Книга миров

The Book of Worlds 1929

Для психиатров случай профессора Косгрейва — это поразительный пример компенсаторного психоза. Сейчас он сидит на краю койки в частной лечебнице для душевнобольных, воркует, щебечет и забавно помахивает зажатым в губах венком из прутьев. Вернется ли к нему когда-нибудь рассудок — вопрос спорный. Сможет ли кто-то еще постичь устройство и принцип работы его гиперстереоскопа — тоже загадка. А уж найдется ли у кого-нибудь смелость воспользоваться этим прибором, даже если секрет его будет раскрыт — учитывая то, что произошло с профессором Косгрейвом, — это и вовсе относится к области туманных сомнений и догадок.

Я так много раз пересказывал эту историю врачам, что теперь начинаю различать некую логическую последовательность в событиях, которые поначалу совершенно сбивали меня с толку. Будучи главным ассистентом профессора Косгрейва, я, без сомнения, находился к нему ближе, чем кто бы то ни было, и знал больше остальных о его работе, а также о причинах трагедии, постигшей его. Физики, которые лишь изучали его аппарат и уравнения и не знали его лично, не смогли понять значения того, что произошло, в отличие от меня, жившего и работавшего с ним бок о бок дни и ночи напролет.

Да, теперь, после нескольких месяцев непрестанных размышлений, всё начинает казаться мне логичным. Поскольку никто другой так и не смог до конца понять, что именно произошло, я просто обязан сделать всё возможное, чтобы изложить события последовательно.

Профессор Хемингфорд Косгрейв был самым высокоцивилизованным человеком из всех, кого мне доводилось знать.

Если человечество и вправду становится со временем более совершенным, то оно лишь идет по стопам таких передовых и утонченных образцов человеческого прогресса, каким был мой тогдашний руководитель на факультете физики. Это был невысокий, хрупкий с виду человек с классическими греческими чертами лица; при малом запасе физических сил он обладал поистине бесконечной выносливостью. Казалось, что неделя, проведенная в лаборатории дни и ночи напролет, никак не сказывалась на его здоровье.

Когда я восхваляю редкое сочетание математического гения и экспериментальных способностей этого столь известного человека, я попусту трачу слова. Но миру почти ничего не известно о других его изысканно тонких душевных качествах. Он был поэтом и художником; он взирал на всю красоту Космоса с изумленным восторгом. И был таким же чутким и сострадательным, как женщина. Сообщения о жертвах голода в Китае отвлекали его от самых важных экспериментов. Его студенты-ассистенты сговорились оберегать его от визитов старого капитана из Армии Спасения, который не раз отвлекал Косгрейва от работы рассказами о какой-нибудь женщине или ребенке, попавших в беду. Он был последним человеком на свете, кому следовало бы стать свидетелем тех ужасов, которые, по его словам, ему довелось увидеть.

Чуть более двух лет назад мы вместе планировали демонстрацию для его курса по квадрикам[1]. Мы подумывали изготовить модели некоторых тел, уравнения которых изучали студенты; однако при тогдашних обстоятельствах затраты времени и труда делали это почти невозможным. Я предложил воспользоваться тем, что на математическом факультете Чикагского университета все эти модели уже имеются. В итоге мы решили вопрос так: я поехал в Чикаго и сфотографировал эти модели стереоскопической камерой. Снимки этих причудливых геометрических фигур, рассматриваемые через стереоскоп, подошли для учебных целей ничуть не хуже, чем сами модели.

Я принёс стопку фотокарточек профессору Косгрейву на утверждение. Он просмотрел три‑четыре из них и, похоже, остался вполне доволен. Вдруг он отложил их и пристально посмотрел на меня.

— Знаете, какая мысль меня только что посетила? — спросил он странным тоном.

Я покачал головой.

— Вы ведь знаете, над чем я сейчас работаю? — продолжил он.

— Вы имеете в виду ваши Уравнения Расширения?..

— В просторечии — Четвертого Измерения, — он улыбнулся при мысли о них. — И вы знаете, к какому выводу я начал склоняться, особенно после эксперимента с гироскопом?

— Да, знаю… хотя мне всё ещё трудно осознать, что другое измерение действительно может существовать. Я всегда считал Четвёртое Измерение математической абстракцией.

— Это не абстракция.

Он произнес это так же буднично, как говорят «дважды два — четыре».

— Это нечто реально существующее. Теперь вы видите связь? — Он потряс стереоскопом перед моим лицом.

Я снова покачал головой. Я чувствовал себя беспомощным: его мысль всегда опережала мою на много шагов. Тогда он объяснил:

— Этот прибор берёт двумерную фигуру на плоской поверхности и преобразует её так, что мозг воспринимает её как трёхмерный объект в пространстве!

Он ждал, пока я уловлю его мысль, но мне это всё никак не удавалось. Профессор снисходительно улыбнулся.

— Если Четвертое Измерение действительно является измерением, а не математической абстракцией, — он доверительно улыбнулся, сделав акцент на слове «если», — то разве мы не можем создать гиперстереоскопический прибор, преобразующий трехмерную модель четырехмерного объекта в изображение, воспринимаемое мозгом в его истинной четырехмерной форме?

Я продолжал растерянно переводить взгляд с него на стереоскоп и обратно.

— По сути дела, — продолжал он, — наш трехмерный мир — всего лишь сечение, вырезанное тем, что мы называем пространством, из Космоса, существующего в четырех или более измерениях. Наш трехмерный мир относится к истинному положению дел точно так же, как эти плоские фотографии — к моделям, которые вы снимали. Уж это-то вы наверняка понимаете из наших уравнений?

— Да, — с готовностью согласился я, радуясь, что нашёл знакомые точки опоры, — точно так же, как настоящее время — это сечение бесконечности, «вырезанное» перемещающимся в пространстве сектором, движение которого необратимо: оно направлено только в одну сторону.

Он просиял, услышав это. Затем молча закончил просматривать геометрические стереограммы и вернул их мне.

Он потратил шесть месяцев на то, чтобы проработать свою идею на бумаге. Профессор не слишком часто обсуждал со мной свои планы, однако время от времени давал мне отдельные части задач для проведения расчётов. Например, он поручил мне вывести уравнения для проекции тессеракоида:

с восьми различных направлений, где каждая пара противоположных прямых углов перпендикулярна трем остальным парам. Большинство задач, которые он мне давал, касались проекций, но даже работая над ними я не мог уловить общего направления его работы.

Затем он целый год занимался экспериментами. Поскольку я математик, а не лаборант, я не принимал непосредственного участия в создании гиперстереоскопа. И всё же кое-чем помогал. Я рассчитывал показатели преломления кристаллов, выращиваемых им в электрической печи; кроме того, вывел математическое описание весьма хитроумного прибора, предназначенного для интегрирования световых лучей, приходящих из двух разных направлений, в один составной пучок.

По-видимому, задача оказалась чрезвычайно сложной. Профессор Косгрейв провёл три недели в исследовательской лаборатории механического факультета. Затем он уехал в Чикаго и пробыл там около двух месяцев, оставив мне в качестве адреса временного пребывания психологический факультет Чикагского университета. И вот однажды он совершенно спокойно объявил мне, что гиперстереоскоп готов.

— Можно взглянуть? — сгорая от нетерпения, спросил я, ожидая, что вот-вот увижу Четвёртое Измерение.

Прибор был направлен в окно, выходящее на университетский городок. Он состоял из трёх телескопов, расположенных в форме треугольного параллелепипеда. Один конец комнаты был заполнен аппаратурой: электронными лампами и фотоэлементами, сканирующим диском и целыми путаницами проводов, протянутых между ящиками и шкафами с панелями, усыпанными циферблатами и приборами. На небольшом столике находились два окуляра, в которые следовало смотреть. Я прильнул к ним.

Мне стало дурно. Казалось, что я смотрю на клубящиеся испарения — плотные, тяжелые испарения и кипящие облака, быстро и хаотично перемещающиеся в головокружительном танце. Всё это словно дрожало от жара. Сквозь редкие разрывы то тут, то там мне удалось разглядеть сияющую жидкость, похожую на раскаленный добела металл, льющийся из ковша в литейном цеху. Там были кипящие, бурлящие озера этой субстанции. Я отпрянул от прибора.

— Что это? — выдохнул я.

— Я пока не уверен, — отозвался профессор Косгрейв. — Понадобятся длительные наблюдения и сопоставление полученных данных, прежде чем мы сможем объяснить увиденное.

Он начал быстро вращать ручки настройки. Я заглянул в окуляры снова. Испарения всё ещё были там, но они представляли собой тонкие спирали и завихрения. В основном же взору предстали голые, дымящиеся скалы. Они тянулись безрадостной, невыносимо унылой полосой, уходя в бесконечную даль. Пейзаж дышал жаром. Зрелище было бесконечно гнетущим. Мне там совсем не понравилось.

Я долго стоял за спиной профессора Косгрейва, пока он сидел за маленьким столиком, прильнув к окулярам прибора и крутя ручки настройки. Я уже собирался развернуться и незаметно выскользнуть из комнаты, оставив его наедине с этой «игрушкой», как вдруг он резко выпрямился. Его осенила новая идея.

— Вне всяких сомнений, те места, что мы видим — это некие области, которые вообще не лежат в нашем «пространстве», или же находятся от нас бесконечно далеко. Но в Четвертом Измерении они совсем близко. Представьте, что вы стоите у окна на верхнем этаже небоскреба, а в десяти футах от вас в окне соседнего здания сидит человек. С точки зрения вашего трехмерного зрения он совсем близко. Но для вашего тела, которое может двигаться только в двух измерениях, ваш друг находится на большом расстоянии. Если вы попытаетесь до него дотронуться, то обнаружите, что он не в десяти футах от вас, а в четверти мили — именно столько вам придется пройти, чтобы прикоснуться к нему.

— Или вот ещё пример: если я поставлю метку на каждом конце этого листа бумаги, а затем согну лист вдвое, то с трёхмерной точки зрения метки окажутся на расстоянии миллиметра друг от друга. Но с двумерной точки зрения они будут на расстоянии тридцати сантиметров.

— И этот стереоскоп точно так же «видит насквозь», через иную вселенную.

Он покачал головой.

— Мои аналогии слишком слабы. Эту идею сложно облечь в слова. Но посмотрите!

Я подошел к окулярам. Там была вода. Бескрайняя водная гладь. Просто вода. Она вздымалась, колыхалась и билась. Когда я развернул телескопы в сторону окна, в поле зрения попали какие-то черные камни. Над камнями была слизь. Слизь текла и сворачивалась в червеобразные формы. Это было отвратительно. Я оставил торжествующего профессора Косгрейва и поспешил прочь.

Потом, насколько я помню, события развивались стремительно. Пару дней спустя я застал его у стереоскопа.

— У меня получилось! — радостно воскликнул он, увидев меня. Я поспешил посмотреть в прибор.

— Нет! — он оттолкнул меня. — Получилось найти аналогию. Словно точки на страницах книги. Понимаете?

Я кивнул. Он продолжил.

— Точки на соседних страницах книги находятся далеко друг от друга, если рассматривать их в двух измерениях. Но когда книга закрыта, для трехмерного восприятия, способного видеть сквозь пространство от одной страницы к другой, две точки оказываются совсем рядом. Понимаете?

Я снова кивнул.

— А теперь смотрите!

Я увидел топкое болото среди исполинских деревьев с широкими, сочно-зелеными листьями. Огромные ящеры бродили вокруг, поднимая тучи брызг.

Я не смог удержаться от замечания.

— Это похоже на историю эволюции

Он удовлетворённо кивнул и продолжил:

— Каждое из этих мест должно быть отдельным и самостоятельным миром. Я могу свободно перемещаться между ними. Это не непрерывная история. Есть ступени. Резкие скачки. Между ними ничего нет. Я могу в любой момент увидеть любой из этих миров. Как страницы в книге!

Я заглянул снова. Профессор не менял настроек, и картина осталась прежней. Исполинский ящер пожирал какое-то живое существо, вытащенное из воды. Вода взбилась в розовую пену, и алая кровь брызнула на зеленую листву. Профессор продолжал говорить:

— То, что мы видим — это миры или вселенные, расположенные бок о бок в четвертом измерении. Словно страницы в книге. Боже! Какая невероятная энциклопедия!

— Кажется, я понимаю, — произнес я медленно, не будучи до конца в этом уверен. — Это как последовательные срезы, сделанные микротомом.

— Сходство есть. Но это не просто срезы. Это обособленные миры. Трехмерные миры, подобные нашему. Расположенные в ряд, где каждый на «страницу» впереди предыдущего. Трехмерные листы четырехмерной книги.

Осознать это было нелегко. Я ненадолго задумался.

— Я бы хотел, чтобы это увидел Карвер из Университета Пердью, — сказал я. — Помните его статью в «Scientific Monthly» о ваших уравнениях четырёхмерного пространства? Это было почти личное оскорбление. Недостойное ученого. Я бы отдал последнюю рубашку, чтобы увидеть его физиономию, когда он на это взглянет. Давайте пригласим его.

Профессор Косгрейв покачал головой.

— Зачем вызывать у человека отрицательные эмоции? В мире и так хватает неприятностей без нашего участия. Я сообщу ему эту новость в мягкой форме, когда представится возможность.

Это было так похоже на профессора Косгрейва. Он всегда был таким внимательным и чутким. Всегда старался оградить других людей от неприятностей. Этот человек был слишком хорош для нашего нынешнего эгоистичного и неучтивого века. Ему следовало бы родиться в какой-нибудь утопии будущего.

«Что он предпримет теперь?» — гадал я. Перед ним открылось необозримое множество миров. Понадобилась бы целая жизнь, чтобы просто мельком взглянуть на каждый. Неужели он потратит всё время на утоление любопытства и повернется спиной к математической физике? Ведь в этой области перед ним еще стояло множество важнейших задач. Его карьера ученого только начиналась, и мир ждал от него великих свершений.

Впрочем, на данный момент чисто созерцательный этап, очевидно, захватил его целиком.

— «Страницы» в этой книге, похоже, расположены в безупречном порядке, — сказал он. — По воле случая я начал с того конца, где эволюционное развитие находится на низшей ступени. Сдвигая поле зрения сквозь неведомое измерение в одном направлении, я могу наблюдать миры один за другим, и каждый развит чуть сильнее предыдущего. Как физик, я не могу позволить себе тратить слишком много времени на удовлетворение праздного любопытства. И всё же я обязан уделить несколько дней или недель изучению этого эволюционного ряда, прежде чем передам прибор биологам. Это слишком большой соблазн для любого ученого.

В течение нескольких дней я заходил в комнату и видел его там: он буквально прикипел глазами к окулярам, будучи слишком поглощен увиденным, чтобы заметить мой приход. Его поза выражала напряженную, неподвижную сосредоточенность. Я всякий раз тихо выскальзывал вон, не желая его тревожить. Однажды я вошел и заметил, что его бьёт крупная дрожь, но он продолжает всматриваться в аппарат. Пару дней спустя я застал его в том же положении — казалось, он не шелохнулся с моего последнего визита. Всё его тело было напряжено и неподвижно. Его вид не на шутку меня взволновал. Я подошел ближе: челюсти профессора были сжаты, а дыхание стало прерывистым и тяжелым.

Встревоженный его состоянием, я кашлянул, чтобы привлечь его внимание. Он резко вздрогнул, вскочил на ноги и повернул ко мне побелевшее от ужаса лицо.

— Я всегда был ученым! — прохрипел он. — Человеком науки. Я и представить не мог, что люди… такие.

Он тяжело опустился в кресло, положив руки на колени и понурив голову.

Я заглянул в стереоскоп. На этот раз там были люди. Ряды замерших в строгом порядке воинов в сверкающих шлемах и с развевающимися знамёнами уходили в туманную даль. Но на переднем плане кипело кровавое действо: всё было забрызгано кровью, люди размахивали мечами. Тянулись ряды пленников, которым отрубали головы. Я смотрел лишь секунду, прежде чем в ужасе отшатнуться, но успел увидеть, как по земле покатилась дюжина голов, а хлынувшие фонтаны крови окатили и жертв, и палачей.

— Вам не следует на это смотреть! — воскликнул я.

Это не укладывалось в голове: деликатный, бескорыстный, мягкосердечный человек целыми днями взирал на подобные зверства.

— Так было с самого начала, — прошептал он, содрогаясь. — С тех пор, как в этой последовательности миров появились примитивные люди… война, жестокость, зверства, бессмысленные убийства…

Но я не мог оттащить его от прибора. Он подозвал меня и принялся объяснять:

— Насколько я понимаю, происходит смещение поля зрения по дуге в измерении, проходящем под прямым углом к трем известным нам измерениям. Через определенные интервалы я вижу очередной мир. В промежутках между ними — пустота. Смещение происходит за счет изменения интенсивности электрического поля в кристаллах этого соединения циркония, что меняет их преломляющую способность. Я постепенно приближаюсь по шкале к нулю. Миры становятся всё более развитыми в эволюционном плане. Теперь я это отчетливо вижу.

Через мгновение он снова склонился над прибором, полностью погрузившись в работу и не замечая меня. Я всерьез за него опасался. Заходил к нему ежедневно, и не раз случалось так, что я приходил и уходил, а он даже не осознавал, что я был в комнате. Во всем этом было что-то глубоко неправильное: эта нездоровая увлечённость человека столь тонкого душевного склада сценами нечеловеческой жестокости, подобными тем, что видел я. Однажды, когда я открыл дверь, он стоял лицом к ней, ожидая меня.

— Я почти достиг нуля. Смотрите! Мир, так похожий на наш.

В окулярах я увидел здания некоего города, довольно странного, но очень похожего на Лондон или Париж; толпы людей, спешащие по своим делам машины. Всё это было очень похоже на наш мир, но с едва уловимыми отличиями — настолько, что я был уверен: это не наш мир.

Профессор Косгрейв был бледен и взволнован.

— Человек человеку — волк! — простонал он. — Это свело бы меня с ума, если бы не одна надежда. Только что в этом прекрасном городе я видел, как толпа тащила по улицам мужчин и женщин и насаживала их тела на шесты, расставленные на мосту, а кровь стекала в реку. Но шаг за шагом растет интеллект, растет материальный прогресс. Есть надежда, что в конечном счете человек разовьет свой разум достаточно, чтобы прекратить бессмысленные, жестокие распри и научиться сотрудничеству и альтруизму. Каждый из этих миров, кажется, подводит нас к этому чуть ближе.

Он обратил мое внимание на то, что выставил регуляторы настройки на ноль, и заглянул в прибор. Затем обернулся ко мне со странной улыбкой.

— Смотрите!

Я снова прильнул к окулярам. Там был наш университетский городок и спортивная площадка, гравийные дорожки и мужское общежитие. Что через стереоскоп, что просто в окно — вид был один и тот же.

— На отметке «ноль» мы видим нашу собственную «плоскость» в неведомом измерении. Нашу страницу в этой книге. Понимаете?

— И что теперь? — спросил я.

— Теперь — отрицательные значения потенциала. Теперь мы увидим страницы, что лежат в книге впереди нас. Миры, ушедшие в своем развитии дальше нашего. Будущее! Насколько позволят индуктивность моих катушек!

Его глаза горели, дыхание участилось.

— Будущее! — прошептал он, склоняясь над окулярами и осторожно вращая ручки настройки. — В будущем — вся надежда человечества. В разуме и в науке!

Он снова погрузился в неподвижное созерцание. Время от времени он касался какого-нибудь регулятора или что-то шептал себе под нос. Наконец, когда он не проронил ни слова в течение получаса, я на цыпочках вышел из комнаты.

На следующий день я застал его напряжённо ожидающим моего прихода. Глаза его были выпучены, как у больного базедовой болезнью.

- Я не знаю, что заставляет меня продолжать! — прохрипел он. — Люди — это звери. Они безнадежны. И никогда не станут иными. Двадцать аэропланов пролетели над городом, сбрасывая бомбы. Стерли его с лица земли. Он горит и сейчас. В одном месте сквозь дым я увидел маленького ребенка, загнанного пламенем в угол двора. Огромный город, величественный, как Чикаго… море дыма и огня. — Он сидел, обхватив голову руками.

Я не знал, что сказать. Он казался совершенно сломленным; мне не удавалось его расшевелить. В конце концов я вывел его из комнаты, усадил в машину и отвёз домой. Я размышлял, как бы на время отвлечь его от этого аппарата.

Но на следующий день он снова был у прибора. У меня до четырех часов дня шли лекции, после чего я поспешил в лабораторию. Там я встретил совсем другого человека.

Он был суров и решителен. Это меня отчасти успокоило: я тревожился из‑за его безнадёжной депрессии и не понимал, что происходит с ним. Тогда мне казалось, что он стряхнул с себя уныние и решил как-то повлиять на ситуацию с войнами и развитие человечества.

- Вот мир, ушедший на тысячи лет вперед по сравнению с нашим, — рассказывал он. — Человечество заселило его так плотно, что нам и не вообразить. Слава Богу, что это всего лишь иной мир, а не наш. За тысячелетия люди ни на толику не изменили свою звериную природу. Нет — не подходите! Я не могу позволить вам стать свидетелем таких ужасов. Изувеченные солдаты — мужчины и женщины — свалены в кровавые груды высотой с Капитолий. Каждый залп этой машины убивает еще тысячу… не смотрите!

— Но это не наш мир. Мы еще можем спасти наш мир от подобной участи. Мы начнем сегодня же, Харлан, вы и я — мы не допустим, чтобы подобное случилось у нас.

— Мы должны это остановить! — повторил он, но сам продолжал сидеть и смотреть в прибор.

Я был озадачен и не на шутку встревожен. Внезапная суровая решимость этого мягкого человечка выглядела крайне странно. Я бы решил, что он притворяется ради меня, если бы не его мрачный вид. Как бы то ни было, я с облегчением увидел, что его ужасная депрессия отступила и он взял себя в руки. Так мне казалось тогда.

Он позволил мне снова увести его, и я отвез его домой. Он всё повторял с мрачной решимостью:

— Только не наша человеческая раса, мы этого не допустим!

На следующий день у меня не было лекций, и я заехал за ним домой рано утром. Он уже ушел. Я поспешил в лабораторию. Он был уже там: лихорадочно крутил ручки настройки, а затем склонился над окулярами. Он был необычно взволнован.

— Разрушительные лучи! — бросил он мне, не отрываясь от окуляров, когда я вошел. — Тысячи людей испаряются, как снежинки в дымоходе. Ужасающие взрывчатые вещества. Смертоносные газы. Бомбы, начиненные болезнетворными микробами. Дьявольская изобретательность.

Он резко повернулся ко мне.

— Все указывает на то, что наш мир — часть этой схемы. Он движется в том же направлении. Так и будет. Мы должны это остановить.

Он встал посреди комнаты и начал говорить, а я воспользовался случаем, чтобы заглянуть в окуляры.

Я увидел мёртвый мир. Развалины. Пепел. Воронки от взрывов. Разлагающиеся тела. Ни малейшего движения. Увяла даже растительность. Возле огромного орудия лежала груда готовых к выстрелу снарядов, а рядом — мертвый канонир.

В речи профессора Косгрейва появилась странная выспренность. Он говорил нелепые, глупые вещи о Всеобщем Мире. И всё же я ничего не заподозрил.

Лишь на следующее утро, когда я вошёл в лабораторию, меня внезапно осенило. Он сидел на высоком табурете, зажав в губах венок из прутиков. Увидев меня, он надел венок себе на шею и запел тонким голосом:

— Я Голубь Мира, посмотрите!

Внимайте: люди все — в родстве.

Войны не будет, мир цените,

Я распростер крыла везде.

Я Голубь Мира!

Слезы брызнули у меня из глаз, когда страшная истина наконец открылась мне. Сглатывая ком в горле, я поспешил в другую комнату к телефону. Бедный, бедный профессор Косгрейв!

Когда его уводили, я снова посмотрел в окуляры. Там была каменистая равнина, покрытая, насколько хватало глаз, гладкими, слегка волнистыми впадинами и буграми, покрытыми склизким, отвратительным грибковым налётом. Кое-где грибок покрывал бесформенные обломки, напоминавшие руины зданий. Эта картина не менялась в течение четырёх дней, пока не сели батареи прибора (я не знал, как его выключить). Теперь никто не знает, как им управлять.

Профессор Косгрейв узнаёт меня. Он всегда рад видеть меня в своей палате в лечебнице. Но говорит он со мной только о Всеобщем Братстве и о моем долге — спасти человечество от вражды и кровопролития. И при этом он машет руками, словно крыльями, и воркует.