Женщина с той стороны

Первая глава

Я шла домой. Улыбалась прохожим, щурилась на солнце. Отворила тугую и, наверняка, надсадно скрипящую дверь и вошла в сумрак подъезда. Здесь было сыро, пахло кошками и, по сравнению с буйством лета на улице, прохладно. Я зябко поежилась, по предплечьям побежали мурашки и, нырнув за ворот рубашки, растаяли. Медленно поднимаясь по ступеням на родной четвертый этаж, я вчитывалась в надписи на стенах. Ленка любит Сашку. Не единожды, видимо, горячо и трепетно. Ксюха шлюха. Незамысловато и в рифму. Во времена моего отрочества здесь появлялись имена моих ровесниц. Сейчас они все либо молодые клушки-мамочки, либо вечные студентки, бизнес-леди, или просто прожигательницы жизни. Помню, они так забавно сердились, устраивали разборки. Но если о них пишут, значит, они кому-то интересны. Моего имени не появилось ни разу.

Дома меня никто не ждал. Бабушки не было со мной почти два года. Она так переживала, что умрет до того, как я получу школьный аттестат. Потом мечтала дожить до обретения мной профессии. Стала было задумываться о правнуках, но, видимо, это нереально. Не в этой жизни.

В квартире я не поменяла ничего. Так же лежали кругом вышитые бабушкой салфетки. На кухне висел ее передник. Порой, проходя мимо, я не в силах удержаться падала на пол перед ним и утыкалась в него лицом. Я очень старалась не реветь, но, боюсь, за эти месяцы передник уже просолился насквозь. Бабуля была для меня всем. Смешная, родная, хлопотливая. Вечно боящаяся опоздать. Когда я была маленькой, бывало, мы приходили к врачу за два часа до приема и подолгу высиживали в коридоре, ловя брезгливые и жалостливые взгляды окружающих. Зато ни разу не опоздали. Никогда.

Моя мама ушла из дома в свои восемнадцать. Ей, как и многим, хотелось новой, красивой и яркой жизни. В отличие от тех многих ей повезло. Она вышла замуж, и даже удачно. Жила в своей благополучной жизни, отписываясь на родину открытками и отмечаясь редкими звонками. А потом приехала. Позвонила в дверь, улыбнулась виновато и ввела за руку меня. Сначала я испугалась. Бабушка бранила маму, а та ревела. А потом я оказалась в бабушкиных объятьях и, признаюсь, отъезд мамы восприняла очень легко, мне кажется, она даже обиделась.

Я глухая. Ну и немая, конечно. Все звуки этого мира прошли мимо меня. Я никогда не ходила в обычную школу. Ребята на детской площадке меня сторонились. Я никогда не слышала, как звучит мое имя. Не подумайте, я не жалуюсь. У меня было самое счастливое детство в мире. Мы жили в мире книг. А это лучший мир из всех возможных. В апреле мы переезжали на дачу и оставались там до сентября. С упоением сажали цветы, часами бродили по лесу. Раз в год бабушка со скандалом выбивала деньги из моих родителей. Папа уже тогда ударился в политику, и скандал с ненужным ребенком ему был ни к чему. И мы садились в поезд и ехали путешествовать. Объехали все золотое кольцо, ездили на наше побережье и в Грузию, посетили обе столицы, Таллин, Прагу.

А в более сознательном возрасте я познакомилась с Таней. Это моя единственная подруга. Сейчас мы немного отдалились, у нее семья и маленький ребенок. Я не завидую ее счастью, мужчины для меня существа с другой планеты. Но когда я держу на руках ее маленькую дочку, утыкаюсь носом в ее кудряшки, горькая зависть затапливает меня с головой. Обычно я быстро беру себя в руки, не позволяя себе погрузиться в эту пучину, но осадок остается. Я решила, что детей у меня не будет. Мне не найти мужчины, с которым я могла бы прожить жизнь, а рожать одной — это безответственно.

Именно поэтому я сознательно от Тани отдалилась. Прихожу на праздники, иногда цепляю выходные. Дарю Настеньке игрушки и нарядные платьица и смотрю, как она смеется. А вечера провожу одна, в привычной тишине своего маленького мира.

Сегодняшний вечер был братом-близнецом всех предыдущих. В раскрытые окна влетал ветер, улыбались лица с экрана телевизора. Его я включала просто по привычке. Я приняла душ, наскоро перекусила и уселась читать.

Читала я все. Тома классики на моих полках чередовались с книжками в мягких обложках. На последних большею частью красовались полуголые девицы.

В моем сегодняшнем чтиве благородный принц из сказочного государства спасал из лап дракона юную красавицу. Избито, шаблонно. Но увлекательно.

Меня накрыл сон, книга мягко выпала из моих рук на ковер. Я с удивлением осмотрелась. Да, я видела себя словно со стороны. И мысли в голову лезут дурацкие. Вот ведь как неудобно свернулась в кресле, потом спину не разогнуть. И прочие глупости. Меня поманило к окну. Я подошла и увидела, что за ним располагается не привычный моему взору двор с высоты четвертого этажа. А долина, пологие холмы, покрытые изумрудной зеленью. Среди нее мелькали яркие, необычные цветы, на них садились крупные бабочки. Жарко светило полуденное солнце. А в небе… В нем резвились драконы. Какой же замечательный сон! Я распахнула створки окна и вглядывалась в небо, стремясь разглядеть, а главное — запомнить все чудесные детали.

Из-за гребня холма показался мужчина на коне. Выглядел он точь-в-точь, как принц с обложки моей книги: гипертрофированная мускулатура, крупные, резкие черты лица и грива волнистых черных волос. Я засмеялась, ну совсем не в моем вкусе! Книжный герой тянул ко мне руки, и что-то говорил.

Не слышу, хотела ответить я, но, как всегда не услышав своего голоса даже во сне, лишь помотала головой.

— Иди ко мне! — вдруг донесся до меня его голос.

Я удивленно вздрогнула и отшатнулась от окна.

— Дерзай же! — просил принц и тянул ко мне руку.

Я осмелилась и закинула ногу на подоконник. Оглянулась. Кресло было пустым. Не хожу ли я во сне? Сейчас шагну к принцу и свалюсь с четвертого этажа прямо на асфальт.

Но есть ли в моей жизни что-либо такое, за что можно держаться? И стоит ли принимать всерьез события сна? А в реальности меня такое приключение вряд ли ждет. И я шагнула. Крепкая, теплая ладонь коснулась моей, и я провалилась в темноту.

Пробуждение было тяжелым. Все тело ломило. Засыпать в кресле мне явно не стоило. Я открыла глаза и удивленно заморгала. Надо мной стелилось небо, хмурое, щетинящееся тучами. Я вздрогнула и села. Я была в степи. Вокруг меня, сколько хватало глаз, тянулись просторы, лишь с одной стороны гладь нарушалась пиками гор. Ветер колыхал серебристо серый ковыль.

Я находилась в центре выжженного круга. Черный пепел поскрипывал, взметался ветром, пристал к моей одежде, волосам, коже. Попытка встать не принесла ничего, кроме боли, но на этой выжженной земле мне было страшно, я неловко, постанывая поползла в сторону и свалилась в колкую траву за границей круга. Неужели я до сих пор сплю? Где же тогда, черт побери, принц и драконы? Верить в реальность происходящего я отказывалась.

Очень хотелось пить, в горле пересохло. Источников воды не было, я смотрела на тучи и молила чтобы они разродились дождем. Чуда не случилось, я провалилась в забвение.

Проснулась от того, что меня трясли за плечо. Передо мной на корточках сидел старик и пытливо вглядывался в мое лицо. Увидев, что я открыла глаза, он улыбнулся. Лицо его сморщилось, показались редкие желтые зубы. Он торопливо начал мне что-то говорить, яростно жестикулируя, но я лишь покачала головой. Тогда он протянул фляжку с водой, и я жадно к ней приникла. Теплая, чуть затхлая вода показалась мне вкуснее всего в мире.

Старик, дергая за халат, вынудил меня подняться и показал посохом в сторону гор. Пытался что-то сказать, но я лишь как заведенная мотала головой. Он огорченно сплюнул и потащил меня за руку вперед. Я спотыкалась, на моих ногах были лишь носки. Я чувствовала каждую шероховатость земли. На теле был халат, слава богу, длинный, в нем уже запутались острые стрелки ковыля.

Через несколько сот метров я взбунтовалась и выдернула свою руку. Старик смерил меня презрительным взглядом, а потом вскинул посох и ударил меня по ногам. Я отшатнулась, не в силах принять происходящее. Что за сон-то такой? Старик снова замахнулся посохом, и я торопливо закивала. Ударить старого человека я не смогу, а бежать от него? Кругом лишь степь. Быть может, он выведет меня к людям?

До гор мы шли два дня. Когда я обессилевала, старик брался за посох. Придя в отчаяние, я не раз пыталась бежать. Но старик, не смотря на то, что казался одуванчиком божьим, был на редкость силен. И к тому же хитер. Спал необычайно чутко. Несколько раз я привставала на локтях оценивая ситуацию и в светлой степной ночи видела его глаза. На каждое лишнее движение мне доставался злобный взгляд. Спал ли он когда-нибудь? Два раза в день мне выдавался черствый хлеб и невкусный соленый сыр. Запивали мы это водой, всего по нескольку глотков за раз. Когда вода кончилась, перешли на какое-то подобие кислого вина.

Наконец, мы добрались до гор. Начинались они полого, с небольших холмов. А затем дерзко устремлялись ввысь и сверкали там снежными шапками.

Я уже не обращала внимания на боль в мышцах, на меня навалилась апатия. Единственное, что от меня требовалось, — шевелить ногами. Это я и делала. В однообразный горизонт вглядываться наскучило, людей никаких не было. В сновидение я уже не верила, не могла найти случившемуся объяснения. Я попала в мир книжки? Грустная какая-то книга. Со злым дедом. В параллельную реальность? Все книжки, прочитанные на эту тему, были тоже более оптимистичны.

К вечеру второго дня мы поднялись уже высоко в горы. Дедок уверенно пошел по еле заметной тропке, даже не оборачиваясь, уверенный, что я пойду за ним. Так и вышло. Я вглядывалась в тропу, надеясь увидеть следы людей, но скорее всего она была протоптана животными. Дед нырнул в расселину между двумя валунами, я следом. Мы оказались на небольшом каменном пятачке. Из трещины в скале бил небольшой ручей, собирался в манящую прозрачную лужицу, а затем терялся где-то меж камней. Возле него, насилу укоренившись в скале, росло хилое, кривое деревце. Его ветви были усыпаны мелкими плодами, похожими на финики. Мой желудок сжался, я сорвала один. Но не успела потянуть его в рот, как посох ударил меня по руке. Финик упал и укатился вниз, я горько вздохнула. Весьма доходчиво объяснили. Я умывалась и пила ледяную и такую вкусную воду, когда старик дернул меня за волосы и, вынудив повернуться, ткнул пальцем в небольшую пещерку.

В ней нас ждал здоровенный парень с глуповатой улыбкой и длинными, нечёсаными волосами, и два ослика навьюченные поклажей. Они прядали ушами и, не обращая внимания на нас, жевали насыпанный им корм. Парень засуетился, развел огонь, и вскоре над нами жарился кролик, и булькало в котелке какое-то варево. Все, что мне дали, я съела до крошки, так же выпила горьковатый отвар протянутый дедом. Я уже привыкла его слушаться.

Проснулась я от боли. Она билась в каждой клетке моего тела, выворачивая суставы и молотом стуча в ушах. Мое тело выгибалось в судороге, из груди рвались неслышимые крики. Кто-то обхватывал мое лицо холодными мокрыми пальцами и вливал в открытый рот дурно пахнущую, вязкую жидкость. Те же пальцы мяли мою голову и шею, причиняя еще большую боль. В какой-то момент мне показалось, что мир вокруг меня взорвался в огненном вихре боли, и я отключилась.

Следующее пробуждение было не таким мучительным. Ныло тело, я с удивлением осознала, что оно связано верёвками. Язык был покусан, во рту стоял навязчивый вкус крови, но я, связанная, даже не могла повернуться, чтоб сплюнуть. В пещере никого не было, царил легкий сумрак. У входа стоял ослик и все так же флегматично жевал.

Скованные руки и ноги затекли, а в моей голове…царило нечто инородное. Чужое и пугающее. Я смотрела на осла, его челюсти мерно двигались, и это сопровождалось… Хрустом? Я испуганно взвизгнула, и визг ударил по моим ушам, дезориентировав. Впав в панику, принялась извиваться, пытаясь избавиться от пут, в кровь раздирая кожу о камни. Каждое мое движение сопровождалось шумом. Я не могла сходу найти им определение, подобрать нужные слова. Наречь звуки. Шелест. Скрип. Мое тяжелое дыхание. Легкий стук— осел переступает копытами. С улицы доносится ритмичный и непрестанный ропот, ласковый и ненавязчивый. Наверное, тот самый ручей, что пробивает себе дорогу сквозь камень.

Я обессилела и обмякла, позволив звукам ворваться в мою голову. Там они устроили настоящую анархию, наталкиваясь друг на друга, не поддаваясь квалификации, толпясь и вызывая боль. Я боялась даже плакать— вздрагивала от звуков своего голоса, каждый мой всхлип был потрясением. Пыталась затаиться, спрятаться в окружающем меня шуме и не выделяться.

Из полубессознательного состояния меня вывел дед. Подошел, присел привычно рядом, вгляделся в меня, теребя клочкастую седую бородку. Затем легонько похлопал меня по щекам.

— Очнулась? — спросил недовольно.

Я слышала и понимала речь. Если бы я сейчас могла, то отползла бы в самый дальний угол, забилась в него и закрыла уши руками.

— Вижу, слышишь меня, — я замычала и задергалась, моим щекам вновь досталось, на этот раз гораздо чувствительнее. — И понимаешь, я знаю. Извел на тебя последнюю щепоть донника, которую берег десять лет! Да что ты дергаешься?

К мои губам поднесли знакомую уже до последней царапины фляжку, и в рот потек отвар трав. Я, помня эффект предыдущего зелья, хотела отвернуться, выплюнуть, но мерзкий старик бранился и крепко держал мое лицо. Я уснула.

А когда проснулась, прежде чем открыть глаза, прислушалась к себе и к миру меня окружавшему. Звуки никуда не делись. Все также свободно втекали в мои уши, даря растерянность. Мое тело не было связано. Я лежала у стены пещеры на грубом шерстяном одеяле. Мужчин вновь не было рядом. Я осторожно встала и пошла навстречу ветерку, приносившему с улицы запах пыли и зноя. Ветерок ласково шуршал листьями кривого деревца. Старик стоял под ним на четвереньках и собирал упавшие плоды. Увидев меня, хмыкнул.

— Дерево, — сказал он, вставая и указывая на искомое костлявым пальцем. — Плоды, яд.

Я недоуменно уставилась на него. А он, видя, что до меня не доходит, вновь осерчал и закричал брызжа слюной.

Следующие дни были просто ужасными. Я еще не научилась получать от звуков радость, даже от таких, как журчание ручья. На легкий стук упавшего камешка я испуганно вскидывалась. А старик… Он меня не щадил.

— Твой рот не запятнан чужими наречиями! — кричал он, потрясая своим посохом. — Ты должна запомнить речь! Я извел на тебя последний донник! О небеса, вы несправедливы ко мне! Я ждал этого момента пятьдесят лет! А мне досталась грязная увечная девка!

Уж не в любовницы ли он меня себе готовит? Конечно, с мужчинами в моей прошлой жизни была напряженка, но я не настолько отчаялась. Старик требовал от меня слов. А я вспоминала себя. Как мы с бабушкой старательно два года тренировались по сложнейшей методике, приучая мой рот говорить звуки, которых я не слышала. Бабушка радовалась и говорила мне, что у меня здорово получается. А потом приехала мама. Тогда мне еще важно было ее мнение. Я заготовила целую речь. Но по мере ее произношения лицо мамы кривилось в брезгливой гримасе. Больше я говорить не пыталась.

Людо, рыжий глупый детина, помогающий старику, тоже не говорил. Заметив мои вопросительные взгляды, он подошел и открыл рот. Вместо языка там чернел обрубок. Я отшатнулась, а он, довольный произведенным эффектом глумливо засмеялся. Каждый день мне давали пить невыносимо отвратительные отвары. Готовя их, старик монотонно напевал и раскачивался, а Людо почтительно затихал в своем углу. Я уже поняла, что они мне на пользу и, давясь, их пила. А он ловил мое лицо своими жесткими холодными пальцами, запихивал их мне в рот, и мял язык. Это было больно и противно, если я сопротивлялась, меня держал Людо.

Через три дня он понял, что кроме криков и мычания от меня ничего не добьется, у старика лопнуло терпение. Впрочем, и ранее он им не блистал. С воплем ярости он бросился на меня и стал колотить посохом. Мои ноги, руки, спину обжигало болью, я пыталась прикрывать голову. Но один удар пропустила, из глаз посыпались звезды. Я бы не удивилась, если бы они закружились над моей головой, как в старых диснеевских мультфильмах.

— Хватит! — услышала я громкий до звона в ушах голос. И не сразу поняла, что он принадлежит мне.

— Завтра выходим, — сплюнул старик и отвернулся.

Утром мне выдали колючее серое платье и кожаные башмаки на пару размеров больше. Они болтались на ногах, шнурки спасали мало. Платье было без изысков, серое, прямое в пол. Его бока украшали длинные разрезы до бедра. Под него поддевалась рубаха и просторные штаны. На голову мне повязали красный платок, единственное яркое пятно.

Так как меня подвели к ослу, я поняла, что мое платье является амазонкой. К осликам я привыкла, нравились они мне куда больше, чем мои сопровождающие. Старик на них не смотрел вовсе, Людо лишь мычал. Поэтому я нарекла их сама. Мне очень нравилось мысленно перекатывать их имена, они просились на язык, но выпустить их в свободное плавание я не осмеливалась. Одного я назвала классически — Иа. Он был очаровательно меланхоличен. Второго назвала и вовсе немудрено, Серый. Серый вез поклажу, а Иа меня. Шли мы медленно, пробираясь по горной тропке. Людо шел впереди, а старик стучал посохом где-то сзади. Когда тропа стала шире, он меня нагнал.

— Выйдем на дорогу, — сказал он мне. — Там застава, веди себя естественно. Не должны понять. Твоя миссия слишком высока.

Мне было мучительно интересно, что за миссия. Как, и почему я попала в этот мир? Где остался мой собственный? К сожалению, задать вопросов я не могла, язык пальцев никто не понимал, а старик не отличался разговорчивостью. Во мне зрела убежденность, что нужно бежать. Вот только куда? И есть ли возможность вернуться домой? Я терзала себя вопросами, а мимо плыли прекрасные пейзажи. Мы уже не отирались на предгорье. Пики высились гордо прямо над нами. Мы подбирались к ним извилистыми тропами меж скал, Людо вел нас уверенно, ослы спокойно шли за ним. Из камня вопреки всему росли деревца, чахлые и кривые, но упорные в своем стремлении жить. В разломах виднелись красноватые разводы, они же украшали скалы над нами. Небо было девственно голубым, солнце светило, но не жгло. Если бы не неизвестность, простирающаяся впереди, я бы наслаждалась природой, мерным покачиванием на спине осла и невыносимо чистым воздухом.

К полудню мы встали на привал. Людо организовал перекус, опять же из сыра, хлеба и воды. Старик вновь принялся меня терзать. Признаться, мне и самой было интересно. Весь день и примеривалась к своему имени, вспоминала, как действовал мой язык, мой рот, когда мы с бабушкой учились его произносить. Я примеривалась к трем, таким вроде легким буквам. И незадолго до привала позволила им сорваться с языка.

— Зоя, — сначала робко, удивляясь и не доверяя себе. А затем уже более уверенно, но все так же шёпотом: —Зоя. Зоя.

Сейчас от меня требовалось называть и запоминать все, что я видела. Камни. Скалы. Небо. Птицу, гордо реющую в синеве. Имя Людо. Я старалась, но слова не хотели поддаваться так сразу, язык мой их невыносимо коверкал. Однако посох лучший учитель. Зная, что при неудаче старик обязательно будет меня им потчевать, обзывая увечной и причитая по утрате неведомого донника, я старалась изо всех сил. И через два дня, когда мы уже спускались к той самой дороге, я, запинаясь, могла поддержать простейший разговор.

— Донник, — довольно ухмылялся мой мучитель. — И я. Черный бы не смог. И повез бы господину увечную, опозорясь на веки веков. А я сумел.

Я вскинулась. Впервые прозвучало что-то, намекающее на мою дальнейшую судьбу. Меня везут господину? Неужели не нашлось более красивых и здоровых девушек? На этой последней ночевке я сама подсела к старику, набравшись храбрости.

— Вы, — сразу начала я, не давая себе времени передумать, — куда везете меня? Зачем?

— Ты должна быть благодарна! — воскликнул гневно старик. — И знать свое место! В твоем диком мире, где людей убивают порохом, тебе не смогли дать ушей и голоса!

— Спасибо, — запнулась я. — но мне надо знать.

— Давным-давно, — начал старик. — Больше тысячи лет назад в нашем мире случился раскол. Два брата, гордых и красивых близнеца не сумели поделить престол и женщину. И Ай предал Сига. Брат не простил. Он забрал верных себе людей и ушел в ваш дикий мир. И самое страшное, запечатал проход страшной кровавой жертвой. Доселе никто не смог пробиться к вам.

— Но вы же знаете про порох… Значит… А я? Куда везете меня?

— Ты не дослушала, — недовольно буркнул он. — Испокон веков все правители, кому хватало храбрости и сил, приводили из вашего мира жен. И рождались от них истинные повелители. Сильные телом, храбрые духом. Которые могли вести за собой войска и которые дарили благоденствие своему народу. А ворота закрылись. Сначала никто не опечалился, кроме старых колдунов и мудрецов. Однако уже через несколько десятилетий роды обмельчали. Войны разорили города. Вслед за армиями шагал мор. Голод косил крестьян. Царила смерть. Мудрецы взвыли к богам. И тогда посреди сей разрухи солдаты нашли девушку, говорящую на чужом языке и диковинно одетую. Они хотели над нею надругаться, но колдун остановил их, пригрозив карами. И отвел девушку к своему императору. Она родила ему повелителя. Проклятье запечатало ворота. Но оно же призывает раз в столетие женщину, которая рождает очередного императора.

— Я рожу… императора? — язык вновь онемел, и я едва выговорила длинное слово.

— Я! — веско ответил старик, воздев палец к небесам. — Ждал этого пятьдесят лет. Большую часть своей жизни. Я читал звезды, я возносил молитвы богам. Они указали мне путь к тебе. Именно я отвезу тебя императору.

— А если я не хочу? — возмутилась я. — Я домой хочу, в свою квартиру!

— Глупая! Зачем я дарил тебе уши, если ты ими не пользуешься! — посох ударил меня по пальцам, я уже ученая, ловко отпрыгнула в сторону. — Говорят тебе, нет пути назад! Один у тебя путь! И бежать тебе некуда. За тобой охотятся целые отряды, день знали все. Поэтому я тайно еду лишь с этим дураком. Чем нас меньше, тем легче проскочить. Мой император мудр и справедлив. А если тебя увезут в пустыни к варварам? Они до сих пор приносят в жертвы младенцев. Так же и поступают с матерью повелителя, дабы стал он еще кровожаднее и сильнее, на тридцатый день жизни его поят материнской кровью.

Я вздрогнула. Мне с трудом верилось в услышанное. Я нужна для детопроизводства. Моей кровью могут напоить ребенка. Я никогда не вернусь назад. Никогда.

— Глупый, глупый старик! — крикнула я и бросилась бежать в темноту. Не пробежала и нескольких шагов, как Людо сшиб меня своим телом, и прижал к земле.

Я лежала, свернувшись калачиком, уткнувшись в колени и плакала. Старик, напевая, готовил очередное зелье, Людо поил ослов, они шумно тянули воду. Никому не было до меня дела.

Горные ночи были прохладными, вскоре я была вынуждена смирить гордость и вернуться к костру. А утром я увидела дорогу. Пыльная, каменная, она тянулась между горных вершин. По ней ехали груженые повозки, их было удивительно много. Я уже отвыкла от других людей и удивленно озиралась. Спустились к дороге мы, когда солнце уже было в зените, поэтому перед тем, как влиться в поток, остановились поесть и справить нужду. Я привычно, не поморщившись, выпила приготовленный для меня отвар. О том, что старику нельзя доверять, я вспомнила примерно через полчаса. На меня навалилась апатия. Я отстраненно наблюдала за людской толпой, у меня даже не было времени испугаться ее гомона. Люди голосили на разных и совершенно не понятных для меня языках. Порой я слышала вплетения уже знакомой мне речи, на ней мы говорили со стариком. Как же он все-таки обучил меня понимать его язык? А слышать? А говорить? Вопросов было больше, чем ответов.

На задке повозки, что ехала перед нами, сидел смуглый мальчуган лет семи. У него так же, как и у земных детей его возраста, вместо двух передних зубов зияла дыра. Он гордо улыбался, радуясь дню, новым впечатлениям, даже пыли, что взбивалась копытами животных. Я хотела улыбнуться и помахать малышу, но мое тело отказывалось меня слушаться, несмотря на то, что мыслила я довольно трезво. Бросила гневный взгляд на старика, но он и бровью не повел. Остаток дня я дремала прямо сидя на осле, я уже почти мастерски обучилась этому делу и умудрялась не падать. Но сейчас Людо, видя мою беспомощность, привязал меня к седлу веревками. И на том спасибо.

Горы тянулись нескончаемой чередой. Если бы не эта дорога, они стали бы неодолимым препятствием. Тянулась она извилисто, порой сужаясь и образовывая длинные заторы, то проходила по краю пропасти. К вечеру она расширилась настолько, что мы, как и прочие, встали на ночлег. Загорелись костры, запахло едой. Щербатого мальчишку я давно потеряла из виду и сейчас развлекалась тем, что разглядывала женщин. Неподалеку от нашего костра расположились несколько семейств. В одном женщины были говорливыми, смуглыми и синеглазыми. Пожалуй, я б сравнила их с цыганами. Они шумно переговаривались, мужчины курили трубки, женщины готовили что-то пряно пахнущее, вокруг носились дети. Женщина, даже девушка с другой стоянки была совершенно другой. Такая светлокожая, что вплоть до темноты пряталась под зонтом. Волосы ее были почти белыми. Я бы предположила, что она альбиноска, но глаза ее были хоть и светлыми, но голубыми. Я не раз ловила ее взгляд. Лицо ее было прикрыто узорчатым подобием чадры, но, скорее всего, от пыли. Сопровождала ее пожилая женщина, почти такая же светлая, ее лицо было открыто. И несколько конных мужчин. Ее повозка, даже скорее карета была самой богатой из всех мною сегодня виденных. Девушка стояла, дожидаясь, пока подготовят шатер, затем скользнула в него и более не выходила.

К ночи снадобье меня почти отпустило, оставив после себя усталость и апатию. Ела и пила я осторожно, принюхиваясь, старик ухмылялся. Однако вновь была облапошена, и весь следующий день так же тряслась сонно на ослике. Единственное мое развлечение было — шептать слова. Я распевала их на разный лад, повторяла и ворочала такой не податливый поначалу язык. Получалось все лучше и лучше, теперь меня легко бы понял посторонний человек, да и старик, слушая меня, почти не морщился. Теперь я могла бы убежать. Хотя порой ловила себя на мысли: это незнакомый, чужой мир. Возвращение домой, судя по всему, невозможно. Так стоило ли бежать? Так ли страшна участь мне уготовленная? В прошлой жизни я отдала бы все за то, чтобы иметь ребенка, самых что ни на есть пролетарских, не императорских кровей. Но какое то злое, детское упрямство, чуждое мне, заставляло поднимать голову и заученно твердить 'убегу, убегу, убегу'. Не хотелось думать, что моя судьба в руках придурковатого мужика и мерзкого старика.

Пейзажи тем временем менялись. На второй день дорога, которая сумела каким-то образом пробиться, извернуться между скалами и горными массивами, сдалась перед напором камня и поползла наверх. Мы все поднимались, воздух становился легким и совсем прозрачным. Дорога сузилась, шла лишь в два ряда, а затем и вовсе уткнулась в каменную стену. Я подняла голову и обомлела. Над нами возвышались две скалы, и промежуток между ними был выложен высокой каменной стеной. Одну скалу венчала самая настоящая башня, она гордо торчала чуть не в самом небе и щетинилась окнами бойниц. По верху стены ходили воины, на них были шлемы с забралами и длинные кольчуги. За их спинами висели луки, а в ножнах мечи. Я выдохнула. Это было самое настоящее средневековье. Та самая сказка, которая манила меня к себе и вдруг стала сбываться.

Мы в порядке очереди приблизились к распахнутым воротам. В них тоже стояли воины. Вид они имели утомленный донельзя.

Каждый проходящий должен был подойти к толстому усатому мужчине, ответить на его вопросы и оплатить проход. Как я не старалась, так и не услышала, что сказал старик, но увидела, что в его ладонь перекочевало три тусклых монеты. Стражник скользнул по нам равнодушным взглядом, и мы прошли.

Дорога, все такая же узкая, поднималась ввысь горным ущельем. Романтику пути как сдуло, причем ветром. Он врывался в этот коридор и несся напролом, неся тучи пыли. Более страшного сквозняка я еще не встречала. На небе клубились тучи, люди вокруг меня опасливо поглядывали ввысь. Я представила, каково будет в этом ущелье в сильный ливень, их опасения разделила и поежилась. Все старались идти как можно скорее, а учитывая, что повозок было много, а дорога узкой, толчея стояла страшная.

Дождь все-таки начался. Я вжала голову в плечи. Под ногами забурлили ручьи, моим ослам пришлось несладко, а я порадовалась, что не иду пешком. Впереди что-то случилось, раздался громкий скрежет и крики. Все бросились туда, Людо тоже, меня неудержимо манило за ним, благо неприятный душ почти привел меня в норму. Старик, не успевший меня остановить, теперь пытался пробиться ко мне через толпу. Ущелье впереди раздавалось вширь, одна из его стен раскалывалась, образуя ворота в пропасть. Туда грязевым потоком несло лошадей и упряжь. Сочувствующие очевидцы пытались ее вытянуть, из рук в руки передавали скарб, снятый с повозки, пытались угомонить ревущих детей, громко стонал раненый мужчина. Старик нагнал меня и крепко схватил за локоть. Однако к нему подбежала цыганка — это была их упряжь — и умоляюще затараторила, показывая на раненого мужчину. Старик нашел взглядом Людо, кивнул ему на меня и пошел за женщиной.

Лошадь не удержалась и скользнула вниз, телега накренилась и поднялась, все дружно вскрикнули. Мужики бросились тянуть ее, в надежде вытащить обратно на дорогу, и на какое-то мгновение скрыли меня от глаз Людо. Этого мне хватило.

Я поднырнула под чью-то руку и в считанные мгновения скрылась в толпе. Надолго моего везения не хватит, на этой дороге меня отыщут в два счета, нужно прятаться. Я врезалась в чьи-то потные тела, огибала упряжки, сорвала с головы красный платок, чтобы быть менее заметной. От бега у меня уже кололо в боку, голова закружилась. Я врезалась в препятствие и вскинула глаза. Передо мной была та самая богато украшенная карета. Мужчины, что окружали ее, сейчас привстали в стременах, пытаясь разглядеть, что творится впереди. Женщины, недовольные остановкой, тоже вышли и стояли по ту сторону, переговариваясь. Дверца прямо передо мной была приоткрыта. Я видела салон кареты, скамьи устеленные покрывалами. Они спускались почти до пола, под ними стояли баулы с вещами. На мгновение заколебавшись, я скользнула внутрь и ужом заползла под то сиденье, где было больше места. Торопливо поджала ноги к груди и затаилась.

Стояли мы еще очень долго, я вздрагивала от каждого шороха, боясь, что меня нашли и настигли. Но вот карета чуть скрипнула, женщины вошли.

Еще через некоторое время, покачиваясь, поехала, а я замирала от страха перед будущим и восторгом от своей смелости. К моменту ночевки мое тело совсем затекло, шевелиться я не осмеливалась. Женщины на другой скамье о чем-то чуть слышно переговаривались, я не могла уловить сути разговора, лишь бессмысленные обрывки слов. Голос молодой девушки был тихим и мелодичным, а ее спутницы — более грубоватым. Она называла молодую госпожой. Когда карета остановилась, женщины ее покинули. Дождавшись полной темноты, я осторожно размяла руки и ноги. Пили мы в пути совсем мало, экономя запасы воды. Сейчас мне с легкостью удавалось не думать о малой нужде, а что будет утром? Я гнала прочь надоедливые мысли, с тоской вспоминала уют и удобство своей маленькой квартиры, безмятежное течение своей безмолвной жизни. Усталость брала свое, я засыпала. И тут же, вскинувшись, в тревоге просыпалась. За дни кочевья я привыкла спать на жестком, но тогда я могла хотя бы выпрямиться в полный рост. Ночь пролетела в мучениях, духовных и физических, настало утро. Женщины вновь поднялись в карету, мы вновь поехали куда-то вперед. В полудню мои терзания достигли апогея. Я почти не чувствовала своих ног. Руками я еще могла шевелить, ногами боялась. Мой мочевой пузырь грозил лопнуть. Я понимала, что в ближайшем времени мне придется либо описаться, чего в сознательной жизни со мной еще не случалось, либо сдаваться. Но мы еще так мало отъехали! Старик и Людо еще могут меня настигнуть.

Дилемма разрешилась неожиданно. Пожилой женщине что-то понадобилось под сиденьем, нашарить рукой она это не сумела, поэтому к моему ужасу, она встала на четвереньки и заглянула в мое логово. Увидела меня и заверещала от ужаса. Карета вздрогнула и остановилась, меня в считанные мгновения выдернули из-под лавки и выволокли на улицу. Я взвыла — тащили за волосы. Меня бросили на грязную землю, подняв глаза, я увидела занесенную надо мной саблю и обмерла в ужасе. Такого в жизни не бывает! Мне самое время проснуться! Однако сон прерываться не хотел, я зажмурила глаза, ожидая и смиряясь перед худшим. Однако ничего не происходило. Моего подбородка коснулись чьи-то пальцы, я осмелилась открыть глаза. И натолкнулась на внимательный взгляд светло-голубых глаз. Таких внимательных, холодно изучающих.

— Тебя вез Карагач? — властно спросила она у меня.

— Карагач? Кто это?

— Тот старик с немым служакой и грязными ослами. Отпусти ее.

Мои волосы выпустили, я вскинула руку и коснулась горящей головы. Девушка ждала.

— Да, я ехала с ним.

— Твой голос невнятен. Почему?

— Я…из другой страны. И еще плохо знаю ваш язык.

— Дальше поедешь со мной.

Она отошла в сторону и, подозвав одного из солдат, что-то ему шепнула. Тот кивнул, а я медлила. Девушка пошла к карете, затем обернулась.

— Ты не поняла? Или идея ехать в моей карете с согласия тебе не по нраву?

— Мне нужно по нужде, — выговорила я, мучительно покраснев. Девушка позволительно махнула рукой.

Я впервые огляделась. Мы уже покидали горы. Сейчас мы находились на вершине холма. Дорога здесь текла вольно, не стеснённая стенами. Ни одного камня, ни одного куста. В отдалении виднелись повозки. Я была вынуждена присесть прямо за каретой, убеждая себя, что меня никто не видит и не слышит.

Следующие три дня тянулись привольно. Ехать в карете было почти удобно. Девушку звали Айя, но обращаться к ней следовало госпожа. Ее спутницу Бэла, ее я звала по имени. Она смотрела на меня презрительно, недоумевая, почему меня вообще в карету пустили.

Как я поняла, Айя была какой-то шишкой в местном мире. Или женой шишки. За напускным высокомерием в ней горела жажда жизни и любопытство. Она раскрашивала меня о Карагаче, ранее была о нем наслышана.

— Говорят, раньше он был одним из самых сильных колдунов. Я слышала, что он взглядом мог искрошить камень в труху. Ему покорились травы, он долгие годы лечил семью императора. Сам Валлиар пил настойки его приготовления. Но сейчас постарел, потерял силу, да и разум вместе с нею.

— Он подарил мне слух! — неожиданно для себя встала я на защиту старика.

— Да? — удивилась Айя. — Быть может, зря я верила в наговоры и ездила приносить жертвы степным богам? Черный мне не помог, а остальным колдунам я не верю, да и не знаю их. А как называется твоя страна?

— Россия, — я с трудом выговорила слово, которое никогда не произносила на родном языке, полагаясь только на память от прошлых упражнений. Быть может, в самой России мое произношение бы засмеяли.

— И где же она находится?

— Далеко. За…степями варваров. Это самая большая страна в мире. Самая сильная.

— Странно, я всегда считала, что за степями находятся пески, а за ними море. Такое огромное, что за тысячи лет, никто не сумел его пересечь. По крайней мере, вернуться и рассказать об этом. Там, — Айя мечтательно погладила ожерелье, — самые красивые и крупные жемчужины. Полюбуйся!

Я согласилась. Жемчуга и правда были восхитительны. За эти дни я почти сдружилась с Аей, не обращая внимания на сварливую Бэлу. Мы ехали на север. Места становились все живописнее, пыль и жара нас не так мучали. Дорога катилась через перелески и возделанные поля, мелькали маленькие, аккуратные и просто сказочные деревушки. Айя развеселилась, мы приближались к ее дому. На карету водрузили штандарт с зеленым флагом, который полоскался на ветру, являя миру морду разъяренного хищника с оскаленной пастью. То ли существо было мифическим, толи на земле таких не водилось, я его не знала.

— Это наша страна самая лучшая в мире, — произнесла Айя, когда мы въехали в очередную деревушку и под колеса кареты бросились ребятишки, вынуждая возницу остановиться. Айя вышла на улицу, я за ней. Ребята окружили нас, а она, смеясь, достала сумку и принялась вынимать из нее сладости. Бэла по ее просьбе бросила детям горсть мелочи. Они устроили кучу малу, и самый маленький малыш упал и заплакал. Ему было чуть больше года, он еще ходил вперевалку, осторожно ступая босыми ногами в дорожную пыль. Айя подхватила его на руки, не боясь испачкаться.

— О небеса, до чего же он совершенен! — искренне воскликнула она, прижимая ребенка к себе. — Нет чуда больше, чем рождение. Только рождение уравновешивает смерть и придает жизни смысл.

Она на мгновение зарылась лицом в его кудряшки, затем поставила на землю и вручила ему засахаренный фрукт и монетку, которую малыш зажал в кулачке.

— Иди домой, — погладила она малыша, — и не забудь отдать матери монету.

Он поковылял прочь, вдали от дороги его подхватила на руки женщина, перед этим низко поклонившаяся Айе. А я подумала, что ужасно высокомерная со своей обслугой, даже со мной, Айя еще и добрая, и тонко чувствующая. Она нравилась мне все больше.

Мы поехали дальше. Бэла радовалась тому, что следующая ночевка будет в придорожном трактире, и им конечно же выдадут лучшую из комнат наверху. Айя задумчиво молчала. Беседовать она не хотела, это было на нее не похоже. До этого она с удовольствием обучала меня своему языку и смеялась, когда я коверкала слова. Теперь же все чаще выглядывала в окно, словно чего-то выжидая, томилась и мрачнела на глазах. Недалеко от перекрестка она крикнула вознице, и он, ни слова не говоря, повернул в сторону и остановил за деревьями. Солдаты встали вокруг, мы вышли.

— Что-то случилось, госпожа? — встревоженно спросила Бэла.

— Ничего, уймись. Мы ждем Вана, которого я отправляла с посланием.

Мы ждали около часа. Наконец, на дороге показалось облако пыли. Скакал верховой отряд, за ним в отдалении тащилась повозка. Пятеро мужчин, подъехав, спешились и поклонились. Один из них был солдатом Айи, остальные были одеты в простую серую одежду, кожа их была смугла и запылена. Их главарь, высокий, атлетично сложенный мужчина с волнистыми темными волосами, падающими на плечи, и пронзительными серыми глазами подошел ко мне. Его руки обвивали татуировки, прятались за рукавами рубашки и выглядывали из-за воротника.

— Она? — спросил он и кивнул в мою сторону. Из-за этого движения шея на мгновение обнажилась, продемонстрировав мне оскаленную змеиную пасть. Я похолодела.

— Она, — ответила Айя. Затем подошла ко мне. — Прости меня, Зоя, женщина с той стороны. Мое счастье для меня оказалось превыше государственного. Я не могла позволить Карагачу отвезти тебя к своему мужу и уж точно не собиралась делать этого сама. Ты родишь повелителя другому господину.

И, не оборачиваясь, пошла к карете. Меня связали и бросили в подоспевшую повозку, накрыв с головой каким-то вонючим одеялом. Я давилась слезами. Это предательство ударило по мне больно, очень больно. По-женски я могла бы понять Айю. Но неужели она не могла просто отпустить меня? Карагач хотя бы не скрывал своих планов.