Город живых мертвецов

The City of the Living Dead 1930

Затерянная долина

Солнце медленно опускалось за далекие, изломанные скалистые утесы, швырнув в небо последнюю багровую вспышку, словно прощальный крик, когда белый зуб горы Херьёхогмен погасил последние лучи над Альвросдейлом. Над вечерним простором разнёсся звучный гул медного колокола. Оставив танцы на льду, молодые люди, смеясь и переговариваясь, небольшими группами потянулись вверх по тропе к Залу Собраний. Их яркие одежды пестрыми пятнами выделялись на фоне ослепительного снега в северных сумерках, которые здесь часто кажутся продолжением дня.

У входа в Зал они прощались — не без грусти, ибо для многих это прощание было последним. Одни вошли внутрь, другие направились дальше по тропе к ряду домов. Те, кто вошел в Зал, сразу становились серьезными, хотя еще мгновение назад на их лицах играли улыбки. И всё же это было славное собрание — где-то трижды по двадцать человек, и все в расцвете юности.

Внутри Зала виднелись скамьи, большой очаг у одной стены, а у противоположной — полуистлевшие останки тех Машин, что были последними реликвиями древних времён. В центре зала располагался помост с местами для старейшин Альвроса, и на самом видном месте сидел престарелый, но отнюдь не дряхлый мужчина. Сильный, суровый, седовласый, он носил на руке серебряную ленту власти, а в руке держал маленькую блестящую Машину круглой формы с белым циферблатом, на котором чернели двенадцать символов. Когда юноши и девушки заняли свои места, он что-то провернул в Машине, и она издала резкий, пронзительный звон. Воцарилась тишина, и старик поднялся, собираясь говорить.

— Друзья мои, — сказал он, — завтра вы покинете Альвросдейл. Ваши лыжи уже готовы, а крылья для полетов ждут снаружи. Мы собрались ныне в этом Зале Собраний, некогда именовавшимся Домом Энергии, дабы я, по обычаю нашего народа, поведал вам историю последних Англесков и рассказал о тех опасностях, что подстерегают впереди. Некоторые из вас — дай бог, чтобы таких было немного! — будут подхвачены коварными ветрами и брошены на Южную гору, где и погибнут. Иные могут попасть во власть Демона Энергии, которому поклонялись Англески. Кто-то найдет зеленые поля и процветание, встретившись с теми из наших, кто ушел раньше… Но найдутся среди вас и те, кто захочет вернуться. Им я говорю сейчас — оставайтесь! Здесь вам будет лучше. И я не продолжу свой рассказ, пока не спрошу: есть ли среди вас те, кто предпочтет жизнь в этой тихой долине внешнему миру с его Энергией, его горами и его живыми мертвецами?

Он сделал паузу, и краткий миг никто не шевелился. Затем одна из девушек поднялась; рыдая, она накинула шаль на лицо и объявила, что останется жить и умрет в Альвросдейле. Вслед за ней вышел и юноша, ее избранник. Когда дверь Зала с грохотом захлопнулась за ними, остальные подсели ближе и затаили дыхание, внимая голосу старца.

— Ныне уже не осталось в живых никого, — произнёс он, — кто помнил бы Хала Хальстрёма в его ранние годы. Но я даю вам слово, что я был таким же пылким юнцом, как и любой из вас. Я был лёгок на подъём и весел и смаковал вкус грядущих приключений, словно драгоценное вино. В те времена, которые по древнему счету именовались 4050 годом нашей эры, еще жили легенды о владыках прошлого и о том, как Демон Энергии гнал их по небесам, над водами и под землёй. Но это были лишь запылившиеся предания тех, кто рассказывает истории, не понимая их смысла.

Даже этот Зал Собраний считался обиталищем Демона Энергии, местом столь проклятым, что никто не смел к нему приблизиться. Верили, что это тот самый Демон обрушил Южную гору на горловину нашей долины в незапамятные века, отрезав нас от остального мира. Теперь мы знаем, что это не так; но тогда люди думали иначе.

В те дни слышал я также предания, дошедшие от отцов моих отцов, о том что, будто бы, когда Южная гора преградила путь в долину, Англески посылали своих людей по воздуху, дабы доставить нам то одно, то другое. Подобные сказки считались верхом безумия. И что же? Ныне мы сами летаем по небу, пусть и не так, как Англески, и без помощи их Демона Силы.

Рассказывали и о великолепии селений Англесков: как громоздили они камень на камень, воздвигая подобные горам жилища, где ночь сияла ярче дня благодаря солнцам собственного их изготовления; как враждовали они и разили друг друга издалека громовыми стрелами; как голоса давно умерших людей вещали им из Машин, а голоса тех, кто далеко, доносились до них сквозь облака.

Бабьи сказки! Но я был молод, а юность вечно стремится испытать истину и ложь оселком опыта — ровно так же, как готовитесь сделать вы… Тот же, кто достиг моих лет, не ищет более ни правды, ни красоты, но жаждет лишь покоя.

Тут один из старейшин коснулся руки старика; тот огляделся и, словно очнувшись и вспомнив, на чем прервал нить повествования, повёл речь снова.

Жажда странствий

Однажды весной, когда я пас стадо у самого обрыва, где Остер Далальвен низвергается в поток, уходящий под Южную гору, мною овладело великое желание увидеть те жилища, где люди живут среди света и музыки.

И, поддавшись этому порыву, я, не медля ни минуты, закинул за плечо колчан, взял в руку посох и отправился к Южной горе, сделав большой крюк на восток, чтобы миновать этот самый Дом Энергии.

В те времена немногие в Альвросдейле и уж точно никто за его пределами не могли сравниться со мной в искусстве скалолазанья. Но мне потребовалось всё моё мастерство, ибо чем дальше я шел, тем неприступнее становились склоны Южной горы, распадаясь на груды камней и острые, точно кинжалы, пики. Всё утро я карабкался по каменистым осыпям, не раз раздирая одежду и собственную кожу; в полдень я сделал привал и пообедал, хотя и скудно, хлебом и сыром, захваченными с собой. Воды не было вовсе, как не видел я ни деревца, ни малейшего признака жизни. Южная гора — это обширная каменная пустошь, суровая и безлюдная, не смягченная временем, как наши вершины Киля.

Но сердце моё всё ещё было полно отваги, и после полуденной трапезы я снова принялся за восхождение. Путь становился всё труднее; трижды я был на волосок от смерти, когда выступ, на котором я стоял, обрывался в отвесную пропасть, не оставляя места для отступления. Одиночество этих мест тоже тяготило мой дух, ибо за весь день я не встретил ни единого живого существа — я, привыкший к доброму Альвросдейлу, где звон коровьих колокольчиков не смолкает ни на миг. Ночь застала меня чуть ниже той черты, где снега укрывают изломанные пики гор.

Наутро, возобновив путь, я увидел, что вершина всё так же возвышается далеко впереди. Теперь я не смел повернуть назад, страшась камнепадов и лавин. Весь день я мерил шагами снега. Ближе к вечеру я набрел на ледник, несколько облегчивший мой путь, однако двигаться по нему приходилось с величайшей осторожностью: ледяное сердце горы прорезали огромные трещины, уходящие вглубь на мили. Зачастую они были так искусно скрыты, что обнаруживались лишь тогда, когда я протыкал снежный наст своим посохом. Той ночью я сложил себе укрытие из ледяных глыб с подветренной стороны скалы и заночевал — голодный и продрогший до костей.

Я проснулся таким окоченевшим, что третий день восхождения едва не стал для меня последним. Поднялась буря и скрыла вершину горы; я ослабел от холода, раны на руках жгло ледяным ветром, а чувство голода превратилась в невыносимую, гложущую боль. Ледник закончился, и мне снова пришлось карабкаться среди скал — скал, покрытых ледяной коркой.

Ветер завывал вокруг меня в расщелинах; буря застила солнце, лишив меня всякого чувства времени, и я знал: если следующая ночь застанет меня на этом бесплодном пике, все ночи и дни для меня закончатся навсегда. И всё же я продолжал идти! Наконец я уперся в стену обледенелого камня, взмывавшую отвесно предо мной; ни справа, ни слева прохода не находилось, и я замер, готовый рухнуть в полном отчаянии. Но пока я стоял, в серой круговерти снега мелькнула черная тень: огромный беркут, несомый крыльями ветра, пронесся мимо, внезапно заложил вираж влево и там, на самой границе видимости, скрылся за скальным выступом.

Я принял это за доброе знамение и двинулся вдоль стены туда, где исчезла птица. И в самом деле — там открылась узкая расселина в скале, которую иначе было бы не разглядеть. Я бросился в неё, спотыкаясь и скользя по осыпающимся камням, но упрямо карабкаясь вверх; и через несколько минут я достиг края стены, а с ним — и самого гребня горы!

Старец умолк, и по залу прокатилась лёгкая волна движения: слушатели, не смевшие пошевелиться во время его рассказа, меняли позы, стряхивая оцепенение. Он огляделся вокруг с таким видом, будто не желал верить, что не проживает вновь те героические дни своего похода. Затем он заговорил снова:

— Вряд ли кто-то из вас, какими бы искусными скалолазами вы ни были, повторит мой путь; ибо ныне у нас есть крылья, и мы, подражая ворону, можем парить над этой гибельной твердыней сколь угодно долго. Но если, решив испытать свою смелость, вы захотите рискнуть — я заклинаю вас: не делайте этого! Я убежден, что только благодаря милости величайших богов и показавшего мне путь беркута я остался невредимым.

Когда я последовал за птицей сквозь расщелину и ступил на самую вершину Южной горы, буря утихла словно по волшебству. Далеко внизу я увидел, как расступаются скалы, а за ними — залитую солнцем долину, подобную нашему Альвросдейлу, но более широкую и глубокую. Через её сердце вилась наша река — Остер Далальвен, — вырвавшаяся пенящимся потоком из-под скал у подножия горы. Подле нее тянулась белая лента дороги, уходящая в туманную даль. Вдоль этой дороги я видел людские жилища, сверкающие в послеполуденном солнечном свете, и леса, подступающие почти к самым домам, а местами и вовсе скрывавшие дорогу. Я закричал от радости при виде этой картины и начал спуск; ибо в тот миг я осознал: легенды о мире, полном великолепия, не лишены истины.

За горой

Полчаса спустя я подстрелил среди снегов куропатку и впервые за три дня отведал мяса. Это была величайшая удача, ибо спуск оказался ещё тяжелее, чем подъём с противоположной стороны. Целый день я барахтался в сугробах и наконец добрался до места, где склон обрывался отвесно на полмили вниз. Спуска не было, так что пришлось повернуть назад и пробовать то один, то другой путь. Три дня провел я в этих метаниях — то спускаясь, то возвращаясь, то карабкаясь вверх, то снова вниз, — прежде чем окольными путями достиг подножия. На второй день я вновь познал милость богов: моя нога сдвинула камень, тот задел другой, и внезапно начавшийся оползень расчистил мне путь через самый опасный из крутых склонов.

Наконец я оказался у подножия горы — в месте, где по-прежнему хватало нагромождений камня, но больше не было головокружительных пропастей. Какое-то время я лежал ничком, уткнувшись лицом в траву, и стискивал ее своими ободранными руками — трава была такой мягкой, какой не бывает даже после самой суровой зимы! Затем я поднялся и, собрав остатки сил, дотащился до берега Остер Далальвен, чтобы окунуть лицо в воду. Там же, у самой кромки потока, я и уснул, хотя солнце еще стояло высоко.

В утренней прохладе я проснулся от звука, эхом отозвавшегося в глубине сознания. Едва я вскочил на ноги, как услышал его вновь — собачий лай, и вскоре ему ответили другие голоса, словно стая наших альвросдейльских гончих гнала зайца по следу.

«Наверняка, — подумал я, — где-то в этой долине есть люди, раз здесь бегают собаки». Я взобрался на скальный выступ, чтобы лучше видеть дорогу и лаявших собак. Едва я достиг вершины, как на дороге, не более чем в сотне шагов слева от меня, в поле зрения возникла собачья стая. Это были действительно собаки, но такие, каких я никогда прежде не видел: мощные, устрашающего вида, и шли они не по следу кролика, а по следу огромного оленя с ветвистыми рогами. В одно мгновение они пронеслись мимо, но двое из замыкавших свору псов задержались там, где пролегал мой след, обнюхивая его и рыча над тем местом, где я спал.

«Если все Англески так же великолепны, как их собаки, то это действительно великая раса», — подумал я. Сама дорога показалась мне странной: вся заросла, среди камней виднелись трава и сорняки, среди свежей зелени было полно сухой травы прошлых лет, видимо пролежавшей здесь очень долго. Однако я не стал слишком долго размышлять над этим, ибо дорога вела к Южной горе, и все знали, как эта гора однажды за одну единственную ночь поднялась между Альвросдейлом и остальным миром, перерезав и дорогу, и всё прочее.

Примерно через милю или две я увидел дома — небольшое селение, зажатое между дорогой и рекой. Но там не было видно ни малейших признаков жизни. Возможно, дело было в раннем часе, однако я обратил на это внимание — как и на иные признаки запустения, встречавшиеся на пути, — и у меня тревожно защемило сердце. Чем ближе я подходил, тем сильнее росло моё удивление: в этой деревне, которая по легендам нашей долины должна была быть местом великим и славным, не слышалось ни голоса, ни лая собаки, не видно было и дыма над трубами. Страх охватил меня, и я бросился вперед, несмотря на свою слабость. Но уже у первого дома опасения мои подтвердились. Дверь криво висела на петлях, покрытых ржавчиной, порог был расколот и изрыт зимними морозами, а разбитые окна глядели на мир, скрывая за собой лишь тлен и запустение.

Я поспешил к следующему дому, затем к ещё одному, и так прошел через всё селение. Одни были сложены из камня, другие — из чистейшего стекла, но все без исключения пустовали; это была деревня мёртвых, где не осталось следов ни смерти, ни жизни. Лишь на самой окраине я услышал овечье блеяние и, направившись на звук, набрел на отару. То не были ухоженные, тучные овцы, каких мы держим в Альвросдейле, а тощие, костлявые животные с шерстью, полной колючек. При моем приближении они бросились к лесу. Я натянул лук, сразил одну ярку и, взяв мясо, вернулся к домам, надеясь приготовить еду в этом разоренном месте. Однако ни в одном доме, куда бы я ни вошел, не нашлось даже подобия очага. Всё пространство в них занимали Машины, обратившиеся теперь в прах и ржавчину, да иные приспособления, назначение которых я не понимал. Поэтому я развел костер под открытым небом, набрав сухих ветвей под деревьями.

Пища изрядно подкрепила мои силы. Набив суму таким количеством мяса, какое мог унести, я двинулся дальше по дороге. Вскоре я миновал еще один Дом Энергии — столь похожий на тот, что стоит у нас, будто их возвели одни и те же руки. Обуреваемый сильным страхом, я сделал широкий крюк, обходя его стороной, хотя в том и не было нужды: как и всё прочее в этой долине, он был безжизненным.

Мертвый город

Мне и теперь, оглядываясь назад, больно вспоминать о том, как я достиг этого места после столь изнурительного пути. Ибо во всей той земле Англесков я не встретил ни единой живой души и не слышал ничьих голосов, кроме воя диких псов, доносившегося то издалека, то совсем рядом. Дни напролет я шел вперед, минуя множество селений — ладных, крепких и прекрасных; большинство из них были выстроены из сияющего стекла, свидетельствуя о былом величии Англесков. Все они были полны чудесных Машин — и все лежали в руинах, изъеденные ржавчиной, оскверненные зверьем, испещрённые следами дождей и растерзанные бурями. Ночами я часто укрывался в подвалах этих домов. Днём шёл дальше, добывая себе пропитание: то овцу, то свинью — в зависимости от нужды и того, что попадалось на пути. Однажды я добрался до места, где домов было больше, а лес отступил, и я увидел самое большое скопление домов из всех, что когда-либо видел человек. Иные из тех домов походили на те, о коих я слышал в легендах, — могучие башни, вершинами уходящие в облака, так искусно сложенные из камня и бронзы, что зубы времени едва их коснулись. Но и они были мертвы и покинуты, как и всё прочее; лишь птицы вили гнезда за разбитыми окнами, да свиньи бродили по улицам этого печального места.

Почти целый день я плутал по улицам города, а когда пали сумерки, стал искать подвал для ночлега. Но едва я принялся за поиски, как увидел среди сонма башен одну-единственную, в окне которой теплился свет. Великая, неистовая надежда вспыхнула во мне: неужели здесь еще живут люди? Хотя к ней и примешивался страх, что это лишь ловушка Демона Энергии, решившего заманить меня в свои когти. Впрочем, ради чего я проделал столь долгий путь по этой скорбной земле, если не ради приключений? И я устремился к той высокой башне так быстро, как только мог, пробираясь сквозь запутанный лабиринт улиц.

Ночь окончательно вступила в свои права, прежде чем я достиг цели. Башня возникла передо мной внезапно, когда я свернул за угол очередного колосса и оказался на поросшей лесом квадратной площади, вклинившейся прямо в сердце города. Когда я пересекал этот участок, в подлеске шевельнулась лисица, и на мгновение между мной и весенней луной проскользнула тень ночной совы. Башня возвышалась предо мной — гора из камня и стекла, не уступавшая размерами самой Южной горе, безмолвно темнеющая своими окнами, кроме четырех или пяти у самого основания и целого этажа высоко наверху, откуда и исходил тот свет, что я приметил издали.

Я подошел ближе и увидел лестницу, ведущую к огромной бронзовой двери. Она не поддалась, когда я налег на нее плечом, не было ответа и на мой стук. Поскольку час был уже поздний, я принялся искать место для ночлега, решив вновь попытать удачу и проникнуть в башню с наступлением дня.

Когда солнце позолотило вершины башен великого города, я поднялся, чтобы повторить попытку. Как и прежде, бронзовые двери были накрепко заперты; однако здание простиралось вширь так же, как и ввысь, и я не отступил, надеясь отыскать иной путь внутрь. Вскоре я наткнулся на другую дверь, поменьше, расположенную вровень с мостовой. Я толкнул её; она слегка пошатнулась, и я налег на неё плечом. Под моим натиском дверь и замок поддались, и я ввалился внутрь.

Я оказался в длинном зале, слабо освещённом высокими узкими окнами по обе стороны от входа. Вдоль стен тянулись ряды дверей. Твёрдо решив довести затею до конца, я толкнул первую. Она не открывалась; но то, как она отреагировала на мой толчок, подсказало мне, что это раздвижная дверь, и, сдвинув ее в сторону, я вошел внутрь. Комната оказалась не больше чулана в доме моего отца в Альвросдейле, и такой же темной и лишенной окон. Дверь за моей спиной сама скользнула на место. Я начал шарить по стенам в поисках выхода и, должно быть, задел какую-то Машину, скрытую внутри, ибо тотчас раздался нарастающий гул, а когда я снова протянул руку, она коснулась стремительно движущейся стены. Вся комната двигалась!.. Друзья мои, вам не понять, какой ужас я испытал в тот момент, ведь я чувствовал, что нахожусь во власти Демона Энергии. И хотя ныне Энергия — лишь старый и немощный демон, в те времена он был могуч и преисполнен злобы.

Старец умолк и принял из рук одного из старейшин чашу с ароматным медом. Пока он пил, по залу пронесся тихий вздох — шепот нетерпения и восторга, ибо все эти люди были воспитаны в страхе перед Энергией и Машинами, почитая их самыми опасными вещами на свете.

— В действительности, — продолжил старик, — человек не падает в обморок и не сходит с ума от ужаса, оказавшись в подобном положении. Он ищет путь к спасению. Но едва я принялся искать выход из этой движущейся комнаты, как раздался громкий треск, и она остановилась так же внезапно, как и тронулась. Сверху пробился луч света, показавший мне, что я замер перед дверью. Я распахнул её настежь — что угодно было лучше того тесного подвижного чулана. Я оказался в длинном зале; солнечный свет струился сквозь стеклянные стены, отражаясь ослепительным сиянием от бесконечных рядов огромных серебряных слитков.

Серебряные люди

Столь несметного богатства не видал ни я, ни кто-либо иной в нашей долине. И все же, когда я взглянул на слитки во второй раз, в них обнаружилось нечто странное: каждый покоился на отдельном столе и больше походил на моток из множества проволок, чем на цельный кусок драгоценного металла. Онемев от изумления, я простоял так мгновение, а затем приблизился к одному из них, подозревая, не морок ли это, сотворенный Демоном Энергии мне на погибель. Я заметил, что издалека очертания этого серебряного мотка имели некое сходство с человеческой фигурой; с одной стороны пучки проволок собирались воедино и уходили сквозь отверстия в каменной плите, на которой покоилось это нечто.

Сходство с человеком становилось всё очевиднее по мере того, как я подходил ближе. Когда же я встал над ним, то увидел, что это и впрямь человек, но мертвый — весь окутанный и обвитый серебряными нитями. Чем ближе к телу, тем тоньше они становились, пока у самой кожи не рассыпались серебряной паутиной, наполовину скрывавшей черты его лица. У покойника был строгий и почтенный вид, как у жреца богов; ни волос на голове, ни бороды — всё было укрыто серебряной сетью.

Всё это я охватил взглядом в одно мгновение, и в тот же миг меня осенило: каждый из этих мотков серебра — человек, такой же мёртвый, как и первый. Я отшатнулся в ужасе. При этом моя рука коснулась клубка серебряных проводов, тянущихся от одного из мертвецов, и от ладони до плеча пробежала колючая, зудящая дрожь! В тот же миг мёртвый человек передо мной едва заметно пошевелился. От ужаса сего мгновения ко мне вернулся дар речи; я завопил и бросился прочь. Я метался по комнате, словно крыса по клетке. Наконец я наткнулся на дверь и распахнул её — за ней оказался не тесный чулан, а лестница, и по ней я помчался вверх, не разбирая дороги…

Вы должны уяснить: хоть место то зловещее и потому запретное для нашего народа, само по себе оно вовсе не несет смерти. Но тогда я этого не ведал. Я думал, что эти живые мертвецы пребывают под сенью Демона Энергии, а полученный мною толчок был предостережением — не сметь тревожить их сон, дабы самому не уподобиться им… Лестница, по которой я бежал, вывела меня в другой зал, заполненный, как и первый, рядами и рядами этих живых трупов, окутанных серебром. Как и внизу, стены здесь были сплошь из стекла; а свитые серебряные кабели, в которые сливались тонкие нити этого драгоценного металла, тянулись от тел спящих и уходили в отверстия в плитах.

Однако всего этого я почти не замечал, ибо бросился прочь снова, и так — в другой зал, и в другой, и еще в один, вверх и вниз по лестницам, стремясь лишь покинуть то проклятое место. Не ведаю, сколько времени метался я так вверх и вниз. Знаю лишь, что наконец, спотыкаясь, спустился к двери, что вела в длинный проход. Бросился по нему, хотя он был узок, а с одной стороны над самым проходом нависала Машина, готовая схватить путника в то самое мгновение, когда того пожелает Демон Энергии.

Человек в металлической маске

В конце коридор раздваивался. Не зная, какой поворот выведет меня из здания, я выбрал правый, но не прошел и двадцати шагов, как увидел впереди тусклый свет и услышал оглушительный лязг. «Воистину, — подумал я, — это и есть само обиталище Демона Энергии», — и повернул назад, чувствуя, как к старым страхам прибавился новый.

На этот раз я выбрал другое ответвление. Идя по нему, я снова увидел впереди свет — но какой смысл был поворачивать назад? К тому же я в некоторой степени овладел собой и, сказав: «Кому суждено умереть — умрет, а кому суждено жить — пройдет сквозь любые напасти», — зашагал вперед. И о чудо! Свет лился из комнаты, и подле двери в кресле сидел человек, настоящий живой человек; перед ним была доска, по которой он передвигал маленькие резные фигурки. Когда я вошёл, он повернул ко мне лицо — но это было не лицо, а металлическая маска — и произнёс что-то на языке, которого я не понимал. Изнемогая от усталости, я упал к его ногам…

Старец снова умолк и отпил меду, затем присел на короткое время, а в Зале в это время поднялся гул голосов, стихший лишь тогда, когда он снова встал.

— Очнувшись, я обнаружил, что лежу на полу в той самой комнате, где встретил человека с металлическим лицом, и мне показалось, что он взирал на меня с добротой. В руках он держал сосуды, которые протянул мне, знаками показывая, что я должен есть и пить; и хотя пища была странной, я поел и восстановил силы. Я быстро заговорил с ним, спрашивая, что это за город живых мертвецов, где люди столь славного града и что сталось с Англесками, но он лишь покачал головой и снова уселся за свою доску, расчерченную на черные и белые квадраты. Затем, взяв одну из резных фигурок с доски, он поднял её и передал мне, сказав: «Ладья». Я рассмотрел её — она была похожа на каменную башню, — но для меня это слово не имело никакого смысла, так что я вернул её и улыбнулся в знак благодарности за оказанное мне внимание. Человек с металлическим лицом тяжело вздохнул и жестом указал мне на место рядом с собой, а сам продолжил передвигать фигурки по доске, время от времени делая пометки на листе бумаги, который держал в руке.

Я огляделся; комната была скорее длинной, чем широкой, и вдоль одной ее стены тянулась огромная доска. Из неё выступали петли проводов, уходящие в маленькие отверстия. Внезапно на доске вспыхнул красный огонек; человек с металлическим лицом поднялся и медленными, неуверенными шагами, словно глубокий старец, подошел к доске и переставил одну из петель из одного отверстия в другое; после чего вернулся к столу.

Долгое время я ждал, наблюдая за человеком в металлической маске. Он более не проронил ни слова — как и я. Но спустя какое-то время он поднялся и, жестом велев следовать за собой, повел меня в другой конец комнаты. Там он указал мне на ложе; оно было узким и низким, и укрыто не одеялами, а единым полотном чудесного, невероятно тонкого плетения, на ощупь более мягким, чем всё, к чему я когда-либо прикасался. Комната была наполнена приятным благоуханием, напоминавшим запах весеннего леса, хотя окон в ней не было, и мы находились далеко от деревьев.

Он знаками показал, чтобы я ложился, и, когда я сделал требуемое, достал из какого‑то угла Машину — похожую на колпак, плотно прилегающий к голове, с особыми частями, закрывающими уши, и возложил её мне на голову. В испуге я отпрянул, решив, что это некая новая уловка Демона Энергии, призванная заманить меня еще глубже в свои сети. Но человек с металлическим лицом заговорил со мной ласково и надел эту шапку на собственную голову, дабы показать, что не собирается причинять мне вред.

После этого я лег на ложе и уснул, и более ничего не ведал, хотя сон мой был пронизан грезами, в которых живые мертвецы восставали и обращались ко мне на языке Англесков, повествуя об ужасающих вещах… Вам, друзья мои, покажется странным, что люди могут говорить на ином языке, нежели наш. Но так было во времена Англесков: разные люди в разных долинах называли одни и те же вещи разными словами и понимали друг друга не лучше, чем мы понимаем лепет младенца или лай лисицы.

Утром я проснулся бодрым и отдохнувшим. Человек с металлическим лицом склонился надо мной. Когда я сел, охваченный внезапным изумлением от того, что нахожусь в столь необычном месте, он отсоединил Машину, которая была на мне всю ночь.

— Ты играешь в шахматы? — спросил он. И произнес он это не нашими словами, а на древнем языке Англесков; и — о чудо из чудес! — я понял его.

— Что? — воскликнул я в изумлении. — Как так вышло, что теперь я понимаю твои слова, хотя они звучат иначе, чем наша речь?

— О, это всё радиошлем, — ответил он, говоря об этом как о чем-то совершенно пустяковом. — Но скажи мне, ты играешь в шахматы?

Говорил он медленно и глухо, будто слова проходили через губы, не способные правильно их выговаривать.

— Шахматы? — переспросил я. — Я не знаю такого слова. Это игра Англесков?

Человек с металлическим лицом тяжело вздохнул и, словно говоря с собой, произнёс:

— И вот уже двадцать лет я довожу свой гамбит Сейерса до совершенной формы… моё наследие миру.

Я ничего не понял из этих слов, но он продолжил громче:

— Да, я один из Англесков, как ты их называешь, хотя мы зовем себя Англичанами. Я последний.

И снова человек с металлическим лицом снова вздохнул.

Вопросы так и рвались с моих губ.

— Тогда что всё это значит? — спросил я. — Кто воздвиг этот славный город и эти сияющие башни с паутиной мостов между ними? Где те, кто должен в них жить? И кто те живые мертвецы, что спят наверху?

— Это Англичане, — ответил человек в металлической маске, — всё, что от них осталось. А теперь давай поедим, и я тебе все объясню. Но сначала ты расскажешь мне, как попал сюда, ничего не зная о Машинах и цивилизации, но при этом имея белую кожу.

История Человека-Машины

Я проникся его настроением и вместе с ним отведал его странных кушаний. Потом мы уселись в той комнате с доской и столом, где то и дело вспыхивал красный огонек, и тогда человек с металлическим лицом прерывал свою речь, чтобы переставить петлю серебряного провода из одного отверстия в другое. Я поведал ему об Альвросдейле и нашей жизни там: о том, как мы охотимся, возделываем землю и пасем стада; рассказал о Южной горе и о том, как я одолел её по милости высших богов. Он слушал, не ведая усталости, щедро потчевал меня едой и питьем, выведывая всё, что мне было известно. Затем он, в свою очередь, поведал мне свою историю, которую я теперь перескажу вам.

При этих словах старик снова умолк и еще раз отпил из рога с медом. И когда он начал рассказ человека с металлическим лицом, в зале воцарилась глубокая тишина — все замерли, боясь пропустить хоть слово.

*****

Знай, человек из Альвросдейла (так молвил мне человек в металлической маске), что по сравнению со мной ты — лишь младенец на руках матери, ведь мне перевалило уже за сотню вёсен, и таков же возраст самого юного из тех, кто спит наверху. Многое я видел, многое слышал и читал, и в одном уверен твёрдо: ты принадлежишь к роду людей, на протяжении тысяч лет отрезанному от хода цивилизации. Тебе нечего делать в этом умирающем мире; когда ты услышишь, как обстоят наши дела, тебе лучше будет вернуться за свою гору и остаться там. Или, быть может, ты соберешь соплеменников и вы придете из своей долины, чтобы заселить новый мир.

Знай, что много веков назад — примерно в 1950 году нашей эры — мир населяли бесчисленные сотни миллионов людей. Были люди с чёрной кожей, люди с жёлтой кожей и даже с красной; но в большинстве своём они были варварами, и потому твоё появление удивило меня: я думал, что все люди с белой кожей давно вымерли. Люди с белой кожей были, по правде говоря, величайшим из народов: они распространились по миру и покорили всех остальных, так что чернокожие, желтокожие и краснокожие трудились на них. Из всех белых людей величайшими были Англичане: они быстрее и решительнее других осваивали просторы земли, основывали колонии, и те колонии сами становились могущественнее других наций.

В стародавние времена люди враждовали — одна группа с другой — и вели сокрушительные войны, в которых гибли тысячи. Они использовали пушки, извергавшие огромные куски стали, что рвали и кромсали в клочья всё на своем пути. Но среди Англичан и в их колониях было много великих ученых. Эти ученые создали Машины под названием Радио, сработанные столь искусно, что человеку стоило лишь заговорить в них, чтобы его голос услышали во многих других землях. И в те дни, о которых я веду речь, Англичане заговорили через Радио, и их язык распространился по всему миру. Тогда распри между народами прекратились, ибо нет такой ссоры, которую нельзя было бы уладить простыми словами, когда люди могут говорить друг с другом и понимать друг друга.

Это произошло спустя много лет после того, как Южная гора поднялась и отрезала твою долину. Жители твоей долины могли слышать о чудесах нашей цивилизации, хотя это и маловероятно. У нас были Машины, что летали по воздуху и переносили множество путников через океаны; Машины, что выращивали для нас урожай, заботливо ухаживая за ним и отгоняя насекомых; Машины, что превращали этот урожай в пищу без участия человеческих рук. Мы строили великие города, и этот — лишь один из самых незначительных: города величественных зданий, сплошь из стекла, в которых люди жили в праздности и в поиске наслаждений. Наслаждения! Вот что стало причиной трагедии нашего мира. Мы не знали, что погоня за ними, бывшая нашим маяком, станет нашей погибелью.

Можешь ли ты, варвар из Альвросдейла, представить, что значит быть свободным от необходимости зарабатывать себе на хлеб? Ты не можешь — ибо принадлежишь к иному веку и иному народу. Но Англичане по всему миру, а также представители других народов, ставшие Англичанами, теперь оказались без дела. Источники Энергии были неисчерпаемы, а объём работы, необходимый для их использования, столь мал, что получасового труда в день хватало человеку на жизнь. А Машины продолжали становиться всё сложнее и изощрённее.

Приключения, бывшие утехой для многих, исчезли, когда война отошла в прошлое. Для кого-то праздные часы заполнило искусство. Но по мере того как росли познания ученых, созданные ими Машины стали справляться с искусствами лучше, чем сами творцы. Музыка стала первой из искусств, что канули в небытие. Сначала появились Машины, записывавшие игру великих музыкантов и воспроизводившие её для слушателей в любое время. Затем пришли Машины, транслировавшие эти записи на огромные толпы, и иные, показывавшие зрителям столь живые образы исполнителей, что казалось, будто те присутствуют во плоти. И, наконец, были изобретены Машины, вовсе искоренившие музыкантов, с научной точностью беря верные ноты и тончайшие их оттенки.

Машины для показа живых картин, погубившие музыку, стали началом конца и для театрального искусства… Ты ведь едва ли знаешь, что такое театр? Это место — вернее, оно было им, — где люди разыгрывали истории. С уходом театра становилось всё меньше и меньше истинных артистов, пока у нас не остались лишь жалкие марионетки. Скульптура — своего рода разновидность резьбы по камню или дереву — стала следующим искусством, что прекратило свое существование. Ученые создали Машины, нежно ощупывавших живого человека и высекавших его подобие из долговечного камня или дерева.

Приключения мертвы

Но к чему рассказывать больше? Ты уже слышал достаточно, дабы понять: искусство — это последнее прибежище праздных людей — было уничтожено теми самыми Машинами, что дали человеку досуг для наслаждения им… Так было со всем. Приключения любого рода канули в лету. Все земные недра были исследованы, на последние горы люди взошли сами или перелетели через них благодаря мощи Машин. Люди даже создали Машины для путешествий к другим планетам, вращающимся вокруг Солнца; они отправились туда, но обнаружили, что все они или негостеприимно жаркие, или холодные, или лишены воздуха.

И даже здесь Машины лишили людей всего того, что даёт повод к поиску приключений; ибо приключение всегда рождается из нарушения правил, а учёные уничтожили всякое беззаконие, искоренив преступность вскоре после наступления всеобщего мира. Машины подвергали каждого ребенка психологическим испытаниям и назначали надлежащее «лечение», дабы сделать из него добропорядочного гражданина…

Ты должен представить себе, мой друг-варвар, мир, в котором Машины лишили людей не только труда, но и развлечений, приключений, азарта — короче говоря, всего, что делает жизнь стоящей того, чтобы её прожить. О, то были ужасные дни невыносимой скуки. Что же осталось? Лишь безумная погоня за искусственными удовольствиями. И люди предавались им с неистовством, которое кажется фантастическим даже мне. Люди становились знатоками ароматов, ценителями одежд; я сам однажды потратил месячный доход на новый парфюм и тысячу долларов на единственный отрез ткани необычного узора… Но даже здесь Машины превзошли нас, делая все лучше, чем мы. У нас не осталось ничего, кроме безделья — бесконечного, бессмысленного безделья.

И тогда появилось такое явление, как Индустрия Искусственных Приключений. Всё началось с японца по имени Хацу Йотосаки, нанятого, чтобы обеспечить новое развлечение — «острые ощущения», как это называли, — для группы богатых австралийцев, отправившихся в длительное воздушное путешествие над Антарктикой. Этот японец придумал одну идею: дать каждому члену группы косвенным образом понять, что кто‑то из остальных — сумасшедший преступник, замышляющий его убить. Задолго до того, как их шестимесячное путешествие подошло к концу, все они уже косились друг на друга с подозрением и страхом, крались по коридорам воздушного корабля по ночам и делали всё то, что люди делают под влиянием страха. Трое из них даже были убиты по ошибке.

Когда они вернулись в Мельбурн, Йотосаки рассказал уцелевшим, как именно он зародил в них страх и ужас. Вместо того чтобы посадить его в тюрьму за убийство, они провозгласили его благодетелем, основоположником новой идеи. Свежую задумку подхватили с энтузиазмом, и повсюду люди стали нанимать других, чтобы те вовлекали их в дикие и невероятные, зачастую кровавые приключения.

Но даже здесь ученые пытались вмешаться со своими Машинами. Зачем, рассуждали они, идти на все эти трудности и расходы, чтобы обеспечить себе приключения, когда их можно получить из вторых рук, посещая механизированные театры? Ответ публики был таков: приключения из вторых рук в театре пресны, в них недоставало личного участия, они не давали зрителю тех персональных острых ощущений, что составляли часть настоящего приключения. Это привело к созданию крупных компаний, предоставляющих людям приключения.

Тогда правительства мира не на шутку встревожились, ибо с приходом всеобщего освобождения от труда забота об удовольствиях и их поиске стала главной задачей власти. Соответственно, они поручили ученым найти противоядие против компаний, поставлявших приключения, — тех самых, что умудрялись ускользать от государственного контроля… Результат — то, что ты видишь здесь: это здание и эти люди, которых ты называешь живыми мертвецами.

Всё это случилось не в одночасье, молодой человек. Ты видишь лишь конечный итог. Поначалу ученые стремились лишь довести свои механизированные театры до совершенства. В первые годы они уже добились идеального звучания и передачи движений, теперь же к ним добавили устройство, передававшее запахи: если действие происходило в лесу, зрителей окутывал аромат сосновых веток, а если на море — запах соленых брызг.

Но людям быстро надоели эти представления. Они приходили, чтобы развлечься, но больше не возвращались. Тогда ученые воссоздали ощущения тепла и холода: на «зимние» картины люди приходили, закутавшись в меха, словно для похода в арктические края; по театрам проносились мощные искусственные ветры в такт раскачивающимся на экране веткам; над залом катились облака дыма и вырывались языки настоящего, живого пламени. Наконец, были введены устройства, которые в самые эмоциональные моменты представления били сидящих легкими электрическими разрядами.

И тогда было сделано великое открытие. Случилось так, что один человек в результате несчастного случая лишился руки. Прежде таким несчастным было принято заменять утраченные конечности искусственными протезами изумительной сложности и подвижности. Оперировавший этого человека хирург по фамилии Брайтман, предложил сделать ему металлическую руку, управляемую с помощью серебряных проводов. Следовало вытянуть концы этих проводов в тончайшие нити и соединить их с нервами, отвечающими за движение пальцев. Нервы в нашем теле подобны проводам: они передают сигналы от мозга к мышцам и от мышц обратно к мозгу. Брайтман предложил, чтобы мозг передавал сигналы по искусственным металлическим нервам, заставляя железную руку двигаться точно так же, как живую. Он исходил из того факта, что все нервные импульсы имеют электрическую природу; и если это верно, то такая система должна была работать.

Теория не была новой, как и сама идея; но прежде не существовало никакого способа соединить металлические провода с нервами. На этот раз это было сделано с помощью метода, открытого при поиске способов восстановления человеческой протоплазмы. Соединение между серебряным проводом и нервом было создано; затем его поместили в электрическую ванну и подвергли бомбардировке атомами — и вот! Соединительный конец серебряного провода сам превратился в нервное волокно, состоящее из того же вещества, что и остальной нерв!

Так план сработал — сначала не слишком хорошо и не быстро, но сработал. И по мере того как его применяли в последующих случаях, он действовал всё лучше и лучше, пока не удалось создать совершенную искусственную руку, ничем не уступавшую настоящей… Следующий шаг был сделан, когда метод применили к человеку, безнадежно потерявшему зрение. Позади каждого глаза расположен нерв, несущий в мозг весть о том, что ты видишь. Для этого человека создали новую пару глаз, оснащенную Машинами, именуемыми светочувствительными элементами — подобными тем, что установлены на моём лице. В них содержится удивительный металл — калий: когда на него попадает свет, он меняет сопротивление электрическому току. Таким образом, каждой частице света соответствовало изменение электрического тока, протекавшего через Машину, это изменение передавалось одному из множества проводов, а тот, в свою очередь, передавал его нерву глаза. И тогда человек, хоть и лишённый глаз, смог видеть!

Со временем это стало обычным лечением для тех, кто лишился глаз, подобно тому как механические руки и ноги заменяли утраченные члены. И вот одному из наших учёных — профессору Брюсу — пришла в голову новая мысль: если человек с помощью этих средств может видеть то, что происходит на самом деле, почему бы ему не видеть и то, чего никогда не происходило?.. Ты понимаешь?

После долгих экспериментов Брюс обнаружил, что если у слепца удалить светочувствительный элемент, а серебряные нити, ведущие к его глазному нерву, соединить с другими проводами, то по этим проводам можно пустить электрические токи, позволяющие ему видеть вещи, коих вовсе нет на свете.

Все это происходило ещё до появления компаний по организации приключений. К моменту их появления ученые достигли такого совершенства в искусстве даровать слепым видения того, чего те на самом деле не видели, что в итоге незрячих можно было заставить узреть почти всё что угодно — даже целую череду событий, которых никогда не существовало в природе.

Рискованный эксперимент

Такова была ситуация, когда рост числа компаний по организации приключений начал угрожать самим основам государственного порядка. Ибо эти компании сеяли смуту среди тех слоев населения, которые более всего должны были стремиться к безопасности. К примеру, глава крупной продовольственной компании оказался втянут в одну авантюру. В ходе неё на него напали несколько человек, вооруженных дубинками. Один из них ударил чуть сильнее, чем следовало; глава компании был убит, а его компания понесла из‑за этого убытки.

В недобрый час некий ученый предложил правительству Новой Зеландии идею: людям следует предложить зрелища, которые они могли бы наблюдать напрямую через глазные нервы, воспринимая их как реальность. Это стало бы заменой авантюрам, предлагаемым компаниями. Правительство приняло это предложение. Оно требовало удаления глаз у подопытных и замены их светочувствительными элементами. Человек, который вверяет всю свою жизнь компании организующей приключения, наверняка согласится на небольшое неудобство — до конца своих дней взирать на мир посредством маски вместо собственных глаз.

Поначалу люди не слишком спешили подвергать себя этой операции. Лишь немногие решились на неё и после восторженно отзывались о результатах; однако перспектива перенести необратимую операцию ради нескольких часов или даже дней зрительного удовольствия не прельщала большинство. Но вскоре стало очевидно: если можно подобрать электрические импульсы так, чтобы человек видел несуществующее, то подобные импульсы можно подобрать так, чтобы воздействовать на чувства обоняния, осязания, вкуса — да на любое чувство, какое угодно. Как и в случае с первой операцией на глазах, процесс совершенствования процедуры шел медленно. Прошло более ста лет с того дня, когда правительство Новой Зеландии впервые предложило своим гражданам операции на глазах, до момента, когда были созданы совершенные Машины Приключений — те самые, что ты видел. Сперва нужно было найти тип электрического импульса, вызывающий желаемое ощущение в каждом нерве, затем научиться применять его, и, наконец, соединить эти импульсы в сложную запись, помещаемую в Машину вместе с другими, дабы обеспечить Искателю Приключений в Машине полный спектр ощущений.

Завершающим этапом была операция, проводимая искусными хирургами. Один за другим обнажались все нервы тела: зрительные, слуховые, нервы осязания и вкуса, двигательные нервы. К каждому присоединялся тончайший серебряный провод; затем каждый подвергался обработке атомами и вместе с другими проводами сводился в общий кабель. В первой части операции субъект находился под наркозом, но в конце, пока его запись не была подключена, он вообще не испытывал никаких ощущений: просто существовал в инертном состоянии, лишённом какой‑либо жизненной активности или чувств.

По мере того как ученые раскрывали секреты одной группы нервов за другой, правительственные Машины Приключений становились все более популярными. У них были огромные преимущества перед компаниями по организации приключений. Компании предлагали лично поучаствовать в приключении, что часто заканчивалось смертельным исходом, в то время как правительственные Машины были абсолютно безопасны. Услуги компаний по организации приключений обходились дорого, а государственные устройства не стоили ничего, ибо, когда испытуемый соглашался на операцию, суды признавали его юридически мертвым, и всё его имущество переходило государству. Компании по организации приключений могли предложить только экстремальный физический опыт, в то время как правительственный метод давал Искателю Приключений всё, что он ни пожелает. Он позволял получить максимум от жизни любым желаемым способом, поскольку были подготовлены записи на любой вкус, учитывающие психологию конкретного человека.

Таким образом, если оператор хотел, чтобы Искатель Приключений почувствовал себя на охоте, в Машину помещали запись об охоте, а к ней подключали кабель, идущий от нервов Искателя Приключений. Нервы ног Искателя сообщали ему, что он ступает по лесной подстилке, нервы глаз — что он видит смутные очертания стволов деревьев и скачущего среди них дикого зверя, нервы рук — что он делает правильные движения, чтобы прицелиться и подстрелить зверя, а нервы ушей — что Искатель слышит предсмертный рёв убитого им зверя.

Эти записи отличаются чрезвычайной сложностью; ими заполнены все нижние этажи этого здания. Слишком упрощать их было нельзя — иначе человеку, пользующемуся Машиной Приключений лучше было бы присоединиться к одной из компаний. На деле же Искатель сам выбирал общее направление своих авантюр; его психологические карты, составленные еще в юности, показывали тип его мышления и то, какими будут его реакции в определенных случаях. Имея перед собой эти карты и выбор самого человека, государственные операторы выстраивали для него череду приключений, через которые он последовательно проходил после операции. Список доступных авантюр был огромен. Желал ли он, к примеру, узнать, как выглядят далекие планеты? В таком случае ему предлагали приключение, где он был главой экспедиции. Под властью чар Машины он собирал людей и припасы; собственноручно трудился над постройкой космического корабля; он видел вокруг себя друзей и соратников, и все его чувства мутились от мощного толчка, когда его корабль отрывался от земли. Во время полета он даже ощущал, как ест и пьет, ибо нервы вкуса и пищеварения были подключены так же, как и все остальные. Наконец, он видел новую планету, которую должен был посетить, — она плыла в небесах, становясь всё больше и больше по мере приближения к ней корабля.

Ты понимаешь, в чём преимущество? С помощью этого метода люди могли достичь чего угодно; они могли получить опыт свершения не только всего, что возможно в реальной жизни, но и множества вещей, которых в реальной жизни никогда не будут доступны даже самым удачливым. Они могли, если подходили по типу, вернуться в период существования пещерного человека и скакать по бугристому мху в погоне за шерстистым носорогом — или парить, словно бестелесные духи, по бесконечным коридорам искусственной Нирваны.

По сути, Пользователь Машины Приключений не мог сделать лишь одного: он не мог вернуться в реальный мир. Ведь проведённые операции, как уже было сказано, были практически необратимы. Они подразумевали обнажение каждого нерва в теле и с помощью бомбардировки атомами превращение его в неотъемлемую часть серебряного провода, передающего ему ложные ощущения. Попытка обратить операцию вспять естественным образом оставила бы вернувшегося глухим, немым, слепым и беспомощным — лишь куском бесформенной живой плоти. Но никто и не желал возвращаться. Дома Приключений, подобные этому, хранили необъятные запасы записей; сами Искатели были практически бессмертны и просто проводили остаток своих дней в череде приятных и захватывающих событий, неизменно заканчивавшихся счастливо. Некоторые наиболее сложные авантюры — например те, в которых испытуемые оказывались в роли завоевателей мира, — длились годами, и как только одна подходила к концу, операторы в конторах Домов Приключений переключали субъекта на новое приключение.

Люди охотно отказывались от внешнего мира, в котором всё стремительно приходило в упадок. Компании по организации приключений исчезли так же быстро, как и появились. В конце концов, большинству мужчин и почти всем женщинам вскоре надоели грубые развлечения, которые предлагали эти компании. В короткий срок целые группы людей решились на Машинные Приключения; и численность населения Земли, возраставшая с тех самых пор, как первые обезьяны спустились с деревьев, начала неуклонно сокращаться.

В этот момент даже те ученые, что создали Машины, не на шутку встревожились, видя, как толпы людей рвутся к ним. Они предлагали уничтожить Машины и найти какой-то другой способ дарить людям острые ощущения и приключения. Но правительства стран мира, успешные, миролюбивые и стабильные, как никогда прежде, отвернулись от ученых и стали строить все больше и больше Домов Приключений. Люди лишь смеялись над ними; власти же не обращали внимания до тех пор, пока группа восточных ученых, более преданных делу или менее осторожных, чем остальные, не уничтожила огромный Дом Приключений в Чьен-по, направив на него разрушительные лучи. Это заставило правительства действовать: они выловили всех несогласных ученых и, вместо того чтобы казнить их, насильно подвергли операции и поместили в Дома Приключений.

Для ученых эта битва была проиграна с самого начала. Один за другим они старели и прекращали безнадежную борьбу, предпочитая сами войти в Дом Приключений и обрести покой на удобном ложе, наслаждаясь приятными переживаниями

Боюсь, я не смогу описать тебе всеобщий упадок всех видов жизни, кроме той, что поддерживалась Машинами Приключений. Появились Машины Приключений даже для маленьких детей… Через некоторое время стало трудно находить операторов для Машин; города и селенья практически обезлюдели. Не устояли даже чернокожие варвары, ведь у них тоже были свои Машины Приключений, как и у белых людей. В Машинах, сколь бы ни был человек привязан к удовольствиям реальной жизни, он находил каждое из них возведенным в абсолютную степень. Обжора, пьяница, человек, одержимый женщинами, — каждый обретал здесь свой особый рай. Всё остальное становилось ненужным…

Демон Энергии

— С этими словами, — продолжал Хал Хальстрём, обводя взглядом зал, — голос человека с металлическим лицом затих, и он остался сидеть в своем кресле, бормоча что-то бессвязное, точно безумец. Я не стал его прерывать и молча сидел рядом. Через некоторое время он встал, приготовил для нас мясо, и мы поели.

Но сомнения и вопросы всё ещё не давали мне покоя, и я спросил его:

— Как же так вышло, что ты избежал этой участи и смог рассказать обо всём?

— Я не избежал, — ответил он, коснувшись металлической маски, закрывавшей всё его лицо. — Разве ты не видишь? Это знак моего рабства у Машин. Я, как и все прочие, прошёл через операцию. И, о, какое это было блаженство! Ибо я рожден был у кромки моря, и в своем приключении я вечно плыл среди зеленых глубин и видел диковинных чудищ. Я бы с радостью остался там навеки. Но настал день, когда умер последний из операторов этого Дома Приключений, и трое хирургов — последние, кто остались — извлекли меня из Машины и вернули в этот жестокий мир. В те дни я был инженером, и я был нужен им, чтобы управлять Машинами. Вместо глаз они дали мне одни Машины, вместо ушей — другие Машины, и кончики моих рук и ног — всё, всё, я сам — Машина! Клеймо Машины на мне…

Последние слова он выкрикнул так неистово, что я испугался, как бы он снова не принялся безумно бормотать. Поэтому я прервал его:

— Но эти Искатели Приключений, — спросил я, — как они едят?

Его губы скривились от презрения к моему невежеству.

— Поистине, — молвил он, — ты варвар из темных веков, коли не слыхивал о диатермическом методе Д’Арсонваля. Знай же: к ногам каждого Искателя среди серебряных нитей подведены зажимы электрической цепи; и когда наступает время приема пищи, им подают электрические трапезы из токов низкой и высокой частоты. Я рассказываю тебе, потому что ты спрашиваешь, а не потому, что ты сможешь это понять.

— А‑а, — протянул я, ибо, по правде говоря, ничего не понял. — И в чём же состоит твоя работа здесь?

— Я меняю приключения и слежу за тем, чтобы Машины не выходили из строя.

— Но там наверху тысячи живых мертвецов. Неужели ты меняешь записи у каждого, когда их приключения подходят к концу?

Человек с металлической маской замешкался и заговорил запинаясь, словно смутившись:

— Так должно быть… — сказал он наконец. — Но я теперь совсем один. Это выше моих сил. Лишь тем немногим, — он указал рукой в сторону панели на стене, — кто когда-то был моими друзьями, я по-прежнему меняю приключения.

— Но что заставляет Машины работать? — спросил я, видя, что он пал духом, и желая отвлечь его от тягостных мыслей.

— Энергия, — ответил он.

И тут я содрогнулся, ибо понял, что нахожусь в самом логове того Демона.

- Но откуда берётся Энергия? — спросил я как можно смелее.

Вместо ответа он взял меня за руку и повёл прочь из комнаты, вниз по головокружительной железной лестнице — вниз, вниз — в самые недра земли. Наконец он остановился и указал на что-то. Я увидел глубокую шахту, на дне которой брезжило багровое сияние. Когда я перегнулся через железные перила, камешек, каким‑то образом оказавшийся в моём кармане, со звоном отскочил от перил и полетел вниз. Я так и не услышал, как он ударился о дно.

— Вот источник Энергии! — воскликнул человек с металлическим лицом. — Жар самого сердца земли! Ядро этого мира раскалено, и наши учёные давным-давно научились его использовать. И я нисколько не сомневаюсь, что именно это вмешательство в недра и стало причиной того, что гора поднялась и отрезала твою долину от мира.

После этого мы разговорились о том о сём, и я провёл с ним много дней. В конце концов я всем сердцем возжелал вернуться в родные края, но не знал, как вновь одолеть Южную гору, а потому взмолился, дабы человек с металлическим лицом помог мне, воззвав к мудрости Англесков.

Он поразмыслил немного и сказал, что поможет, но когда он предложил провести меня через гору с помощью Энергии, я отказался. Тогда он придумал другой план и предложил научить меня строить те самые крылья, которыми мы пользуемся и поныне, — при условии, что я сделаю для него одну вещь: возьму его с собой, чтобы он снова смог увидеть лица живых мужчин и женщин и услышать их голоса. Я согласился, и после этого мы покинули живых мертвецов, обречённых вечно повторять свои бессмысленные приключения.

Когда мы вышли наружу, человек с металлическим лицом был поражён яркостью дня и немало потрясён видом могучих башен. Однако мысль о встрече с живыми людьми придавала ему сил, и он обучил меня хитрости управления этими крыльями, кои он называл глайдерами. Он тренировал меня, покуда я не выучился летать на них быстро и далеко, паря в воздушных потоках подобно птице. И тогда мы пустились в путь к Южной горе и к Альвросдейлу.

Но прежде чем мы достигли цели, человек с металлическим лицом занемог и умер. Ибо припасы, что он взял с собой из башни, истощились, а мясо овец и свиней оказалось слишком грубой пищей для него. Так погиб последний из Англесков, и перед кончиной он передал мне сию Машину с голосом, которую называл «будильником», дабы служила она вечным напоминанием о терзаниях, приносимых Машинами, и о безрассудстве Англесков.

Я похоронил человека с металлическим лицом под грудой камней, пристегнул крылья к спине и улетел.

Когда же я вернулся в Альвросдейл, неся за плечами крылья как доказательство своего рассказа, в долине поднялось великое волнение. Многие возжелали пройти по Тропе Беркута наружу, как это сделал я, потому что в те дни долина была так переполнена людьми, что многим не суждено было обрести там счастье. Однако если бы ушли все — или даже большая часть, — земля осталась бы невозделанной; а ведь кто-то должен был остаться, дабы позаботится о возвращающихся — сломленных духом или телом. Посему были учреждены эта церемония и испытания, через которые вы прошли. Каждый год долина избирает лучших и самых отважных, и им, прежде чем они пустятся в долгий путь, рассказывают эту историю. Теперь я покину вас — и да сопутствует удача вашему полету. Но помните, что селения и Машины Англесков прокляты и принадлежат живым мертвецам, покуда их башни не рухнут на землю. Прощайте.

С этими словами старик сел, словно изнеможённый долгой речью и воспоминаниями об испытаниях и ужасах прошлого.

В восточных окнах Зала Собраний уже забрезжил рассвет, когда слушатели встали и с серьёзным видом направились к выходу.

В дверях каждого встречал человек, вручавший ему суму с провизией, пару лыж и крылья. Один за другим они устремлялись вниз по заснеженному склону прочь от Зала, набирая скорость, чтобы наконец взмыть в чистом морозном рассвете над Южной горой, отправиться во внешний мертвый мир, неся с собой бремя новых надежд, страхов и устремлений.