Искатель, 2007 №10

Дорогие читатели, предлагаем вашему вниманию подборку рассказов нового автора, практикующего судмедэксперта Андрея Ломачинского, который ныне проживает в США. Рассказы довольно-таки интересные, поскольку автор описывает курьезы медицины, общей медкриминалистики и судебной экспертизы.

Следующий сборник «Детективы Искателя» (№ 4, книга в твердом переплете) полностью составлен из подобных, но более откровенных и захватывающих произведений А. Ломачинского. Он выйдет в свет в ноябре под названием «Рассказы судмедэксперта». Те из вас, кто не подписался на «Детективы Искателя», могут это сделать с любого номера по каталогам «Почта России» (индекс 10924) и «Пресса России» (индекс 38304). Те же, кто не может подписаться, но хотел бы познакомиться с этим сборником, пожалуйста, присылайте заявки в редакцию. Мы вышлем книги наложенным платежом.

ИЗЛЕЧЕНИЕ ОТ РАКА

Давным-давно в городе Выборге жили-были два врача — доктор Райтсман и доктор Кузнецов. На чем специализировался доктор Райтсман я забыл, а вот специализацию доктора Кузнецова я буду помнить до самых глубоких седин старческого маразма. Онколог он был. Причем если верить материалам того уголовного дела и документам, присланным на судебно-экспертную медицинскую оценку, то онкологом он был классным. Никаких диссертаций не писал, но по части практического лечения многих злокачественных заболеваний, да и по теоретическим знаниям доктор Кузнецов запросто мог составить конкуренцию какому-нибудь периферийному профессору из областного мединститута.

Коллеги о Кузнецове давали самые положительные отзывы: взяток не брал принципиально, специальную литературу читал тоннами, в консультациях не отказывал, а когда консультировал, то нос не задирал и был всегда профессионально честен — слов «этого я не знаю» не боялся. Добрый, по характеру уравновешенный, бытом доволен, хороший семьянин, никаких психопатологических выходок за всю жизнь этого доктора не зарегистрировано. От пациентов отбоя не было, а сами пациенты и их родственники только гимны славы этому доктору пели — лучший критерий оценки любого врача. Одним словом, как тогда говорили, достойный советский человек.

Доктор Райтсман и доктор Кузнецов были близкими друзьями. Антисемитизм в среде настоящих врачей-профессионалов явление редкое, особенно в советское время. Там больше профессиональные и личностные качества ценились, нежели национальность. Дружили доктора семьями, прочно и долго. Дети в этих семьях друг друга с раннего детства знали, и отношения у них были как у близких родственников. Жены ни одного праздника не помнили, где бы порознь. Даже отпуска подгадывали так, чтоб все было одной большой компанией. Да и увлечения у этих докторов были одни и те же — любили выходы на природу, особенно грибы и охоту на боровую дичь.

На здоровье друзья не жаловались, и, хоть медицину знали, оба смолили папиросы «Беломор» как сапожники. Поэтому у обоих докторов, разумеется, были хронические бронхиты заядлых курильщиков — периодически друзья выслушивали друг у друга свистящие хрипы в легких и шутили на тему тех же сапожников без сапог. Такое наплевательское отношение к собственному здоровью было весьма распространено в интеллигентской провинциальной среде того времени.

И вот пришла семья Райтсманов в дом Кузнецовых встретить Новый год. «Советское шампанское» на столе, лучшие коньяки и деликатесы — не взятки, а знаки почтения от благодарных больных. По телевизору Брежнев поздравление от-шамкал, часы бьют двенадцать. Все поднимают фужеры и пьют первый тост за наступивший. Улыбки, радость на лицах, предвкушение хорошего застолья. Но через минуту доктору Райтсману становится плохо — он бледнеет и бежит в туалет. Там его скручивает сильный желудочный спазм, а минутой позже приходит облегчение в виде рвоты. Доктор Кузнецов без всяких церемоний открывает незапертую дверь, входит и смотрит в унитаз. Там свежевыпитое шампанское с прожилками крови. Новогодний вечер испорчен: рвота с кровью без причины — всегда тревога для онколога.

Без всяких церемоний Кузнецов заводит друга в спальню, просит раздеться и лечь на кровать. Пальцы привычно утопают в ставшей податливой передней брюшной стенке. Мнет Кузнецов живот другу и становится все серьезней и серьезней. Долго мнет. Жены за стол зовут, хватит, мол, с кем не бывает. Мужики, перестаньте друг на друга страх нагонять. Идите коньячку по маленькой — все как рукой снимет! Не слушает доктор Кузнецов, злой стал, орет, чтоб не мешали. Пошел периферийные лимфоузлы пальпировать[1], лезет в пах, давит под мышками и над ключицами. А в одной из надключичных ямок непонятный желвачок. Хватает стетоскоп и долго слушает легкие. Потом основательно выстукивает грудную клетку. И начинают дрожать пальцы у доктора Кузнецова… «Ладно, пошли к столу. Пить не советую и кушай умеренно. Завтра с полудня ничего не есть, с шести вечера и жидкости не пить, а второго числа с самого утра ко мне в кабинет».

Второго января с утра первый раз в своей жизни доктор Кузнецов послал куда подальше своих плановых больных. Регистратура обозлилась, да высок был авторитет доктора. Кому талончики переписали, кого, несмотря на протесты, к другим докторам направили, кого попросили подождать. Все утро возился доктор со своим другом. Лично водил на рентген и в лабораторию. Принес рентгенологу бутылку «Наполеона», давно стоявшую музейным экспонатом дома, а после разговора с завлабораторией на столе оставил коробку «Пиковой дамы». Среди коллег такие вещи не популярны, сотрудники подарки принять отказываются — принцип «ты мне, я тебе» дороже. Отнесли подарки назад и отдали медсестре, что в кабинете у онколога сидела.

Наконец вернулся Кузнецов к себе в кабинет и сразу за телефон. На весь Выборг тогда единственный эндоскоп имелся. Эндоскоп — это такая штука, которой через рот в желудок залезть можно, посмотреть, что там творится, ну, и биопсию взять, отщипнуть кусочек тканей для анализа под микроскопом. Звонит эндоскописту, просит немедленно принять больного Райтсмана. Эндоскопист тоже весь день скомкал, но раз аж сам Кузнецов просит, то будет сделано. Затем хирургу звонит — моему другу нужно срочно лимфоузел из надключичной ямки вырезать, опять же на гистологию. Затем патологу — ставь на уши всю свою патогистологическую лабораторию, а мои анализы в первую очередь! И тот согласен. Еще просит несколько дополнительных стеклышек с прокрашенными тканями подготовить — для его собственного изучения и если кому на консультацию послать придется. И это будет сделано. Надо сказать, что доктор Кузнецов сам микроскопа не чурался. Стоял у него в кабинете отличный бинокуляр[2], и стоял отнюдь не для мебели. Частенько Кузнецов у него просиживал, изучая сложные тканевые изменения с подозрением на малигнизацию[3].

Все, что надо, доктору Райтсману сделали. Как никогда быстро результаты легли на стол. Остался Кузнецов после работы, обложился атласами по онкологической патологии и стал смотреть препараты тканей своего друга. Сидел за микроскопом допоздна, иногда переводя глаза с микрополя на матовый яркий экран на стене, где висели многочисленные рентгеновские снимки больного Райтсмана. Опустела поликлиника, вот уже и дежурному терапевту надо уходить. Дождался Кузнецов, когда тот примет последнего больного, и заходит к нему в кабинет. Такой просьбы от Кузнецова никто из коллег не припоминал, хотя то, что доктор попросил у коллеги, считалось делом обычным. А попросил он для себя банальный больничный на три дня с диагнозом ОРЗ. Сказал честно, что в Ленинград смотаться надо, надо срочно и по личному. Друг Райтсман дома тоже на больничном маялся, но этому законно выписали открытый лист — без указания даты, когда на работу являться.

Собрал Кузнецов свои записи, все рентгенограммы, микропрепараты и другие анализы и принес всё домой. Рано утром набил вторую сумку лучшим коньяком, сел в электричку и покатил в Ленинград. Хоть и не занимался этот доктор наукой, но многих знакомых в научных кругах имел. Остановился на три дня у кого-то из них. За это время своей «болезни» успел пройтись по светилам онкологии из 1-го Меда, зашел на кафедру патанатомии в Сангиге, сходил к коллегам в Онкоцентр. Везде народ только недоумение выражает. Мол, ну чего ты к нам с такой элементарщиной приперся? Ты ведь сам классный специалист, какие еще у тебя могут быть сомнения? Задачка для студентов-второкурсников — это же элементарная, типичная аденокарцинома! Злокачественная опухоль тканей желудка, а раз имеются метастазы в легких и по всем лимфоузлам, то и диагноз проще пареной репы — рак четвертой стадии. Прогноз больного однозначный — сливайте воду, выходите в тамбур, приехали. Станция «Терминальная», осторожно, двери закрываются, следующая станция — «Кладбище». Никто ничем помочь не может. Поздно. Давно поздно. Слушает эти очевидные истины доктор Кузнецов, а у самого в глазах слезы. Да все было ясно и понятно, только друг это — на чудо надежда была. А чудес, как известно, не бывает.

Здесь уместно сделать одно лирическое отступление. Точнее, не лирическое, а бульварно-популяризаторское. Пусть медики снисходительно улыбнутся, да хоть остальным понятней будет. То, что рак — это клеточная мутация, все знают. Но это не совсем верно. Каждую секунду в нормальном человеческом организме происходит более двух миллионов изменений хромосомного аппарата, однако двумя миллионами раков в секунду мы не заболеваем. Большинство мутаций не опасны, и хромосомные поломки чинятся не выходя из клеточного ядра — есть там специальные репарационные механизмы нашего генного аппарата. Но некоторые мутации «прорываются», что, в общем, тоже не проблема. Иммунная система стоит на страже — такие клетки-изменники быстро отыскиваются лимфоцитами и моментально уничтожаются, как предатели. Разные лимфоциты работают в нашей иммунной опричнине, есть там и высокоспециализированные следователи, и штатные палачи. Прямо так и называются — Т-киллеры, и это научный термин, а не жаргон. Так вот, эти киллеры без других типов лимфоцитарных клеток беспомощны. Не видят они клетку-мутанта. А вот почему не видят — вопрос открытый. Если кто на него ответит — то это Нобелевская премия в области медицины и золотой памятник при жизни от всего благодарного человечества.

Понятно теперь, почему рак — это не только и не столько мутация, сколько брешь в системе «свой-чужой»? Как только принял организм мутировавшую клетку за нормальную, последняя сразу начинает свое простое быдлячье дело — жрать, гадить, безудержно размножаться и ломать все вокруг. На начальной стадии такую опухоль можно вырезать. Есть в онкохирургии одно святое правило: маленький рак — большая операция, большой рак — маленькая операция. Ну а на последней стадии, когда опухоль набросала своих клеток во все органы, или, если по-научному, распространила метастазы, операция зачастую совершенно бесполезна. Так, кое-какая терапия может лишь слегка замедлить процесс, и не более. Хотя в виде редчайшего казуса в мировой практике имелись единичные наблюдения, когда иммунная система восстанавливала контроль над ситуацией и происходило самоизлечение от рака. «Единичные» и «в мировой» — это ключевые слова. Никто из обычных практикующих онкологов такого не наблюдал и на подобную казуистику ссылаться не любит. Шанс стать миллионером, играя в лотерею, во много раз выше, чем самоизлечение от рака.

Вернулся доктор Кузнецов из Питера, взял дома немного спиртяшки и пошел в гости к другу Райтсману. Несколько дубовая советская медицинская этика предписывала диагноз онкологического заболевания от самого больного скрывать, обнадеживая бедняг всякой лажей. Правду надлежало сообщать только ближайшим родственникам в строго конфиденциальной форме. Но Райтсман был друг и врач — не мог ему Кузнецов врать. Опять же впервые в жизни наплевал он на медицинскую этику. Разлил спиртик и на вопрос «а мне можно?» ответил прямо — тебе, брат, теперь все можно. Неоперабельная аденокарцинома у тебя, друг ты мой милый. Что такое карцинома, пояснять не буду, сам вроде знаешь одну из самых злых опухолей. Следующий Новый год нам вместе уже не встретить, да и на охоту не сходить. Счет, в лучшем случае, на месяцы. Приведи дела и душу в порядок, чему быть — тому не миновать.

Как другу говорю: мучить ни тебя, ни твою семью я не собираюсь — не будет ни радио-, ни химиотерапии. Не нравится — иди к другому специалисту. В твоем случае чем скорее, тем лучше. Обезболивающих вплоть до наркоты, транквилизаторов, антидепрессантов и любой другой дряни получишь столько, сколько захочешь. Одно дополнительное средство тебе лишь посоветую — пей побольше гранатового сока. Он слизистую слегка дубит — по моим наблюдениям, лучшая добавка в диету в таких случаях.

Доктор Райтсман вздохнул и сказал, что обо всем догадался еще на кровати в доме Кузнецова в новогодний вечер. Поблагодарил за откровенность и дружеское участие. К ситуации отнесся философски — хоть и был он евреем без иудаизма, но и атеистическую марксистско-ленинскую философию не ценил. Ну что же, пора — значит, пора. Посмотрим, что лежит за чертой, откуда не возвращаются. Дети подросли, жена в торговле крутится — вытянет! Стал он спокойным и уравновешенным. Сам составил список препаратов, которые посчитал нужными, и моментально получил на всё выписанные Кузнецовым красные рецепты со специальными печатями для доставки на дом.

Позвал жену. Попросил не плакать, все ей рассказал и наказал весь Выборгпродторг перерыть, но притащить домой десять ящиков гранатового сока. Напоследок обнял по-братски доктора Кузнецова, а потом сказал как отрезал — к нему больше не заходить, пока сам не позовет. А позовет, когда боли нестерпимыми станут. А пока не стали, отложит доктор все дела, прочитает то, что не дочитал, простит тех, кого не простил, а между делами займется обычным созерцанием окружающей реальности, наблюдать которую осталось недолго. Поэтому такая вот дружеская просьба — не беспокоить. Других знакомых доктор Райтсман собирался оповестить позже. Выпили друзья по прощальному стопарику, и ушел доктор Кузнецов домой. А дома впервые после студенческих лет нажрался в драбадан.

Проходят месяцы. Доктор Райтсман не звонит. Мадам Кузнецова как-то пыталась набрать номер Райтсманов, за что получила по рукам от мужа, никогда подобного себе не позволявшего. Желание друга было святым. Подошла осень, охотничий сезон в разгаре. В лесу красота, заветные места лежат под желто-красным одеялом. Только без друга не тянет больше Кузнецова на охоту. Вдруг в ночь с пятницы на субботу звонит Райтсман. На охоту зовет. Вроде как вчера с Кузнецовым расстался. У онколога сразу только одна мысль в голове — все, конец, метастазы в мозгу, бред начался. Осторожно начинает выяснять состояние больного. Райтсман в ответ смеется бодрым голосом: «Да нормальное состояние. Курить бросил, по утрам бегаю, вчера только из лесу вернулся, хорошие места нашел, где дичи много, а охотников мало. Поехали, не пожалеешь! Болей давно нет, бредом не страдаю. Короче, садись набивать патронташ, а утром ко мне».

Не верит Кузнецов, но все же собирается на охоту. Если с другом плохо, то стоит ли врать его семье, а потом глупо извиняться, что, мол, зашел навестить, да не вовремя, в столь ранний дурацкий час и еще в несуразной охотничьей экипировке? Утро. Как много раз за много лет стоит Кузнецов перед квартирой друга. Звонить нельзя — давнишний уговор родственников не будить. Дверь должна быть не заперта. Точно не заперта. В прихожей свет. На тумбочке сидит довольный Райтсман и натягивает сапоги. Рядом ружье и рюкзачок. Палец к губам — не шуми, все спят. Друзья выходят на лестницу. Райтсман запирает дверь и быстро сбегает на улицу. За ним ничего не понимающий Кузнецов. Поведение абсолютно нормальное — в смысле абсолютно странное, — поведение здорового сорокалетнего мужика в отличной физической форме. На электричку опаздываем, давай бегом. У курящего Кузнецова задышка, у некурящего и бегающего по утрам Райтсмана — нет. Сели в электричку.

— Слушай, Райтсман, хватит загадок — рассказывай все и подробно! Что делал и как себя чувствуешь?

— Чувствую себя прекрасно, а что делал… Как — что делал, что ты сказал, то и делал. Ничего не делал, гранатовый сок пил!

Нужная остановка. Электричка пискнула колесами, пшикнула открывшимися дверями. Друзья идут в лес. Хорошее место Райтсман нашел — рябчик есть. Дождался доктор Кузнецов первого дуплета доктора Райтсмана, подошел к другу вплотную и разрядил свой двенадцатый калибр ему в область сердца. Потом достал свой охотничий нож, труп раздел и провел патологоанатомическое вскрытие с полным извлечением органокомплекса от языка до ануса. Всего-то с парой отступлений от правил классической патанатомии — теплый труп под секцию пошел да череп вскрыт непрофессионально. Циркулярной пилы не было, пришлось топориком поработать. Правду говорил доктор Райтсман — рак рассосался!

После этого доктор Кузнецов разобрал свое и райтсманово ружья, забрал патронташи, труп прикрыл плащом и хорошенько запомнил место. А дальше сел в электричку и поехал в город Выборг. В Выборге сразу пришел в привокзальное отделение милиции, сдал ружья и рассказал всю историю…

Занималась бы этим делом только выборгская прокуратура, кабы его КГБ по особому статусу не повело. Местный следак по особо важным решил, что доктор Кузнецов открыл средство от рака — гранатовый сок. И привлекла гэбуха Военно-медицинскую академию по полной секретной программе. Ведь если действительно все дело в гранатовом соке, то государственный доход в чистой валюте с подобной разработки может и нефтяной переплюнуть! Делов-то — выделить действующее начало и запатентовать препарат.

«Судебка», «патанатомия», «фармакология», «токсикология» и куча других кафедр привлекались. Гранатовый сок подвергали всесторонним анализам, но ничего специфического не обнаружили. Ну, нашли какие-то сапонины да флавоноиды с определенным противоопухолевым действием, только при желании такое и в морковке, и в свекле найти можно. Лечить не лечит, но оказывает «положительное действие».

По всему Союзу тонны гранатового сока были выданы онкологическим больным в чистом виде — тоже никакого эффекта. Производство гранатового сока по всей субтропической зоне Союза не справлялось с масштабами темы. Закупали консервированный где могли — от Ирана до Израиля. Опоили гранатовым концентратом десятки категорий онкологических больных — эффект опять же нулевой. Почему-то это мифическое средство помогло одному Райтсману. Взялись тогда за него, точнее за его останки, — тело Райтсмана основательно изучалось всеми возможными методиками. Нашли зажившие рубцы от опухоли и метастазов. Не нашли ни одной раковой клетки и причины исцеления.

Доктору Кузнецову прижизненного золотого памятника не воздвигнуто. По слухам, на суде он сам для себя попросил высшую меру и в дальнейшем никаких кассаций да прошений о помиловании не подавал.

АВТОНОМНЫЙ АППЕНДИЦИТ

Старший лейтенант Пахомов ничем особенным не блистал. Три года назад он окончил 4-й факультет Военно-медицинской академии и вышел в жизнь заурядным флотским военврачом. Хотя Пахомов был прилежен в учебе, троек за свои шесть курсантских лет он нахватал порядочно и уже с той поры особых планов на жизнь не строил. Перспектива дослужиться до майора, а потом выйти на пенсию участковым терапевтом его вполне устраивала. А пока Пахомов был молод, и, несмотря на три года северной службы, его романтическая тяга к морским походам, как ни странно, не увяла. Распределился он в самый военно-морской город СССР — Североморск, оплот Северного флота. Там находилась крупнейшая база военных кораблей и подводных лодок. На одну из них, на жаргоне называемых «золотыми рыбками» за свою запредельную дороговизну, Пахомов и попал врачом. Вообще-то это была большая лодочка — атомный подводный стратегический ракетоносец.

Холодная война была в самом разгаре, и назначение подобных крейсеров было более чем серьезное. Им не предлагалось выслеживать авианосные группировки противника, им не доверялись разведки и диверсии — им в случае войны предстояло нанести удары возмездия. Залп даже одной такой подводной лодки, нашпигованной ракетами с мегатонными термоядерными боеголовками, гарантированно уничтожал противника в терминах «потерь, неприемлемых для нации», выжигая города и обращая экономику в руины. Понятно, что при таких амбициях выход на боевое задание был делом сверхсекретным и хорошо спланированным.

Подлодка скрытно шла в нужный район, где могла замереть на месяцы, пребывая в ежесекундной готовности разнести полконтинента. Срыв подобного задания, любое отклонение от графика дежурств, да и само обнаружение лодки противником были непозволительными ЧП. Понятно, что и экипажи для таких прогулок подбирали и готовили с особой тщательностью. Народ набирался не только морально годный, самурайско-суперменовый, но и физически здоровый. Получалось, что врачу на подлодке и делать-то особо нечего, в смысле по его непосредственной медицинской части.

Это была всего вторая автономка доктора Пахомова. О самом задании, о том что, как и где, знают всего несколько человек — сам капраз, командир корабля, да капдва, штурман. Ну, может, еще кто из особо приближенных. Для доктора, впрочем, как и для большинства офицеров, вопрос о конечности Вселенной на полгода или больше решается однозначно — она сжимается до размеров подлодки. Самым любимым местом становится медпункт — специальная каюта, где есть все, даже операционный стол. В нормальных условиях он не заметен, так как прислонен к стене, откуда его можно откинуть и даже полежать на нем от нечего делать.

За автономку много таких часов набегает — бесцельного и приятного лежания в ленивой истоме. За дверью подводный корабль живет своей размеренной жизнью: где-то отдаются и четко выполняются команды, работают механизмы и обслуживающие их люди, где-то кто-то что-то рапортует, кто-то куда-то топает или даже бежит. А для тебя время остановилось — ты лежишь на любимом операционном столе, в приятно пахнущей медициной и антисептиками такой родной каюте — и просто смотришь в белый потолок. Впрочем, пора вставать. Скоро обед, надо сходить на камбуз, формально проверить санитарное состояние, снять пробу и расписаться в журнале. Короче, изобразить видимость некоей деятельности, оправдывающей пребывание доктора на субмарине. Вот и получается, что доктор здесь — как машина в масле, стоит законсервированным на всякий случай.

Обед прошел как обычно. Доктор пробу снял, а вот сама порция почему-то в рот не полезла. После приема пищи замполит решил провести очередное политзанятие. На берегу это была бы скукота, а тут развлечение, привносящее разнообразие в монотонную жизнь. Доктор Пахомов всегда серьезно относился к подобного рода мероприятиям. Если просили выступить, то непременно готовился и выступал, что надо конспектировал, да и выступления товарищей внимательно слушал. Но не сегодня.

На обеде за миской супа внезапно мысли доктора закрутились назад, он стал мучительно вспоминать курсантское время, Академию и свои занятия по хирургии. Впервые он решил не присутствовать на политзанятии. А виной тому симптомы. Доктор снова лежал на своем любимом операционном столе, в десятый раз перебирая в памяти те немногие операции, на которых он побывал зеленым ассистентом-крючкодержцем, и парочку операций, выполненных его собственными руками. Он вспоминал банальную аппендэктомию — удаление червеобразного отростка при аппендиците. Операция на подлодке — явление из ряда вон выходящее, хотя все условия для этого есть. Но, наверное, не в этом случае.

Дело в том, что симптомы острого аппендицита появились у самого доктора Пахомова. После несъеденного обеда неприятно засосало под ложечкой, потом боль возникла где-то ниже печени. Потом спустилась до края таза. Брюшная стенка внизу живота в правой половине затвердела. Если медленно давить, то боль несколько утихает, а вот если резко отпустить, то острый приступ боли, кажется, пробивает живот насквозь. Сильная боль, до крика.

Пахомов, скрючившись, слазит со стола и медленно садится на стул перед микроскопом. Колет себе палец, сосет кровь в трубочку. Пахнущий уксусом раствор моментально разрушает красные клетки, но не трогает белые. Доктор осторожно заполняет сетчатую камеру[4] и садится считать лейкоциты. Здесь вам не больница, лаборантов нет, и любой анализ приходится делать самому. Черт, выраженный лейкоцитоз[5]! Еще температура поднялась. Для верности надо бы градусник в жопу засунуть. Опять ложится на любимый операционный стол. Как хочется подогнуть ноги, вроде боль немного стихает. Так, лишим сами себя девственности термометром. Не до смеха, повышенная ректальная температура развеяла последние сомнения и надежды — банальный классический аппендицит! Надо звать капитана — командира и бога всего и вся на нашей бандуре. Такие вещи надо вместе решать.

В двери появляется голова стармеха. «Ну как?» — «Хреново, зови командира». Приходят командир, старпом, особист. Появляется замполит. О-о-о, даже политзанятия прервал! Еще кто-то мельтешит сзади. Начинается не опрос, а допрос больного. Потом слово берет капраз. Ситуация мерзопакостная, домой идти никак нельзя, да и долго туда добираться, считай, Тихий океан надо пересечь. Это тебе, доктор, по страшному секрету говорим, в нарушение всех инструкций. И никакую посудину вызвать не можем. Ну, чтоб тебя перегрузить и в ближайший порт доставить. Всплыть не можем. Ничего не можем. Даже компрессированный радиосигнал на спутник послать нельзя. Все, что мы можем, — это океан слушать, ну и временами космос через специальную антенну-буй. А иначе — это срыв задания и громадная брешь в обороне. Извини, старший лейтенант Пахомов, но на подобный случай, как с тобой, у нас инструкция строгая. Жаль, что в инструкции аппендицит у самого доктора не предусмотрен. Скажи нам, что с тобой будет с позиции твоей медицины. Помрешь?

«Что будет-то? А то будет — отросток наполнится гноем и станет флегмонозным. Потом перейдет в гангренозный, так как ткани умрут и сосуды затромбируются. Потом «гнилой червяк» лопнет и начнется перитонит[6]. Если перитонит будет не сильно разлит, то можно выжить. В конце концов сформируется холодный инфильтрат, который можно прооперировать и через полгода. Но далеко не всегда. Чаще от перитонита человек умирает. Или от заражения крови вместе с перитонитом. Так что скорее всего помру.

Ваше решение я слышал, теперь вы послушайте мое: Родину я люблю, ситуацию понимаю, вас не виню — наша боевая задача поважнее отдельной жизни будет. Раз эвакуация невозможна, то шансы выхода через холодный инфильтрат я использовать не буду. Хреновые шансы, да и больно. Наркотой да гормонами с антибиотиками всю автономку ширяться не хочу. Это уже мой приказ, я хоть и маленький начальник, но медслужбы. Операция будет. Удачная или неудачная — это как получится. Авантюра, конечно, но в процентном отношении шансов берег увидеть не меньше, чем если ничего не делать.

А раз никто, кроме меня, операций не делал, то я ее делать и буду. В помощники мне боцмана Кисельчука позовите, он садист известный и крови не боится. Да с камбуза мичмана Петрюхина, пойдет кок за второго ассистента. И еще одна помощь нужна — надо здоровое зеркало из кают-компании притащить в мою «медичку» и повесить его там горизонтально над столом, а операционную лампу поставить с правого боку. Ну и замполит нужен — будет перед моим носом книжку листать, меня ободрять и нашатырь под нос совать, если отключусь. Пусть поработает санитаром — один нестерильный нам все равно необходим».

Капраз — это железо, нет, сталь каленая. Подпольная кличка «Камаз» — эмоций, как у грузовика. А тут вдруг преобразило мужика. Всех из «медички» выгнал. Крепко сжал руку Пахомова, трясет, что-то такое правильное сказать пытается, а вылезает что-то глупое: «Прости, сынок, ну, пойми, сынок, если смерть, сынок, вроде как я тебя приговорил. Вроде на моей совести… Как матери сказать, сынок… Не прощу себе, но поделать ничего не могу, сынок. Служба…»

А доктор ему и отвечает: «Товарищ капитан первого ранга! Мы это обсудили. В журнале я свою запись сделаю. Решение мое, приказ мой, подпись моя. Если что, так прямо и матери и командованию доложите. А вам лично скажу — я старался быть достойным офицером, хоть и нагоняи от вас получал. Мое отношение к службе не изменилось, поэтому разрешите приступить к выполнению своих непосредственных обязанностей». Капраз опять стал «Камазом»: «Разрешаю, товарищ старший лейтенант. Выполняйте, Пахомов! Но смотрите, чтоб всё как надо. Я лично проконтролирую — как закончите, вашу книжку ко мне в каюту!» Рассмешил Пахомова такой ответ, он без головного убора, лежа на столе, отдал честь «под козырек» и с улыбкой ответил бодрое: «Есть! Будет книжка у вас. Рекомендую, как лучшее снотворное».

Пахомов кое-как слез со стола и, держась за стенки и переборки, пошел писать назначение операции самому себе. В ведущих хирургах он оставил себя, боцман с поваром пошли первым и вторым ассистентами. Операционной сестры не было, замполита приписали как «лицо, временно исполняющее санитарные обязанности». Написал он и про метод предполагаемой операции, и про зеркало, которое уже технари устанавливали в его малюсенькой операционной. К нему заглянул кок. «Сан Сергеич, хорошо, что заглянул. Найди мне чистую поллитровую банку с крышкой — мы туда формалина нальем и отросток как вещественное доказательство положим». — «Будет сделано».

Затем опять в операционную — там уже всё моется, дезинфицируется. Зеркало на месте. Пахомов садится на стул и начинает давать указания — откуда что достать, где что открыть, куда что поставить. Наконец готово. Опять по стеночкам идет в каюту. Операционная бригада в сборе. Начинается нудный инструктаж: как вести себя стерильным, как руки мыть, что можно, что нельзя. Ну невозможно курс общей хирургии прочитать за час, да еще заочно. Понял доктор, что только зря время тратит. «Там на месте разберемся — что скажу, то и делать будете. Снимай, ребята, робу, надевай нестерильные халаты, маски и фартуки. Давай теперь мне лобок, пузо и ноги от стопы до колена брить. И чтоб было чисто, как у баб-манекенщиц! А ноги зачем? Надо! Задумка одна есть». Обрили здесь же, в каюте.

Снова в операционной. Бактерицидную лампу выключили, чтоб не резала глаза своим сине-ультрафиолетовым светом. Доктор налил первомура[7] из черной бутыли, развел и стал мыться. Один. Ассистенты смотрят. Затем Пахомов лезет в биксы, корцангом достает перчатки и стерильный халат, одевается. Затем накрывает столик с инструментами. Инструментов кладет больше, чем надо, — с такой бригадой точно половина окажется на полу. Готово. Все покрывается стерильной простыней до поры до времени. «Ну что, мужики, надо бы мне капельницу поставить, но не в руку — в ногу, для того и брил. Руки мне свободными нужны».

Пахомов бесцеремонно раздевается догола. На нем остаются перчатки, маска и белый колпак. На ногу накладывается легкодавящий жгут. Вены выступили, как у рысака на ипподроме. Вот хорошая — на голени. Игла у внутривенной системы толстая, колоть такой самому себя ой как неприятно. Под кожей сразу надувается синяк. Черт, с самого начала не все так гладко, как хотелось. Надо опять покопаться, поискать венку, поширять. Наконец из иглы выбивается бодрая струйка черной венозной крови. Подсоединяется капельница, ослабляется жгут. Теперь порядок. Физраствор пущен редкими каплями, пока сильнее не надо. Пластырем фиксируется игла по ходу вены.

«Ой, бля! Одну вещь забыл. Товарищ капитан второго ранга, сходите ко мне в каюту, там в тумбочке пачка презервативов!»

Замполит удивленно смотрит на доктора: «Гондоны? На подводной лодке? Мы же в порты не заходим! Или вы что тут втихую…»

«Да несите их сюда, сейчас увидите, что к чему!»

Возвращается замполит с пачкой презервативов. Пахомов уже не стерильный, хоть все еще в перчатках — после «сервировки» он уже хватался за что попало. Он стягивает перчатки и достает два презерватива. Разворачивает и вкладывает один в один. Потом срезает «носик» — спермоприемник. Достает резиновый катетер[8] и капельницу. Соединяет их в одну длинную трубку и опускает ее в градуированную банку под столом. Катетер продевает через презервативы и засовывает себе в член, по трубке начинает бежать моча. «Так, эту золотую жидкость мы мерить будем, сколько когда натекло. Без катетера, боюсь, что мне будет не проссаться после операции. Вообще-то его туда стерильным надо пихать, ну да ладно — уретрит[9] не самое худшее в нашем деле. Пойдет и так». Презервативы плотно надеваются на член и фиксируются пластырем к коже и катетеру. Получается герметичная манжета — о катетере можно забыть на время операции. Опорожненный мочевой пузырь, сжавшись, что-то сдвинул в брюхе, и боль резко усилилась. Черт, с трубкой в мочевике, с капельницей в ноге и сильными болями в животе уже совсем не побегаешь. А-ля хирург-паралитик.

Дальше Пахомов велит поднести ему банку от капельницы. Заранее заготовлен шприц с лошадиной дозой мощного антибиотика широкого спектра действия[10]. Такого при нормальной операции не надо. Это так, подстраховка на всякий случай, операция-то совсем ненормальная. Харакири, а не операция. Кто за что тут поручиться может! Поэтому пойдет антибиотик внутривенно-капельно — береженого Бог бережет.

«Ну все, ребята, идите ручки щеткой под краном помойте. Пять минут на ручку. Хватило бы и двух, но опять же, подстрахуемся. Помылись — теперь руки в таз с первомуром, квасим кисти секунд тридцать, а затем начинаем поливать раствором руку от самого локтевого сгиба. Отлично! Мокрые руки держать вверх. Да не так, твою мать! Чо ты их держишь, как немец под Сталинградом? Вверх, но перед собой. Ничего не касаясь, ко мне!» Пахомов корцангом выдает стерильные полотенца, что заблаговременно положил на столик с хирургическим инструментом. Хоть и наставлял, что надо начинать сушить с пальцев, а уж потом все остальное и на кисть больше не возвращаться, не получается у них. Вытирают, как тряпкой солидол после работы. В любой хирургии заставили бы перемываться. Но нам пойдет, лучшего от такой «профессуры» не дождешься.

Теперь халаты. Пахомов берет в свою руку шарик со спиртом — намоченный марлевый комочек. Вроде тоже общие правила нарушает. Разворачивает халат лицом к себе, просит механика просунуть туда руки. Руки просовываются и тыкаются в нестерильное тело голого Пахомова. «Так, ты расстерилизовался. На тебе шарик со спиртом — тщательно три руки и держи их перед собой». Опять же по-нормальному и руки перемыть надо, и халат сменить. Да ну его — болит сильно. Побыстрей бы уже. Повар точь-в-точь повторяет ошибку боцмана. Ну и тебе спирт на руки. Готово.

«Так, дай мне вон тот разрезанный целлофановый кулек. Я его себе на грудь до шеи пластырем налеплю вместо фартука. Теперь меня повторно моем. Замполит, неси тазик!» Полулежа, Пахомов отмыл руки, без всяких церемоний схватил стерильное полотенце, высушил первомур. Взял халат со столика, просунул руки — замполит, завязывай тесемки сзади. Халат подогнул до солнечного сплетения. Дальше халат не нужен — на половине тела доктор кончается и начинается больной.

«Опять спирт на руки, надеваем перчатки». Вначале доктор натянул свои, затем помог ассистентам. Ну, и снова спирт. «Спирт — наше спасение, даже если и не вовнутрь. Вроде бы есть возражения? Вовнутрь будет после снятия швов. Замполит, поддерживаете? Ну, если даже замполит поддерживает — тогда точно будет. И снятие швов, и спирт. Красимся! — Пахомов начинает густо мазать свой живот йодом. — Вот и чуть подсохло. Теперь давай простыню, будем операционное поле накрывать. Ты что, дурак, делаешь?! Зачем ты это говно с пола поднял?! Не эту простыню надо. Ну-ка возьми спирт на руки два раза, а нагибаться в операционной имеет право один замполит. Всем стоять, как будто ломов наглотались! Руки до яиц не опускать!

Правильно — вот эту стерильную простынку. Теперь цапки давай. Каких таких тяпок не видишь? Я сказал — цапки! А-а-а, так это у вас на Украине так тяпки называются. Я и не знал. Давай вон те зажимчики-кривули, это и есть цапки. Черт, ими через простынь за тело хватать надо. О-о-ой! А-а-ай! Ы-ы-ых! Блядь! Фух, ну вот и все. Да нет, не все — обрадовались. Все — в смысле все готово начинать операцию. Всем спирт на руки!» Руки дружно полезли в банку с шариками, как дети за конфетами. Любая операционная сестра лопнула бы от смеха.

«Замполит, вон ту банку давай. Нет, не наркоз. Если вы возьметесь провести операцию, то с удовольствием сам себе наркоз дам. Новокаин это — местная анестезия будет. Да-да, вот именно, чтоб «заморозить». Пахомов набирает здоровый шприц новокаина. Начинает себя потихоньку колоть по месту предполагаемого разреза. Кожа взбухла лимонной корочкой. Перед продвижением иглы предпосылает новокаин. Вроде не очень больно, но страдание на лице видно. Один шприц, другой, третий. Вот и подкожка набухла. Только руки уже дрожат. Черт подери, что за дела, ведь считай, что еще и не начинал.

«Сан Сергеич! Вы буженину делали? А ее маринадом напитывали? Да вы что — пользовались для этого обычным шприцем? Это очень хорошо! Тогда возьмите у меня шприц и напитайте стенку моего брюха новокаиновым маринадом из этой банки. Не бойтесь — получится. Я пока чуть отдохну — расслаблюсь. Только стенку насквозь не проткни. Да не бойся — вгони шприца по три-четыре в обе стороны». Кок начал старательно ширять новокаин в ткани. Ни о какой анатомии он не думал и перед уколом лекарство не предпосылал. Получалось очень больно — точно как в гуся или свинину. Однако уже через десять минут боль стала тупеть и гаснуть. Количество бестолково вколотого лекарства переходило в качество обезболивания. Пора за нож!

Пахомов опять скомандовал лозунг дня — спирт на руки. За дверями операционной явно стоял народ — командир корабля приказал подежурить на подхвате, вдруг ИМ чего понадобится. Раздались смешки — во дают, их медициной уже по всей лодке несет. Видимо, вентиляционная система быстро разносила хлорно-бензиновый и эфирно-спиртовой букеты хирургических запахов. Пахомов с опаской взял в еще мокрую от спирта перчатку брюшистый скальпель. По спине побежали мурашки, ноги похолодели, а в руках снова появилась дрожь. Вот дьявол, только сейчас он ощутил, как страшно резать себя. Сразу пожалел, что не выпил сто граммов спирта перед операцией — ни замполит, ни особист, ни кэп не сказали бы ни слова. Сам решил, что оперировать «под газом» не в его интересах. Тогда терпи.

Доктор зажмурил глаза и решил испытать — будет больно или нет. Он без всякого прицеливания нажал острием скальпеля на кожу. Ощущалось слабое тупое давление. Когда он открыл глаза, то с удивлением обнаружил полупогруженный скальпель в лужице крови. Боли не было. Проба пера очень обнадежила Пахомова, он осушил ранку марлевым шариком и решил, что дальнейший разрез проведет от нее — просто расширится в обе стороны. Вроде и так на месте. Разрез надо сделать большой — от таких слесарей-поваров с маленьким разрезом помощи не будет.

Пахомов, закусив губу, стал резать кожу вверх от ранки. Ливанула кровь, хоть и полосонул он не глубоко. Разрез получился под каким-то углом, некрасивый. Надо бы и вниз сразу расшириться. Салфетки быстро намокали и тяжелели. Вместе с кровью сочился новокаин, от явно плохой инфильтрации. Пахомов нашел пару кровящих мест и сунул туда москиты. Держать голову становилось все труднее и труднее — шея крупно дрожала. Пришла пора воспользоваться зеркалом. Завязать узел под кровеостанавливающим зажимом, глядя в зеркало, оказалось делом почти невозможным. Зеркальное отражение полностью переворачивало движения, и вместо работы оставалась досада. Оставалось вязать на ощупь. «Замполит, пустите раствор в капельнице почаще — три капли на две секунды. Похоже, мне предстоит немного крови потерять!» Наконец наложил две несчастные лигатуры — можно дорезать вниз.

Разрез опять получился кривой, и рана стала несколько напоминать математический знак «<» — «меньше», только с более тупым углом. Внизу чувствовалась боль, но кровило не так сильно. Опять москиты легли на сосуды. Поймать кончик сосуда не удавалось, а когда это выходило, то попутно захватывалось немного тканей. Такие перевязанные кусочки могут дать некрозы[11]. Но уж лучше так, чем никак.

Пахомов опять взял шприц и скомандовал растянуть рану крючками. Как крючков нету? А что это? Нет, боцман, «цэ нэ грабэльки», эти грабли и есть крючки. Рана растянута. Страх кромсать самого себя почти ушел. Для пущей само-страховки доктор берет наполненные новокаином шприцы и вкалывает их в открытую рану в подлежащие ткани брюшной стенки, за апоневроз[12] и мышцы, туда, где ему сейчас придется резать. Колоть себя можно с комфортом — глядя в зеркало. Новокаина вогнано много — боли нет совсем, но есть чувство распирания в тканях.

Опять скальпель. Подкожка рассечена окончательно и по всей длине. Палец лежит на фасции — блестящей пленочке из сухожильной ткани. Кок нашел забавным ловить кровящие сосуды — в ране уже торчит дюжина москитов, а кровотечения нет! Может, был прав Мао Цзедун, когда сказал, что маоизм и китайская культурная революция позволяют подготовить врача-специалиста за 2–3 месяца. Ортодоксальный марксист-ленинец Пахомов начинал верить великому китайскому кормчему. Боцман и кок в такие сложности не лезли, но сосуды вязали. Не быстро и неправильно, но прочно: «Ты побачь — уця блядына соскоче. Давай другу нытку! Чи как там ее — лихамэнту». — «Не лигаменту, а лигатуру!» — «Да якось воно будэ — нехай лигатура[13]. Сымай щипцы, звязав!»

Тут кок, забыв про стерильность, бросает крючок и начинает старательно тереть свой нос под маской. Маска мажется кровью. Первым заорал замполит: «Ты чо, урод, делаешь!!! Спирт на руки!» Вмешивается доктор: «И перчатку сменить, а потом опять спирт на руки. Смотри, и замполит к хирургии за час приобщился!» Точно, прав Мао.

Кок идет «перестерилизовываться», первоначальный стресс из-за ответственности, свалившейся на боцмана, явно уже отпустил. «Доктор, ты ж мэнэ говорив, шо у тэбе спирту нэма. Глянь, скильки тратим! Извините, товарищ капитан второго ранга, цэ бэз намеков». Замполит тоже не прочь разрядить обстановочку, но должность обязывает к строгости: «У нас сухой закон. Это мы не обсуждаем. Сказано же: как будем швы снимать, тогда и устроим доктору ревизию». Похоже, что в благополучном исходе операции никто из них не сомневается, хоть сделано всего ничего. Вся аппендэктомия еще впереди.

Кок занимает свое место. Пахомов опять берет скальпель и вскрывает апоневроз. Ярко-алыми губами выворачиваются мышцы. Где-то перерезана небольшая артерия, и из нее тонкой струйкой бьет кровь, окропляя мелкими пятнышками простыню и халат кока. «Боцман, лови эту суку — видишь, как кровит!» — орет несколько струхнувший доктор. «Да, боцман, ты и вправду садист — чего полраны в зажим схватил? Пересади его аккуратненько на кончик сосуда. Замполит, раствор в капельнице кончился. Поставь вон ту, маленькую, и гони частыми каплями. Как только прокапает, опять поставишь большую, но на редкие капли. Вот так, теперь капает хорошо».

«Похоже, ребята и с этим кровотечением справились. Ох и узлы! Им же только швартовые вязать! Хотя вяжут же крючки на леску; может, есть надежда, что узлы не разойдутся ночью. Может, и не спущу на первый послеоперационный день свою кровушку. Дальше мышцы в другом направлении идут — тут не только резать, но и тупо расслаивать надо. Ха, получилось — мужики сильные, им мясо раздвинуть не проблема. И кровит мало. Так, ребята, теперь начинается самое трудное. Замполит, держи им картинку!» Замполит открывает учебник по хирургии. «Мы сейчас на глубокой фасции — ее разрезать особых проблем нет. Там дальше брюшина. Она мягкая, и вскрыть ее надо аккуратно. А вот потом будет самое сложное.

Судя по болям, аппендикс мой за слепой и восходящей толстой кишкой спрятан. Сам он в рану не выпрыгнет. Надеюсь, что брюшиной он все же не прикрыт и вы его без труда вытащите. Но очень бережно! Если он лопнет — то смерть. Сбоку у него может быть пленочка-брыжейка. Его надо будет в рану вывести, два раза перевязать и посередине перевязок отрезать. Ну а потом культю йодом обжечь и кисетом обшить. Я вам много помочь в выделении аппендикса не смогу. Как вскроете брюшину, то под кишку — сюда, сюда и сюда — надо наколоть новокаина длинной иглой. И только потом за отросток браться, иначе я могу сознание от боли потерять. Поняли?»

Объясняя, Пахомов водил по картинке кончиком зажима, оставаясь стерильным. Но теперь ляп дал боцман — он ткнул пальцем в перчатке в книжку, оставив там красное пятно: «Так шо, мне в эту дырку к тебе прям в брюхо руками лезть?»

Доктор крайне вымученно улыбнулся: «Да, только перчатку смени и спирт на руки». Пахомов чувствовал себя все хуже и хуже, и контролировать ситуацию ему становилось тяжело. «Давайте, ребята, побыстрее, хреново мне. За кишки потянете, могу отключиться. Тогда вам замполит один будет эту книжку читать».

В брюшную полость вошли быстро и без проблем. Брюшину сам Пахомов подхватил пинцетом, и боцман без колебаний одним движением рассек ее, приговаривая: «Брюхо як у семги, а икры нэма!» Потом попытались подвинуть слепую кишку для забрюшинной анестезии. Тут и началась главная пытка! У Пахомова выступили слезы, его пробила дрожь с холодным потом. Через стон он сказал: «Стойте, мужики, очень больно! Плесните на кишку пару шприцов новокаина, должно помочь, а потом продолжим». Вне зависимости от обезболивающего эффекта, он решил терпеть и стиснул зубы. Плеснули. Подождали минуту и опять полезли куда-то колоть. Вроде боль немного стихла, но все равно, когда тянули кишку, она оставалась на грани переносимости. Слезы полились ручьем, а стоны доктор уже и не сдерживал. «Бля-ди, давайте скорее отросток в рану!!! Мочи больше нет!»

Боцман в очередной раз сказал свое заклинание «а якось воно будэ» и решительно запустил руку в рану. Пахомову показалось, что с кишками у него попутно выдирают и сердце. Внезапно боль унялась. Левая рука боцмана все еще утопала где-то в пахомовском брюхе, а правая рука бережно, двумя пальчиками, вертикально держала весьма длинный, багрово-синий червеобразный отросток. Анатомическая удача — брыжейки практически не было, все сосуды шли прямо по стенке аппендикса. К ране вплотную прижималась слепая кишка. Пахомов схватил лигатуру и попытался приподняться. Замполит поддерживал его под плечи. Напряжение брюшной стенки опять пробудило боль, и Пахомов заговорил с подвыванием: «Щаа-ас, я-ааа, аппендюка, тебя-ааа, суку, перевяжу!» Перевязал. Хорошо ли, плохо — сил нет переделывать. Уже лежа и глядя в зеркало, перевязал еще раз. Потом окрасил йодом своего больного червяка и отсек его.

Замполит заорал: «Есть операция!!!» и подставил банку с формалином. Отросток плюхнулся в банку, а культя и слепая кишка опять ушли в рану. Вот досада! «Боцман, достань опять, так, чтоб обрубок мне был виден! Ушить надо!» Пытка повторилась снова и закончилась тем же — странно и совсем не по-хирургически выкрутив руки, боцман снова вытянул слепую кишку. Он сильно и больно давил на брюхо. Картина такой ассистенции совершенно не походила на то, что делают в клиниках. Слабеющей рукой Пахомов взял иглодержатель с кетгутом — специальной рассасывающейся нитью. «Только бы не проколоть кишку насквозь!» Он еще раз прижег культю отростка йодом и попытался подцепить иголкой наружный слой цекума[14]. Выходило плохо.

Иглодержатель перешел в руки кока. У того тоже выходило не лучше — кое-где нить прорвала ткани, но местами держала. Попытались затянуть кисет. Получилось довольно некрасиво, но культя отростка утопилась. «Ладно, не на экзамене, сойдет и такая паутина. Вяжем». Узел Пахомов завязал сам. Показал, как надо шить брюшину простейшим обвивным швом. На это дело пошел боцман, твердя свою мантру: «А якось воно будэ, а шо — як матрас штопать!» Потом лавсаном ушили апоневроз. Узлы были несколько кривые, но фасция на удивление сошлась весьма ровно. Брюшная стенка была настолько перекачана новокаином, что ее Пахомов уже шил сам, практически не ощущая никакой боли. Сам он и закончил операцию, наложив швы на кожу. Швы, правда, тоже были далеко не мастерские — кое-где выглядывали «рыбьи рты» от неправильно сошедшихся краев под узлом. Да плевать — лишь бы не разошлось, а уж уродливые рубцы на брюхе как-нибудь переживем.

Наконец наложена повязка. «Замполит, сколько там мочи с меня накапало?»

«А кто его знает — банка полная, и лужа на полу… Да мы помоем!»

«А времени сколько прошло?»

«Кто его знает. Долго возились, а время мы что-то и не засекали…»

«Да-а, бригада у меня подобралась. Ладно, вытащите мне катетер, пора перебраться из операционной в каюту-изолятор».

Напоследок Пахомов засадил десять миллиграммов морфина прямо в капельницу, со словами, что работа работой, но надо и отдохнуть. Затем быстро докапал остатки и приказал сменить банку на обычный физраствор. В физраствор опять дали антибиотик и пустили очень редкими каплями, а глаза доктора заблестели и по телу разлилась приятная истома. Боль и сомнения отступили на второй план. Хотелось покоя и уюта. Подали носилки, и множество сильных рук бережно сняли расслабленное тело со стола и потащили в изолятор. Пахомов пошутил, что сегодня он порядок нарушает и протокол операции писать не будет. Похоже, никто его шутку не понял. А через десять минут доктор уже спал странным сном с сюрреалистически-яркими сновидениями.

Наутро (если такое деление времени применимо к подводным лодкам в автономном походе) температура была 38.

Рядом на стуле дремал офицер-акустик свободной смены. Понятно, в сиделки к доктору-герою рвались многие. Пахомов негромко позвал спящего: «Василь, ты мне утку не подашь? Боюсь, что швы хреновые, разойдутся. На постельке хочу дней пять полежать». Акустик подскочил как ужаленный и стал подкладывать утку. Оправившись, доктор попросил новую банку физраствора и еще раз засадил туда антибиотик. Тут в дверь постучали — это был капраз, командир ракетоносца собственной персоной.

«Ну, здравствуй, док. А ты, старлей, мужик! Придем домой, проси что хочешь — на любую учебу отправлю. Сам по штабам хлопотать буду. Эх, жалко такого хлопца терять, но уж если ты себя смог прооперировать, то уж других… Ты — хирург!»

«Спасибо, товарищ капитан. Спасибо за доверие!» Потом они еще поболтали с полчаса в основном на околомедицинские темы, и шеф собрался уходить. Тут из-под одеяла Пахомова раздался нелицеприятный громкий пердеж, и каюта быстро наполнилась «ароматом». Капраз сконфузился, а Пахомов закричал: «Ура! Это моя самая приятная музыка на сегодня! Газы отошли — кишечник работает. Уж не буду извиняться». Капраз улыбнулся, опять пожал доктору руку и вышел из благоухающей каюты.

Затем пришел кок. После доктора его помощников — боцмана и кока — на борту чествовали героями номер два и три, а замполита — номер четыре. Правда, из рассказа самого замполита получалось, что это он чуть ли не единолично выполнил операцию, руководствуясь исключительно мудрыми решениями партии. Хотя все знали вес замполитовских слов. Собственно, кок заглянул узнать, чего же больной желает откушать. Сегодня, пожалуй, ничего — попьем глюкозки. А вот назавтра захотелось гоголя-моголя, манной каши на молоке и шоколадных конфет. Кок на каприз не обиделся, сказал, что исполнит.

К вечеру температура спала до тридцати семи, что Пахомову страшно понравилось. Антибиотики прокапали еще раз, а потом надобность в них отпала. Доктор полный курс завершать явно не собирался. На ночь он решил никаких обезболивающих не принимать, а выпил две таблетки нитрозепама — сильного транквилизатора со снотворным эффектом. Шов болел, но вполне терпимо. Под «транками» спалось нормально.

На следующий день кок принес красиво сервированный поднос с тарелкой манной каши на молоке и гоголем-мо-голем. И то и другое было сделано из порошковых продуктов, но вполне вкусно. Пахомов поел, а дальше началось странное. Шоколад! Коробка конфет от самого капитана (хранил себе на день рождения), старпомовские трюфеля, «Птичье молоко» от штурмана, «Каракумы» от радиста, грильяж в шоколаде от ракетчиков, шоколад «Вдохновение» от реакторного отсека и много, много чего. За свою лежку Пахомов съел по чуть-чуть из каждой коробки, а остальное сберег на собственную «выписку» — ссыпал остатки в большую чашку и раздал всем в кают-компании после ужина к чаю. Праздник-то семейный, общий!

Швы Пахомов снимать не спешил — решил подождать для верности до седьмого дня, хотя рана выглядела вполне прилично. Не совсем он себе верил — мало ли чего и как он там навязал, пусть срастется получше. Вечером шестого дня к нему опять зашел «Камаз». Видимо, от замполита разнюхал, что доктор кое-чего наобещал. Тянуть волынку и косить смысла не имело, и Пахомов решил сказать командиру в открытую: «Товарищ капитан, я тут это… ну, тогда, бригаде моей пообещал… Мол, если все нормально будет, ну, я всем спиртяшки плесну. Так, символически, немного…» «Камаз» зло смотрел на доктора своими стальными непроницаемыми глазами. Такой взгляд ничего хорошего не сулил. «Снятие швов проведете сразу после ужина. Это приказ. Я приду проконтролирую!»

Об этом разговоре Пахомов оповестил всех участников. После ужина он в одиночестве отправился в операционную, которая опять стала обыденной «медичкой-процедуркой». Опустил стол, снял штаны и отлепил повязку. Рана абсолютно чистая, даже «рыбьи рты» под неудачными швами загранулировались и по краям пошла нормальная эпителизация. Работая пинцетом и ножницами, доктор резал нити у самой кожи и резко дергал — старые лигатуры выходили легко, не больнее комариных укусов. Когда осталось снять последний шов, дверь каюты бесцеремонно распахнулась. В проеме стоял грозный «Камаз». Доктор застыл с пинцетом в руке, а потом прямо со спущенными штанами вытянулся по стойке «смирно». Командир шагнул в процедурку: «Ну как?» — «Да все отлично, товарищ капитан первого ранга», — отрапортовал старлей.

«Бригада, заходите!» За ним ввалились замполит, кок и боцман. «Товарищи офицеры, больше всего на свете я не переношу болтунов и стукачей! Если где-то услышу хоть полслова — с-с-с-сгною! А сам все буду отрицать». Сказав это, «Камаз» извлек откуда-то небольшую банку домашних консервированных патиссонов. Всем все стало понятно; доктор лихо срезал последний шов, натянул штаны и нырнул за бутылью и стаканами.

Близился конец похода. Лодка уже не лежала в дрейфе, а весьма активно работала своими гигантскими винтами. Скорее всего, домой. Этого никто, кроме приближенных, конечно не знал, но каждый догадывался. Старший лейтенант медицинской службы Пахомов все так же бесцельно лежал на своем операционном столе и глядел в белый потолок. Зеркала не было — его давным-давно перевесили на старое место в кают-компанию. Мысли доктора были просты и прозаичны. О его будущем. Вероятно, будет представление к награде. «Камаз» не соврал — поможет. Надо писать заявление в клиническую. ординатуру. По общей хирургии…

ПРАВИЛЬНЫЙ ПОДХОД, или Пропедевтика на ВПХ

Этот забавный эпизод произошел на кафедре военно-полевой хирургии, или, как принято говорить у военврачей, — на вэпэха. Тогда я был всего лишь зеленый курсант-первокурсник и там пробовал себя в качестве будущего хирурга в научном кружке (выброшенное время — к хирургии в дальнейшем не подходил на пушечный выстрел). Кто из младшекурсников не мечтает стать хирургом! Вот и я не был исключением. В те юные годы ВПХ мне нравилась, и нашел я себе на этой кафедре молодого, но толкового научного руководителя — майора Константина Яковлевича Гуревича. Ныне этот дядька весьма известен — один из ведущих профессоров в ГИДУВе, или, как он сейчас обзывается, Медицинской академии последипломного образования. Ну а тогда сей ученый был заурядным клинордом[15], только-только отписавшим кандидатскую.

Весна первого курса; снег еще не стаял; ночами холодно. Позвал меня майор Гуревич «на крючки» в свое дежурство; помощи немного — волосы брить, мочу катетером выпускать, операционное поле йодом мазать да рану для хирурга растягивать. Но какое ни есть, а приобщение к рукоделию — к оперативной медицине. Надеюсь, не забыли, что «хирургия» — это «рукоделие» по-латыни. Сам Гуревич хоть и большая голова (в смысле, умный), а росточку маленького. И вот в его дежурство поступает здоровенный «химик» с колото-резаным ранением в области правой почки. Может, сейчас термин «химик» не совсем понятен, а на тогдашнем сленге «химиками» называли зеков на вольном поселении — вроде как условно-досрочно освобожденный, но обязан ежедневно отмечаться.

Зечара здоровенный, росту за два метра, весу за сто пятьдесят кило, ботинки размера этак сорок шестого-сорок восьмого. Да такой и в солидном костюме по Невскому пройдет — от Адмиралтейства до Гостиного Двора народ вслед смотреть будет. А тут мороз, из «скорой» весьма бодро соскакивает этот амбал с голым торсом, на его бычьем теле не обнаруживается естественного цвета кожи — одни тюремные татуировки и алая полоска крови на спине.

На все вопросы докторов и сестричек отвечает исключительно матом вперемешку с тюремными идиомами. Ко всему прочему видно, что наш Геракл крепко пьян и настроен весьма агрессивно. Кулаки как баскетбольные мячи, а пальцы веером — точно павлиний хвост. Как к такому подойти? Гуревич ему едва ли до плеча. Сестрички вмиг врассыпную. Дежурный реаниматолог опасливо из предоперационной выглядывает. От меня, малолетки, тоже толку как с козла молока. Ситуация патовая.

И тут Константин Яковлевич вдруг преображается. Вроде как он не хирург и кандидат медицинских наук, а обычный работяга с хулиганским уклоном.

Гуревич: «О-о-о, Васек, сколько лет, сколько зим! Какие люди к нам пожаловали! Проходи, родной, не стесняйся».

Зек: «Ты че, Айболит, в натуре? Не Васек я, Васек на «хулигане» еще год назад погорел, ему «строгую Ригу» приписали. Я Жора-Маленький, разуй глаза, мудило!»

Гуревич: «Опа! Неужели сам Жора-Маленький?! Совсем я плохой стал, таких людей перепутал. Жорик, ну проходи, щас мы с тобой за встречу спиртугана гахнем!»

Зек: «Ты че, Айболит, в натуре?»

Гуревич: «Да за базар отвечу. В моей каморе спирта хоть залейся, хоть утопись!»

Зек: «Ну давай, пошли по маленькой».

Гуревич проводит зека в предоперационную. Реаниматолог убегает, и там остается только операционная сестра Тамара. Тетка молодая и очень симпотная, хоть и форм рубенсовских. Гуревич показывает на нее пальцем: «О, это моя начальница, бугриха здешняя. Щас у нее спиртягу будем клянчить. Тамарочка, золото, вишь ситуация — друг закадычный ко мне зашел, выдай нам спирту литра два».

Тамара впадает в предобморочное состояние, бледнеет, молча показывает на стеклянный шкафчик с бутылью и пулей выскакивает из предоперационной. Гуревич лезет в шкаф, достает здоровенную бутыль коричневого стекла, литров этак на пять и почти полную. Открывает пробку и нюхает: «Чистый спирт! Самый лучший, самый медицинский, садись, Жорик, на стульчик, а я огурчики и стаканчики организую».

Выходит он из предоперационной, как будто ничего не происходит. Все к нему, на мордах немой вопрос: «Что делать?» Гуревич голосом дежурного хирурга говорит: «Пустую литровую банку, пару соленых огурцов и два стакана». И без всяких дальнейших объяснений шмыг назад в предоперационную. Оттуда слышно: «Жорик, моя бугриха добро на спирт дала. Сказала, что бухать можно столько, сколько захотим. Только ее на стрем твоя рана поставила. Что было-то? Пока нам стаканы и закусь принесут, ты забазарь всю историю. Ну че за кипеж был, в натуре?»

Зек: «Да в натуре подляну кинули, падлы! Перо в спину».

Гуревич: «Сознанку не терял?»

Зек: «Ты че, в натуре? Они б меня затоптали! Не-е-е, я продержался. Хреново было, но вниз сошел, а там контролер внутреннего порядка, падла, «скорую» вызвал. Типа, грузись, блатата, а то назад в зону отчалю. Ну я, понятно, лучше сюда, чем на лесоповал. Че свистеть-то, вот и все дела».

Гуревич: «Жора, ну ты молодец, в натуре!»

Зек: «На молодцах нормы списывают, а я, в натуре, с понятиями!»

Гуревич: «Жора, так ведь и я о том же! Ты же с понятиями, сразу видно, что не фраер. Так вот я тебе по понятиям скажу: что тебе перо в спину всунули — это или дешевое фуфло, типа не фиг суетиться, или тебе труба, через час ласты склеишь и даже на обидку ответить не сможешь. В натуре так, век воли не видать! Наверняк тебе эти падлы почку прошили».

Зек: «Ты че, Айболит, в натуре?»

Гуревич: «Да в натуре, Жора, сказал же — век воли не видать. Сейчас нам закусон принесут и банку. Так вот, ты в эту банку пописай. Если там одна моча, то тогда мой базар — пустой прогон и холостые беспонты. Бухнем спиртяшки, помажем ранку йодом, и пойдешь себе домой. Ну а если что серьезное, то я тебе листочек и карандашик дам — может, успеешь прощальную маляву мамане или там друганам накатать».

Зек: «Ты чо, Айболит, в натуре? Ты — на воле, да и бабы через дверь смотрють, мне так ссать западло. Неси банку и вали в калидор!»

Реаниматолог, опасливо поглядывая, вносит пластмассовый поднос. На подносе литровая банка, два стакана и блюдце с нарезанными огурцами. Гуревич берет поднос, ставит на свою табуретку и выходит. Дверь в предоперационную остается открытой. Зек недовольно смотрит на собравшийся в коридоре персонал клиники: «Вы че, в натуре? Че, театр? Че, не ясно? Не, ну в натуре!» Затем зек берет с подноса банку и в своих грязнючих ботинках идет в стерильную зону операционной. Дежурная бригада заглядывает в дверь.

Зек: «Не, ну вы че, в натуре?! Щас мозги вышибу!»

С этими словами зек захлопывает двери в операционную, да и ни у кого уже нет особого желания смотреть; что там происходит. Проходит минуты три-четыре. Дежурная бригада начинает волноваться. В основном теоретические предположения крутятся вокруг шкафов с медикаментами группы А. Наверное, зечара их уже разгромил и морфином колется. Или выбил окно и смылся со всем запасом наркотиков. Делать нечего, майор Гуревич, как главный на дежурстве, берет риск на себя — подкрадывается к дверям и чуть приоткрывает одну створку.

Голос Гуревича в момент снова становится властным голосом ответственного хирурга: «Санитарка, приберите. Вынести все и быстро продезинфицировать пол! Бригада — мыться. Пенетрационное ранение правой почки, острая кровопотеря. Сестра, быстро кровь на группу и кровь на гематокрит!»

Мы вваливаемся в предоперационную. Сквозь распахнутые двери стерильной зоны нам предстает следующая картина: на операционном столе на животе лежит абсолютно голый зек. Вся его одежда аккуратно сложена на полу, и венчают эту кучку его громадные грязные ботинки. Рядом стоит литровая банка, почти до краев наполненная ярко-красной артериальной кровью. Зек медленно поворачивает голову: «Друганы, режьте меня!» А затем обращается персонально к майору Гуревичу: «Слышь, братан! Ты же свой, паря, не надо письмо мамане. Спаси, бля буду, век воли не видать. Да я за тебя везде впишуся, бля буду! Спаси, братан!!!»

Операция прошла успешно. Но это мелочи, главное — индивидуальный подход к больному!