем иное.

— Не знаю. Он часто так пропадает в последние недели…

Женщина нахмурилась и сильнее сжала ладонь на черной рукояти веера, но спустя мгновение взмахом руки отогнала от себя все горестные мысли. Аккуратно приподняв подол элегантного, темно-фиолетового платья она величественно прошествовала к дверям, где дворецкий накинул на ее плечи роскошное меховое манто. Мех блестел в свете множества свечей, что горели в тяжелых, позолоченных люстрах.

На сей раз нам подали настоящий экипаж. Не жалкую двуколку, на которой я сегодня каталась. От дверей до дверей нас сопроводили слуги, они же помогли подняться по приставной лестнице, и вот я уже опустилась на сиденье с бархатной обивкой и тайком потрогала шелковую, мягкую ткань. Экипаж шел мягко даже по булыжной мостовой, даже когда колеса попадали в ямки и сталкивались с неровностями дороги, нас внутри не подбрасывало.

Я не смогла сдержать усмешку. А все же катание с лихим извозчиком в двуколке мне понравилось больше, чем эта чванливая, размеренная поездка.

Чуть отодвинув занавеску, я посмотрела в окно. И удивилась шумному, яркому — для середины девятнадцатого века — городу. Мы ехали где-то в центральной части, и я видела гуляющих по бульварам людей. Нас обгоняли другие экипажи: дворянство спешило на балы, приемы и в театры. Бесконечная цепь карет тянулась мимо, и вскоре я поняла, в связи с чем возник такой ажиотаж: за окном мелькнул Большой театр, и меня словно током слегка кольнуло. Я увидела знакомое здание сквозь года, десятилетия. Сквозь целый век!

Пройдут эпохи, сменятся правительства, судьба страны перевернется множество раз, а Большой театр по-прежнему будет стоять на том же самом месте, величественный и поражающий своей красотой. И также будет собираться очереди из желающих его посетить, также каждое представление будет вызывать невиданный ажиотаж и заканчиваться громом аплодисментов...

— Неужели ты доросла до театров, Варвара?

Сухой голос Киры Кирилловны разом разрушил все волшебство.

Я досадливо поморщилась, отодвинулась от окна и вновь откинулась на сиденье, сжав в руках веер. Тетушка поджала губы, и я сделала то же самое.

В таком молчании мы и доехали до особняка, в котором располагался салон Долли Голицыной. Иными словами, до места, где аристократы встречались и выпивали, и сплетничали под предлогом обсуждения литературы.

Лакеи в черных ливреях встретили нас возле кареты и проводили к дому через освещенный, густой сад. В дверях гостей приветствовал сама хозяйка: графиня Дарья Тизенгаузен, которую все называли Долли. Это была высокая, худощавая женщина лет тридцати в зеленом платье темного, насыщенного оттенка, что на свету отливал изумрудным. Ее черные волосы были убраны высокую, мудреную прическу. Над верхней губой у нее была родинка, но это ничуть ее не портило.

Когда мы поднялись по ступенькам, и женщины поцеловали воздух возле щек друг друга, меня обжег холодный, чуть насмешливый взгляд графини Тизенгаузен.

— Не будет ли юной княжне скучно среди нас? — поинтересовалась она у Киры Кирилловны таким голосом, когда в вопросе уже заранее прозвучал ответ.

— Не будет, — отрезала тетушка, и мы прошли внутрь, сопровождаемые усмешкой графини.

Особняк показался мне более тусклым, чем дом князей Разумовских. Он был более кулуарный и менее помпезный. Меньше размером, чуть беднее убранством. Комнаты были слабо освещены, и атмосфера располагала к долгим разговорам в полутемных гостиных за коньяком и курительными трубками.

Мы шли по бесконечным коридорам, и мимо мелькали бесконечные лица: эти люди меня уже знали, я же всех видела впервые. Наконец, в последней комнате после длинной анфилады Кира Кирилловна остановилась. Внутрь набилось множество людей, но, конечно же, никто из них не показался мне знакомым, и уже в который раз я остро почувствовала свое одиночество.

Тетушка опустилась на самый краешек дивана, держа спину идеально ровной, и я рухнула в ближайшее к ней кресло. Она сияла и лучилась довольством: мужчины тотчас подорвались поцеловать ей ручку, кто-то предложил бокал с алкоголем. Она приветливо всем улыбалась и щебетала.

— Как ваша дражайшая супругу, граф Воронцов?

— Ах, да-да, этот климат… пора, непременно пора на юг, на воды. Пока окончательно не пришла осень.

— Как поживает Лизанька? Здорова ли?..

При всей моей неприязни к женщине, которая притащила меня сюда силком, не восхищаться ею в тот момент было трудно. Прирожденный аристократизм, помноженный на многолетнюю выучку и привычку.

Со мной тоже пытались заговорить — из вежливости. Я отвечала холодно и сквозь зубы, и от меня вскоре отстали. Кира Кирилловна поглядывала на меня с неодобрением.

Не понимаю, на что она рассчитывала!

Я понемногу освоилась и привыкла: и к духоте, и крепкому аромату табака, и к полутемной обстановке, и множеству голосов и лиц, и к собственной удушающей одежде. Начала прислушиваться к разговорам, которые из праздных сделались довольно любопытными: обсуждали последние новости из Франции и Англии, говорили немного про войну, про процесс освобождения крестьян…

И вскоре я поняла, что уже не просто прислушиваюсь, а внимательно слушаю, стараясь не пропустить ни слова.

Гром грянул неожиданно. Лакей распахнул высокие, тяжелые двери и громко, почтительно объявил.

— Их Сиятельство князь Хованский!

Резкий вздох раздражения вырвался из груди. Услышав, Кира Кирилловна бросила на меня укоризненный взгляд.

Мой жених — это слово скрипело на зубах — вошел и поприветствовал всех учтивым, изящным полупоклоном. Вместо черного суконного фрака и рубашки с туго накрахмаленной грудью, которые носили почти все присутствующие мужчины, князь Хованский прибыл в салон в мундире с золотыми эполетами. Ну, что за позерство!

Я отвернулась, тряхнув прической. Не хотела на него смотреть.

— Прошу простить за вид… я только из Собрания… — до меня донесся его грудной, рокочущий голос, и я фыркнула.

Подумаешь. Из Собрания.

Конечно же, он подошел оказать строго необходимое внимание семье своей нареченной: пришлось вставать и склонять голову, и подавать ему ладонь, которую он даже не поцеловал: лишь пощекотал воздух над кожей и опалил ее теплым дыханием.

— Как ваше здоровье, графиня? — отпустив мою руку, Хованский полностью переключил внимание на Киру Кирилловну.

Мне бы выдохнуть с облегчением, а я отчего-то почувствовала себя глупо. Наверное, повлияли и насмешливые взгляды, которыми меня обожгло со всех сторон. Подобное пренебрежение невестой не могло остаться незамеченным. И князь это знал. Не мог не знать.

Решив, что стоять рядом с ними столбом — это совсем унизительно, я опустилась обратно в кресло. Хованский не уходил нарочно, я была в этом уверена. Они с тетушкой успели обсудить здоровье и климат по нескольку раз, поговорили про возвращение моего отца — трижды! Даже когда темы себя исчерпали, он стоял возле кресла и дивана и мозолил мне глаза, а сам не смотрел в мою сторону.

К счастью, его вскоре отвлекли. Я задохнулась от горечи, когда увидела, кто.

Хозяйка вечера — Долли Тизенгаузен — усадила князя рядом с собой на низкий, тесный диванчик. Столь тесный, что они оказались друг к другу прижаты. Его бедро касалось складок ее платья. Женщина принялась о чем-то мило щебетать, активно жестикулируя руками. Она рассказывала что-то смешное. Она смеялась, и князь Хованский сдержанно улыбался.

Чертов диван стоял ровно напротив кресла, в котором я сидела, и я не знала, куда деть взгляд, чтобы не смотреть на них. В какую бы сторону я ни поворачивалась, всюду сталкивалась с чужими насмешками. Тонкими, умело замаскированными под улыбками, но такими же ядовитыми, как укус змеи.

Они ранили сильнее, чем мне бы хотелось. Сильнее, чем я ожидала.

Столь открытое пренебрежение было жестом. Было вызовом. Князь Хованский не мог не знать, что он творил. Он делал это сознательно. И все, кто собрался тем вечером в комнате, это прекрасно понимали.

Он надсмехался над своей невестой.

Наверное, княжна Варвара была не очень хорошим человеком, раз не нашлось ни одного доброго лица среди множества людей.

Ни одного сочувственного взгляда.

Лишь насмешки, насмешки, насмешки.

И сладкая улыбка Долли Тизенгаузен. И ее тонкое, изящное запястье, порхающее по эполетам и золотым пуговицам на мундире моего жениха. И его надменное, гордое, злое, красивое лицо.

Я принудила себя не смотреть в их сторону и решила отвлечься на бурную дискуссию, которая развернулась на соседних диванах. Обсуждали Францию: в 1866 году как раз шла эпоха Второй Империи, которая очень скоро — уже в 1870 — сменится Третьей Республикой.

До московских салонов дошли новости, что Наполеон III предоставил рабочим право на стачки, иными словами право на забастовки.

— Чудовищная, чудовищная ошибка, — сотрясал воздух своим возмущением очень пожилой мужчина. — Слава Богу, что у нас такое и представить невозможно! Какие им еще нужны права? Арест — ссылка — Сибирь!

— Петр Иванович, голубчик, не горячитесь, — успокаивающе произнесла Кира Кирилловна. — Что поделать… они ведь тоже люди. Может, есть здесь зерно разума…

— Да помилуйте! — воскликнул старик. — Какое зерно разума? Таких смутьянов нужно в зародыше выкорчевывать! Как убивают больных щенков в помете у породистой суки!

Его слова покоробили меня до глубины души. Я впилась ногтями в ладони и прикусила язык.

Из-за таких, как он, и случаются потом революции. И уничтожаются великие империи. Потому что находились люди, считающие других людей существами не то что третьего — десятого сорта.

— Вы только представьте, на секундочку представьте, — старик продолжал возбужденно говорить. — Сперва они потребуют себе… забастовки! А дальше? Что будет дальше? Может, им еще и — Господи прости и сохрани — конституция потребуется?

Отвращение и гнев захлестнули меня с головой.

— Почему бы и нет? — сказал кто-то моим голосом, и лишь спустя секунду я осознала, что действительно влезла в этот спор. — Что плохого в конституции? У людей могут быть права.

Воцарившаяся тишина была хрустальной. Звонкой и звенящей одновременно.

К моему лицу были прикованы взгляды всех, каждого человека в комнате. Я почувствовала, что невольно краснею. Кира Кирилловна смотрела на меня с ужасом, старик, который разглагольствовал про права рабочих, — с презрительным интересом.

— Мммм… — старик, Петр Иванович, пожевал губы. — Не ожидал от вас подобного, Варвара Алексеевна. Все же батюшка ваш, как никак, Московский генерал-губернатор… Императорской милостью одарен всецело. А в вас слишком уж много вольнодумства. Нехорошо, нехорошо

Кира Кирилловна сделала страшное лицо, пытаясь заставить меня замолчать. Но покровительственный тон старика слишком сильно меня задел.

— В чем же мое вольнодумство? Франция уже пережила одну революцию, как раз потому, что нужды людей...

Мои дальнейшие слова потонули в возмущенном ропоте. Кажется, про Французскую революцию я упомянула напрасно. Старик Петр Иванович пылал праведным гневом, Кира Кирилловна также испепеляла меня взглядом.

Громкий ропот собравшихся разбился о глухие хлопки.

— Браво, — насмешливо сказал князь Хованский, глядя мне прямо в глаза. Именно он устроил эти издевательские аплодисменты. — Браво, княжна. Ваш пыл достоин похвалы. Верно говорят, что устами младенца глаголет истина.

Я моргнула, осознавая. Комната замерла в напряженном ожидании, а потом прозвучал смешок. Петр Иванович хмыкнул и улыбнулся. Он первый, затем второй, третий, четвертый… Волна издевательского веселья прокатилась по всем присутствующим.

Князь Хованский, мой жених, даже не улыбался.

Смотрел на меня, как на муху.

Я подхватилась с кресла и выскочила вон.

— О чем ты только думала?!

Я тоскливо поглядела в окно. Мы едва отъехали от особняка милашки Долли Тизенгаузен, как Кира Кирилловна решила, что наступило подходящее для нотаций время.

— А что если Петр Иванович доложит об услышанном наверх? Он заседает в Собрании, он на короткой ноге с Государем-Императором… Какие права, Варвара, какая еще Франция и революция? О боже мой! Где был твой разум, девочка?! Ты подумала про своего несчастного отца? Что он скажет, коли Император спросит, откуда в голове у княжны Разумовской появились подобные мысли? Не состоит ли она, к примеру, в нежелательных обществах?

От несправедливости мне хотелось кричать.

Это Серж, Серж в них состоял! Не я! Он участвовал в каком-то заговоре, он замышлял покушение! Прямо под носом отца и тетки. А Кира Кирилловна смотрела почему-то на меня, как на величайшую преступницу, хотя я не сказала и не сделала ровным счетом ничего дурного!

И, конечно же, без памяти прежней Варвары я понятия не имела, кто такой этот старик Петр Иванович и с кем он был дружен...

— Ты должна быть благодарна князю Хованскому за его умелую шутку. Нам всем дышать стало чуть полегче после смеха.

— Благодарна?! — процедила я сквозь зубы. — Он меня оскорбил! Причем несколько раз. А графиня Тизенгаузен и вовсе почти на колени ему уселась. Еще немного, и им понадобилась бы отдельная спальня…

— Он тебя спас, дура! — совсем по-бабьи воскликнула тетушка и всплеснула руками. — Еще немного, и ты бы нас всех под монастырь подвела своими речами!

От гнева и несправедливости я задрожала! Они клокотали в горле и рвались наружу, грозясь перерасти в злые, обидные слова.

Кира Кирилловна сделала глубокий вдох и сказала уже своим обычным голосом. Спокойно и рассудительно.

— И вообще. Чего ты хотела, милочка? Надо было думать прежде, чем говорить.

— Мои слова не имели никакого отношения к поведению князя Хованского. Они словно не в салоне с Долли сидели, а в доходном доме, в борделе!

— Варвара!!! — негодуя, перебила меня тетушка. — Что ты такое говоришь?! Где ты набралась подобного? От Сержа? И его несносных дружков? Это же немыслимо, какие мысли у тебя в голове! Ох, напрасно, напрасно мой брат тебе во всем потакал! Тебя следовало выдать замуж еще несколько лет назад!

Кира Кирилловна бушевала, а я прикусила язык.

— А что до князя Хованского… — она чуть успокоилась и пожала плечами. — Ничего, милая, потерпишь. А что ты, право слово, хотела? Он видный мужчина. Вокруг таких всегда будут другие женщины. У него есть потребности.

Но я не хочу терпеть.

— А тебе нужно быть умнее, — тетушка приняла мое усталое молчание за слабость и потому усилила натиск. Ее голос журчал и лился мне в уши сладким елеем. — Где-то смолчать, где-то схитрить. И, Бога ради, не перечь своему супругу! Князь не из тех, кто такое спустит. Шутка ли... Георгий третьей степени, апостол Первозванный… В неполные тридцать!

У меня зубы сами собой скрипели при одной лишь мысли о князе Хованском. Но загадочные последние слова тетушки невольно меня заинтересовали.

— И придержи впредь язык, мужчины не любят слишком умных и болтливых женщин. И больше никаких политических манифестаций, ясно тебе? — звенящим голосом договорила она.

— Вы считаете, он поступил правильно? — я обожгла ее взглядом, и Кира Кирилловна поджала губы.

— А что ты хотела? — повторила она фразу, уже набившую мне оскомину. — Ты сама его спровоцировала. Теперь, милая моя, терпи.

Фыркнув, я вновь отвернулась к окну. Желание говорить, которого и так у меня было немного, исчезло вовсе. Кира Кирилловна была на стороне всех мужчин в том проклятом салоне: и Петра Ивановича, и князя Хованского.

На стороне всех мужчин, но не на стороне собственной племянницы.

В молчании мы доехали до особняка Разумовских, и я поднялась наверх в правое крыло на втором этаже, где располагались мои покои. Пока Соня помогала мне снять многочисленные слои одежды, успела доверительно шепнуть, что Сергей Алексеевич вернулся домой где-то с час назад, вдрызг пьяный и очень, очень злой.

— Мне нужно в то место, в котором он был, — пробормотала я себе под нос, вспомнив про «англицкий» ресторан.

Соня, взбивавшая на постели подушки, резко выпрямилась и прижала к груди грелку в защитном жесте.

— Барышня, миленькая, помилуйте, — взмолилась она со слезами в голосе. — Меня ваш батюшка убьет, коли еще разочек…

— Он не узнает, — отмахнулась я, возвращаясь в постель.

— Так как же не узнает? — Соня захлопала глазами и подтолкнула мое одеяло со всех сторон. — Их Светлость возвращаются же на днях… к именинам графини Пален как раз.

— Да? — я нарочито зевнула. — Запамятовала совсем. А что именины, тетушка будет собирать гостей?

— Бал будет, — настороженно отозвалась Соня.

Кажется, еще немного и она поверит, что в ее хозяйку вселился какой-нибудь демон. Иначе почему смотрела на меня с таким подозрением?..

— Большой, — добавила она неуверенно. — И гостей будет множество…

— И мой жених? — непроизвольно вырвалось у меня.

— И ваш жених, — подтвердила Соня и закрыла за собой дверь.

Я осталась в спальне в одиночестве. На прикроватном столике в длинном, изящной подсвечнике горела единственная свеча. Я смотрела на длинные тени на стенах и на потолке, и все внутри сжималось от воспоминаний и ощущений прежней Варвары. Ведь темнота и тени были едва ли не последним, что бедная девочка видела перед смертью.

Мой жених.

Губы сами собой сжались в тонкую полоску.

Жених, который вел себя так отвратительно, так мерзко, что не находилось слов.

Оправдания Киры Кирилловны ничуть меня не убедили.

Он не собирался меня защищать! С чего бы ему проявлять такое великодушие и благородство к ненавистной невесте?

Он хотел меня унизить.

И даже близкое соседство на диване с милашкой Долли я могла еще как-то попытаться обосновать. Но не его шутку про младенца, глаголящего истину.

Как сказала Кира Кирилловна? «Георгий третьей степени, апостол Первозванный в неполные тридцать лет». Верно, речь шла о государственных наградах. Иначе к чему бы ей это упоминать?

Что ж. Никакие заслуги перед Империей не оправдывали его поведения!

Пожалуй, если дойдет до того, что он поведет меня под венец, я скажу «нет» прямо в церкви. И будь, что будет.

Утром, еще до завтрака, вся прислуга выстроилась перед парадными дверьми в особняк, готовясь встречать хозяина дома. Я, Кира Кирилловна и Серж также ждали отца, но внутри, ведь снаружи накрапывал дождь. Брат, очевидно, маялся похмельем, и я не смогла сдержать злорадной улыбки, смотря на его бледно-зеленое лицо и фиолетовые тени под глазами. Тетушка лишь раздраженно цокала.

Уверена, в глубине души она радовалась, что возвращался старший князь Разумовский, и ей не придется больше единолично опекать его детей.

Московский генерал-губернатор прибыл в сопровождении целого кортежа. Его охраняли и полицмейстеры, и жандармы. Перед его каретой расчистили улицу, и мужчины в форме перекрыли ближайшие проезды и проходные: сцена показалась до боли знакомой. Что в двадцать первом веке, что в девятнадцатом, а некоторые вещи не менялись.

Наконец, когда все замерли на своих местах, а военные и полицейские вытянулись по струнке, из роскошного экипажа вышел статный, высокий мужчина в белоснежном, сияющем даже в пасмурный день мундире. Его широкие, крепкие плечи украшали золотые эполеты; грудь сияла от орденов и наград. Он кивал, когда его приветствовали, и несколько раз даже остановился переговорить с полицмейстерами, что стояли в карауле.

Следом за старшим князем Разумовским спешили несколько мужчин: двое в мундирах попроще, двое в штатском. Я не помнила никого из них.

Когда отец подошел поближе, я смогла рассмотреть его лицо. Он был чисто выбрит: иначе не полагалось, ведь он был на службе. На свой возраст князь Разумовский не выглядел: то ли сказывалась военная выправка, то ли бодрый, широкий шаг и крепкое рукопожатие. Он был подтянут и высок, поджар и собран.

Я смотрела на него и никак не могла взять в толк: как так вышло, что его дети — Серж и Варвара — не взяли от отца ничего?.. Насколько я могла судить, княжна росла избалованным ребенком, и это не такая беда, но Варвара была еще и злой, очень злой. А Серж?..

Да, для старшего князя Разумовского предательство и заговор сына станут настоящим ударом. Его разжалуют, лишат всех должностей, может, даже вышлют из Москвы…

Если у меня получится хоть что-нибудь найти и доказать.

— Кира, дорогая… — отец расцеловался с тетушкой, холодно кивнул в ответ на поклон сына и повернулся ко мне.

На висках у него серебрились темные волосы, и только. Больше седина ничего не тронула.

— Варвара… — мое имя он сопроводил тяжелым вздохом.

Я присела в книксене почти машинально: все же тело хорошо помнило привычные действия. Даже не пошатнулась и не потеряла равновесие. Когда выпрямилась и посмотрела на князя, он, помедлив, склонился и поцеловал меня в лоб.

— Нам о многом нужно поговорить, Варвара, — сказал строго, покосившись на сестру.

Ну, понятно. Я хмыкнула про себя. Разумеется, Кира Кирилловна рассказала ему обо всех моих прегрешениях.

— Но — позже, — сурово отсек отец и махнул рукой. — У меня много дел. Кира, дорогая, вели подать нам чай в мой кабинете. Я буду занят до вечера, — и он повернулся к мужчинам, которые его сопровождали: слуги как раз закончили помогать им снимать верхнюю одежду.

— Господа, прошу, — князь Разумовский учтиво посторонился и указал рукой в сторону гостиной, которая вела к лестнице.

Шумно переговариваясь, они все ушли, и мы вновь остались втроём.

Серж дернул щекой, словно ему было больно, и скривил губы, изо всех сил стараясь казаться безучастным. Но равнодушие отца его, конечно, задело.

Сколько он не видел семью? Месяц, два? Больше? И все, что мы получили — сухие кивки и посулы серьезно поговорить.

Девятнадцатый век во всей своей красе. Отношения отцов и детей.

Я прикусила губу, за что мгновенно удостоилась выговора от Киры Кирилловны.

Я все больше задумывалась, а найду ли я в лице старшего князя Разумовского союзника?.. Выслушает ли он меня?..

— Входи, — глухой мужской голос донесся из-за дверей, и, толкнув створки, я вошла в кабинет старшего князя Разумовского.

Снаружи давно стоял глубокий вечер, и свет множества свечей рассеивал мрак в комнате. Вдоль трех стен стояли высокие, от пола до потолка, книжные шкафы. На четвертой же, ровно над массивным, письменным столом из лакированного дерева, висел портер Государя. Я безошибочно узнала Александра II: видела его изображения множество раз еще в той, прошлой жизни.

Тяжелые шторы темно-зеленого, малахитового цвета спадали на паркет из темного дуба. Чуть дальше возле раскрытой балконной двери располагался кофейный набор: два глубоких, изящных кресла и низкий, овальный стол. Рядом с одним из кресел, опираясь на спинку, стоял князь Разумовский. Несмотря на глубокий вечер, он по-прежнему носил тот парадный белый мундир с золотыми эполетами и орденами.

Князь Разумовский курил, и клубы сизого дыма поднимались наверх, и ветер подхватывал их с улице, унося прочь.

Мужчина, что стоял ко мне спиной, не был мне настоящим отцом. И родственных чувств я к нему не испытывала, ведь сознание прежней Варвары мне не досталось.

Но я все равно ощутила необъяснимый трепет, когда смотрела на него, застыв возле двери.

— Боишься замерзнуть? — он истолковал мое поведение по-своему. — Сейчас закрою, — он затушил сигарету и потянул на себя балконную створку.

В кабинете вновь повисла тишина. Я старательно рассматривала роскошное убранство, игнорируя отца. Он же, напротив, не отводил от меня взгляда.

— Что же ты, даже не подойдешь к своему папа́? — спросил он с укоризной, и я вздрогнула.

Я толком не знала, как себя вести. Совсем, совсем ничего не помнила.

На деревянных ногах я подошла к креслу, возле которого он стоял, и замялась. Должна ли я вновь сделать книксен? Я знала, что нежности были не в ходу у аристократов. Детей воспитывали няньки и гувернантки; родители видели их, в лучшем случае, пару часов в день.

— Кира мне о тебе писала. Много писала, — князь нахмурился, и я подавила тоскливый вздох.

Стало понятно, в каком духе будет вестись разговор.

— Хочу поговорить о твоей выходке в салоне… — он покачал головой.

— А я думала, вы захотите обсудить поведение моего жениха.

— Какое поведение? — переспросил отец, еще сильнее сведя брови на переносице.

— Когда князь Хованский высмеял меня на глазах у всего общества.

— Варвара, если не хочешь просидеть взаперти до самой свадьбы, больше не смей затрагивать подобные темы на людях.

— Отец, вы не слышали? — я решила его перебить: так сильно была возмущена. — Князь Хованский высмеял меня в салоне.

— Это я слышал. Но, похоже, меня не слышала ты. Больше никаких фортелей, это ясно? И упаси тебя Бог выкинуть что-то такое во время визита Государя-Императора.

— Визита Государя-Императора?.. — машинально повторила я, чем заслужила еще один недовольный взгляд отца.

— Да-да, визита. Георгий обласкан и щедро одарен Императором. И думать не смей, чтобы хоть как-то бросить тень на князя!

— О каком визите вы говорите? — переспросила я, не волнуясь о том, как это будет выглядеть со стороны.

Были вещи, которые теперь волновали меня гораздо сильнее.

— Как ты могла забыть?! Мы говорили неоднократно. Я хлопотал последние полгода, чтобы на десятилетний юбилей моего губернаторства первопрестольную посетил Император.

— А когда?.. — я облизала враз пересохшие губы.

Я буквально физически ощущала, как в голове крутились шестеренки.

— Я не узнаю тебя, Варвара, — мужчина укоризненно покачал головой. — Неужто ты совсем меня не слушаешь? Я говорил не раз! Ровно через две недели.

Ровно через две недели в Москву с царственным визитом приедет Государь-Император. Александр II...

— А накануне в салоне тебе стоило промолчать, — князь Разумовский вернулся к тому, с чего начал. — Не стоило влезать в чужой разговор. Тем более, на столь чувствительную тему. Ну, откуда тебе знать про всякие конституции и права?.. Не женское это дело вовсе, не нужно забивать свою хорошенькую головку. Лучше бы поучилась у Киры, как приемы проводить...

Было чувство, словно меня окатили ведром ледяной воды.

Действительно, откуда у меня могут быть какие-то мысли? Я же бесправное существо, приложение к своему мужу и отцу… Без права на собственное мнение.

Никто всерьез не допускал, что у меня оно действительно может быть.

— Я устала, отец. Очень долгий день. Если не возражаете, я хотела бы поднять к себе, — отчеканила я, смотря чуть в сторону, чтобы не встречаться с князем взглядами.

Он вздохнул и шагнул ко мне, словно намеревался сказать что-то еще. Но после передумал и повел подбородком.

— Ступай, Варвара. Доброй ночи.

— Доброй ночи, Ваше сиятельство.

Кабинет я покинула с идеально выпрямленной спиной.

Мои опасения подтвердились. Отец не считал меня человеком. Ни одному моему слову про брата он не поверит, не стоило и пытаться. Еще решит, что у меня в голове помутилось, и упрячет под замок. И хорошо, если в особняке… Были ли уже в это время в России дома для душевнобольных?.. Я не помнила, а выяснять не хотелось.

Когда князь упомянул про визит Государя, о котором я сама не помнила, в голове разом что-то щелкнуло, и пазл, наконец, сложился.

Я думала, что Серж замышлял что-то против своего собственного отца. Полагала, что генерал-губернатор был самой крупной фигурой в городе.

Больше нет.

В отличие от меня, он и те, с кем он состоял в сговоре, о царственном визите знали. И наверняка решили воспользоваться такой редчайшей возможностью.

Что же. Придется проследить еще несколько раз за Сержем, убедиться, что он встречается с какими-то мутными, подозрительными личностями…

Тогда, возможно, старший князь Разумовский меня выслушать. И не отмахнется от моих слов, как сделал это пару минут назад. Все же на кону будет стоять жизнь Государя.

Я так задумалась, что, поднимаясь по лестнице, даже не заметила присутствие второго человека, пока брат не ступил из темноты, а его пальцы не сомкнулись на моем локте. Я вздрогнула и невольно оступилась, но он меня удержал, притянув к себе.

— О чем ты говорила с отцом? — напряженно, даже чуть зло спросил Серж, и я зажмурилась и скривилась из-за крепкого шлейфа алкоголя, что исходил от него.

— Мы не говорили, — нехотя сказала я. — Папа́ меня отчитывал. За поведение.

А на самом деле старшему князю Разумовскому стоило бы озаботиться поведением своего сына.

— Хах, — Серж хохотнул и расслабился, и отпустил мой локоть. — Что ты опять натворила, Варвара?

От формулировки я скривилась.

Лучше бы ты следил за собой, брат.

— Ничего нового. Все старые мои грехи.

— Князь Хованский? — весело поддакнул он и вновь засмеялся пьяным, нервным смехом. — Тут уж ты дала маху, сестрица. Такой императорский лизоблюд, как наш папа́, ни за что не позволит тебе отвергнуть любимчика самой Императрицы.

Я прищурилась. Серж был пьян, болтал какую-то чепуху и себя не контролировал. Это был шанс подтвердить мою страшную догадку.

Вот только стоять на лестнице рядом с ним мне было до жути страшно. Предыдущий раз для Варвары Разумовской окончился скверно.

— Напрасно ты так оскорбляешь Государя-Императора. Осторожнее, отцу такое придется не по нраву.

— Да наш Император и слова доброго не стоит! — в запале выкрикнул Серж, и темнота спрятала мою довольную улыбку. — Он... он недостойный, недостойный правитель... Россия катится в пропасть под его рукой! Да что я тебе говорю… Ты же баба, вам не понять...

Он был пьян настолько, что совершенно не следил за языком. Говорил, словно необразованный мужик в глухой сибирской деревне. Баба… Я сморщила носик. Фу. Ужасно грубо и ужасно некрасиво.

— Так только ты один думаешь. Остальные надышаться на Их Императорское Величество не могут…

— О, моя глупая, глупая сестра, — Серж покровительственно погладил меня по щеке, и меня от этого жеста передернуло. — Так думаю далеко не я один... далеко не я один. И эти люди... если бы ты только знала, какие они... какие вещи говорят, как мыслят, как чувствуют... не чета нашему дворянству и придворной швали.

Я затаила дыхание. Еще немного, и он сам, без моей помощи сознается в покушении на жизнь Государя.

Внезапно его жесткая ладонь легла на мою шею чуть пониже затылка и сжала. Я интуитивно подалась вперед и ссутулила плечи. Тело помнило лучше разума. Прекрасно помнило, что случилось на этой самой лестнице совсем недавно.

— Я задыхаюсь здесь… — зашептал жадно и жарко прямо мне в ухо. — Задыхаюсь… все это так давит. Отец со своими планами, этот особняк, заранее выстроенная жизнь, моя уродливая невеста. Армия... должность при отце... Мне этого мало, мало! Я хочу вырваться, уехать...

Я стояла и старалась лишний раз не шевелиться, чтобы его не спровоцировать. Еще немного, еще чуть-чуть. Скажи это, и в ту же секунду я рвану обратно в кабинете, к старшему князю Разумовскому.

— Серж? Варвара? Что вы здесь прячетесь в темноте?!

Боже мой! Кира Кирилловна, ну что вам стоило немного обождать?!

Я думала наши завтраки с Кирой Кирилловной проходили в напряженной атмосфере. Но первая совместная трапеза после возвращения старшего князя Разумовского превзошла их все.

Серж маялся от похмелья. Хмурый отец, поджав губы, разбирал утреннюю корреспонденцию, которую ему принесли прямо к столу. Изредка он обменивался парой дежурных фраз с Кирой Кирилловной.

Вдоль стен, обшитых песочным шелком, выстроилась дюжина слуг. Очевидно, что при старшем князе порядки были заведены более суровые. И слуг было больше, и перемены блюд, и к завтраку спуститься было нужно полностью одетой. Никакого домашнего платья. Только корсет, кринолин и полный убор.

Ужасно.

Было тоскливо сидеть среди всех этих людей и ощущать напряженную, давящую атмосферу. Неудивительно, что в подобных домах вырастали такие дети, как Серж. Да и как Варвара…

А ведь однажды на их месте могут отказаться мои дети. Отстраненный холодный отец с кучей любовниц, вечно занят, вечно то на службе, то на балах. Редкие свидания с детьми: один час после обеда. Истеричная, взвинченная мать, у которой расстроены нервы из-за постоянных измен мужа, сплетен в высшем обществе и прочей мерзости...

Жуть. Меня передернуло от ужаса, и я еще сильнее погрузилась в мрачные размышления.

Я задумалась о будущем, что ждет меня. И затосковала. Брак с князем Хованским казался неизбежным. Интересно, а если я откажу ему во всеуслышание прямо в церкви, где нас будут венчать, это что-то изменит?

Сколько историй я читала о браках по принуждению? Никто из девиц не хотел идти замуж за старых, больных, уродливых. Но у семей всегда были рычаги влияния. Женщина не считалась за отдельного человека. Сперва она принадлежала отцу, после — мужу. У нее не было даже документов. Она не могла владеть собственностью: только в редких, исключительных обстоятельствах. Вся ее жизнь зависела от мужчины.

Меня тошнило от одной мысли.

Интересно, а если я окажу государству услугу? Если все-таки смогу проследить за Сержем и выясню, что он замышляет, то, может, мне будет положена награда? Все же спасу Императора…

Я улыбнулась собственным мыслям. Было бы здорово. Можно попросить скромный особняк и пожизненную ренту.

И тогда пусть князь Хованский катится к черту!

— Варвара! Девочка, в каких облаках ты летаешь?

Я посмотрела на Киру Кирилловну, почувствовав на себе взгляды всех присутствующих за столом.

— Я задумалась... — я пожала плечами и заметила, что Серж смотрит на меня с какой-то особенной неприязнью.

— Твой брат собирается к ювелиру, чтобы заказать подарок для княжны Голицыной. Съезди с ним, мне как раз нужно заменить оправу на рубиновом браслете... Все же скоро состоится бал, и Государь-Император приедет. Все должно быть идеально! — сказала тетушка, и я поняла, почему Серж выглядит так, словно съел лимон.

Бесится из-за навязанного общества сестры.

— Варвара? — меня окликнул отец. —Ступай переодеваться. Сержу к обеду нужно успеть ко мне в Адмиралтейство.

Он и с домочадцами общался, словно до сих пор был на службе. Резкие, скупые приказы. Властный тон. И ни малейшего сомнения, что все будет исполнено в точности так, как он сказал.

Вероятно, точно таким же голосом он в детстве муштровал своего единственного сына. Мотивы Сержа становились мне понятнее с каждой секундой. Забитый ребенок, выросший в тени великолепного отца, без материнской ласки и участия, превратился в озлобленного юношу, а затем мужчину, который и презирал, и боялся, и ненавидел собственного родителя. И страстно желал получить его одобрение, получить его любовь...

Я не оправдывала его, нет.

Но кое-что становилось понятнее.

Ведь почему-то же решил наследник титула князей Разумовских пойти в террористы и заговорщики?..

Соня, видя мою задумчивость, молча и тихо помогла мне облачиться в новый наряд. Для дневной поездки в город я выбрала закрытое платье светло-серого цвета, отливающее жемчужным перламутром. Оно было пошито из плотного шелка и украшено двумя кружевными полосками, что шли от линии плеч и соединялись на талии, образуя треугольник у меня на груди. Чуть широкие рукава заканчивались белоснежными манжетами на запястьях: в дневное время не полагалось обнажать руки и ключицы, и потому воротник, который Соня заколола изящной брошью, щекотал мне подбородок.

Когда я спустилась, Серж измерял нервными шагами малую гостиную, а Кира Кирилловна стояла в дверях.

— Варвара! Ну, сколько можно тебя ждать?! — вскричал он, как только увидел меня. — Что ты за копуша! Или это Сонька так долго возилась?

Я выгнула брови и сузила глаза.

— Соня тут ни при чем, — холодно отрезала я. — И не нужно повышать на меня голос. Я не виновата, что меня отправляют вместе с тобой. У меня тоже, знаешь ли, были другие дела.

Серж замолчал, едва открыв рот. Подавился воздухом то ли от изумления, то ли от моей наглости. Кира Кирилловна — диво! — промолчала и подошла ко мне, протянув небольшую шкатулку.

— Вот. Передашь господину Неймесу. Дальше он сам разберется.

Я кивнула и последовала за Сержем, который уже успел вылететь из особняка и практически бежал по садовой дорожке. Я же нарочно шла медленно: хотела поиграть у него на нервах.

Он дожидался меня у роскошного экипажа и злился, словно кипящий чайник. Мне пришлось закашляться и приложить к губам ладонь, затянутую в тонкую перчатку, чтобы скрыть смех.

Я позволила первой подсадить себя в экипаж. Брат оказался внутри спустя мгновение и громко забарабанил по стенке, которая отделяла нас от кучера.

— Трогай, ну! Быстрее!

Потом с перекошенным лицом повернулся ко мне.

— Вот что. Я довезу тебя до ювелира и оставлю ненадолго. Мне нужно будет отлучиться по одному делу.

— Куда? — спросила я, пытаясь скрыть волнение.

— Не твое дело, — крайне грубо отрезал он. — Но никому об этом не нужно знать, понятно? Это ненадолго. Час, не больше. Потом куплю цацки для Лизаветы и вернемся с тобой в особняк.

— Но что я буду делать целый час одна? — капризно протянула я. — Неприлично девице гулять по улицам одной.

— А ты не гуляй! — он усмехнулся. — Поболтай с этим евреем, пусть тебе цацки подберет. Да что угодно! Мне все равно!

— Но тогда, драгоценный брат, за тобой будет долг. Если хочешь, чтобы отец и тетка ни о чем не узнали, — я прищурилась и позволила довольной улыбке появиться на губах.

Несколько секунд я искренне упивалась развернувшейся немой сценой. Серж явно метался между гневом, охватившим его после моей просьбы, и разумом, который твердил, что ему необходимо отлучиться, и он должен все для этого сделать.

Разум победил, и Серж нехотя кивнул.

— Что-то в тебе изменилось, сестра. И мне это не нравится, — прищурившись в ответ, мрачно сообщил он.

Я же не обратила на его слова ни малейшего внимания.

Я торжествовала.

Если бы Серж взбрыкнул и мне отказал, это означало, что его секретное дело не стоило выеденного яйца. Быть может, хотел заглянуть в публичный дом, кто его знает.

Но он не отказал. Ему кровь из носа нужно было ускользнуть на этот час. Значит, дело было действительно важным.

А мне же выпал очередной удобный случай за ним проследить.

Все оставшееся до мастерской ювелира время мы провели молча. Я кожей чувствовала раздражение и злость брата. Находиться рядом с ним было физически некомфортно, и я испытала огромное облегчение, когда экипаж, наконец, остановился. Сдвинув в сторону занавеску, я выглянула в окно и увидела прямо перед собой огромную вывеску со старинным шрифтом.

— Погоди-ка, — Серж придержал меня за локоть, когда дверь отворилась, и из ювелирной мастерской вышли муж и жена.

Спустя мгновение я поняла, почему брат усмехался с таки злорадством. И почему остановил меня.

В высоком темноволосом мужчине я узнала князя Хованского. А рядом с ним, бесстыдно вцепившись ему в локоть, семенила молодая женщина, девушка. Она смеялась, что-то оживленно ему рассказывая, а он улыбался ей.

Нормальной, человеческой улыбкой.

Злость и горечь захлестнули меня с головой. Необъяснимые, иррациональные, но очень, очень острые.

— Вот так Жорж, — пробасил прямо мне на ухо Серж, упиваясь своей маленькой победой. — А мне говорили, что у него интрижка с Долли. А эта барышня его новая… Сестра, она, право, младше тебя выглядит!