Макс Далин Из джунглей

Никто из жителей деревни не ходит в джунгли по доброй воле.

Всё самое мерзкое в мире идёт не из городов, хотя, по рассказам бродяг, там достаточно дряни. Даже столица, где живёт Всевластитель, древнее, отвратительное место, о котором ходят жуткие слухи — и то не кажется таким кромешным. В конце концов, города — далеко, их жители появляются здесь нечасто. А столицы, быть может, даже нет вовсе.

Может, столица — просто страшная легенда, а сборщики налогов и смертепоклонники — порождения тех же джунглей. Но даже если это и не так, то столица далеко, а джунгли под самым боком.

Каждый человек выходит из дома и видит джунгли. А когда не видит, чувствует: они рядом.

Джунгли ненавидят деревню. У них с деревней — постоянная война, не прекращающаяся ни на миг. Деревенские жители кладут все силы на эту войну: расчищают, рубят, жгут, отвоёвывая себе клочок земли. Исчерпав силы, ложатся в эту землю. Джунгли тянут зелёные щупальца, дотягиваются до всего, обволакивают и обтекают, движутся с тупым, необоримым, ужасным упорством. Доводят до отчаяния. Не дают ни минуты передышки. И, стоит людям хоть чуть-чуть ослабить натиск, тут же втягивают в себя пастбища, вспаханные поля, дома, кумирни, могилы.

Наступают джунгли — наступают и твари из них.

Почти всё, что живёт в джунглях, враждебно человеку. Слишком многие их жители пьют человеческую кровь и едят плоть; большие и маленькие, с телом и без него, живые, оживлённые и полумёртвые, настоящие и выдуманные, они — кровопийцы. Если жителям джунглей не попадается взрослый, они довольствуются ребёнком; кто-то скажет, что это легче пережить. Если им не удаётся отведать человечины, они питаются тем живым, что принадлежит людям: посевами и скотом.

Люди убивают тех жителей джунглей, кого удаётся убить. Прочих — стараются отогнать. Это очень тяжело; выходит не всегда. Но защита всегда на месте.

Условная. Ненадёжная, как изгородь, сплетённая из хвороста, за которой ночуют буйволы и козы. Ненадёжная, как дверь, запертая на деревянный засов. Но, когда защита на месте, всё же немного спокойнее.

Мать Аши всегда проверяет защиту. Каждое утро и каждый вечер она молится всем, кто защищает дом, и всем, кто защищает деревню. Защитники нарисованы на стекле. Стеклянные картинки стоят на маленьком алтаре; рядом с ними горит крохотная лампадка, в ней — ложка рапсового масла и капля масла лотоса. На большой алтарь у семьи Аши нет денег, а на большую лампадку — не хватит масла.

Аши смотрит на божеств-защитников с недоверием. Судя по их виду, они сродни жителям джунглей; очевидно, поэтому они и понимают, как защитить деревню от своей родни. В конце концов, все божества — злы. Просто защитников можно задобрить молитвами и запахом благовоний, а тех, других — нет.

В хижине полутемно, но на стеклянные лики падает отблеск тусклого жёлтого огонька.

Гехна, синяя с прозеленью крылатая змея. У неё лицо похотливой женщины, синее, с красными губами. Глаза с поволокой. Косы обвиваются вокруг гибкого нелюдского тела. Острые крылья растут из шеи. Гибкий хвост закручен в спираль. Гехна охраняет жилище от мышей и крыс.

Охраняет плохо. Каждые несколько лет, когда луна приобретает красноватый цвет и саркастический оскал черепа, плохо ободранного от плоти, крысы или мыши проходят по деревне. Они чудовищны, как все порождения джунглей, и голодны, как все порождения джунглей; они жрут всё, что сумеют найти. Амбары с просом, пшеницей и рисом заполняются сплошной кишащей массой грызунов. Поля чернеют. Всё съестное в хижинах уничтожается начисто. В яслях для скота колышутся мыши.

Они сжирают ужасно много и уходят, оставляя трупики раздавленных и тех, кому на общем пиру ничего не досталось. За мышами идёт голод. От голода хранит Дишти, бледный костлявый божок с безумными глазами, ухмыляющийся, как ощеренная луна. Хранит хуже, чем Гехна — от крыс.

Лалай, громадный, красный, коренастый, с окладистой бородой, в трёхъярусной золотой короне, держащий меч с двумя лезвиями, хранит от лихорадки и чёрного мора. Лучше всех, самый сильный хранитель. Мора в деревне не было давно, а лихорадка — не повальна. Всегда кого-нибудь трясёт — но редко сразу многих.

Мхонга, грудастая жёлтая женщина, сидящая, раздвинув ноги. У неё лицо улыбающейся обезьяны. Из её женского естества вырастает красный цветок ириса, а вокруг шеи и грудей обвиваются зелёные побеги лианы-хваталки. Мхонга хранит от смертоносных тварей из джунглей. Хранит хуже всех. Рядом со статуэткой Мхонги древесный кот съел украденного в деревне ребёнка — и на её лицо брызнула кровь, но она ничего не сделала, даже не зажмурилась и не отвернулась. Аши ненавидит Мхонгу.

Её изображение надо взять с собой. Но Аши не верит. На запястьях Аши — медные браслеты с охранными знаками, у него за ушами растёрта капля священного масла лотоса. В эту защиту он тоже не верит. Он не знает, вернётся ли он домой. Но ему надо идти.

Пастух Танеб потерял буйволицу, принадлежащую семье Аши. Потерял молоко для двух маленьких сестёр. Будущих телят. Того, кто тянет плуг и борону. Нашёл голод для семьи Аши. С тех пор, как могилу отца взяли джунгли, он — последний мужчина. Он должен хотя бы попытаться найти буйволицу, ушедшую в джунгли.

А уже потом врежет Танебу. Если вернётся. Танеб не сможет заплатить за буйволицу — у него ничего нет. Каждый вечер он собирает плату с хозяев скотины: горсточки зерна, куски лепёшек, печёные бататы. Всё это съедает его немаленькая семья.

Никто не заплатит за буйволицу. И купить новую не на что.

Пока был жив отец, семья Аши зарабатывала чеканкой на меди. Самому Аши дочь правителя как-то дала целую низку монет за маленькое медное блюдо с изображением смешного слонёнка. Но отец заболел, жертвы жрецам и целителям отняли у семьи очень много, а похороны — оставшееся. Теперь не на что купить медных листов, а в долг юному чеканщику не дают. У семьи остались только буйволица и поле. Теперь — только поле. И запах меди рядом с калильной печью.

Мать Аши суёт в его сумку просяную лепёшку, он пытается сделать протестующий жест, мать не принимает протеста. Это всё, что она может дать. Лепёшка. И стеклянная Мхонга, но в Мхонгу Аши не верит.

Средняя сестрёнка Аши мелет зерно. Младшие сестрёнки играют в углу: одевают палочку в лист редьки. Палочка — богатая женщина, лист — зелёный шёлк, а голова палочки — головка жёлтого цветка.

Мать вздыхает, гладит Аши по щеке.

С тех пор, как могилу отца взяли джунгли, дожди лили дважды, а она успела стать старухой. Жители деревни живут быстро, расцветают, плодоносят и вянут так же стремительно, как цветы в джунглях. Только что девушка похожа на золотистую орхидею-бабочку — и вот она уже ссохшаяся коричневая чешуйка, оставшаяся от цветка. И вот она уже гниль, прикрытая землёй. Джунгли не дают людям жить долго: их жителям это не нравится.


Аши выходит из хижины на солнце. Солнечный свет — только в деревне; в джуглях солнца нет. Тяжёлый зной середины лета дрожит перед глазами. В мути зноя Аши видит хижины, вспаханные поля, покрытые высокой выгоревшей зеленью, кумирню, венчаемую трёхъярусной короной — и джунгли.

Повернёшься направо — джунгли. Повернёшься налево — джунгли. Джунгле взяли деревню в кольцо.

Мимо деревни идёт проезжая дорога. Она выходит из джунглей и уходит в джунгли. По ней постоянно идут и едут. С севера на юг — паломники в храм Лалая, приносить ему жертвы ради исцеления. Сквозь щёки или сквозь нос каждого паломника продета заострённая камышинка — а у богатых паломников её заменяет стальная спица. Жертва по обету. В храме они возложат её к статуе Лалая и будут молиться целую ночь. С юга на север — путники в ближайший город. Торговцы: с каждым — буйвол, запряжённый в арбу, арба нагружена товаром. Нищие — в надежде на милостыню. Бегущие от голода, бросившие дома, надеящиеся на милостыню или заработок. Жители деревень, поглощённых джунглями. Нищих легко отличить от просто голодных: у нищих — профессиональный вид, эффектные язвы, нарывы и шрамы, многие хромы, одноглазы, горбаты. Обычные голодные — просто голодные; им много не подадут.

Все эти бродяги мешают джунглям поглотить дорогу. Они всё время ходят, ходят… Джунгли тянут побеги от одной обочины к другой, ночью плесень ползёт по дороге то голубым, то жёлтым, то бурым пухом, но утром путники обрывают побеги, растаптывают плесень. Джунгли не успевают, за это они ненавидят дорогу.

За то, что путники идут по дороге, идут по ране, прорезанной прямо в теле джунглей, джунгли мстят. Днём на путников нападают маленькие твари. Если кто-нибудь имеет смелость и нахальство ехать ночью — на него может напасть что-то большое.

Советник правителя области недавно ехал по дороге на слоне, с полусотней воинов и факельным светом — хотел успеть куда-то, задержался на дороге до сумерек. Не успел никуда. Древесный кот махнул из джунглей на спину слону; прежде, чем кто-то опомнился, кот сломал советнику шею и растворился во тьме. Даже не попытался сожрать труп. Джунгли послали его не на охоту, а наказать людей.

Богатый жрец из соседнего посёлка, со своей свитой, в повозке, увешанной защитными талисманами, вёз любимую жену на праздник к храму Чритаки, богини радости. Они не добрались за день до постоялого двора, заночевали в повозке. Защита оказалась хороша; почти никто из ночных порождений джунглей не посмел к ней приблизиться. Только дух лихорадки просочился мимо всех талисманов струйкой холодного тумана. Пока жрец спал, худенький юноша-тень с нежными пальцами и громадными дикими глазами ласкал его жену. Демон ушёл под утро. Теперь жена жреца весь день — сонная, пустая, и еле справляется даже с омовениями, и почти ничего не ест. Ждёт ночи. Ночью её трясёт от безумной опустошающей страсти, она просыпается, она стонет, всхлипывает и обнимает воздух. Она похудела и почернела, глаза ввалились, а волосы выпадают целыми прядями. Вряд ли она сможет дожить до дождей.

Это богатые и сильные. У них был шанс. У обычных людей шанса нет.

Надо обязательно успеть укрыться до темноты. В чужой деревне, на постоялом дворе, в кумирне, как-то ещё. Но темнота падает занавесом; утром путники проходят мимо мертвеца, лежащего на обочине дороги около дотлевающего костра. Кровь, выливавшаяся из крохотных ранок на его шее, руках, ногах — свернулась в бурые ленты. Не успел.

Аши думает обо всём этом, когда идёт по дороге к пастбищу. Дорога идёт по деревне, но джунгли впереди. Аши думает, что и он не успеет. Отмахивается от насекомых. Всех всё равно не отгонишь. Считается, что Мхонга отпугивает тех, кто не только пьёт кровь, но и оставляет внутри тела червей или тяжёлый недуг — но это неважно. Мхонги у Аши всё равно нет, и он ей не молится.


Выгон вытоптан и пуст, но на смену обгрызенной буйволами и козами траве уже пробивается новая. Люди думают, что пастбище принадлежит их миру; в действительности оно — кусок земли, с боем взятой у джунглей, и упорная жизненная сила джунглей здесь так же жестока. Буйволы паслись вчера, за ночь трава выкинула новые побеги, а кое-где это уже не трава — деревья джунглей, их молодая поросль. Если ростки не выщиплет деревенская скотина, уже к началу дождя здесь будут заросли.

Пастбище переходит в джунгли незаметно. Трава превращается в заросли постепенно, заросли становятся кустарником, кустарник — деревьями, цепкие усы хватаются за ветки, лианы ползут по стволам, Аши делает ещё несколько шагов — и джунгли смыкаются у него за спиной, у него над головой. Чистый зной превращается во влажную духоту, выдыхаемую зеленью. Дыхание джунглей тяжело. Оно пахнет сладкой зелёной гнилью.

Невозможно найти тут буйволицу.

Невозможно найти отсюда выход.

Аши чувствует отчаяние. Он — не следопыт, не охотник, не воин. Он потерян в живой, копошащейся, зелёной гуще. Он — внутри джунглей, как внутри громадного желудка, который сейчас его переварит. Это была ошибка. Он ничего не найдёт. Семья потеряет ещё и его руки.

Но похороны Аши не будут стоить ничего. Его похоронят джунгли.

— Тонга! — зовёт он буйволицу. — Тонга, иди сюда!

Джунгли вопят, хихикают, свистят в ответ. Маленькие обезьяны с белыми окладистыми бородками вокруг чёрных сморщенных личиков проносятся по ветвям над головой Аши с птичьим щебетом.

И тут, сквозь истерические вопли джунглей, Аши слышит короткое мычание.

— Тонга! — кричит он радостно. — Пойдём домой, Тонга!

Ему кажется, буйволица мычит совсем недалеко. Она запуталась в кустарнике? Лиана-хваталка зацепила её за рога — и ей не выбраться? Страх покидает Аши, Аши улыбается. Люди побеждают джунгли понемногу — но каждый день.

Он рвётся вперёд. Заросли густы. Надо быть слоном, чтобы пройти по ним, как по траве. Аши выдёргивает тесак из ножен на поясе, рубит стебли наотмашь. Брызжет зелёная кровь.

Аши продвигается медленно и кричит: «Тонга! Тонга!». Он уверен, что найдёт дорогу назад — по переломанному и срезанному тесаком подлеску. Пот заливает его глаза, рубаха прилипла к телу, нет времени отмахиваться от насекомых — но Аши рад.

И вдруг вместо мычания он слышит человеческий стон.

— Кто здесь?! — кричит Аши, цепенея.

— Помогите… — доносится не крик — выдох. Угасающий девичий голос. Недалеко, снизу.

Что делает девушка в джунглях?

Этого не может быть. Это может быть. Какая кромешная нужда погнала её сюда? Что с ней случилось? Судя по голосу — ей очень больно. Она даже не может кричать громко. Она умирает?

Или это — голос самих джунглей? Отвлекают от буйволицы, блазнят, заманивают. Что за тварь прикинулась страдающим человеком?

Громадные цветы, раскрывшиеся прямо на корнях громадного дерева, мясистые и красные, пахнут плотью гниющего мертвеца. Мотыльковые орхидеи, качающиеся перед лицом, белые, лиловые, нежные — еле заметно пахнут речной прохладой. Стая колючих гусениц, плотная, как коврик в десять ладоней, усеянный ломкими иглами, поднимается по древесному стволу. Муравей впился в лодыжку. Пот жжёт глаза, солон на губах. Жужжат, кружатся мошки. Джунгли отвлекают, мешают думать.

— Где ты? — кричит Аши.

В ответ — стон, тишина.

Аши принимает решение.

Оно неправильное. Аши нужна буйволица, она нужна его семье, она очень нужна. Без неё сестрёнки Аши могут умереть с голоду. Аши слышит её мычание. Ему надо идти туда.

Но он поворачивает на стон. Ему нестерпимо думать, что человек умирает один, в джунглях. Через несколько дней от девушки не останется и костей — всё поглотит зелёное чудовище, всё станет неважно. Но пока она жива и испытывает неизбывный ужас.

И Аши пробирается сквозь сплетённые ветви, ломает их руками и рубит теском. И останавливается, ощутив, как под сандалией поползла трава.

Срубает пышную ветвь, усыпанную белыми цветами, мешающую видеть.

Перед ним — глубокий овраг. Над оврагом — тонкая белёсая полоска раскалённого неба. Склоны оврага заросли зеленью так густо, что дна не видно. Стоны — оттуда, снизу. Аши понимает, что случилось: девушка, пробираясь по джунглям, сорвалась вниз, падала, обдираясь об острые сучья, ломая кости. Теперь лежит на дне.

Аши кричит, пытаясь сделать голос радостным:

— Я почти нашёл тебя! Не бойся!

Стон в ответ — еле слышен.

Аши начинает спускаться по склону. Он пробует почву ногой и цепляется за ветви, проверяя их на прочность. Лишайник ненадёжен, он съезжает вниз вместе с гнилой листвой, обнажая чёрную плоть земли, перевитую кручёными жилами корней. Аши спускается страшно медленно, думает, как же будет вытаскивать умирающую девушку оттуда — и понимает, что не будет. Что, судя по всему, будет сидеть рядом с ней, гладить её по лицу и ждать, когда её душа покинет тело и отправится в непостижимые странствия. И он будет сидеть и ждать — потому что иногда и это помощь.

Аши добирается до дна. По дну течёт ручей, заросший почти сплошь. Аши идёт, раздвигая ногами траву, шершавую и жёсткую, с лезвиями по краям. Спустя небольшое время видит.

Ту, что стонала.

Из земли недалеко от воды торчит металлический стержень с заострённым концом. Это — паломнический стержень. Самые благочестивые подвижники прокалывают таким стержнем толщиной в мужской палец свои щёки, а на его далеко выступающие края вешают корзины с цветами — дар богам. Иногда несколько таких стержней — проколотый сквозь щёки, проколотый сквозь нос, проколотый сквозь мышцы на груди — несут целую кумирню, выстроенную из бумаги, цветов и шёлка у паломника на голове. С таким подношением паломники идут к чтимому божеству — чтобы оно могло обонять запах крови, цветов и обращённых к небесам мыслей. Может быть, когда-то вдоль ручья проходила дорога? Где-нибудь здесь есть сожранная джунглями кумирня?

На этот стержень она и упала, быть может — сорвалась с края обрыва. Конец стержня торчит из её спины, сбоку, пониже рёбер. Он прошёл сквозь тело, как копьё. Наконечник — в зелёном и буром.

Но она ещё жива.

И она — не человек.

Аши стоит, не смея приблизиться, и глазеет на неё с ужасом, отвращением, жалостью.

Она почти нага — её шёлковая рубаха, зацепившись за что-то, разорвалась от ворота до подола, превратилась в расползающиеся клочья. Аши видит тело золотисто-бронзовой смуглости — блестит чешуя на лопатках, чуть отдаёт прозеленью под ними, темнеет вдоль позвоночника. Округлые ягодицы — в мелкой чешуе, как в золотой пыльце. Ноги под коленями — чуть светлее, там — нежная человеческая кожа. Она босая — Аши видит её ступни, пальцы — длинные, как у птицы, с птичьми когтями. На локтях — бронзовая чешуя, чуть ниже — золотые браслеты, руки вцепились в траву, птичьи пальцы с когтями, горят на них перстни. Лица не видно. Лицо повёрнуто к земле и закрыто волосами — спутанными побегами повилики. Повилика цветёт на её голове крохотными гроздьями хрупких и нежных розовых цветочков. В остром ухе — золотое кольцо.

Тварь из джунглей попала в беду в своих джунглях.

Паломнический стержень. Священное железо. Ей не выдернуть благословенный металл из своего тела. Она умрёт у себя в джунглях, они сожрут её, как сжирают всё. Она ещё жива, потому что так же, как её джунгли, упрямо цепляется за существование вопреки всему.

В ней та же растительная жизненная сила, что и в её джунглях. Но железо убьёт и её. Железо убивает всё.

Она прикинулась человеком, отвлекла Аши от важного дела. Он смотрел на её тело, на беззащитную тварь из джунглей, уязвимую, погибающую — и пытался вызвать в себе злорадство.

Тварь с трудом поднимает голову. Смотрит на Аши. Золотые глаза — как у ядовитой змеи. Узкие щели зрачков. На девичьем лице — нет чешуи. Зелёные пряди повилики падают на лоб, спускаются ниже тонких тёмных бровей. По губе, прикушенной кошачьим клыком, течёт кровь.

Безнадёжный, бессильный, умоляющий взгляд.

Молчит.

Аши думает: сейчас я развернусь и уйду. Поднимусь по склону оврага. Пойду искать буйволицу.

Человеческие слёзы наполняют змеиные глаза. Тварь молчит.

Аши думает: она хочет, чтобы я её освободил — освобождённая, она нападёт на меня.

Слёзы переливаются через край. Светлая капля ползёт по смуглой щеке.

Аши думает: ей не может быть больно. Она — демон. И страшно ей не может быть. Это её джунгли, а смерть — её стихия. Всё это — ложь. Мне надо уходить.

Он заставляет себя повернуться к твари спиной. Идёт к тому месту, где спускался. И тут чужой голос в нём говорит: на твари — золото. Один её перстень с изумрудом цвета джунглей — и твоя семья забудет о нужде. Тебе больше не надо будет под палящим солнцем обрабатывать поле. Ты будешь сидеть у порога хижины и звенеть молоточком по долоту, а на поющей, сияющей меди под долотом родятся весёлые журавли, благородный олень, слонята и павлин, раскрывший свой великолепный хвост. Богатые женщины будут смеяться, разглядывая чеканку, и давать деньги. Твои младшие сестрёнки будут жевать молочную тянучку и есть рисовую кашу с овощами и пряностями, сколько захотят, средняя сестра выйдет замуж, а мать будет, напевая, нанизывать цветочные лепестки в гирлянду, чтобы украсить домашний алтарь.

Надо вернуться. Добить тварь и взять золото.

Аши колеблется. Он никогда не убивал живых существ. Шогдар Вечно Сияющий, творец сущего, не одобряет пролития крови. Аши грешен: когда отец был жив, Аши вместе с ним покупал у мясника мясо для еды. Вкус жареного мяса нравится Аши. Но сам не убивал.

Чужой голос в голове Аши говорит: тварь — не живое существо.

Но Аши вдруг думает, что это голос подлости. И жестокости, быть может. Но он думает и о младших сестрёнках в красных платьицах, о матери, которая варит им молочную тянучку — он поворачивает назад. От рукояти тесака горит ладонь.

Тварь слышит его шаги. Снова поднимает голову. Аши с ужасом видит, что она улыбается.

Через силу, через боль — улыбкой измученного болью существа, осознавшего: ему придут на помощь.

К щекам Аши приливает кровь. Он вкладывает тесак в ножны. Присаживается на корточки в нескольких шагах от твари.

— Скажи, — говорит Аши, — ты не попытаешься напасть, если я выдерну это?

Тварь моргает. Катится слеза, но тварь улыбается. Выдыхает с каплями крови:

— Наверное, я закричу, когда ты выдернешь это… Может быть, впаду в беспамятство… Но не думаю… что смогу напасть… даже если захочу.

— А ты умрёшь, когда я это выдерну? — спрашивает Аши. Человек бы умер.

— Нет, — шепчет тварь. — Если в моей ране не будет благословенного металла, я её залечу… Я умею залечивать многие раны — свои и чужие.

Голос у неё — как у человека, изо рта течёт тёмно-красная струйка. Она устала говорить. Аши хочет верить твари, но не верит. Она — порождение джунглей. Джунгли таятся и обманывают, джунгли берут то, что хотят — если человек не возьмёт в руки факел, топор или тесак.

Но Аши не может убить тварь.

Аши злится на себя. Он чувствует себя слабаком. Если бы он был воином из свиты правителя, он убил бы тварь и взял её золотые вещи. Воину это легко: убить живое существо и забрать то, что ему раньше принадлежало. Шкуру. Или кольца.

Но Аши не воин. Он тощий деревенский парень, чеканщик по меди, который из-за бедности живёт, как нищий крестьянин. У него нет силы, отваги и жестокости.

Аши не верит твари. Но ему жаль её.

Аши думает: надо решиться. Тесаком можно отрубить ей голову или перерезать горло. Он глубоко вдыхает. Решается.

Встаёт. Подходит к твари. Ещё раз вдыхает. Хватается за стержень, торчащий у твари из бока, и дёргает его изо всех сил.

Тварь издаёт дикий нестерпимый визг. От её пронзительного визга у Аши ломит виски. Тёмная кровь брызжет струёй. Тварь поворачивается на бок, выдирает клок собственных волос — побегов повилики — и зажимает ими раны на спине и чуть ниже груди. С трудом садится. Аши смотрит на её голый живот, с которого сполз остаток рубахи, и на человеческую грудь. Грудь нежна и округла, соски тёмно-алы, словно зёрна граната. На животе и груди нет чешуи.

У Аши ещё не было подруги. Ему тяжело смотреть на грудь твари, но отвести взгляд он не в силах.

Тварь сидит перед ним на земле, и руки у неё заняты ранами. Она смотрит Аши в глаза, снизу вверх. Ей не стыдно. У Аши снова горят щёки.

Тварь гибко стирает плечом кровь, текущую изо рта. Повилика на её голове шевелится, растёт так быстро, что за ростом можно следить.

Аши снова садится на корточки.

— Хочешь, чтобы я в благодарность за спасение легла рядом с тобой? — спрашивает тварь.

Боли в её голосе меньше, дышит она легче. От смысла её слов взгляд Аши соскальзывает с её груди на гниющие листья и папоротник, растущий из них.

Она нелюдь, но женщина, думает Аши. Подло требовать у женщины соития из благодарности. Но вслух он этого не говорит.

— Ты же — тварь из джунглей, — говорит он и улыбается. — А я простой человек. Мне не пристало прикасаться к телу демона, я найду себе жену среди таких же, как я.

— Но ты хочешь, чтобы я отблагодарила тебя, да? — говорит тварь. С каждой минутой она приходит в себя. — Может, ты хочешь золота? Оно тебе наверняка нужно.

Тварь снимает с длинных птичьих пальцев перстни с изумрудами невероятной красоты: густой зелени, почти переходящей в синеву, более тёплой зелени — как лист монстеры под солнцем, светлой зелени, теплейшей, как молодые побеги… Изумруды цвета джунглей — в золотых оправах тонкой нечеловеческой работы. Аши смотрит, как они таинственно мерцают на узкой нелюдской ладони.

— Далеко в джунглях, — говорит тварь тоном старой сказительницы, — есть давным-давно забытый людьми человеческий город. Деревья проросли насквозь дряхлые стены, кумирня обвита лианами, а на базарной площади, превратившейся в заросли, играют обезьяны. В подвалах владетельского дворца ещё целы несметные богатства. Если хочешь, я покажу тебе путь — и ты станешь богаче правителя, ты сам станешь владетелем.

Аши мотает головой, стряхивая с себя наваждение и золотой туман. Усмехается.

— Ты лгунья, тварь из джунглей. Даже если ты не заманиваешь меня в джунгли, чтобы съесть. Как я заберу с собой сокровище, о котором ты говоришь? Как принесу его в деревню? Как сберегу? У меня нет ни свиты, не солдат, я не умею воевать, да если бы и умел, думаешь, я тесаком защитил бы твой клад от людей правителя, а тем более — владетеля?

— Может, они не стали бы отбирать то, что твоё? — говорит тварь. Она смеётся, как весёлая девушка, оживая, и Аши приятно смотреть на её расцветающее лицо. Даже золотые змениные глаза уже не кажутся нестерпимо ужасными. — Вдруг они решили бы уважать закон?

Аши смеётся в ответ.

— Закон — это то, что они сами придумывают, — говорит он весело. — Они придумали бы закон, обязывающий меня отдать им золото. А до того, я спал бы, вздрагивая от каждого шороха — в ожидании воров или убийц. Золото счастья не даёт, а жизни забирает. А у меня несколько жизней, которые надо защитить.

— Мне померещился золотой туман вокруг тебя, — говорит тварь.

Аши пронзает стыдом.

— Тебе померещилось, — кивает он. — Ты пребывала в полубеспамятстве.

Тварь улыбается лукаво.

— Человек, сорви для меня несколько листьев с пурпурными прожилками. Вот они, у тебя за спиной. Я не могу встать, а их сок поставит меня на ноги. Это лучшее исцеляющее снадобье для дхангу, для таких, как я.

Аши на миг забывает дышать.

— Ты — дхангу?! Ложь джунглей, их насмешка, их фальшивые обещания? Ты — демон предательства? — и смеётся. — Нет, листья рвать не стану. Хочешь, чтобы я повернулся к тебе спиной, потому что собираешься напасть сзади?

Дхангу потягивается. Кривится от боли.

— О, ложь, насмешка, фальшь! Предательство! И всё это — моим джунглям, моим прекрасным джунглям! Нет уж, позволь мне оставить себе лишь насмешку — а прочее неси с собой туда, откуда принёс, в свой человеческий мир. Я не стану тебя убивать. Неужели ты боишься раненой женщины, юноша с мускулами и тесаком?

— Это подначка, — говорит Аши. — Это насмешка и ложь. Я не боюсь раненой женщины, я опасаюсь подлости дхангу, дикой твари из диких зарослей, опасной, как древесная кошка.

— Отговорки тру-уса! — тянет дхангу и хихикает.

Аши фыркает.

— Я не воин, — говорит он уязвлённо. — Я и не должен быть смелым.

Но встаёт, отходит на несколько шагов и рвёт мясистые листья с пурпурными прожилками, всей спиной и всем слухом обращаясь к дхангу, однако, не оглядываясь. Дхангу хохочет.

Аши протягивает ей листья. Дхангу совершает омовение в ручье, отнимает от ран пропитанные кровью клубки зелёных волос, плещет на себя водой. Прикладывает к ранам мокрые размятые листья, несколько листьев суёт в рот и жуёт с тем отвращением, с каким собака по весне щиплет траву. Зелёный и пурпурный сок течёт, дхангу слизывает его раздвоенным языком.

Аши смеётся. Страх покинул его сердце.


Аши и дхангу стоят на краю оврага. Аши удивлён собственными поступками: он касался дхангу, подавал ей руку, поддерживал её, чтобы она могла подняться наверх. Его пальцы помнят её горячее тело. Её тело твёрдо, как у питона: под нежным атласом кожи — стальные змеиные мускулы. Дхангу — хищное растение, повилика и мухоловка, дхангу — змея, удущающая и жалящая.

Но Аши не боится стоять рядом с демоном. Он смотрит, как в её отросших зелёных кудрях раскрываются бутоны крохотных розовых цветов — и это приятно. Аши думает о том, как прекрасны золотые змеиные глаза — не по-людски.

О том, как прекрасны, сильны, неистовы, беспощадны, но всё равно прекрасны порождения джунглей. О том, что дхангу права: джунгли прекрасны. И эти мысли всё меняют, даже то, что касается жизни и смерти.

Аши чувствует себя перерождённым. Он каким-то образом, не проходя через смерть, поднялся на новую ступень бытия. Он ещё не осознал всё до конца, но ощущает перерождение всем телом, как лёгкость и силу. Аши решил бы, что это чары дхангу, но чувствует, что лёгкость и сила пришли не извне, а из глубины его собственного существа, будто раньше лежали где-то на дне души, как в тюрьме-колодце, закованные в цепи. Аши весело.

— Как же ты попала на дно оврага? — спрашивает Аши.

— За мной охотились, — говорит дхангу. — И я охотилась. Это — охотничья неудача. Если бы не ты, моё тело стало бы плотью джунглей. А как ты попал сюда? Я была удивлена, учуяв присутствие неподалёку человека из деревни — одного.

— Я разыскивал свою буйволицу, — говорит Аши. — Мне кажется, я слышал её голос. Но теперь уже тихо, вокруг лишь голоса джунглей. Её уже сожрали древесные коты, или чёрный тигр-убийца пришёл из чащи. Мне очень жаль её. И мои маленькие сёстры останутся без молока.

Уголки губ дхангу вздрагивают, будто ей тоже жаль человечьих детей.

— Знаешь, что? — говорит она. — Иди на деревенское пастбище. Ты легко найдёшь дорогу по собственным зарубкам. Мы встретимся на краю выгона; я попробую отыскать твою буйволицу. Если ты не хочешь моего тела и моего золота, я отдам тебе твоё, — говорит дхангу и смеётся.

Аши кивает. Он не верит дхангу, но рад такой развязке. Это — лучшее, что могло бы случиться. Этот намёк на жест доброй воли.

Дхангу дотрагивается птичьим когтем до щеки Аши. Аши касается пальцем её щеки. Они расходятся в разные стороны. Аши идёт по тропе, которую себе выломал, и думает о похоти, жестокости и золоте. Как о далёком и чужом. Ему почти хорошо, его огорчает только гибель буйволицы.

Но даже это уже не кажется облаком мрака, нависшим над головой. У Аши откуда-то взялись силы надеяться на лучшее. Он срывает одуряюще благоуханный белый цветок и втыкает себе в волосы. Аши — чеканщик по меди. Он найдёт способ заработать.

После зелёного сумрака джунглей на выгоне очень светло, но день начинает клониться к вечеру. Аши смотрит на солнце, склонившееся к горизонту, и небо, налившееся синевой и бледной розовостью. Садится под дерево, на обгрызенную вытоптанную траву, которая упрямо поднимается, несмотря ни на какое насилие. Аши думает об непобедимой жизненной силе джунглей — и вдруг сознаёт, что часть этой силы, этой страстной жажды, каким-то образом передалась и ему.

Через улыбку дхангу?

Аши, щурясь, смотрит на солнце и думает о звонкой сияющей меди. О гирляндах мальв, олеандров и орхидей. О маленьких бородатых обезьянах. Об огромных пёстрых бабочках. О пряной и бессмертной красоте джунглей. О том, как он воспроизведёт её в точных линиях, упругих и гибких, как всё в джунглях. Ему хочется касаться меди, выбивать на ней рисунок — даже не потому, что это принесёт достаток. Потому, что надо как-то выразить новое понимание.

Аши ничего не ждёт. Делает вид, что ждёт. Громадный лист, как опахало раба, прикрывает его от предвечернего зноя. Аши чувствует себя, как владетель, созерцающий мир с балкона своего мраморного дворца. Само ощущение это и его осознание — смешны.

И вдруг он всем телом ощущает лёгкую дрожь земли. Идёт стадо.

Но деревенское стадо — в деревне. Аши встаёт на ноги, оглядывается. Часть дороги, видимая с выгона, почти пуста, только какой-то бедолага тащит за собой гружёную мешками двухколёсную тележку. Никто не гонит скот.

Топот буйволов и мычание становятся ближе. Буйволы идут из джунглей. Аши замирает на месте.

Они выходят на выгон один за другим. Их шесть. Это бурые дикие буйволицы, с крутыми острыми рогами, с глыбами мощных мышц, распирающими лоснистую шкуру. Рядом с двумя буйволицами — телята. Громадный вожак, с проседью, несокрушимый, как гранитный валун, идёт впереди, хмуро глядя вокруг тёмными влажными глазами.

На холке вожака сидит дхангу. Зелёный шёлк на ней — это листья из джунглей. Вечернее солнце зажигает на ней золото. Она радостно улыбается и болтает босыми ногами.

— О! — Аши взмахивает руками в поисках слов. — Дхангу, это не те буйволы! Это же дикие буйволы! Что ты делаешь?

Дхангу хохочет, спрыгивает со спины вожака, обнимает его за шею.

— Прости, Аши, — говорит она, лаская громадного зверя. — Чёрный тигр растерзал твою буйволицу. Джунгли жестоки. Но я думала о твоих маленьких сёстрах. Я спросила буйволов, кто из них хочет жить с людьми. Эти откликнулись

Аши подходит ближе. Бурая дикая буйволица тянется к его рукам, совсем как Тонга. К горлу Аши подступает комок. Он гладит дикарку по морде, достаёт из торбы лепёшку, отламывает кусочек и протягивает буйволице. Буйволица жуёт хлеб и смотрит на Аши влажно и кротко.

Аши разламывает лепёшку на мелкие части и угощает буйволов. Их мягкие губы берут хлеб у него с ладони — и это похоже на присягу. Седой вожак подходит последним.

Аши гладит его по голове. Аши хочется быть почтительным. У седого вожака почти человеческий взгляд; он похож на реинкарнацию старого полководца, давно раскаявшегося в прежних грехах и просветлённого.

Дхангу наблюдает за ними, скрестив руки на груди.

— Они вправду пойдут, — говорит Аши. — Удивительно, как ты уговорила этого седого.

Дхангу хихикает.

— Ему нравится внимание женщин из числа таких же, как он.

Аши подходит к ней. Говорит, глядя в золотые глаза:

— Я рад, что ты осталась жива. Я тебе благодарен. Я больше не боюсь твоих джунглей — и больше не испугаюсь, даже если они будут убивать меня. Всему живому доля когда-нибудь умереть… но пока я жив, мне не хочется тратить себя на недоверие и страх. Скажи, дхангу, у тебя есть имя?

Дхангу кивает. Снимает с тонкого птичьего пальца перстень с тёмно-зелёным камнем. В живой глубине изумруда горят жаркие солнечные искры. Дхангу берёт Аши за руку и пытается надеть перстень на его мизинец.

Руки Аши слишком велики, а руки дхангу слишком хрупки. Перстень узок. Она оставляет попытки. Срывает травинку — и травинка в её пальцах превращается в шнурок из зелёного шёлка. Дхангу продевает шнурок в перстень, завязывает узелком, накидывает Аши на шею.

— Моё имя — Чонгра, — говорит дхангу. — Я всё о тебе знаю. Это — камень, из-за которого ты хотел убить, но не убил меня. Не показывай его никому. Украденное у джунглей может принести беду — и подаренное джунглями может принести беду; будь осторожен. Джунгли жестоки, но люди жесточе.

— Зачем? — спрашивает Аши. — Зачем ты даришь мне это?

— Затем, чтобы видеть твоё лицо отражённым в изумруде, — говорит Чонгра. — Мне, твари из джунглей, может захотеться увидеть твоё лицо.

Холодный камень согревается телом. Аши говорит огорчённо:

— Мне нечего подарить тебе взамен.

— Жизнь — не такой уж и дешёвый подарок, — отвечает Чонгра. — А кроме жизни, ты случайно дал мне и ещё кое-что.

— Я не понимаю, — говорит Аши деланно сердито.

— Ну и не надо, — хихикает Чонгра. — Может, поймёшь в другой раз.

Будет другой раз? От этих слов у Аши щекотно под рёбрами.

Небо розовеет, рыжеет. Смеркается. Из джунглей тянет погребной сыростью.

Из чащи с писком взлетает стая ушастых летучих лисиц. Для упырей ещё рано. Воздух наполняется влагой, вызывающей озноб; вот-вот поползёт туман. Буйволы щиплют траву и косятся на Аши. Вожак лёг, подёргивает ушами, отгоняя вечерних насекомых.

Аши не торопится. Ему жутко и весело. От новых чувств сердце щемит.

— Тебе надо уйти до темноты, — говорит Чонгра. — Ты осмелел до неосмотрительности, герой.

— Мне жаль расстаться с тобой, — сознаётся Аши. Смущённо улыбается.

— Но твоя мать волнуется, а сёстры ждут молоко, — смеётся Чонгра. — Ты должен идти домой, а не болтать до опасного сумрака с тварью из джунглей.

Аши гладит Чонгру по щеке, как подругу:

— Благодати тебе…

Чонгра едва ощутимо царапает когтями:

— И тебе, — и уходит, не оборачиваясь.

Аши смотрит ей вслед с сожалением, пока джунгли не берут её. Свистит буйволам. Буйволы подходят — не как стадо, как друзья, которых он окликнул. Аши идёт в деревню вместе со стадом, с буйволами, как со свитой. Думает странные вещи.

Человек входит в джунгли — и изменяется, или джунгли его изменяют. И он, изменённый, возвращается назад, где всё осталось по-прежнему.

И идти в собственную деревню — неуютно, неловко. То ли ты провинился, то ли перед тобой провинились. Аши думает о вспаханных полях, о молоке и молочных тянучках, о красных платьицах сестёр, о звонкой меди.

Аши думает о золотых глазах и спутанных побегах повилики.

О жизни и о смерти.

И стадо входит в деревню, когда над джунглями уже полыхает закат.

Загрузка...