Искатель, 2007 №9

Они свернули с дороги два часа назад и теперь шли напрямик через поля. Ахон, привыкший путешествовать в седле, был не в восторге оттого, что добрую половину пути до Храма им предстояло проделать на своих двоих. Но Стик настоял, и лошадей пришлось отправить со слугой обратно в отцовскую конюшню. Теперь они остались вдвоем.

Ахон буквально с первых же шагов по бездорожью в полной мере вкусил все «прелести» пешего похода. Высокая — почти по пояс — спутанная трава не давала и шага свободно ступить, обвивала сапоги, будто пытаясь не пустить, удержать святотатцев от исполнения их дикого замысла. Тучи мошкары роились над головой, мошки упрямо лезли в глаза, в нос, в рот. Ахон остервенело отмахивался и вполголоса матерился, проваливаясь чуть ли не на каждом шагу в подлые мелкие ямки и спотыкаясь о кочки. Злило еще и то, что Стик пер по целине как по ровной дороге, без видимых усилий преодолевая травяные тенета, ни разу не оступившись, не взмахнув неловко рукой. Да и мошкара, похоже, не доставляла ему особых неудобств.

С самого рассвета по небу над головами путников ползли невеселые грязно-серые тучки, а к полудню и без того не по-весеннему прохладная погода окончательно испортилась. Низкие тучи слились в сплошной клубящийся полог, из которого начал накрапывать противный мелкий дождичек. Мошкары, правда, стало поменьше, но холодная влага, стекающая по волосам, застревающая в молодой, только недавно начавшей расти бороде и упрямо ползущая за шиворот, тоже не улучшала настроения Ахона. С завистью поглядывая на капюшон Стика, он то и дело поправлял поднятый воротник легкой куртки. А ведь когда они выходили, одетый совсем по-летнему Ахон в душе посмеивался над наемником, думал, вот выглянет солнышко, и запарится тот в своем плаще. Пока все выходило наоборот — Ахон мок и мерз, и когда на горизонте обозначился лес, он даже обрадовался поначалу возможности укрыться от дождя. Радость его, впрочем, длилась недолго.

Лес, под сень которого они ступили, был таков, что как-то даже и не верилось, что такое может вырасти не где-нибудь, а на подступах к Храму. Лес выглядел так, будто все болезни и хвори, поражающие растительную жизнь, обрушились на него разом. Под ногами чавкал и хлюпал пропитанный водой толстый ковер полусгнившей листвы. Корявые, искривленные, обросшие уродливыми наростами стволы деревьев, будто саван, облепляла скользкая белесая плесень. С ветвей свисали бороды сизого мха. Редкая бурая листва почти не задерживала летящие с неба мелкие капли, но стоило ненароком задеть ствол какого-нибудь худосочного деревца, как на голову обрушивался целый ливень затаившейся в его кроне дождевой влаги. Полевая мошкара поотстала, но теперь на путников набросились наглые лесные кровососы, норовящие впиться в каждый незащищенный одеждой участок кожи.

Лес встретил путников неприветливой тишиной, нарушаемой лишь комариным писком да шелестом дождевых капель, и чем дальше они уходили от опушки, тем непроходимее становилась чаща, преграждая им путь то зарослями колючки, то сухостоями, то буреломами, то заболоченными низинами…

Казалось, в этом лесу испокон веку не ступала нога человека, но шедший впереди Стик уверенно выбирал дорогу, и Ахону не оставалось ничего другого, кроме как поспешать следом. А поспешать с каждым шагом становилось все труднее и труднее.

На Ахона ни с того ни с сего навалилась вдруг такая слабость, будто за плечами у него был минимум двадцатидневный безостановочный переход через нехоженые горы, а не полдесятка верст по ровной, в общем-то, местности. В другое время это показалось бы ему странным, но сейчас отупевший от усталости Ахон об этом просто не задумывался. Его мучила жажда, и он то и дело прикладывался к фляге, игнорируя неодобрительные взгляды Стика. Чай не в степи, уж воду-то в лесу он как-нибудь найдет! Впрочем, и это сейчас казалось Ахону совершенно неважным. Он шагал вперед, спотыкаясь о кочки и проваливаясь в болотца, которые, наверное, обошел бы и слепой, а в голове крутилась одна-единственная мысль: не отстать, не потерять из виду Стика…

Сумерки в этот день спустились как-то очень уж рано. Ахон, донельзя вымотавшийся за день, был этому даже рад. И хотя ночевку под открытым небом, с которого не переставая сыпал холодный дождичек, и в окружении туч кровососов вряд ли можно было назвать приятной, он предвкушал привал едва ли не с нетерпением. Стик, однако, не торопился останавливаться на ночлег. Ахону показалось даже, что его провожатый с приближением ночи стал шагать быстрее, будто торопясь успеть до темноты выйти к какому-то одному ему ведомому ориентиру. И лишь когда тьма сгустилась настолько, что Ахон окончательно перестал различать землю у себя под ногами и несколько раз едва не разбил лоб, натыкаясь на низкие ветви деревьев, Стик наконец остановился и сухо сообщил, что дальше они двинутся утром.

Они устроили ночлег в небольшом овражке. Стик не разрешил развести огонь, а Ахон слишком устал, чтобы спорить. Стик велел Ахону спать, сказав, что покараулит пока. И снова Ахон не стал возражать и уточнять, насколько долгим будет это «пока». Рассудив, что, когда придет его очередь караулить, Стик его разбудит, Ахон наломал веток и кое-как соорудил нечто вроде лежанки. Потом нехотя пожевал захваченный в дорогу копченый окорок, провонявший теперь болотной тиной, и, завернувшись в прихваченное из дому одеяло, провалился в тяжелый сон.

Ночью в лесу еще больше похолодало, и, хотя одеяло из дорогой шерсти сулунского вислорога не пропускало воду и хорошо сохраняло тепло, Ахон в своей промокшей одежде то и дело просыпался, стуча зубами в зябком ознобе. Он подолгу лежал с закрытыми глазами, расслабляя и согревая, как учил когда-то наставник, внутренним дыханием скованное волглым холодом тело. И слушал глухие шорохи и стонущие скрипы, которыми лес сквозь шелест капель нескончаемого дождя жаловался случайным людям на свою нелегкую судьбу.

Странные это были звуки. Лес, охраняющий подступы к Храму, и ночью оставался таким же угрюмым и неестественно пустым, как и днем. Как ни напрягал Ахон слух, ему не удалось услышать ни вскрика ночной птицы, ни писка мелкого грызуна, настигнутого куницей или совой, ни волчьего воя вдалеке…

Лес казался необитаемым, и в то же время он жил какой-то своей непонятной и безрадостной жизнью, сопровождаемой звуками, которые не способно было издать ни одно живое существо.

Несколько раз за ночь Ахон приподнимался на своем ложе, напряженно вглядываясь во тьму и борясь с искушением окликнуть Стика. Ему — непонятно с чего — все казалось, что наемник может, пользуясь темнотой, потихоньку уйти, оставив его одного. И каждый раз в ответ на немой вопрос Ахона из темноты негромко доносилось однообразное «спи». Ахон на какое-то время успокаивался, но потом тревога и холод будили его вновь. В итоге прерывистый ночной сон не принес ему желанного отдохновения. На рассвете он окончательно проснулся разбитым и с тяжелой головой и только тут сообразил, что его очередь караулить так и не настала. Ахон хотел было спросить у Стика почему, но, натолкнувшись на холодный взгляд наемника, смолчал.

Размяв немного застывшее за ночь тело и допив остатки воды (однако порядочно он выдул за вчерашний день!), Ахон сунул в мешок одеяло и вслед за невозмутимым, как скала, Стиком выбрался из овражка. Оглядевшись, он мрачно нахмурился. На пригорке неподалеку от места их ночевки Ахон увидел незамеченный им с вечера знак, к которому, очевидно, и стремился вчера Стик.

В стволе дерева примерно на уровне головы Ахона торчал основательно проржавевший кинжал, на рукояти которого в неверном предрассветном сумраке тускло мерцал большой кроваво-красный камень. У Ахона непроизвольно напряглись мускулы шеи — от камня, от кинжала и от самого дерева, в которое он был воткнут, ощутимо веяло опасностью и смертью. Странно, как он не почувствовал этого вчера?

— Что это? — хрипло спросил Ахон, кивнув на кинжал.

— Это оставили те, кто прошел здесь до нас. Чтобы облегчить нам путь.

— Облегчить? — удивился Ахон.

— Посланника стерегут не только солдаты Властителя. Служители тоже позаботились о том, чтобы непрошеные гости не проникли к Храму.

— Стражи Храма, — кивнул Ахон и невольно огляделся по сторонам.

— Не только. Этот лес не любит чужаков, иные деревья здесь таят в себе большую опасность, чем самые свирепые звери. Если бы не камень в рукояти, мы с тобой не проснулись бы сегодня утром, — невозмутимо поведал Стик и добавил: — Никогда бы уже не проснулись.

— Так зачем ты привел меня к этому дереву? — опешил Ахон.

— Это дерево я знаю, — пожал могучими плечами Стик. — Оно уже не опасно. А где другие — поди найди!

Ахон зябко поежился и новыми глазами взглянул на окружающий лес. Никогда бы не подумал, что будет опасаться деревьев, но вот случилось и такое…

Едва дневной свет начал сверху проникать к поверхности земли, снизу лес стал заполняться липким серым туманом. Выползая из низин и оврагов, он поначалу окутал сапоги, потом поднялся до пояса и, наконец, укрыл путников с головой. Широкая спина Стика превратилась в неясный силуэт, и теперь Ахон не отводил от нее взгляда, чтобы ненароком не отстать и не заблудиться в мутной полумгле. Как Стик находил дорогу в тумане, было загадкой, но наемник шел вперед уверенно и быстро, играючи перескакивая овражки, перебираясь через осклизлые стволы поваленных деревьев, обходя топкие полянки и непроходимые гущи синецвета.

Ахону дорога по нехоженому лесу давалась не так легко. Его мутило от затхлого привкуса оседавшего на губах тумана. Он то и дело оступался, падал, проваливался в болотца, цеплялся за сучки и колючки… И ведь случалось ему проходить сквозь чащобы и похлеще этой. И без особого, в общем-то, напряжения! А тут…

А Стик, зараза, даже не оборачивался проверить, не отстал ли его спутник, не потерялся ли в тумане! Спасибо хоть останавливался время от времени, замирая на грани видимости темным пятном в зыбкой, задернувшей мир пелене, чтобы дать Ахону время выбраться из очередной расставленной лесом ловушки.

Одним словом, все было плохо.

А ведь где-то неподалеку в этом самом лесу денно и нощно ходили дозором гвардейцы Властителя! И были еще Стражи Храма. О них Ахону сейчас даже думать не хотелось — его решимость и без того таяла с пугающей быстротой, превращая каждый шаг вперед в маленький подвиг.

Ахон старался поменьше думать о цели их похода, но задуманное настойчиво стучалось в сознание, наполняя его сомнениями и страхом. Да и как можно не думать, когда замыслил такое?! И все же Ахон пытался. Раз за разом привычным волевым усилием очищая сознание, он входил в ненадежное состояние внутренней тишины, в которой нет места мыслям и сомнениям. Наставник, хвала Богу, в свое время неплохо с ним поработал! Только его наука и помогала теперь Ахону идти вперед. Не будь ее, он давно бы уже повернул обратно. А так — шел…

— Что ж это за хрень такая? — раздраженно ворчал Ахон, выбираясь из овражка, заросшего колючими кустами синецвета. — Ты уверен что мы не сбились с пути?

— Что? — остановившись, усмехнулся через плечо Стик. — Не похоже на окрестности Светлого Храма?

— Да что-то не очень, — с сомнением признался Ахон. — Гниль одна кругом… В таком лесу не Храму впору стоять, а какому-нибудь Черному Алтарю! Если, конечно, алтари эти и вправду существуют…

— Ты, должно быть, невнимательно слушал на проповедях! — покачал капюшоном Стик. — Служители то и дело твердят: «где ярче свет, там гуще тени». По-твоему, о чем это они?

— Не знаю, — нехотя буркнул Ахон. — И о чем же?

— И я не знаю, — с непонятным удовлетворением сообщил Стик. — Но похоже, это место как нельзя лучше подходит под их слова…

— Тогда что же, Черные Алтари должны в цветущих садах стоять, что ли? — неприязненно поинтересовался Ахон.

— А почему бы и нет?

— А потому, — проворчал Ахон, брезгливо вытирая пучком мокрой травы перепачканные в липкой грязи руки, — что Темный — суть враг всего живого и светлого. И там, где он, лишь погибель и мрак…

— Сильно сказано, — с серьезным лицом оценил Стик и зашагал дальше. — Беру назад свои слова о том, что ты плохо слушал Служителей. Только вот хорошо ли ты понял то, что услышал? Понимаешь ли ты, что такое мрак?

— Мрак — суть противоположность Света, — заученно отрезал Ахон, рукавом утирая лицо. — В намерениях и действиях…

— Что может быть хуже небрежного мудреца? — ни к кому не обращаясь вопросил Стик и через несколько шагов самому себе ответил: — Прилежный дурак!

— И что ты хочешь этим сказать? — вспыхнул Ахон, останавливаясь и непроизвольно опуская руку на рукоять меча. Стик, не оборачиваясь, шел вперед, и Ахону волей-неволей пришлось его догонять.

— Ты знаешь, что такое «мнимая сущность»? — как ни в чем не бывало спросил Стик, когда Ахон, все еще кипя злостью, поравнялся с ним.

Ахон, пренебрежительно скривившись, сплюнул, давая понять, как он относится ко всем «сущностям» Стика, да и к самому Стику заодно. Наемник кивнул с пониманием.

— Мнимая сущность — это нечто такое, что по сути своей является лишь отсутствием чего-либо, а не наличием, как сущность истинная. Покой, например, это не что иное, как отсутствие любого волнения. У волнений может быть причина и источник, у покоя — нет. Покой приходит, когда исчезают причины для волнений.

Ахон шагал, старательно делая вид, что ему глубоко наплевать на разглагольствования Стика. Хотя на самом деле он был удивлен. Внешность наемника была такова, что человек посторонний (каким и был Ахон) меньше всего мог ожидать от него рассуждений на подобные темы. Впрочем, пристально глядящие из-под кустистых бровей, угольно-черные глаза Стика с первой встречи показались Ахону… подозрительными. Было в них что-то такое, что не вязалось с остальным обликом наемника. Вообще, Стик выглядел так, как и положено было, по представлениям Ахона, выглядеть охотнику, следопыту, наемному проводнику (а то и убийце — люди этого ремесла не брезговали порой никакими заработками). Коренастая, крепко сбитая фигура, выдубленная солнцем и ветром кожа, мозолистые ладони, что твоя лопата шириной, нечесаные волосы и небрежно обкромсанная борода… Но вот глаза…

Ахон долго думал, у кого он мог видеть похожий взгляд. И наконец с удивлением вспомнил: у старшего из Служителей того Божьего Дома, куда они с Зойрой ходили по воскресеньям.

— Мрак — мнимая сущность, — нисколько не смущаясь показным невниманием слушателя, продолжал наемник. — У света есть источник, у мрака — нет. Мрак — это только отсутствие света и не более того, что бы там ни говорили невежды и лгуны. И повелитель Мрака — такая же мнимая сущность, как и сам Мрак, ибо как можно повелевать тем, что не существует?

— Ересь… — со снисходительным презрением определил Ахон.

— То есть нечто противоречащее учению Служителей… — не дослушав, развил его мысль Стик. — Всезнающих и непогрешимых!

— Уловка Темного, внушающего людям, что он не существует, чтобы исподволь завладеть их душами, — перебивая в свою очередь Стика, по-своему закончил Ахон. И добавил раздраженно: — И не кажется ли тебе, что ты слишком уж все упрощаешь? Тебя послушать, так получается, что борьба Света и Тьмы — это не более чем разжигание костров в попытке сделать ночь чуточку светлее! Когда Служители говорят о Тьме, они не имеют в виду простое отсутствие видимого глазами света…

Стик, ничего не возразив, бросил на Ахона взгляд, в котором просквозило нечто похожее на одобрение. Разговор оборвался.

И снова потянулись нагромождения буреломов, перемежающихся сухостоями, небольшими болотцами и непроходимыми зарослями синецвета. Туман поредел, поплыл клочьями, но видимости это не улучшило. Дневной свет рассеивался и мерк в рваной серой полумгле, и казалось, что лес погружен в вечные сумерки.

И словно в ответ на безрадостность окружающего мира и усталость тела, в душе Ахона с каждым шагом усиливалось тревожное беспокойство. Сомнения в правильности сделанного выбора, прорвав барьер воли, одолевали с новой силой, и ноги временами прямо-таки отказывались идти вперед. Цена, которую он собирался заплатить, представлялась вдруг совершенно несоразмерной тому результату, который пообещал ему Стик.

А в следующий миг Ахон вспоминал лицо Зойры и готов был бежать вперед, чтобы поскорее осуществить задуманное. Не колеблясь, не сомневаясь, ни о чем не сожалея. И вечные муки души и даже гибель всего мира в этот миг не казались такой уж непомерной платой за одну-единственную жизнь. К чему ему весь этот мир, если в нем не будет Зойры?! Так, раз за разом уносясь на качелях неуверенности из одной крайности в другую, Ахон смутно чувствовал, как силы покидают его тело, а душа наполняется тупым безразличием ко всему на свете…

Его мучила жажда, но пить из попадающихся по пути мутных луж и даже относительно чистых на вид ручейков он теперь остерегался (мало ли какие еще сюрпризы приготовили для непрошеных гостей Служители!), а просить флягу у Стика не хотелось. В очередной раз зацепившись рукавом куртки за ветку чахлого деревца, будто нарочно протянувшуюся за его рукой, Ахон, облитый ливнем холодных капель негромко ругнулся и с недовольной миной застыл на месте, повинуясь предостерегающему знаку Стика. Что еще?..

Они остановились на краю небольшой прогалины, обросшей вездесущим синецветом. Вообще, чем ближе к Храму, тем гуще и непроходимее становились заросли этого колючего кустарника, ветви которого, по народным поверьям, отгоняли темную силу. Ахон к этому моменту уже перестал обращать внимание на вымокшую до нитки одежду, на разодранные в кровь руки, на глубокую ссадину на лбу, которую получил, напоровшись на подлый сучок, без сомненья метивший ему в глаз… Он устал так, как, наверное, не уставал ни разу в жизни, и теперь, наплевав на гордость, собирался попросить о привале, перед тем как снова сунуться в колючие дебри. Стик его опередил — не говоря ни слова, схватил за руку и потащил в кусты. Ахон не противился, только скрипел зубами с досады.

— Что? — яростно сверкая глазами, беззвучно, одними губами, спросил Ахон, когда они, продравшись сквозь колючки, засели в самой гуще синецвета. Внутри у него все клокотало от злости. Главным образом оттого, что ни на руках, ни на лице Стика не было ни царапины, а у него самого по щеке теплой струйкой уже потекла кровь из только что разодранной колючкой щеки.

Стик молча прижал палец к губам и кивнул на что-то в дальнем конце прогалины. Ахон глянул в указанном направлении и не увидел ровным счетом ничего, кроме выступающих из тумана кустов ненавистного синецвета. Он уже вознамерился в резких выражениях высказать Стику все, что думает о его чрезмерной осторожности, а заодно и обо всей их дурацкой затее, но не успел — дальние кусты шевельнулись, беззвучно качнулись раздвигаемые ветви, пропуская на прогалину какое-то живое существо. И сразу над ухом раздался повелительный шепот Стика:

— Не шевелись, даже не дыши. Может, не заметит…

Ахон замер, проглотив все вертевшиеся на языке проклятья и обвинения. Теперь и он ощутил чье-то приближение. Охватившему его чувству не было названия, это было предвкушение, предчувствие, в котором смешались тревога и благоговение, ожидание чуда и ужас перед чем-то неведомым и запретным…

Напрягая зрение, Ахон вглядывался в клочковатый туман. Он еще не видел того, кто пробирался через кусты, а по спине у него уже пополз противный холодок. А этот кто-то был уже совсем близко — вот-вот шагнет на прогалину. Синецвет здесь вырос по плечо взрослому мужчине, но Ахон ничего не видел над верхушками кустов. Значит, кто-то был либо заметно ниже их со Стиком, либо шел пригибаясь, либо…

Додумать Ахон не успел. Напряжение достигло такого уровня, что он и вправду перестал на время дышать. Секунды текли как вязкая патока, неумолимо приближая миг встречи.

Слишком медленно приближая…

И слишком быстро!

Наконец раздвинулись — Ахон готов был поклясться, что раздвинулись сами собой! — последние ветви, скрывавшие кого-то от глаз Ахона, туман расступился перед кем-то, и на прогалину выбрался…

Увидев его, Ахон, у которого от напряжения уже темнело в глазах, едва не расхохотался в голос, как истеричная баба. И этого он испугался?!

Волк! Самый обыкновенный серый волчара, каких Ахон немерено перебил из арбалета в отцовских лесах. Хотя нет, те были здоровенные матерые зверюги, а этот… смотреть жалко.

Такой же облезлый, запаршивевший и больной, как и весь окружающий лес, волк постоял, понуро свесив голову, а потом медленно побрел по прогалине, изредка поглядывая по сторонам. С грязной свалявшейся шерсти стекала вода, лапы ступали неуверенно и, казалось, вот-вот подогнутся и уронят тело в грязь. От всей тощей волчьей фигуры веяло тоскливой апатией и усталым безразличием ко всему на свете. Но вот глаза… Увидев сквозь окно в тумане волчьи глаза, Ахон снова напрягся, поняв, что опасность еще не миновала.

Глаза на грязной волчьей морде горели исподлобья таким живым и яростным огнем, что сразу становилось ясно: безразличие зверя напускное. И он вовсе не бесцельно бродит по лесу — он выискивает и высматривает в безлюдной чаще что-то одному ему ведомое. Или кого-то.

«Нас…» — мысль обдала леденящим холодом, и Ахон непроизвольно двинул руку к рукояти меча.

Стик железными пальцами до боли сжал его плечо, и Ахон снова замер, мимолетно устыдившись недостатка выдержки. Но было уже поздно — волк остановился и, резко повернув голову, безошибочно нашел взглядом лицо укрывшегося в листве Ахона. Глаза волка вспыхнули белым огнем, и Ахона обжигающей тьмой накрыла слепота. Будто две раскаленные спицы вонзились в глазницы, выжигая разум, убивая волю, оставляя в помутившемся сознании только одно безумное, паническое желание — бежать. Бежать без оглядки из этих кустов! Подальше от этой прогалины! Прочь из этого леса!..

Из горла Ахона вырвался полузадушенный хрип. Придавленный к земле смертным ужасом, он рванулся, и ему удалось, пошатываясь, подняться в полный рост…

Короткий шелест рассекаемого сталью воздуха закончился глухим ударом. Наваждение схлынуло так же внезапно, как и накатило. В глазах просветлело, замершее было сердце гулко и часто забилось в груди, отдаваясь шумом крови в ушах. Хватая воздух широко раскрытым ртом, Ахон, не пришедший еще в себя после пережитого страха, оторопело вытаращился на злополучную прогалину.

Тяжелый метательный нож, ударив в бок прямо напротив сердца, повалил волка в грязь. Зверь должен был околеть на месте, но не околел. Извиваясь в грязи и неестественно выворачивая шею, он силился дотянуться зубами до рукояти ножа. Все это происходило в жуткой тишине, нарушаемой лишь шорохом дождевых капель да отчаянным клацаньем волчьих зубов.

Дотянувшись-таки до ножа, зверь стиснул зубами рукоять и рывком выдернул клинок из собственного тела. Из раны толчком выплеснулась темная жижа, мало похожая на кровь; волк вскочил на лапы и, задрав морду к низким тучам…

Ахон внутренне сжался в ожидании воя. Стик, прорычав что-то неразборчивое, ломанулся через кусты. В два прыжка оказавшись рядом с волком, он выхватил из-под плаща короткий меч и, не обращая внимания на злобный оскал раненого зверя, одним ударом отсек тому голову. Ахон, чувствуя себя виноватым из-за того, что чуть было не поддался панике и не задал позорного стрекача, поспешно выбрался из кустов вслед за Стиком и, превозмогая слабость в коленках, подошел посмотреть на мертвого волка. А подойдя, почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.

Волк был мертв, теперь в этом не было никаких сомнений, но… Судя по виду, а главное, по расползающемуся по прогалине тяжелому смраду, зверь издох не один день назад. И если бы Ахон не видел все собственными глазами, он ни за что бы не поверил в то, что эти траченные тлением останки еще минуту назад весьма активно подавали признаки жизни.

— Что это? — хрипло выдохнул Ахон, отворачиваясь от полусгнившего волчьего трупа.

— Священный зверь, — брезгливо бросил Стик, пучком мокрой травы стирая с клинка темную зловонную жижу. — Страж Храма.

— Это?!

Ахон не верил собственным ушам. Вот это полуразложившееся еще при жизни существо — Страж Храма?! Да быть такого не может! Скорее уж это порождение Тьмы!

Стик вместо ответа пошарил под плащом и извлек на белый свет небольшую плоскую склянку, запечатанную сургучом.

— Узнаешь? — Стик протянул склянку Ахону. Тот увидел на сургуче оттиск солнечного диска с семью лучами — Знак Светлого.

— Небесная Роса? — удивился Ахон. Удивился тому, что склянка не жжет Стику руки.

— Она самая. — Стик поднял склянку к лицу и легонько встряхнул. Содержимое сосуда просияло ясным небесным светом. Стик удовлетворенно кивнул, ногтем отколупнул сургуч, зубами аккуратно вынул пробку и экономно плеснул из склянки на останки волка.

Ахон, подсознательно ожидавший смрадного дыма, бурного разложения и, может быть, предсмертных корчей окончательно убитой темной твари, замер с разинутым от изумления ртом.

Небесная Роса, вода, которую Светлый, внемля мольбам Служителей, наделил своей животворящей и охраняющей силой, на глазах впиталась в грязную волчью шкуру, не причинив ей никакого вреда. Наоборот — там, куда попала Роса, облезлая шкура зверя, как по волшебству, засеребрилась чистой здоровой шерстью. Безголовое тело слабо шевельнулось, заскребло лапой по грязи, а отдельно лежащая голова, ощерив гнилые клыки, приоткрыла мутные бельма глаз…

Ахон едва успел отвернуться, как его вырвало. Тяжело дыша, он краем глаза заметил, как Стик, презрительно сплюнув, пинком отправил в кусты отрубленную голову зверя, потом достал из сумки арбалетный болт и с размаху вогнал его в волчью грудь. Безголовое тело болезненно дернулось и замерло. Ахон надеялся, что на это раз — навсегда.

Внезапно пришедшая мысль отогнала дурноту. Ахон почувствовал, как в душу вновь вползает привычный уже страх.

— А если б он… — Ахон сглотнул, силясь смочить пересохшее горло. — Если бы он заметил нас первым? Если бы успел завыть?

— Я ж тебе сказал: не шевелись, — с равнодушным укором напомнил Стик. Ахон, которому упрек Стика вернул часть всегдашней упрямой самоуверенности, угрюмо засопел, но оправдываться не стал. Стик, очевидно, счел молчание спутника за раскаяние и признание вины, и, смягчившись, снизошел до объяснений:

— Ничего такого уж страшного он бы с нами не сделал.

Стик убрал в ножны меч, подобрал кинжал. Болт остался торчать в волчьем трупе. Ахон, поддавшись извращенному любопытству, бросил на волка короткий взгляд, и ему померещилось, что шкура зверя истлевает прямо на глазах, обнажая гнилые внутренности и черные кости. А может, и не померещилось? Ахон быстро отвернулся и больше на волка не смотрел.

— В конце концов, это ж не оборотень, не упырь, не… — Стик умолк, откинул капюшон и с минуту стоял, прислушиваясь. Ахон замер в тревожном ожидании, но на этот раз обошлось.

— Стражи Храма никого не убивают. Только отпугивают тех, кто… хм, подходит слишком близко к приюту Посланника!

— Но зачем? — потрясенно воскликнул Ахон. — Почему так?!

— А почему вообще простых людей не подпускают близко к Посланнику? Кому это нужно? — По неподвижному, точно вырезанному из дерева лицу Стика, словно слезы, ползли капли дождевой воды. — Не задумывался?

— Посланник неуязвим, — невпопад пробормотал Ахон. — Стража оберегает его покой.

— Ой ли? — зло сощурился Стик. — Если ты и впрямь в это веришь, зачем пошел со мной?

Ахон молчал. Ему нечего было сказать. В глубине души он действительно не верил до конца в то, что все будет так, как говорил Стик. Он просто надеялся на передышку. Хватался за ту самую соломинку, что так манит утопающего…

Стик снова укрыл голову капюшоном и шагнул в кусты. Ахон без колебаний последовал за ним. После встречи со Стражем все мысли о привале улетучились из его головы, и теперь у него осталось только одно желание: поскорее добраться до Храма, чтобы все это наконец закончилось. Так или иначе…

— Так что самое страшное, что могло произойти, позади, — продолжал между тем разговорившийся вдруг Стик (Ахон решил, что его спутнику тоже не по себе, и это его немного приободрило). — Наложил бы… Наложили бы мы с тобой в штаны и дали бы деру так, что опомнились бы хорошо если на городской окраине! А нет — так сбежались бы на вой патрули, и пришлось бы нам с тобой потом долго объяснять Служителям, какого рожна нас занесло в эти места. И при таком раскладе вполне вероятно, что вместо того, чтобы вызволить Зойру, мы разделили бы с ней грядущее Очищение…

Оговорка Стика не ускользнула от внимания Ахона. Стиснув зубы, он заставил себя молча проглотить недосказанное оскорбление. По совести говоря, крыть ему было нечем — там, в кустах, он и впрямь чуть не наложил в штаны с перепугу. И если бы не Стик…

— А как они это делают? — нарочито безразлично поинтересовался Ахон. — Как внушают такой ужас?

— Да кто ж знает? — пожал плечами Стик. — Это ты у Служителей спроси! Хотя меня самого, честно говоря, больше волнует твой первый вопрос.

— Какой? — не понял Ахон.

— Почему. Почему Стражи, наделенные силой Светлого, Стражи, в которых, как нас уверяют, горит частичка Его Духа, внушают людям только ужас и отвращение? Неужели у Служителей Светлого нет другого способа остановить нежеланных гостей, кроме как до безумия их перепугав?

— А они все такие? — помолчав, тихо спросил Ахон.

— Не знаю, — бросил, не оборачиваясь, Стик. — Всех не видел. Но те, с которыми сталкивался, — да. Такие.

— Он выглядел так, как будто сгнил еще при жизни… — пробормотал Ахон, качая головой. Перед глазами у него всплыл образ разлагающейся звериной плоти, и его снова замутило. — Как самый распоследний упырь…

— А чего ты хотел? — зло усмехнулся Стик. — Как говорят Служители: «плоть — темница души». И раз Стражи очищены от всей земной скверны и их поддерживает Дух Светлого, то плоть для них — лишь обуза. Кстати, Отшельники выглядят не намного лучше!

— Ты видел Отшельников? — удивился Ахон.

Стик молча пожал плечами. Он был полон сюрпризов, и это вселяло в Ахона все большее беспокойство. Не каждому доводилось встречаться со Стражами Храма, а уж людей, воочию видевших таинственных Отшельников, среди знакомых Ахона и подавно не было. А вот Стик видел и сталкивался. И, кажется, не раз. Не слишком ли много всего для простого наемника?..

Чащоба, через которую они продирались, постепенно поредела. Земля под ногами выровнялась, стало меньше оврагов и заболоченных распадков. Туман втянулся в одному ему ведомые норы и дупла, и лес вдруг сделался прозрачным, утратив всю свою мрачную таинственность. Сухостои и буреломы нехотя уступали место полянам с желтыми брызгами одуванчиков на бодро зеленеющей траве; в сплошной облачной пелене над головой стали появляться просветы, сквозь которые неуверенно выглядывало солнце. Судя по наклону лучей, прорывающихся сквозь тучи, было что-то около полудня. А Ахону-то уж мнилось, что скоро вечер…

Ахон понемногу расслабился и зашагал вперед чуть бодрее. Полчаса прошли без приключений, а потом Стик, будто невзначай, запустил руку под плащ, и Ахон увидел еще один арбалетный болт — копию того, которым Стик прикончил волка. На этот раз Ахон успел разглядеть его получше. Болт был черен как сажа и почему-то казался донельзя холодным. Повертев его в толстых, как сардельки, пальцах, Стик, не замедляя шага и даже почти не повернув головы, резко выбросил в сторону левую руку. Болт черным росчерком рассек воздух и глухо ударил в ствол молодого дубка, пришпилив к нему большую птицу. Серого дятла.

В первое мгновение, Ахон самую малость растерялся от неожиданной выходки спутника. Перемены, произошедшие с лесом, и определенные намеки на улучшение погоды подействовали на него успокаивающе, и он уже начал надеяться, что все неприятные сюрпризы остались позади. И вот на тебе!

Не снижая темпа, Стик резко повернул и направился прямиком к дереву, на стволе которого беззвучно билась пробитая болтом птица. Ахон уже не удивился тому, что, без всякого сомнения, убитый дятел и не думал испускать дух, а совсем наоборот — долбил клювом и яростно скреб когтями кору, будто пытаясь выдернуть болт и освободиться. Птица выглядела гораздо приличнее давешнего волка, и Ахон с интересом рассматривал еще одного Стража.

Дятел как дятел — чистые перья, блестящие бусинки черных глаз, крепкий клюв… Ровным счетом ничего необычного. Увидишь такого и ни за что не подумаешь, что перед тобой не обычная птица, а Страж Храма!

— Вот, значит, как… — разглядывая дятла, раздумчиво произнес Стик и, обернувшись на Ахона, спросил: — Видал?

Ахон молча пожал плечами. Видать-то он видал, да вот только что это все значит? Оценив по выражению лица реакцию собеседника, Стик усмехнулся и снова извлек на свет божий знакомый уже Ахону сосуд.

Стик встряхнул склянку, и дятел, перестав терзать ствол, вдруг замер, неестественно вывернул голову и, широко раскрыв клюв, яростно зашипел — совсем не по-птичьи, скорее уж по-змеиному. Ахон, оторопев, отступил на шаг.

Стик снова усмехнулся и, вытащив пробку, быстро капнул на голову дятла Небесной Росы. Шипение птицы сменилось резанувшим нервы скрежетом, который, впрочем, оборвался, едва зазвучав. Голова дятла, а следом за ней и все тельце птицы на глазах почернело, раздулось и лопнуло, разлетелось облачком густой жирной сажи. Повеяло жаром, пахнуло болотной затхлостью и горелой плотью. Зрелище было не из приятных, но больше всего Ахона поразило то, что вместе с птицей рассыпался в прах и пришпиливший ее арбалетный болт.

— К-кто это был? — запнувшись, спросил Ахон, не спуская глаз с черного пятна на стволе дуба.

— Это? — Стик повернулся к Ахону. — Слуга Темного. Не думал, что они подобрались уже так близко к Храму!

— Зачем? — У Ахона екнуло сердце. Будто сами они шли в храм не для того, чтобы…

— Служители объявили войну Темному, — глухо откликнулся Стик. — Войну, которая не может закончиться перемирием. Только уничтожением одной из сторон. Так чему удивляться, если их противник тоже… предпринимает кое-какие ответные шаги?

Ахон похолодел. Слуги Темного подбираются к Храму, покушаются на Посланника! До сего дня Ахон и помыслить о таком не мог. Вообще, несмотря на все беды и напасти, насылаемые на род людской Темным, Ахону до самого последнего времени представлялось, что борьба между Светом и Тьмой разворачивается скорее в душах людей, нежели в окружающем их вещественном мире. И вот теперь выяснялось, что это, мягко говоря, не совсем так…

Стик тем временем отошел в сторону и, присев на корточки возле какого-то куста, покачал головой. Ахон, отвлекшись от своих невеселых мыслей, пригляделся, и вдоль хребта у него пробежал неприятный холодок.

Под кустом лежал человеческий череп. Голая кость издевательски белела сквозь траву, насмехаясь над надеждами Ахона, решившего уж было, что напасти остались позади. Влекомый непонятным чувством, Ахон приблизился к Стику, взглянул на череп попристальнее, и настроение у него окончательно испортилось.

Вблизи стало очевидно, что череп лишь похож на человеческий. Точнее, верхняя его часть человеческой и была, а вот ниже пустых глазниц… Челюсти вытягивались в некое подобие то ли волчьей, то ли медвежьей морды и были украшены устрашающими клыками наподобие кабаньих.

— Оборотень? — почему-то шепотом спросил Ахон.

— Да нет! — вставая, покачал головой Стик. — Оборотни никогда не застревают посередине. Либо зверь, либо человек. Или одно, или другое. И при жизни, и после смерти. В особенности после смерти. А эта тварь, похоже, существовала в таком облике постоянно.

Стик с озабоченным видом огляделся по сторонам, обшаривая взглядом кусты и траву. Ахон понял, что он ищет недостающие части скелета, и тоже начал тревожно озираться.

Череп был один. Остальные кости отсутствовали. И поскольку сам монстр вряд ли мог, потеряв голову, далеко убежать, оставалось предположить, что останки кто-то нечаянно или намеренно растащил по лесу. Стик толкнул череп носком сапога, и Ахон увидел на земле рядом с отвалившейся нижней челюстью три шейных позвонка, из которых один уцелел лишь наполовину, точно разрезанный надвое чудовищной бритвой.

— Ты когда-нибудь раньше видел такое? — хрипло спросил Ахон.

— Нет, — хмуро буркнул Стик. — Но слышал…

— Что это за тварь?

— Говорят, они приходят из-за грани, — помедлив, негромко проговорил Стик. — Из-за грани, которая отделяет мир яви от мира призраков. Вера Служителей питает их и дает им силу обрести телесный облик…

— Служители верят в Светлого! — отчаянным шепотом выкрикнул Ахон.

— Разве можно бороться с тем, в кого не веришь? — тихо спросил Стик, глядя в глаза Ахону. — Служители слишком увлеклись борьбой с Темным. Они забыли о том, что мир вещественный питают мысль и внимание. — И добавил твердо: — А наши предки никогда об этом не забывали!

Развернувшись, Стик ушел вперед, а Ахону, ошарашенно глядевшему ему в спину, вдруг пришло в голову, что наемник его попросту дурачит. Слишком уж складно и страшно все выходило с его слов!

— Но ведь ты говорил, что Тьмы не существует! — догнав ушедшего вперед Стика, напомнил Ахон, пытаясь поймать наемника на том, что он противоречит самому себе. — Что Мрак — это всего лишь отсутствие света, а все, что говорится о Темном, — невежество и обман.

— Существование Темного — это обман, — невозмутимо отрезал Стик. — Но сила его реальна!

— Как так? — непонимающе нахмурился Ахон.

— Ты видел когда-нибудь ярмарочного чародея? — помолчав, спросил Стик. — Такого, который за небольшую плату внушает людям то, чего нет на самом деле? Человек стоит на ровной земле и трясется от страха, потому что верит в то, что у его ног разверзлась бездонная пропасть. А если чародей посильнее внушит человеку, что его сердце пробила стрела, человек умрет!

— Ну уж… — замедляя шаг, недоверчиво хмыкнул Ахон. — Так уж и умрет!

— Именно так, — уверенно кивнул Стик. — Если, конечно, чародей будет достаточно искусен в своем ремесле.

— Но ведь вера — это не чародейство! — нашелся Ахон, снова догоняя спутника. — Служители учат, что сила Светлого не имеет ничего общего с магией!

— Сила… — Стик вздохнул. — Сила дается людям не богами и не магическими силами. Силу дает лишь вера. А во что ты веришь, не так уж и важно…

Ахон задумался над словами Стика и какое-то время молча шагал следом за наемником. Потом вспомнил дятла и ощутил, как в душе вновь заворочалась тревога.

— Твои стрелы… — нахмурившись, начал Ахон. — Они…

Стик остановился и взглянул Ахону в глаза. Взглянул так, что у того по спине побежали мурашки. Очень неприятный был этот взгляд. Впервые в жизни, несмотря на наличие меча на поясе и доброй воинской науки за плечами, Ахон под этим взглядом ощутил себя добычей, у которой нет ни малейшего шанса спастись от выследившего ее охотника.

— А ты думал, чем я собираюсь… удивить Посланника? — вкрадчиво поинтересовался Стик. Ахон стиснул челюсти и напряг всю свою волю, чтобы не отвести взгляд первым.

— Черные Алтари существуют, — отворачиваясь, проронил Стик. — И у них есть свои Служители, способные направлять темную силу…

И только тут до Ахона впервые со всей ясностью дошло, в какое дерьмо он вляпался. Не иначе, вся их семья проклята и они с отцом, так же как и Зойра, и впрямь одержимы Темным, раз решились пойти на такое!

Хотя… Неожиданный поворот мысли заставил Ахона по-новому взглянуть на ситуацию. Может, он и не проклят вовсе? Ведь не нарушал же он Заповедей, не обращался помыслами ко Злу! Так, может, Светлый и не оставил его своей милостью, а наоборот, отметил? Может, он избран для того, чтобы остановить приспешников Темного, подбирающихся к Посланнику? Эта мысль, с одной стороны, немного приободрила Ахона, а с другой — добавила ему беспокойства. Легко сказать — остановить такого, как Стик!

Ахон, говоря откровенно, предпочел бы противника послабее, но выбор был сделан не им…

…Отец хоть и старался не подавать вида, в глубине души любил Зойру и, когда она оказалась в беде, несмотря на риск, сделал все возможное для того, чтобы хоть как-то облегчить ее участь. Ахон знал об этом и был благодарен отцу за участие, но даже он, не мысливший себе жизни без Зойры, ужаснулся поначалу, когда узнал, как далеко зашел отец.

Когда Стик впервые в общих чертах изложил им свой план, Ахон ждал, что с небес вот-вот ударит Небесный Огонь и обратит в головешки дом, в котором прозвучали такие слова. А вот отец, напротив, остался подозрительно спокоен. И, глядя на него, Ахон с удивлением и смутным страхом понял, что предложение Стика не стало для отца полной неожиданностью.

Как бы то ни было, молния не ударила, а перед доведенным до отчаяния Ахоном вновь мелькнул проблеск надежды. Он увидел — пусть и призрачную! — возможность спасти Зойру от Очищения. И ухватился за шанс, предложенный Стиком, не размышляя — запретив себе размышлять! — о том, чем это может обернуться…

Стик сразу отказался от денег. Просто заявил, что у него со Служителями свои счеты. А потом высказал свое единственное условие, и Ахон снова испугался. Сначала мимолетно за себя, а потом того, что отец откажется от своих первоначальных намерений и выставит Стика за дверь.

Ох, как было бы славно, если бы он тогда так и сделал!

Но отец, взглянув на Ахона и прочтя согласие в его взоре, утвердительно кивнул. Они со Стиком ударили по рукам. Ахон вздохнул с облегчением. Каким же идиотом он был!..

— Почему ты так ненавидишь Светлого? — негромко поинтересовался Ахон, движимый желанием получше узнать врага. И тут же прикусил язык, сообразив, что сморозил дурость. Поторопился. Не так нужно было начинать! Издалека, тоньше, незаметнее… Да теперь чего уж!

— Глупо ненавидеть того, кто не существует, — отрезал Стик.

— Но ведь ты сам говорил, что только Свет реален! — напомнил Ахон, радуясь, что поймал-таки Стика на слове.

— А не кажется ли тебе, что слишком уж все упрощаешь? — передразнив Ахона, съехидничал Стик. — Когда Служители говорят о Свете, они ведь наверняка имеют в виду не тот свет, что мы видим глазами!

— Ты служишь Темному, которого, по твоим словам, нет, — помолчав, медленно проговорил Ахон. — И борешься со Светлым, который не существует. По-твоему, это не странно?

— Я не служу Темному! — возразил Стик. — И не борюсь со Светлым. Я только хочу восстановить равновесие, которое существовало в нашем мире до появления Посланника.

— Посланник зажег в наших душах Божественный Свет… — несмело заметил Ахон.

— И впустил Тьму в наш мир, — жестко закончил за него Стик. — Если уж допустить, что мы говорим о реальных вещах.

— Тьма существовала всегда! — горячо возразил Ахон. — Посланник просто открыл нам глаза…

— Не так! — Стик, не останавливаясь, покачал головой. — Все не так. Я говорил с Помнящими, читал Запретные Хроники и могу тебя заверить: до того как в нашем мире появился Посланник, о Темном никто и слыхом не слыхивал!

Вот оно что! Ахон невольно отстранился от Стика. Он еще и с Помнящими якшается! С еретиками, которые хуже бешеных собак, истребление которых Служители объявили благим и богоугодным делом. Теперь понятно, где Стик нахватался всех этих бредней о нереальности Света и Тьмы!

— Но ведь то, что мы не знаем о существовании чего-то, еще не означает, что это не существует, — осторожно заметил Ахон, незаметно поправляя на поясе меч. — Посланник учит, что Зло пребывало в мире от начала времен, что оно извечный противник Света в борьбе за людские души.

Теперь он понимал, что ведет бессмысленный разговор, но ’му казалось, что так безопаснее, чем идти в молчании и гадать, какие еще безумства зарождаются в голове еретика.

«Еретика! — горько усмехнулся внутренний голос. — А сам-то ты чем лучше?»

«Я пошел на это ради Зойры! Она ведь ни в чем не виновата!» «Ну, так, может, и у него есть причина?..»

— Если Темный существовал до прихода Посланника, то почему он никак себя не проявлял? — с непонятной злостью спросил Стик. — Почему до того, как появился Посланник, наши предки не знали ни глада, ни мора, ни чумы, ни засухи, ни всех тех напастей, которые теперь якобы через своих слуг насылает на нас Темный?

— Потому, что души людские заполняла Тьма, — заученно ответил сникший Ахон. — И жили они во власти Зла, даже не замечая этого. Потому Темному и не было нужды насылать на них беды и напасти. Но пришел срок, и Светлый решил даровать нам своего избранника, дабы тот явил людям Его истину!

— Да? — усмехнулся Стик. — И что же, со Светом в душе мы стали жить лучше, чем когда прозябали во тьме? По-моему, наоборот!

— Праведные получат воздаяние в Ином Мире! — важно возразил Ахон. — Где правит Закон Светлого.

— А я думал, Его воля — закон для всего мироздания! — съехидничал Стик.

— Так и есть! — вспыхнул Ахон.

— Тогда почему, явив нам своего избранника и указав путь, Светлый не озаботился тем, чтобы оградить нас от козней Темного? — разозлился Стик.

— Потому что мы сами должны сделать выбор, — помолчав, мрачно ответил Ахон. — В глазах Светлого мы свободны, и потому каждый должен сам выбрать для себя Свет или Тьму.

— Мы свободны? — почти искренне изумился Стик. — У нас есть выбор?! И какой же? Жить так, как велят Служители, или сгореть в Небесном Огне? Об этом выборе ты говоришь?

Ахон раздраженно дернул головой — что толку спорить с упрямцем, не желающим признавать очевидную истину? Лучше уж не тратить слов понапрасну и не гневить Светлого подобными разговорами…

«А то, зачем ты идешь к Храму, по-твоему, Его не прогневит?»

Очередное замечание внутреннего голоса, подобно ушату ледяной воды, охладило Ахона. Раздражение мгновенно испарилось, уступив место крепнущей тревоге и сомнениям.

— Пусть даже все так, как ты говоришь, — немного успокоившись, вновь заговорил Ахон, он теперь уже не мог молчать. — И Темный вошел в наш мир вместе с Посланником Светлого. Но теперь-то он здесь, и с этим уже ничего не поделаешь! И без заступничества Посланника и Служителей у нас не будет никакой защиты от Зла!

— Точно, — с глумливой ухмылкой согласился Стик. — Куда ж нам теперь без Служителей? А в обмен на защиту от Темного люди идут в Божьи Дома, несут дары, внимают каждому слову Служителей, безропотно отдают им на расправу своих близких…

Ахон бросил на Стика ненавидящий взгляд, но ничего не сказал.

— Темный выгоден Служителям, — не оборачиваясь, продолжил Стик. — Он как волк, из страха перед которым, овцы жмутся к пастуху. Если бы Темного не было, Посланнику пришлось бы его выдумать, чтобы Служители могли держать людей в повиновении!

По тону Стика Ахон понял, что тот нисколько не сомневается в том, что на самом деле все так и было.

— Но если Посланник выдумал Темного, чтобы держать людей в покорности, — пугаясь собственной дерзости начал Ахон, — тогда как же ты собираешься обратить силу Темного против самого Посланника?

— Поживем — увидим, — усмехнулся Стик. — Случается, что и чародей сам попадает под собственные чары, а ложь начинает управлять лжецом. А ты, коли уж тебя так мучают сомнения, сидел бы лучше дома. Я тебя за собой на веревке не тащил!

— Я не сомневаюсь, — соврал Ахон. — Я просто хочу понять.

«Не тащил» — как же! Просто поставил условие: либо в Храм вместе с ним идет кто-то из родственников Зойры, либо вообще никто никуда не идет. А у Зойры всего-то и родственников — сам Ахон да его отец!

— А я думал, ты хочешь спасти… родственницу, — заметил Стик, одним прыжком перемахнув через ствол поваленного дерева.

— А как я могу ее спасти, если не понимаю, откуда ей угрожает опасность? — зло бросил Ахон, поскользнувшись на осклизлом стволе и едва не напоровшись на обломанный сук. От его внимания не укрылась красноречивая пауза в речи Стика. Знает? Но откуда?

— Послезавтра твоя троюродная сестра и еще полтора десятка одержимых будут «очищены» Небесным Огнем, — буднично, как о чем-то не имеющем большого значения напомнил Стик. — Не эту опасность ты имел в виду?

Ахон скрипнул зубами, но ничего не сказал. Что тут скажешь? Все правда!

…Когда Ахон узнал, что Зойра одержима, что она стала одной из слуг Темного, он долго не мог прийти в себя. У него просто не укладывалось в голове, как девушка из знатного рода, искренне верящая в Светлого и чтящая Посланника, может быть вот так запросто предана Небесному Огню!

Хотя, если разобраться, дело тут могло быть вовсе даже не в одержимости. Ахон не то чтобы сомневался в словах Служителей или не верил Божьим Знакам, но…

В народе давно уже поговаривали о том, что некоторые из Служителей не столько радеют о нерушимости веры, сколько прикрываются ею, обделывая свои личные делишки.

А совсем еще недавно весь их городок судачил о том, что Зойра — даже не самая завидная невеста в округе! — отказала сыну Старшины городского Братства Служителей. Причем объяснила отказ тем, что сердце ее отдано другому. Неслыханная дерзость: незамужняя и даже не помолвленная девица дает от ворот поворот сыну едва ли не самого могущественного после Наместника человека в городе, потому что она-де любит другого!

Отец тогда, естественно, наорал на Зойру, грозился выгнать из дому и все допытывался, кто тот стервец, охмуривший его племянницу. Но Зойра, как говорили, пошла характером в покойную мать — последнюю Хранительницу Меча в их городке, — и весь гнев отца Ахона разбился о ее упрямое молчание, как прибой о береговые скалы. Отец поярился-поярился да и затих, строго-настрого запретив родственнице выходить из дому куда бы то ни было, кроме как в Божий Дом. Знал бы он, где Зойра нашла себе милого дружка!..

Страсти понемногу улеглись, все успокоились, но вот Старшина Служителей, как вскоре выяснилось, оскорбления не забыл. В нем вдруг проснулся живейший интерес к жизни Зойры, и он стал предпринимать весьма активные усилия к тому, чтобы этот интерес удовлетворить. Начал он, как водится в таких случаях, со слуг: там люди Старшины подпоили и разговорили охранника, следящего за тем, чтобы Зойра не покидала пределов дома, тут сделали небольшой подарок служанке, обиженной строгостью хозяйки…

Отец довольно скоро узнал о стараниях Старшины и поделился своим открытием с Ахоном. Тот собственноручно намял бока парочке продажных охранников, выгнал из дому нескольких не в меру болтливых служанок и на том успокоился. Как оказалось — напрасно.

Не секрет, что едва ли не любого человека можно при большом желании выставить хоть святым, хоть порождением Тьмы. Всего-то и требуется — показать в нужном свете ничего на первый взгляд не значащие мелкие фактики его жизни. А уж Старшина Служителей в этом деле был докой, каких днем с огнем не сыщешь!

Последней каплей, решившей судьбу Зойры, стало известие о том, что она беременна, что носит ребенка, зачатого вне священного брака.

Ахон — чай не маленький! — понимал, что рано или поздно этим все и закончится, но не особенно по этому поводу тревожился. Скорее уж наоборот. Просто так отец ни за что не дал бы согласия на их брак — Зойра, как ни крути, ему троюродная сестра, а Служители не жаловали браки между кровными родственниками. Впрочем, со Служителями отец уж как-нибудь все уладил бы, но за Зойрой не было никакого приданого — что взять с сироты, которую из милости приютила дальняя родня? — и вот это было уже серьезно. Не для Ахона — для отца.

Ну а коли станет известно, что Зойра носит ребенка Ахона, тут уж отцу не отвертеться. Деньги деньгами, а на мнение соседей и компаньонов отец наплевать не мог. А уж те нипочем не спустили бы ему, откажись он женить сына на благородной девице, которую тот «обесчестил»!

И вот то, что, по мысли Ахона, должно было бы стать для них спасением, неожиданно обернулось против Зойры. Как Старшине удалось раньше других дознаться о ее беременности, осталось загадкой, но только прежде, чем Ахон успел объясниться с отцом, всему городу было объявлено, что ребенок Зойры был зачат по воле Темного и уготована ему судьба губителя человеческих душ.

Отец обо всем догадался — Ахон понял это по его глазам, — но ничего не сказал. Промолчал и Ахон, поскольку понимал, что теперь уже поздно разговаривать разговоры. А вернее, просто смалодушничал, испугавшись за собственную шкуру, позволив голосу страха убедить себя в том, что, оставаясь на свободе, он принесет Зойре больше пользы.

Поскольку Зойра была из благородного рода, ее допросили «с умеренным пристрастием», то есть без откровенного членовредительства. Но Ахон прекрасно знал, какие мастера заплечных дел подвизались у Служителей, и у него сердце кровью обливалось всякий раз, как он представлял себе, что делают с его Зойрой в подвалах Божьего Дома. И то, что беременная Зойра стойко переносила мучения и даже под пытками не назвала имени отца ребенка, лишь усугубляло страдания Ахона.

В том, что Зойра молчит, он был уверен, ибо, будь это не так, ему уже пришлось бы несладко — как пить дать объявили бы пособником Темного со всеми вытекающими последствиями.

Но стража Служителей не стучалась в ворота их дома, и Ахон с каждым днем все острее ощущал себя трусом и предателем. Ибо молчание Зойры было сочтено доказательством ее вины — раз упорствует и молчит, значит, нет в ней раскаяния, значит, рассчитывает на заступничество Зла, а ребенок ее наверняка зачат от самого Владыки Тьмы!

Угрызения совести в конце концов пересилили даже страх перед Небесным Огнем, и Ахон почти уже решился пойти и признаться во всем Служителям, понимая даже, что Зойру этим не спасти. Своим признанием он фактически подписывал себе смертный приговор, но состояние его было уже таково, что главным ему виделось то, что умрет он рядом с любимой.

И тут в их доме появился Стик…

Дождь понемногу утих, а потом и совсем перестал. Небо очистилось от туч. Кругом засверкала бриллиантовым блеском водяных капель чистая весенняя зелень. Подали голоса первые птицы. Но Ахон уже не верил в благодушие окружающего мира, теперь он зорко следил за всем, что творилось вокруг. И все же не заметил, как они подошли к опушке.

Лес кончился как отрезали — Ахон просто сделал очередной шаг и вдруг оказался на краю чистого пространства, в центре которого стоял Храм.

Ахон много слышал о Храме, он думал, что хорошо представляет себе, как выглядит пристанище Посланника, но в действительности все получилось совсем не так, как рисовало ему воображение. Все было одновременно и проще и непостижимее.

На невысоком холме посреди обширного поля, обрамленного зеленеющим лесом, возносилась к ясному небу ослепительно белая башня, высотой превосходившая все виденные Ахоном до сей поры здания. Башня выглядела совершенно невесомой и представлялась скорее миражом, нежели реально существующим строением. Казалось, весь Храм — это морок, призванный заслонить нечто такое, что не должны (или не способны?) были увидеть человеческие глаза. Это ощущение усиливалось еще и оттого, что Храм, несмотря на яркий свет клонящегося к закату солнца, не отбрасывал никакой тени.

Возможно, из-за того, что высоко-высоко, над острой, как игла, вершиной башни, в безмятежно синеющем небе переливалось и мерцало сияние, мало уступавшее по силе свету солнца. Цвет сияния невозможно было описать человеческим языком. Расплавленное золото полуденного светила перемешалось в нем с зеленоватым лунным серебром, а прозрачная рассветная лазурь непостижимо слилась с пурпурным закатным пламенем.

Несмотря на яркость, затмевающую солнечный свет, сияние не ослепляло. Оно завораживало и притягивало взгляд, и, раз взглянув, Ахон лишь с большим трудом смог отвести от него глаза.

А потом ошеломленный и растерянный Ахон увидел Посланника. Тот, опустив руки, стоял в арочном проеме входа в Храм и смотрел… прямо на Ахона. Их разделяло не меньше сотни саженей, и, по правде говоря, Ахон не мог с такого расстояния ясно разглядеть лицо Посланника, и все же он был уверен: Посланник смотрит именно на него. Он чувствовал этот взгляд.

Стик первым шагнул к Храму, и вдруг все переменилось.

Исчезла белая башня, исчез зеленый лес, чистое поле, окружавшее Храмовый Холм. Багровое пламя ревущей стеной взметнулось к потемневшему небу, преграждая путь святотатцам. Ахон ощутил кожей опаляющий жар и непроизвольно вскинул ладонь, заслоняя глаза…

И тут на него обрушилось нечто. Волна холодного, безысходного отчаяния затопила душу… Невыносимая жалость к себе комком подступила к горлу, обернулась тягостным сожалением о бессмысленности и никчемности всего сущего… Неизбывная тоска по Непостижимой Истине мутным осадком опустилась на дно души, всколыхнув злость, холодную ненависть к равнодушному и безжалостному миру… Сжигающим душу пламенем вспыхнуло желание мстить, мстить всему и вся за свою нелепую, пустую жизнь… Рушить, жечь, крушить все без разбора!..

Ахону показалось, что то ли от веющего в лицо жара, то ли от жара, сжигающего его изнутри, кровь вот-вот закипит в его жилах. Он понял, что если прямо сейчас не удовлетворит жажду разрушения, то клокочущая в теле злоба просто разорвет его изнутри. Или, что еще страшнее, рассеется без следа, оставив его задыхаться в скользких объятьях отчаяния…Не в силах больше терпеть, он зажмурился до слез из-под век и отшатнулся, попятился назад…

И жар сразу отхлынул, ослаб. Тоска, отчаяние, злость — все в мгновение ока превратилось в воспоминания, померкло, как меркнет в момент пробуждения кошмарный сон. Опьяненный чувством внезапного облегчения, Ахон осторожно приоткрыл глаза и увидел: Стик, пригнув голову, шел прямиком в бушующее огненное пекло. Шел, наклонившись вперед, будто преодолевая сопротивление бьющего навстречу ураганного ветра. Полы его плаща развевались, словно крылья чудовищной летучей мыши. Ахона обдало могильным холодом, и пламя, заслонившее Храм, опало, угасло и рассеялось, словно его и не было вовсе. Ахон снова увидел зелень травы и белую иглу Храма на фоне равнодушно-голубого неба, и только холодная испарина на лбу напоминала ему о вспышке потустороннего пламени.

Стик тем временем одолел уже половину расстояния до Храма, и Ахон, подталкиваемый страхом и нетерпением, неуклюжей рысцой припустил следом. Догнал и пошел рядом со Стиком, борясь с желанием схватить того за руку, остановить, развернуть…

Посланник встретил их спокойной доброжелательной улыбкой. Отступил в сторону, жестом предлагая непрошеным гостям войти в Храм.

Ахон украдкой бросал на Посланника робкие взгляды и ощущал растущее замешательство. Перед ним был среднего роста, среднего телосложения и самой обычной внешности человек. Одежда его была под стать мастеровому или торговцу средней руки: простая полотняная рубаха, холщовые штаны и кожаные сандалии на босу ногу. Ничего общего ни с подчеркнуто аскетическими, повседневно-черными одеяниями Служителей, ни с их праздничными, ослепительно-белыми, сверкающими золотом одеждами.

Умом Ахон понимал, что глупо судить по внешности, но все же в душу его закрались сомнения. Все-таки он ожидал чего-то… иного! А потом перед его внутренним взором, точно в яви, проступило лицо Зойры, и он — в который уже раз! — решил не вмешиваться, не вставать на пути у Стика. Только бы все поскорее закончилось!

«Почему он медлит? Чего ждет? Вот ведь он — Посланник! Только руку протянуть…»

Ощущая, как в лучах неземного сияния тают сбереженные им до сих пор крупицы решимости, Ахон старался больше не смотреть на Посланника, но взгляд против воли снова и снова останавливался на лице единственного обитателя Храма.

Обычное лицо обычного человека. Гладко выбритое, с правильными чертами, с прямым носом и ясными голубыми глазами. Светло-русые волосы доставали до плеч, губы легко складывались в улыбку, противоречащую печали, застывшей во взоре. Ни пламенного блеска в очах, ни мерцающего ореола святости… Многие Служители выглядели гораздо более… Одухотворенными? Причастными? Святыми?..

Ахон ощутил теперь уже легкое разочарование. Неужели это и есть избранник Бога, тот, кому было доверено принести в мир Его истину?

Впрочем, это лишь оболочка, напомнил себе Ахон. Посланник прожил сотни жизней, его дух множество раз менял телесное вместилище; так, возможно, в прошлых воплощениях он выглядел более внушительно?.. Ахон против воли ухватился за эту мысль и сразу понял, что все пропало — они не смогут сделать то, зачем сюда пришли!

А в следующий миг его мысли уже неслись в противоположную сторону. Нет, не пропало! Наоборот, Ахон не позволит Стику осуществить его безумный замысел и, может быть, этим по-настоящему спасет и Зойру, и самого себя!

Стик, даже не взглянув на Посланника, остановился на пороге Храма. Вход не преграждали ни двери, ни решетки, ни стража. Арочный проем высотой в три человеческих роста вел в непроницаемый для взора зыбкий сумрак и казался вратами в бездну. Ахон мог бы сейчас выхватить меч и одним ударом пресечь мерзкую жизнь святотатца. Наверняка именно так он и должен был поступить! Но почему-то не выхватил и не пресек… И, не зная, что делать дальше, встал рядом со Стиком так, чтобы по крайней мере оказаться между ним и Посланником.

А между тем чувство вины за не свершившееся еще чудовищное злодеяние уже наполняло душу Ахона леденящим отчаянием. Неужели они шли сюда за этим? Неужели они и впрямь собирались это сделать?!

Оказывается, где-то в глубине души Ахон до последнего не верил в то, что им удастся осуществить задуманное, и вот сейчас, когда до этого было рукой подать, его тело вдруг оцепенело от невероятности происходящего, а сознание забилось, точно пойманная в силок птица. Ахон, еще мгновение назад готовый убить Стика, теперь просто стоял и покорно ждал любого его слова или движения, с ужасом понимая, что теперь все зависит только от наемника…

Из Храма веяло бодрящей прохладой и грозовой свежестью, но, как ни напрягал Ахон зрение, разглядеть хоть что-нибудь внутри обиталища Посланника ему не удавалось. А Стик постоял, покачиваясь с пятки на носок и, по-прежнему не глядя на Посланника, шагнул внутрь Храма. И Ахону не осталось ничего другого, как шагнуть следом…

На мгновенье ему показалось, что он ослеп; у него перехватило дыхание, захолонуло сердце. Потом вспыхнул свет. Тот самый, что разливался сиянием над вершиной Храма. Ахон, затаив дыхание, огляделся, со страхом и надеждой на прикосновение к величайшей из тайн мира…

И не увидел ничего, кроме кусочка светящегося изнутри и как будто-то бы стеклянного пола, на котором стояли они со Стиком. Со всех сторон их окружало мерцающее сияние, в котором на расстоянии всего нескольких шагов растворялось все, включая и ненадежную опору под ногами.

Каким-то шестым чувством Ахон ощутил, что находится уже за пределами родного мира. Где-то там, куда, по словам Служителей, должны попадать лишь достойнейшие и лишь по завершении их земного пути. На мгновение Ахону стало страшно, но уже в следующую секунду хлынувшая отовсюду блаженная успокоенность растворила и смыла с его души все страхи, сомнения, тревоги и печали.

Ахон ощутил себя пустым сосудом, наполненным неземной благодатью. Все события его прошлой — как ему уже казалось — жизни отдалились и поблекли. Все то, что совсем еще недавно представлялось ему важным и необходимым, все, чего он страшился и чего жаждал, потеряло для него всякий смысл. Ахон больше не чувствовал ни усталости, ни голода, ни жажды, которая все сильнее донимала его последние несколько часов. И сейчас он знал, что не почувствует всего этого уже никогда.

Может не почувствовать, потому что все это осталось где-то там, за порогом Храма. А здесь тело его будто растворилось в свете, а в оголенной душе горело лишь одно-единственное желание — вечно пребывать в этом блаженном покое, в этом небесном сиянии. И совершенно неважно, что там будет твориться в мире, из которого он пришел…

— Что ж, неплохо, — хриплый голос Стика ударил громом среди ясного неба и безжалостно вернул Ахона к реальности. Сожаление об обретенной и утраченной благодати навалилось на него тысячепудовым грузом, и, если бы не внезапная слабость во вновь обретенном теле, Ахон, наверное, бросился бы на Стика с кулаками. Но еще через мгновение все прошло, и Ахон снова вспомнил и со всей остротой ощутил, кто он, где он, а главное — зачем сюда явился…

— Но я видал и получше! — с вызовом добавил Стик.

— Ты думаешь, это морок?

Услышав голос Посланника, Ахон вздрогнул и украдкой покосился на Стика. Но опять-таки не потому, что в этом голосе было что-то запредельное, внушающее благоговейный трепет, а просто от неожиданности. Голос у Посланника был самый обычный — не слишком сильный, не слишком глубокий, немного усталый. И снова в душе Ахона заскреблись сомнения. Может, они ошиблись? Может, человек, стоящий у них за спинами, вовсе не тот, кого они искали?

— Скажешь, нет? — не оборачиваясь, мрачно усмехнулся Стик.

Ахон обернулся. Посланник стоял в трех шагах от них; за его спиной плавно переливалось неземное сияние. Выхода из Храма не было…

«Ну вот и все — попались…» — мысль, которая должна была бы наполнить Ахона ужасом, принесла ему неожиданное успокоение. Все кончено. Он не смог, не сумел ни помочь, ни помешать Стику… И слава Богу!

Посланник мягко улыбнулся; сияние, поглотившее все окружающее пространство, померкло, и из него проступили контуры выхода из Храма, за которым угадывался ранний весенний вечер.

Движимый исключительно животным инстинктом самосохранения, Ахон, не раздумывая, метнулся вон из Храма и, оказавшись снаружи, облегченно перевел дух. И тут же удивился самому себе и устыдился самого себя. Жаль только, что слишком поздно.

Стик неспешно вышел следом. Он был бледен и слегка растерян. Так, во всяком случае, показалось Ахону. Последним из сияния на вечерний свет шагнул Посланник. И как только он ступил на траву у порога, свет в Храме померк, сменившись зыбким, непроницаемым для глаза полумраком.

— Почему? — просто спросил Посланник, глядя в глаза Стику. Спросил без удивления, но с интересом.

— А ты не знаешь? — хмуро проворчал Стик. — Я думал, всемогущему Посланнику Бога ведомо все в нашем мире!

— Ты ответишь? — с мягкой улыбкой гнул свое Посланник.

У Ахона возникло странное чувство, будто эти двое давно уже знают друг друга и сейчас, встретившись после долгой разлуки, продолжают прерванный когда-то разговор, понятный им одним.

— Хочешь, чтобы он услышал? — кивнув в сторону Ахона, жестко спросил Стик.

— Он пришел с тобой, он имеет право знать, почему он здесь, — заметил Посланник. — Разве нет?

Ахон переводил удивленный взгляд с Посланника на Стика и обратно. О чем это они?

— Послезавтра служители предадут Небесному Огню девушку, которую он любит, — вперив в Посланника тяжелый взгляд, зло проговорил Стик. — Это недостаточно веская причина для того, чтобы он был здесь?

Посланник взглянул на Ахона. Тот, не выдержав, отвел глаза. Взгляд Посланника жег каленым железом, и от него не было спасения. На какой-то миг Ахон снова горячо возжелал, чтобы Стик поскорее закончил задуманное и это наконец закончилось.

— Этот мальчик идет по твоим стопам, — задумчиво проговорил Посланник. — Он встал на путь гнева и мести…

— Ему еще не за что мстить! — возразил Стик. — Для него все еще может закончиться по-другому!

— Но он уже поверил в то, что зло можно одолеть злом, — отозвался Посланник.

— Ему не оставили выбора!

«Зло одолеть злом»? Ахон совсем растерялся — о чем это они?

— Выбор есть всегда…

— Вранье! — гаркнул Стик, порывистым жестом отметая слова Посланника. — Твои Служители давно уже лишили людей выбора. Живи так, как говорят они, или умри — вот и весь наш выбор. Но вы просчитались, если решили, что уже заполучили этот мир в полную собственность! Вас еще можно остановить! Есть еще силы…

— Ты говоришь о тех, кто призывает Темного? — доброжелательно полюбопытствовал Посланник.

— Глупцы, — отрезал Стик, успокоившись так же быстро, как вспыхнул, — поклоняющиеся теням и полагающие, что так они противостоят пламени, которое эти тени порождает. Такие же глупцы, как и те, кто верит словам Служителей, будто Свет может существовать не порождая теней! Я говорю о тех, кто еще помнит Истину. Не ту, которую навязывают нам Служители, а подлинную Истину о том, что Мир един и неделим и нет в нем ни Абсолютного Зла, ни Абсолютного Добра. Истину о том, что Тьма может быть благом, а Свет — проклятьем и разрушением! Я здесь, чтобы исполнить их волю…

— Ты действительно веришь в то, что один человек сможет противостоять силе Служителей и выйти победителем? — спокойно уточнил Посланник.

Ахону показалось, что в глазах его промелькнуло нечто похожее на одобрение. Невероятно!..

— Я не один, — кивнул Стик. — А Служители не так уж сильны! Они используют чужую силу, и, чтобы лишить их власти, нужно всего лишь уничтожить источник этой силы!

— Их сила идет от Светлого, — негромко и без выражения произнес Посланник. — Верой в Него укрепляется дух Служителей…

— Ложь! — с презрением бросил Стик. — Я знавал многих Служителей, я говорил с Отшельниками; большинство из них не способны поверить в то, чего никогда не видели! Им нужны доказательства, реальные дела, и потому они верят не в Светлого… Они верят в тебя!

— И поэтому ты хочешь меня убить? — Посланник с улыбкой покачал головой. — Я умирал и возрождался сотни раз…

— Но ты еще не умирал так, — спокойно возразил Стик, доставая из-под плаща черный арбалетный болт.

Ахон замер, парализованный нахлынувшим ужасом. Он никак не мог поверить в то, что все это происходит на самом деле, что все это происходит с ним! Неужели это случится на его глазах?! А вот Посланник нисколько не изменился в лице. Все с той же грустной улыбкой он снова качнул головой.

— Ты хочешь уничтожить меня силой Темного? Полагаешь, это что-то изменит? Веришь, что все дело во мне?

— Ты зажег пламя, которое сжигает мой мир! — со злостью процедил Стик.

— Я всего лишь научил людей отличать Добро от Зла! — возразил Посланник.

— А не ты ли научил людей тому, что Зло и Добро непримиримы? — желчно поинтересовался Стик. — Что одно исключает другое, но победа Зла будет концом нашего Мира?

— Это было очень давно, — мягко возразил Посланник. — Времена были иными, иными были и люди. Я говорил тогда то, что они должны были услышать, чтобы слова мои, подобно зернам, запали им в души и дали всходы…

— Ну и как? Ты доволен урожаем?

Посланник вздохнул.

— Я показал людям Свет, к которому можно стремиться, но…

— Но они почему-то обратились лицом к Тьме! — подсказал Стик. — Служители говорят, что Светлый исцеляет людские души любовью, а Темный калечит их страхом, — глядя в глаза Посланнику, твердо проговорил Стик. — Так почему же Служителей Светлого люди боятся больше, чем самого Темного?

Посланник смотрел на Стика с безмятежно-спокойным выражением лица и молчал.

— Кому вообще служат твои Служители? — Голос Стика зазвенел ненавистью. — Тебе? Светлому? А может, самим себе?!

— Людям… — Тихий голос Посланника с неожиданной силой прозвучал над зеленеющим лугом, заполнил все пространство от стен Храма до стены леса, который отозвался невнятным шелестом листвы. — Богу не нужны слуги. Они должны были служить людям…

— Людям? — Стик зло сощурился. — И как же они им служат? Заставляя их жить так, как угодно Служителям? Отнимая возможность думать и решать самим? «Очищая» Небесным Огнем всех, кто чем-то им не угодил?

Слова Стика тонули в вязкой тишине ранних сумерек, как камни, бросаемые в трясину. А в ушах Ахона все звучали слова Посланника: «должны были…»

— Ты разделил наш мир на глупость и подлость, — продолжил Стик, не дождавшись ответа. — На лицемеров, которые к собственной выгоде внушают людям ложную веру в то, что они рабы, удел которых — угождать Светлому и жить в постоянном страхе перед Темным. — Стик возвысил голос: — И на глупцов, которые им верят!

— Но почему ты думаешь, что, уничтожив меня, ты что-то изменишь? — Посланник спрашивал, и Ахону начинало казаться, что тот уже заранее знает каждый ответ.

— Я знаю, что Служители как-то связаны с тобой, — чуть помедлив, ответил Стик. — Твое присутствие в нашем мире дает им силу, и если ты исчезнешь… исчезнешь окончательно, они потеряют свою силу и власть, которой обладают не по праву…

— А не боишься, что, если меня не станет, Бог отвернется от вас, и вы погрузитесь во тьму, будете преданы Злу? — В голосе Посланника не было ни увещевания, ни укора, ни сожаления. Растерянный Ахон не верил своим ушам.

— Не боюсь! — с вызовом бросил Стик, и Ахон вдруг понял, что тот совсем не так уверен в своей правоте, как хочет показать. — Твой Бог и Темный — две стороны одной монеты: уйдет из нашего мира один, не будет и второго!

— Но Тьма существует и там, где нет Света, — возразил Посланник. — А у Бога может появиться новый Избранник, и все начнется сначала.

— Второй раз люди на это не клюнут, — без особой уверенности в голосе огрызнулся Стик.

Посланник ответил мягкой, чуть снисходительной улыбкой:

— Люди «клевали» на «это» уже множество раз. Кому, как не Помнящим, знать об этом!

— Я не верю тебе! — отчаянно выкрикнул Стик, вскидывая арбалет.

— Ну что ж… — Посланник поднял руки, будто раскрывая объятья. — Ты дошел сюда первым из посланных. И похоже, ты и правда тот, кого я ждал! Ты выстоял во Тьме, ты не поддался опьянению Светом. Теперь осталось последнее испытание — испытание неизвестностью. Тебе предстоит понять, насколько крепка твоя вера. Стреляй, и ты узнаешь, был ли прав или заблуждался!

Стик на мгновение прикрыл глаза, и Ахон увидел, как дрожит его рука на спусковой скобе арбалета.

— Я не верю… — прошептал Стик, открывая глаза, взгляд его стал пустым и безжизненным. — Я верю… Я не могу…

У Ахона крепло ощущение, что он спит и видит кошмарный сон. Двое, один из которых пришел убить другого, стоят и разговаривают так, будто встретились для богословского диспута. При этом убийца готовит орудие убийства прямо на глазах у жертвы, а та не делает и шага к спасению. Почему? Если уж простые Служители могут призывать Небесный Огонь, то какие же силы должны быть подвластны Посланнику?! Но он не призывает их гнев на голову Стика, а просто стоит и смотрит, как тот целится из арабалета. Чего он ждет?!

Только сейчас Ахон со всей отчетливостью понял, какой безнадежной авантюрой была вся их затея с походом в Храм. Убить Посланника! Да как такое вообще могло прийти в голову Стику?! И как сам Ахон мог принять всерьез бредовое предложение безродного бродяги, да и еще и согласиться идти вместе с ним?

Посланник мог в любой миг уничтожить их обоих легким мановением руки. Больше того, он знал о приходе убийц заранее, ждал их и мог сделать так, чтобы они исчезли, даже не приблизившись к его Храму!

Мог, но не сделал…

Почему?!

У Ахона потемнело в глазах. Все сомнения, которые до поры боролись с тревогой за Зойру и сдерживались этой тревогой, теперь хлынули в сознание неудержимым потоком.

Зойра умрет. Завтра на Святом Поле ее сожжет Небесный Огонь. Только сейчас Ахон понял это до конца, отчетливо и ясно, как непреложный факт. И еще он понял, что не переживет Зойру ни на день, чтобы там ни говорили Служители о тяжкой вине, которой отягощает свою душу самоубийца. Пусть так! Но он не позволит миру сгореть в пламени Темной Бездны только из-за того, что Стик тоже когда-то потерял близкого человека! Пусть даже Зойра умрет безвинно… Нельзя судить обо всех Служителях по кучке лицемеров, затесавшихся в их ряды! А главное…

Ахон вспомнил то блаженство, которое на считанные мгновения охватило его в Храме, и понял, что Свет не должен угаснуть. Неизвестно, дарует ли им Бог нового Избранника, а значит, Посланник не должен исчезнуть!

— Ты не убьешь его! — с яростью выкрикнул Ахон. Выхватив меч, он встал перед Стиком, заслонив собой Посланника. — Я не позволю!

— Вспомни Зойру, — хладнокровно посоветовал Стик. — Или ты веришь в то, что она одержима?

Глянув в его пустые глаза, Ахон вздрогнул. Он понял, что Стик не остановится и, если так будет нужно, просто перешагнет через своего попутчика. Через его труп.

— Я спасу ее, — бросил в лицо Стику Ахон. Рука, сжимающая меч, дрожала, но голос прозвучал твердо и уверенно: — Я спасу ее душу!

Ахон слышал свой голос и не узнавал его. Это было наваждением. Этого не должно было случиться! Но случилось! Почему?!

Стоило этому вопросу прозвучать в сознании, как Ахон услышал ответ. Услышал не ушами, даже не разумом. Да и ответ этот не был облечен в слова. Ахон просто понял и чуть не заплакал, настолько все было просто и ясно с самого начала. Стоило только открыть глаза и обратиться к Свету…

Стик медленно покачал головой.

— Отойди. — В его голосе не было ни злости, ни сожаления. Это был не приказ, не просьба — просто совет. Равнодушный совет чужому, ничего не значащему для тебя человеку, на которого просто не хочется тратить лишний болт.

— Нет! — Рука Ахона больше не дрожала. Теперь он был готов. Готов ко всему. — А ты… Оглянись! Посмотри на себя! Это ты одержим Темным! Это тебя нужно предать Небесному Огню!

— Ну вот, — криво усмехнулся Стик. — Еще один «обращенный»! Ты доволен?

Посланник не ответил, но Ахон вдруг понял, что должен отойти. И сделал шаг в сторону, потому что не мог не исполнить молчаливую просьбу, проникшую в его сознание. Точнее даже не просьбу, а просто пришедшее извне понимание того, что именно так будет правильно.

— В одном ты прав, — голос Посланника донесся до Ахона будто с другого конца света, — все имеет оборотную сторону, у всего есть своя противоположность. Но лишь мелкая истина имеет своей противоположностью ложь. Великой же всегда противостоит другая великая Истина. Пославшим тебя не дано обратить время вспять. Прошлого не вернуть, и ты знаешь это, иначе ты бы здесь не стоял. Не мною начатое будет продолжено, этого не избежать. Вопрос лишь в том, как…

Ахон хотел обернуться на Посланника, но не мог и во все глаза глядел на Стика. Смотрел, не мигая и не отрываясь, и все же пропустил момент, когда тот спустил тетиву.

Голос Посланника умолк. Тишина ударила молотом по темени, Ахон упал на колени, закрыл лицо руками. Смолкли все звуки, и минула вечность, прежде чем он решился отнять руки от лица. И открыть глаза лишь для того, чтобы убедиться: тьма, непроглядная тьма поглотила весь мир. Это погасло Сияние над Храмом.

Посланника больше не было. Бог отвернулся от их мира, отвернулся от людей. Ахон понимал это и осознавал меру своей вины, но почему-то не чувствовал раскаяния. Его душу наполняла странная уверенность в том, что он все сделал как надо.

И все же…

Все же…

А потом Ахон стал различать свет звезд и полной луны, освещавшей согнутую спину Стика, который, спотыкаясь, брел к темному лесу. Брошенный арбалет валялся в траве в трех шагах от Ахона, и у него на мгновенье возникло искушение подобрать его, выдернуть болт из тела Посланника и этим болтом…

От одной только мысли о том, чтобы обернуться и увидеть мертвого Посланника, Ахона ледяным копьем прошил смертный ужас, и уже в следующий миг он, не помня себя, бежал вслед за Стиком, даже не помышляя о том, чтобы поднять на него руку. Потому что понял: Стик стал для него единственной ниточкой, способной вытянуть его из того кошмара, в который он провалился.

Обратный путь через чащу и по дороге до города Ахон запомнил плохо. В его памяти отпечатался трупный смрад, заполнивший лес и ощущение того, что солнце, несмотря ни на что поднявшееся на рассвете, уже не освещает и не согревает землю так, как раньше. С рассветом получил объяснение хруст под ногами, которому Ахон вяло удивлялся ночью: земля была усыпана мертвыми насекомыми. Жуки, сверчки, какие-то неизвестные Ахону козявки вперемешку устилали землю сплошным ковром. Откуда их столько взялось, Ахон не представлял, да и не очень-то об этом задумывался. Тут и там на подстилке из трупиков насекомых валялись комочки перьев, бывшие совсем еще недавно птицами. Два раза Ахон видел трупы волков и один раз полуразложившееся тело какого-то животного, размером с оленя, с короткими прямыми рогами и с передними лапами, неприятно похожими на человеческие руки. Наверное, из тех — из-за грани. Удивительное дело, еще вчера Ахон и не подозревал, что в здешних лесах можно встретить подобную тварь. Еще вчера он наверняка забеспокоился бы, увидев останки еще одной из них. Вчера. Но не сегодня.

Ахон бездумно шагал вслед за еле передвигающим ноги Стиком и все ждал, когда дорогу им преградят гвардейцы Властителя. Но лес будто вымер, и даже ветер не нарушал шелестом листвы тягостного безмолвия. И Ахону в какой-то момент подумалось, что весь мир вот так же, как этот лес, лежит сейчас в объятиях смерти. Еще вчера эта мысль повергла бы его в ужас. Вчера. Но не сегодня…

Они шли не останавливаясь и все ускоряя шаг и подошли к городу под вечер. Ахон, глядя с вершины холма на знакомые окраины, с едва ощутимым облегчением убедился, что жизнь в городе идет своим чередом. По улицам сновали люди и экипажи. К недалекой пристани подплывал пузатый купеческий баркас. Все было как всегда, но Ахон вдруг отчетливо различил разлившееся над крышами домов темное марево, преграждавшее путь солнечному свету. Он моргнул, и видение исчезло, оставив в душе ощущение надвигающейся беды.

А потом Ахон увидел спешащую им навстречу стражу Служителей. Увидел и понял, что они обречены, потому что, что бы там ни говорил Стик, у Служителей наверняка хватит еще и силы, и власти на то, чтобы покарать святотатцев. В том, что Служителям уже известно об их преступлении, Ахон нисколько не сомневался…

Он стоял у окна и смотрел на город. Порывистый ветер гнал над крышами рваные дымы пожаров. На месте величественной громады Божьего Дома чернели закоптелые развалины. В воздухе витали запахи гари и крови…

Их дом стоял на склоне холма, и из окон на южной стороне был виден краешек Святого Поля — широкой пустоши за пределами городской черты, где пять месяцев назад Зойра должна была погибнуть в Небесном Огне.

Зойра! Ахон нервно сжал кулаки, потом, ища успокоения, положил ладонь на рукоять меча, с которым в последние дни не расставался ни днем ни ночью. Успокоение не приходило…

Полчаса назад повивальные бабки выставили его из комнаты Зойры, и теперь он мог лишь гадать о том, что там происходит.

К. неописуемому облегчению Ахона, Зойра почти не пострадала в подвалах Божьего Дома. И все же потрясения тех дней не прошли для нее даром — роды начались почти на полтора месяца раньше срока, и хмурый вид повитух, время от времени появляющихся в коридоре, казалось, не сулил матери и ребенку ничего хорошего…

Они вернулись в город меньше полугода назад, а Ахону казалось уже, что с того момента, как их окружила стража Служителей, минуло по меньшей мере десять лет — столько всего уместилось в этот недлинный отрезок времени.

Они и не помышляли о сопротивлении, и молчаливые стражники быстро отвели их со Стиком в городскую тюрьму (а вовсе не в Божий Дом, как ожидал Ахон). Ахона бросили в тесную пустую каморку с крохотным зарешеченным оконцем под потолком. Он ничего не знал об участи Стика, но его самого никто не беспокоил, и он, все еще оглушенный чудовищностью и непоправимостью происшедшего накануне, безучастно уставившись в стену, неподвижно просидел на голом каменном полу остаток дня и всю ночь до рассвета. До рассвета дня Очищения…

С первым солнечным лучом, проникшим в оконце камеры, Ахон словно очнулся. Он живо вообразил себе возбужденную толпу, окружившую Святое Поле, будто наяву услышал бормотанье возносящих молитвы Служителей. Представил Зойру, прикованную наравне с другими одержимыми к одному из закопченных железных столбов, и словно обезумел. Не находя себе места, он то остервенело барабанил в дверь камеры, кляня стражников, Служителей и Властителя поочередно, то замирал в углу, сжавшись в ожидании первых раскатов грома…

Никто не пришел на его крики. И гром не грянул. Ни разу.

Обессиленный приступами слепого бешенства и отчаянным нервным напряжением, Ахон впал в зыбкое полузабытье и очнулся лишь в сумерках, когда с ржавым скрипом отворилась дверь его камеры. Ахон не сразу узнал в человеке, шагнувшем через порог, старшину охранников из дома отца, а узнав, потерял сознание…

С замирающим сердцем обернувшись на звук шагов, Ахон увидел приближающегося Стика и, нахмурившись, снова уставился в окно. Стика так же вызволили из городской тюрьмы люди отца. Но с ним, в отличие от Ахона, успели поработать палачи, и теперь он прихрамывал на левую ногу, а на правой кисти у него не хватало трех пальцев.

Ахон удивился, узнав, что отец предложил Стику служить его дому, и удивился еще больше, узнав, что Стик согласился. Вот уже почти полгода бывшие спутники и соучастники жили под одной крышей, часто встречались в коридорах, но пока не обменялись ни словом и даже в глаза друг другу избегали глядеть. И вот теперь Стик заговорил первым:

— Как она?

Ахон молча пожал плечами.

— С ней все будет хорошо, — уверенно произнес Стик.

Ахон с внезапно вспыхнувшей злостью резко развернулся к новому охраннику, намереваясь указать тому его место и… замер, натолкнувшись на взгляд Стика.

Он ожидал увидеть затравленный взгляд запутавшегося, почти уже сломленного человека — такой же взгляд, какой он видел теперь, глядя в зеркало…

Глаза Стика были пустыми. Как и тогда, у Храма. В них не было никакого выражения, и Ахон смолчал, почувствовав, что его гневная отповедь не произведет на собеседника никакого впечатления. Его охватило чувство брезгливого отвращения, показалось вдруг, что рядом с ним стоит оживший мертвец. Вроде бы даже потянуло трупным смрадом…

…Ахон очнулся уже под кровом родного дома. У кровати сидел отец. Осунувшийся, постаревший, с усталой тревогой во взгляде. От него-то Ахон и узнал о том, что произошло в городе после их возвращения из Храма.

В день Очищения, несмотря на все мольбы Служителей, ни одна молния так и не ударила с небес. Нетерпеливые выкрики из толпы зевак сменились сначала растерянным молчанием, а потом и недовольным ропотом. По толпе поползли слухи о том, что приговоренные к смерти в этот день на самом деле невиновны, что Светлый отвернулся от Служителей из-за того, что они слишком часто использовали Его силу не для укрепления веры, а ради личной корысти…

Ахон, наученный общением со Стиком, сразу заподозрил, что слухи эти поползли не сами по себе, а были в нужный момент распущены и подогреты людьми, которые ждали неудачи Служителей и были к ней готовы.

Поначалу Служители, обеспокоенные молчанием Бога, не придали этим разговорам большого значения, а когда они поняли, во что грозит вылиться глухое недовольство раздраженной толпы, было уже поздно.

В этот день Служителям довелось на собственной шкуре испытать, как на самом деле относились к ним простые люди. Те самые люди, которые с молоком матери впитывали страх перед всемогущими слугами Бога, те самые, которые больше всего на свете боялись быть заподозренными в сношениях с Темным. Отнюдь не любовью горели сердца людей, выросших в страхе, с ощущением собственного бесправия и бессилия!

Вряд ли кто-нибудь мог с уверенностью сказать, кто первым выкрикнул «бей!». Мало кто видел, откуда прилетел первый камень, но когда первый Служитель повалился с разбитой головой, толпа в ужасе отхлынула. Теперь-то Светлый уж точно должен был испепелить тех, кто поднял руку на Его слуг!

Но молния не сверкнула, гром не грянул.

Служители грозили, увещевали, предрекали непокорным страшные беды, но их уже никто не слушал, потому что в глазах их плескался страх. В слепой ярости люди убивали всех, кто имел хоть какое-то отношение к Божьим Домам, крушили и жгли сами Дома, где совсем еще недавно восхваляли Светлого. Кровавое безумие охватило город…

К вечеру отец по своим каналам узнал, что и в соседних городах и, по слухам, даже в самой столице творится почти то же самое. Всюду Служители потеряли свою силу, и люди, которых они столетиями держали в страхе и подчинении, спешили выместить на них накопившуюся ненависть и злобу.

А потом на мир опустилась тьма. Солнце по-прежнему вставало на рассвете и до заката освещало землю, но люди уже не видели солнца. Страх, много сильнее страха перед Служителями, выплеснулся из потайных уголков их душ и застил им взоры. Люди узнали, что Посланника больше нет с ними.

Бог отвернулся от мира, и в мир хлынули порождения Тьмы. Горожане давно уже не отлучались далеко от своих жилищ, но не спасало и это. Чудовища, которые раньше существовали лишь в сказках и легендах, теперь заходили по ночам в город, скреблись в двери, царапались в окна, выискивая ненадежный ставень, хлипкий засов. А когда находили…

И воскресли из небытия, казалось бы, давно уже истребленные Служителями маги и колдуны, предлагая людям защиту и покровительство. Но и они, давая защиту отдельным людям или домам, не могли (а может, не хотели?) остановить нашествие темных тварей.

Первое время Ахон все ждал, что ярость толпы обернется против них со Стиком, против виновников случившегося. Но нет, никому, похоже, и в голову не приходило доискиваться до истинных причин гибели Посланника.

Служители. Во всем виноваты Служители! Это они извращали слова Посланника, они призывали силу Бога не для благих дел. Это из-за них Светлый лишил мир своей милости! Поделом же им! Так говорили меж собой перепуганные люди, и Ахон догадывался, с чьих слов они это повторяли.

Надо признать, тем, кто стоял за Стиком, удалось многое. Они совершили почти невероятное, в считанные дни уничтожив многовековое владычество Служителей Светлого. Только вот мир не пришел от этого в равновесие, которого они искали. Наоборот — мир с каждым днем все глубже погружался в кровавую пучину страха, боли, отчаяния…

И не было уже Служителей, на которых можно было свалить вину. И неизвестно было, что теперь делать. И люди начали сомневаться. И поползли слухи о том, что там был забит камнями, а тут вздернут на воротах какой-нибудь особо ретивый хулитель Служителей. И снова запылали пожары и полилась кровь. Маятник начинал движение в обратную сторону, а те, кто стоял за Стиком, похоже, не знали, как его остановить…

— Ваших рук дело, — сам не зная, кого точно имеет в виду, устало бросил Ахон, кивнув на замерший в страхе город. В другом месте он, пожалуй, не рискнул бы вот так запросто смотреть на ночной город. Но здесь, в доме отца, защитные заклинания делали ненужными ставни, и Ахон, сам не зная почему, полюбил подолгу смотреть в таящую смерть темноту.

— Этого вы хотели?

Стик посмотрел в окно и ничего не сказал. На город опускались сумерки, но в домах не было видно ни одного огня.

— Это начало, — глухо ответил Стик.

— И что дальше? — не надеясь на ответ, спросил Ахон.

Стик не ответил.

— Почему я?! — еле сдерживая отчаяние, воскликнул Ахон. — Вы же все равно собирались его убить! Вы давно все рассчитали и ко всему приготовились, так к чему было разыгрывать всю это комедию со спасением Зойры?

— Но ведь мы ее спасли, — напомнил Стик. — Разве нет?

— Зачем вы впутали нас во все это? — качая головой, простонал Ахон. — Почему нас?

— Ты бы хотел, чтобы на твоем месте оказался кто-то другой?

— Да! Хотел бы! — в ярости прошипел Ахон. — В конце концов, ты мог пойти туда один!

— Мог, — согласился Стик. — Мог пойти один, мог убить Посланника так, что ты даже и не узнал бы об этом, но… Ты должен был знать!

У Ахона по спине пробежал холодок недоброго предчувствия.

— Помнящие указали на твою Зойру, — тихо продолжил Стик. — Ее ребенок не должен был погибнуть. Ваш сын… он будет тем, кто восстановит Равновесие. Он избран.

Ахон не верил своим ушам. Не хотел верить! Значит, Служители были правы и Зойра одержима?! Ведь раз враги Света считают ее сына — их сына! — избранным, значит, он станет тем, через кого Темный получит власть над всем миром?! Нет… Только не это!!!

— Мой сын не будет слугой Зла… — выдохнул Ахон. Один раз он уже совершил ошибку, второго не будет! Не помня себя от отчаяния и гнева, он схватился за меч и рванулся к комнате Зойры. Пока еще не поздно, пока еще есть время…

Стик остановил его коротким ударом под дых. Воздух вылетел из легких Ахона, и он, не в силах сделать новый вздох, согнулся и повалился на пол, выронив едва освобожденный из ножен меч.

— Да пойми же ты, глупец, — склонившись над ним, зашептал Стик. — Наш мир давно уже стал прибежищем Зла! И даже Посланник не мог это исправить! Даже он!!! Потому что и он был лишь орудием высшей Силы. Только орудием, предназначенным совсем для иных целей! Он должен был исчезнуть, чтобы не исчез наш мир…

— Ты убил его из мести… — прохрипел Ахон, пытаясь подняться. — Так не говори теперь, что, убивая, думал о спасении мира!

Губы Стика скривились в жалком подобии улыбки.

— Я тоже только орудие…

— Ты орудие Зла!

Ахон, резко распрямившись, ударил Стика по ногам и рванулся к двери, за которой была Зойра. Дверь чуть не слетела с петель от его удара. Пламя свечей трепыхнулось, едва не сбитое волной воздуха, но выстояло, не уступив сочащемуся из окон мраку.

Ахон был полон решимости, но, влетев в комнату, остановился как вкопанный. Он понял, что опоздал.

Зойра неподвижно лежала на кровати. Ее бледное как полотно лицо с заострившимися чертами было покрыто каплями пота, отражающими неровное пламя свечей, глаза были закрыты, но грудь едва заметно поднималась и опадала, выдавая дыхание. Повитухи отпрянули от двери и в ужасе уставились на Ахона. Одна из них держала на руках новорожденного. Его сына…

Ребенок был еще мал и слаб, но Ахон уже знал, что не сможет поднять на него руку. Все было кончено.

А младенец вдруг приоткрыл щелочки глаз, улыбнулся и протянул ручку к отцу. Улыбка на помятом красном личике новорожденного испугала Ахона больше, чем самый чудовищный оскал. Ахон знал, что это невозможно, но ребенок, казалось, его узнал! Отвернувшись, Ахон подошел к незавешенно-му окну. По ту сторону стекла мир окончательно погрузился во мрак. Заслонив на мгновение звезды, за окном промелькнула чья-то тень. Слишком крупная для ночной птицы.

Конец. Конец всему…

За спиной Ахона раздался звук неуверенных шагов. В отражении в оконном стекле он увидел, как в комнату на негнущихся, будто у ожившей деревянной статуи ногах медленно вошел Стик. Ахон обернулся и увидел, что ребенок — его сын — тянет ручки уже к Стику. И Стик, оживая на глазах, неуверенно поднимает руку ему навстречу. Взгляд наемника засветился недоверчивой надеждой.

Если бы у Ахона было время и желание размышлять, он наверняка заметил бы, что Стик выглядел так, будто увидел совсем не то, чего ожидал, не то, что боялся увидеть. Но у Ахона не было ни времени, ни желания — только внезапно вспыхнувшая отчаянная решимость покончить с человеком, который втянул его во всю эту историю. Сейчас он не думал о судьбах мира, сейчас он жаждал увидеть кровь того, кто походя разрушил его жизнь. Ахон не мог поднять руку на ребенка, на сына Зойры, но со Стиком было совсем другое дело. Стик должен был умереть.

Меч остался лежать на полу в коридоре, но на поясе у Ахона висел кинжал. Он, не таясь, взялся за рукоять и шагнул к кровати, предвкушая, как острая сталь пронзит грудь Стика, исказив его ненавистное лицо гримасой удивления и ужаса, и тут…

В первое мгновение Ахон решил, что сходит с ума. От невероятности и немыслимости случившегося у него закружилась голова, потемнело в глазах; чтобы не упасть, ему пришлось ухватиться за каретку кровати.

Снова, как и тогда, у Храма, в сознании Ахона прозвучал безмолвный совет, и пришло понимание того, что он не должен убивать Стика. Стик должен жить, потому что отныне их судьбы связаны. Их и его сына. Ахон, все еще не в силах поверить случившемуся, другими глазами взглянул на улыбающегося младенца и увидел свет. Свет исходил из ниоткуда, заполнял комнату и, невидимый еще другими людьми, изливался через окно на город, разжижая и вытесняя из него казавшийся вечным мрак.

Стик и Ахон одновременно взглянули друг на друга. Их взгляды встретились, лица осветились несмелыми улыбками понимания и облегчения…

Далеко в лесу, в нехоженой чащобе, прокричала первая ночная птица.

Над древними развалинами в прозрачном весеннем воздухе проступил из темноты едва различимый призрак белой башни. Над ее теряющейся во тьме вершиной забрезжил мягкий призрачно-неземной свет…