Павел Виноградов Деяние XII

1

Выпало ходить ему, задире, —

Говорят, он белыми мастак! –

Сделал ход с е2 на е4…

Что-то мне знакомое… Так-так!

Владимир Высоцкий «Игра»

СССР, Энск, 10 сентября 1981

Слова учителя сухо шелестели по классной комнате:

– Взаимоотношения империалистических держав в Средней Азии во второй половине XIX века характеризовались стремлением Англии преградить царской России путь в Индию, которую англичане называли «жемчужиной британской короны»…

Класс был как класс: с покоцаными многими поколениями оболтусов, покрытыми несчетными слоями краски партами, суровой известкой белеными стенами, зловещего вида темной доской. Глобус еле держался на подставке, судя по многочисленным потертостям на нём, значительная часть мира так и пребывала в категории терра инкогнита. Выморочное осеннее солнце тускло расцвечивало небрежно вымытые оконные стекла, легко касалось стриженных «под канадку» или оснащенных косичками с белыми бантами голов школьников.

Руслану нравился голос учителя, четкий и убедительный, хотя несколько монотонный. Что-то было в нём – намекающее на не постигнутый массив смысла, скрытый, как тело айсберга, в глубине умолчания.

Прочие ученики, шушукающееся, кидающие друг на дружку чувственные взгляды, читающие под партой книги, далекие от темы урока, нимало не обращали внимания на потаенный смысл речей Пал Палыча. Скорее, были бы очень удивлены, скажи им, что таковой присутствует. «Это у Палыча-то? Да не смешите мои тапочки…»

Но Руслан любил историю. Более того, он чувствовал ее, и Палыч понял это сразу, как только услышал его первый ответ у доски. Парень, конечно, был абсолютно невежественен в его предмете, как и большинство школьников супердержавы, чьи мозги были неоднократно промыты идеологически стерильной и дозированной информацией. Но этот мальчишка все время демонстрировал волю вклиниться в кажущийся хаос событий, уяснить его пружины, да ещё и не те, какие предлагал к рассмотрению незыблемый исторический материализм.

– Империалистическое соперничество между Британской и Российской империями характеризуется термином «Большая игра», который ввел в широкий оборот писатель Редьярд Киплинг. Что, Калинина? – спросил учитель вытянувшую руку белокурую ученицу.

Его серьезные ярко-зелёные глаза внимательно смотрели из-за толстых стекол квадратных очков в рыжеватой оправе, вкупе с густыми усами создававшими немного комический эффект. Кроме того, допотопная оправа старила тридцатипятилетнего мужика лет на десять.

– Это который «Маугли» написал? – спросила девица, хлопнув огромными карими очами.

Класс давился смехом. В принципе, против Палыча никто ничего не имел, его, скорее, любили и охотно ходили на его уроки. Однако относились не очень серьезно, поддевать положительного и степенного «москвича» почему-то считалось хорошим тоном с тех самых пор, когда он, года три назад, неожиданно появился в школе. Говорили, раньше жил в столице, работал в закрытом учебном заведении для отпрысков больших людей. А потом резко бросил все, переехал в Сибирь и устроился в обычную школу на 120 рублей месячной получки.

Когда этот плотный парень в мешковатом мышином костюмчике из универсама (московского, однако, в местных и таких не было), первый раз объявился в кабинете Шефа – директора школы, тот был абсолютно уверен, что видит перед собой ссыльного. Никто из здравомыслящих педагогов, да и вообще советских людей, и помыслить не мог, что можно так вот, по доброй воле оставить столичное жилье и работу, да и перебраться в снулое захолустье. Самое невинное, что предположил Шеф – пьет, гад… Он, конечно, категорически не желал лишней мороки себе на голову, но попросту завернуть приезжего не мог: москвич все-таки, мало ли, сегодня в провинции учителем, а завтра простят – и в министерстве референтом, да и припомнит ему, Шефу. Директор был многоопытен, карьеру начал вертухаем в Норильлаге, и знал, что почем. Потому ничего определенного соискателю не сказал, ожидая, что вот-вот на подозрительного гражданина придет разъяснение из «органов». Но «органы» безмолвствовали, трудовая книжка Пал Палыча была безупречна, а посему, скрепя сердце, директор взял его в штат. Не пожалел – преподавателем тот оказался прекрасным, оценки по истории устремились вверх. Да и слухачи Шефа из учителей и учащихся рассказать про Палыча ничего сомнительного не могли. Самое пристальное наблюдение не выявило никаких признаков запоев, а учебный материал он подавал в соответствии с генеральной линией. Вот только его интерес к странному парню… этому… Загоровскому. Тонкое чутье Шефа подсказывало: тут точно что-то не так. Но, поскольку что именно, он пока понять не мог, обстоятельство сие было отложено. Однако незабвенно.

– Да, Инга, он написал «Маугли», вернее, «Книгу джунглей», – ровно объяснил Пал Палыч, зелёно высверкнув из-под очков. – Но ещё и многое другое… Загоровский?

Руслан поднял руку небрежно, почти лениво, словно сомневаясь, стоит ли это делать. Красивое смуглое лицо приняло слегка брюзгливое выражение.

– Объясните, пожалуйста, термин «Большая игра», – попросил он, вставая.

Инга поморщилась, недовольно надув губки. «Русь заколебал! Зачем ему это? Такой кадр клёвый… Только одевается голимо. И ноги кривые…» Не додумав эту не слишком логичную мысль, девушка раздражённо отвернулась к окну.

Под «заколебал» подпадали все случаи, когда Руслан вдруг начинал изъясняться «книжным» языком. Может быть, потому что при этом лицо его выражало надменную скуку. А то, что это не более чем маска, надеваемая в момент особой заинтересованности, одноклассникам и в голову не приходило. С малых лет он умел скрывать свои истинные эмоции, хотя, казалось бы, в небольшой четырнадцатилетней жизни мало, что могло подвигнуть к подобным манерам.

Сейчас, впрочем, он и сам не знал, почему рассказ историка заинтересовал его.

– Видишь ли, – проговорил Пал Палыч, мельком глянув на Руслана, – этот материал не входит в программу. Если хочешь, останься после урока.

Руслан кивнул и опустился на место.

Не в первый раз он неторопливо шёл с учителем из школы до автобусной остановки по вечерним дворам областного центра.

– Ты меня немного тревожишь, – очевидно, из-за ранней гипертонии Палыч слегка задыхался при ходьбе, поэтому говорил не очень внятно. Руслан все время приостанавливался и вытягивал шею, чтобы расслышать.

– В тебе есть что-то, способное однажды очень сильно подвести, – продолжал учитель, словно в раздумье. Руслан слушал молча, машинально обрывая на ходу листочки с ещё по-летнему зеленых кустов и растирая их длинными пальцами, так, что скоро они покрылись липким налетом.

– Что вы имеете в виду?

Он и вправду ничего не понимал.

– Твое постоянное желание знать больше, чем тебе положено… Нет, это очень хорошо – стремиться к знаниям. Но ты все время задаёшь неудобные вопросы.

– Почему неудобные?

Учитель пожал плечами.

– Ладно, – со вздохом произнёс он, – это так, лирическое отступление… А вообще-то, предупреждение от умудренного опытом человека. Остальное додумаешь сам, ты способен… Так вот, Большая игра…

Палыч вздохнул и пошёл медленнее.

– В узком смысле термин касается Центральной Азии и периода с 1813-го по 1907 годы. Но это не совсем точно. Вернее, совсем неточно. На самом деле Игра захватывала в разные периоды и Ближний Восток, и Кавказ, а то и Тибет. А её временные рамки…

Он замолк, раздумывая, не слишком ли сухо излагает юноше материал. Взглянул на Руслана. Глаза мальчика, странно светлые на смуглом лице, блестели. Мысленно пожав плечами, Палыч продолжил:

– …Они тоже далеко расходятся в разные стороны. Когда Игра началась – установить очень трудно. Во всяком случае, уже вовсю шла во втором веке до нашей эры, когда китайцы стали вывозить лошадей из Средней Азии в обмен на шёлк. Так возник Великий шёлковый путь, пронизавший всю Евразию, и Игра завертелась вокруг него.

– Причем тут шёлк? – спросил Руслан.

– Потому что тогда он был стратегическим товаром. Вши, знаешь ли…

– Вши?..

– Ага. Они почти не заводятся на шёлковом белье – им на нём жить скользко, – Палыч издал смешок. – А с гигиеной вплоть до Нового времени в мире было не очень хорошо. Потому во всех развитых по тем временам странах был огромный спрос на натуральный шёлк. Ну вот, понравилось бы тебе, будь ты римским патрицием или византийским патрикием, все время чесаться?..

– Думаю, нет, – рассудительно ответил Руслан.

– То-то. В общем, на шёлк в то время можно было купить всё. Но его тогда производили только в Китае, и китайцы строго следили, чтобы гусениц шелкопряда не вывозили из их страны. Понял?

– Теперь понял.

– Ну, так вот, везде, где стратегическое сырье, возникает Игра. Заинтересованные государства начинают интриговать, шпионить, проводить всякие тайные акции…

В пустынных дворах спокойного города в глубокой провинции огромной страны странно и тревожно звучали эти слова. Руслану вдруг померещилось, что они предвещают невзгоды и ужасы. Но мало-помалу его охватывала какая-то лихорадка. Он всё еще хотел узнать обо всём этом как можно больше.

– Например, – продолжал Палыч, – в седьмом веке нашей эры дошло до настоящей мировой войны.

– Что?

– Ага, ты считаешь, что мировых войн было всего две. Это правильно, конечно… Но я иногда думаю: если в войне за передел мира участвуют все самые могущественные на тот момент государства и народы, даже если они напрямую не соприкасаются, нельзя ли это тоже назвать мировой войной?..

– Н-наверное… Вам виднее.

– Я бы предпочел, чтобы ты подумал над этим сам, – мягко произнес учитель. – В той войне участвовали Византия, Иран, два тюркских и один аварский каганат, Китай, и еще множество менее сильных народов – грузины, албанцы, болгары… Судя по ходу событий, две коалиции как-то координировали свои действия, хотя великие державы находились вдали друг от друга. В любом случае, это была очень большая война – за Великий шелковый путь.

– И кто победил?

– Тогда – Арабский халифат, возникший, словно ниоткуда, и подавивший всех остальных ослабленных борьбой игроков. Но Большая игра продолжалась.

– И всё из-за вшей?

– Нет, конечно. Когда Китай утратил монополию на производство шёлка, тема стала не актуальной. Но были ещё пряности, наркотики, драгоценные камни, фарфор… И игроки тоже сменялись – арабы, потом монголы, потом турки. А потом, где-то в конце семнадцатого века, возник новый игрок – Россия. И так получилось, что к прошлому веку лицом к лицу там встали Российская и Британская империи.

– Из-за чего?

– Из-за всего. В Индии много интересных вещей, и англичане очень за неё боялись, пытались не пустить туда русских. А Россия медленно, но верно завоевывала Центральную Азию и подходила к Афганистану. Афганистан же – это ворота в Индию…

– Афганистан…

– Да, Руслан, Афганистан…

Оба замолчали. Смеркалось, зажглись длиннющие бетонные фонари, похожие на источающие фосфорическое сияние виселицы. Было тихо. В эту минуту неподалеку от пакистанской границы советский армейский грузовик попал в засаду моджахедов. Водитель, рядовой Юрий Калинин, 1963 года рождения, призванный в Советскую Армию в апреле 1981 года Ленинским райвоенкоматом города Энска, так и не понял, что произошло – его голову пробил осколок ручной гранаты.

Учитель и ученик молча дошагали до автобусной остановки, откуда Палыч уезжал домой, готовить на грязной общажной плите холостяцкий ужин.

– Пал Палыч, – прервал молчание Руслан, – вы говорили о временных рамках Большой игры. А в нашу сторону?..

– Да, конечно, она идет и сейчас, – кивнул учитель, – только теперь главные игроки – США и… страна, в которой мы с тобой живем.

Из-за поворота показались жёлтые фары ревущего автобуса – как безумные глаза атакующего тигра.

– А стратегический товар? – успел задать вопрос Руслан.

– Думаю, нефть, – ответил Палыч уже с подножки. Перекошенные дверцы нехотя закрылись.

Дом Руслана, пятиэтажный, кирпичный, хорошей сталинской постройки, был кварталах в двух вглубь дворов. Чтобы добраться до него, надо было повернуть назад к школе, пересечь обширный пустырь, поросший жухлой сентябрьской лебедой, и миновать ряд капитальных гаражей. Было уже довольно поздно, а осенью в Сибири темнеет быстро. Руслан шёл, не замечая ничего вокруг, и, честно говоря, уже забыв о словах учителя, вернее, отложив полученную информацию. Сейчас же в голове его царил обычный юношеский хаос – думал, что завтра, в субботу, он, как всегда, пойдет в кружок самбо, о странной книге, которую начал читать вчера. И ещё – о звенящем смехе Инги…

– Пацан, дай-ка закурить! – из-за гаража возникли два тёмных силуэта.

От скрипучего голоса стало тоскливо и тошно. В неярком сизом свете отдалённого фонаря проявилась глумливая щербатая ухмылка. Движения парня были нарочито расхлябаны, грязные, плохо сидящие, но «штатовские» джинсы перехватывал широкий полосатый тряпичный пояс с никелированной пряжкой. Второй гопник держался чуть поодаль. Намечалась большая задница. Руслан был в своем районе, и местные его не тронули бы. Но этих он не знал, они явно были с другой территории, одной из тех, с которыми его находилась в состоянии кровной вражды. Полгода назад в доме неподалёку прошли жуткие похороны трех пацанов, которых гопники с окраины буквально на кусочки изрубили самодельными тесаками…

Стоящий перед ним не стал дожидаться ответа на ритуальный вопрос, его рука уже шла вперёд и вверх. Руслан растерянно смотрел, как приближается тусклый блеск кастета. Только в последний момент вспомнил, что надо делать, перехватил руку, попытался провести простейший прием. Не очень удачно – завалился вместе с противником. Второй уже замахивался чем-то, вроде железного прута. Но хуже было то, что из-за угла выскочили ещё две тени, а, судя по звукам, кто-то был и сзади.

Руслан поймал плечом прут, охнул от резкой боли и мельком увидел ещё двоих. И – ясно и четко в стылом свете отдаленного фонаря – лезвие ножа.

Внутри что-то хрустнуло, мучительно запекло в боку – это поваленный вскочил и поддел ногой ребра. Азартно проскрипел:

– Валите его махом!

Руслан даже не успел испугаться, осознав, что его просто-напросто убивают. Было только тяжёлое отупение. Вскочил, дёрнулся бежать, но чья-то нога припечатала ему нос, а сзади ухватили за куртку.

Он ощущал страшную дурноту, но отчаянно пытался вырваться. Кричать не мог из-за боли, да это и не приходило в голову. Но сзади почему-то отпустили. Раздались вопли и грохот. Вновь нависшая над ним палка была выбита мощным ударом. Кто-то рывком отпихнул Руслана к стене гаража.

– Стой тихо! – приказал знакомый, но невероятный в такой ситуации голос.

– Пал Палыч! – ахнул Руслан.

Стоял, глядел, не верил глазам.

Солидная фигура чинного историка приобрела упругость и гибкость, какие в обычное время не просматривались. Очки поблескивали, топорщились усы. Стоял спокойно и уверенно. Всё пошло быстро, слишком быстро для восприятия Руслана. Ему казалось, что Палыч не прикасается к хулиганам, просто делает причудливые движения руками. Но Скрипучий резво отлетел в сторону. Второй с дурным визгом неуклюже подпрыгнул, метя ногой, а третий подался вперед, выставив лезвие финки. Однако, после загадочных пассов Палыча, прыгун резко сменил траекторию, врезавшись башкой в железную дверь гаража, а приятель его разом, как подрубленный, свалился на колени. Нож же непостижимым образом оказался в руке учителя, который отпихнул коленопреклонённого, отбросил финарь и повернулся к, наконец, пришедшей в себя первой троице. Те кинулись на него борзо. Палыч забавно раскорячился, тело его будто изломалось, образовав несколько острых углов, и нападающие непостижимым образом рухнули.

– Атас! – теперь в скрипучем голосе прорезался ужас.

Кое-как поднявшись, хулиганы бросились в разные стороны. Только ударившийся о гараж не двигался. Палыч распрямился, аккуратно одёрнул на все пуговицы застёгнутое полупальто, и быстро подошёл к нему. Проверил пульс на шее, удовлетворенно кивнул и обернулся к остолбеневшему юноше.

– Твоё счастье, что я забыл в школе портфель с тушёнкой, которую сегодня выдавали учителям. Пришлось вернуться, а то дома есть нечего, – как ни странно, он совершенно не запыхался, в отличие от тяжело дышащего Руслана.

– Сколько лет ты занимаешься самбо? – спросил Палыч, критически оглядев ученика.

– Четыре, – машинально ответил тот, всё ещё пребывая в прострации.

– Неважный у тебя тренер, смени, – покачав головой, посоветовал Палыч.

– А вы?.. – мысли Руслана, наконец, начали шевелиться, так, что он смог сформулировать вопрос, – Это чё, карате, да?

– Нет, не карате, – Палыч, поморщившись, покачал головой, словно услышал в классе неверный ответ на вопрос об англо-бурской войне. – Отечественная система. Это вон тот каратист, – кивнул на бездыханное тело. – Вернее, думает, что каратист…

Учитель поднял солидный кусок железной арматуры, которая несколько минут назад чуть не проломила его ученику голову.

– Против лома нет приёма… против лома есть рычаг, – завернул Палыч не очень понятно, отбрасывая прут в бурьян.

– На-ка платок, приложи к носу, – обратился к Руслану, – кровища хлещет. И пойдем домой. Я уж провожу – во избежание…

– А этот? – спросил Руслан, указывая на начавшего постанывать хулигана.

– Оклемается, – уверенно кивнул Палыч. – На обратном пути его проведаю. Если не смоется…

Бок ныл всё сильнее – похоже, треснуло ребро. Но Руслану не очень улыбалось сейчас являться домой в разорванной, залитой кровью, куртке, с расквашенным носом. Они сидели в беседке на пустынной детской площадке. Руслан всё никак не мог прийти в себя. Впрочем, спокойствие Палыча тоже оказалось не полным: искоса взглянув на юношу, он вытащил из кармана пачку сигарет и зажигалку. Дорогущий «Кент» в руках простого школьного учителя смотрелся странно.

– Ты уж не говори ребятам, – попросил он Руслана, – никогда не курю при учениках, да вот обстоятельства чрезвычайные.

Руслану, уже год тайно покуривающему, очень хотелось попросить сигарету, но он не решился.

– Пал Палыч, – вместо этого восхитился он, – вы мастер!

– Нет. Видел бы ты настоящего Мастера… Впрочем, может и увидишь… Ты знаешь их? Что они хотели?

– Ничего, попросили закурить и сразу кинулись. Никогда их не видел… Они хотели меня убить!

Это обстоятельство вдруг предстало перед ним во всей неприглядности. Он изумленно глядел на учителя, но тот, к ещё большему его смятению, утвердительно кивнул.

– Я так и думал.

– Но почему?!

С минуту Палыч сосредоточенно курил, потом, словно приняв решение, произнёс:

– Рановато, конечно…

Он ещё немного помолчал. Руслан ждал, приоткрыв от напряжения рот.

– Ну, ладно… – продолжил учитель. – Всё равно теперь они знают, кто ты… В общем так: некие люди интересуются тобой… хм… несколько больше, чем это соответствует твоему возрасту и положению.

Руслан ничего не понимал… Вернее, не мог отдать себе отчет в том, что ему открывают нечто, давно ощущаемое им самим.

– Какие люди? – растерянно переспросил он.

– Разные, – ответил учитель, отбрасывая сигарету в урну. – Хорошие… И плохие. Эти были плохие. Вернее, наняты плохими. Но, думаю, в ближайшее время они вряд ли тебя побеспокоят. Мне кажется, сейчас они сделали глупость и быстро это поймут. Так что не бойся.

Но ледяная волна, обдавшая Руслана, была не ужасом, нет – восторгом. Здесь и сейчас полагалось начало чему-то грандиозному.

– А вы, вы?.. – задохнулся он.

– Я – хороший, – заверил Палыч.

Он строго заглянул в лицо мальчика.

– Ты не очень-то радуйся. Всё серьезно… Короче, возможно, меня несколько дней не будет в школе. Но потом я обязательно свяжусь с тобой, и мы подробно поговорим обо всём, что ты хочешь знать. В пределах разумного, конечно… Слишком рано… – с досадой повторил он. – Совсем ещё не готов.

В голове Руслана, исполненной блистающего хаоса, вдруг родилась грандиозная догадка:

– Пал Палыч, – с сердечным замиранием выдохнул он, – ведь это связано… связано с Большой игрой?!

Палыч воззрился на него, потом медленно промолвил:

– Н-да-а, похоже, мы в тебе не ошибались… Впрочем, это давно было очевидно. Руслан, можно, я пока не буду отвечать на этот вопрос?

– Но Пал Палыч, – отчаянно выкрикнул мальчишка, – вы только объясните, а то у меня голова взорвётся: причем тут я? Какая тут нефть, какая Индия, какая Америка?..

– Видишь ли, – снизошёл к его растерянности учитель, – нефть и все остальное – это внешнее. А настоящий смысл Игры спрятан. Как и основные игроки. И всё, больше сегодня я тебе ничего не скажу. Иди домой.

Он встал и, к изумлению Руслана, перекрестил ему лоб. А потом твёрдым шагом направился к пустырю. Однако, словно подумав о чем-то, остановился и обернулся к оцепеневшему юноше.

– Ещё одно, что ты должен знать прямо сейчас.

И чётко, немного нараспев, произнес:

– Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра.

– Это откуда? – спросил Руслан.

Высказывание припечатало его увесистой завершённостью.

– Киплинг написал это в одном своём романе.

– Что это зна… В каком романе?

– Его давно не издавали у нас. Но у меня он есть в русском переводе. Я дам тебе, – пообещал Палыч, растворяясь в темноте.

Этого обещания он так никогда и не выполнил.

Архив Артели

Только для членов Совета.

По ознакомлении уничтожить.


Меморандум № 5894-01.


1975 год Р.Х. Декабря 22-го.


Милостивые государи!


Имею донести до сведения господ членов Совета, что Отрок нового Узла, о рождении которого нам стало известно после ментального контакта с Батырем Артели, случившемся десять лет назад (см. «Меморандум 4742-15»), обозначен с несомненностью 99,99 процента в результате анализа данных по Советской России.

Определен Загоровский Руслан Евгеньевич, родившийся 14 сентября 1965 года, записанный русским, проживающий в городе Энск Энской области, ученик 4 Б класса средней школы № 52 Ленинского района.

Отец Отрока, Загоровский Евгений Ростиславович, инженер, закончил Энский Политехнический институт, начальник цеха ракетной сборки завода Энтяжмашстрой. Происходит от старшей ветви русско-польского дворянского рода герба Корчак. Ветвь с 1655 года состояла в русском подданстве и внесена во II часть родословной книги Смоленской губернии.

Мать Отрока, Загоровская Асия Ренатовна, в девичестве Нигматуллина, закончила Энский пединститут, факультет начального образования, библиотекарь. По отцовской линии происходит от князей Мустафиных, потомков царевича Муртазы из казанских Чингизидов. Прадед в 30-х годах взял фамилию Нигматуллин, опасаясь репрессий по классовому признаку. По материнской линии – из сибирских татар бухарского корня.

В младенчестве мальчик втайне от родителей был крещен бабушкой, Загоровской Марией Ивановной, в Воздвиженском (!) храме города Энска.

Для присмотра за Отроком и постепенного введения его в дела Артели в Энск направлен соработник Учитель.

Как стало известно из надёжного источника, неприятель также осведомлен о физическом существовании Отрока. Однако пока не имеет сведений об его истинном местопребывании.

Прошу господ членов Совета срочно собраться на предмет определения текущей конфигурации Игры.


Остаюсь Вашим покорным слугой,

Ак Дервиш, Батырь батырей Совета.


Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра.

Тихий океан, остров Монтана де ла Крус, 13 сентября 1981

Крест, водруженный капитаном испанского галеона, из-за бури по пути на Филиппины отклонившегося с курса, давным-давно упал, сгнил и растворился в плоти острова. Теперь никто и не знает, где он стоял – на пляже, куда прибой вынес корабельную шлюпку, или действительно на вершине горы, которой остров, собственно, и был. Этого уже не установить – запись о рутинном по тем временам открытии давным-давно куда-то исчезла из архива. Но название острова – Монтана де ла Крус, осталось, и под этим именем Испанское королевство, а потом республика, а потом снова королевство безраздельно им владело. В бурные времена колониальных переделов он так и не перешёл в другие руки, ибо находился в отдалении от оживленных торговых магистралей, не имел в недрах ничего ценного, а полезная здешняя растительность – хлебные деревья да кокосовые пальмы – не была чем-то, способным соблазнить оборотистых людей. Периодически тут пытались добывать копру, однако, за убыточностью, предприятие скоро сворачивалось. Ещё лет двадцать назад здесь никто не обитал.

Нынешний владелец тоже не жил тут постоянно. Впрочем, формально владельцем оставалась королевство, сдавшее бесполезный клочок суши в бессрочную аренду частному лицу. Сдало и абсолютно не интересовалось, что тут происходит, тем более что несколько важных чиновников в Паласио де ла Монклоа были строго-настрого предупреждены: не стоит совать нос в дела этого лица. Предупреждены людьми, с которыми вынуждены были считаться.

Сейчас это самое лицо пребывало перед мониторами, на которых отражалось всё, происходящее в роскошном овальном зале, скрытом глубоко в недрах горы. Там вообще много чего было – и залы, и кабинеты, и хозяйственные помещения, и подземные казематы – целый дворец, некогда в кратчайшие сроки вырубленный в скале. На поверхности же, среди густых зарослей на крутом склоне, демонстрировало себя лишь небольшое изящное бунгало, к которому вела от пляжа узкая тропинка. Там, в неубранной комнате с валяющимися на полу книгами и бумагами, грязными стаканами и рассыпанным пеплом на столике, среди шёлковых подушек на лёгкой плетеной кушетке возлежал, покуривая душистую самокрутку, хозяин. Из скрытых среди икебаны звуковых колонок доносилось унылое пение:

Ooooh Ma Ooooh Pa

Must the show go on

Ooooh Pa take me home

Ooooh Ma let me go

There must be some mistake

I didn't mean to let them

take away my soul

Am I too old is it too late

Ooooh Ma Ooooh Pa

Where has the feeling gone?

Ooooh Ma Ooooh Pa

Will I remember the songs?

The show must go on[1]

Диск был довольно старый, почти двухлетней давности, но лежавший в бунгало до сих пор способен был крутить его множество раз на дню. Он не мог объяснить природу сладкой тоски, которую испытывал от опуса, общем-то, чуждого ему и по мысли, и по исполнению. Если разбираться глубоко, было в этом увлечении нечто и от причудливого кокетства, и от изысканного сарказма. Но для того, чтобы это понять, следовало знать хотя бы основные вехи биографии хозяина бунгало, а знавших это в мире было немного. Сам же он не желал размышлять о таких вещах, у него имелись гораздо более важные темы. Что касается музыки… Если она нравилось, он просто её слушал.

Правда, сейчас, поглощённый действием на мониторах, музыку он ропускал мимо ушей. Гости рассаживались в высокие кресла вдоль выпуклой стороны огромного подковообразного стола, который огибал закруглённую стену зала, освещённого мягким светом скрытых ламп. Там, где концы стола немного не сходись, разрывая круг, стоял другой стол, массивный дубовый, инкрустированный перламутром, по виду старинный, явно предназначенный для председательствующего.

Гости попали сюда отнюдь не по прихотливой тропинке. Даже для здешнего хозяина было бы слишком жестокой шуткой принуждать солидных, убелённых сединами людей карабкаться по крутому склону. Им и так досталось, пока они добирались до этого окруженного белой пеной клочка земли. Кто-то рискнул, оставив свои яхты в виду острова, проскользнуть меж рифов на шлюпках. Другие воспользовались вертолетами, громоздко приткнувшимися на желтеющем пляже, по которому меланхолически ползали бесчисленные крабы. А там, где пляж смыкался с крайним скалистым выступом горы, гости, приветствуемые вооружёнными до зубов охранниками, проходили в небольшую пещеру, миновали узкий коридор, в конце которого перед ними предупредительно открывались двери зеркального лифта, и поднимались прямо в подземный дворец. Лифт имел ход степенный и торжественный, подстать весу этих людей в современном мире.

«Хотя, кто, кроме меня, да их самих, да ещё очень немногих, знает, кто они такие на самом деле», – лениво думал хозяин, рассматривая знакомые лица.

Журналисты не выпрашивали у них интервью, за ними не охотились папарацци. И зря. Группка, собравшаяся сейчас в недрах Монтана де ла Крус, способна была принять решения, выполнить которые было под силу разве что правительству одной из двух сверхдержав. А эти люди имели возможность свои решения исполнять. Почти всегда.

Клаб – коротко и весомо. Хозяин острова испытывал удовольствие от словечек, похожих на чёрную маску: никто не знает, что скрывается под ней, но зрелище лица в маске ох, как пробирает… Клаб. Игра. Для него это были не просто звуки, но квинтэссенция жизни.

Очень давно вошёл он в тело Игры, познал её тончайшие нюансы, достиг верхнего эшелона командующих, ибо всегда жаждал быть кукловодом. Однако потом правда открылась ему и потрясла: эти «кукловоды» сами были куклами, над которыми истинные кукловоды принимали истинные решения, ведая подлинные цели Игры. И он был введён в Клаб, взял в руки нити, ведущие к премьер-министрам, маршалам, адмиралам, директорам разведок, и наконец стал его президентом. Хотя посещала его порой леденящая мысль: «А кто дёргает нити, ведущие ко мне?..» – никогда не пытался додумать её до конца, раздражённо гнал куда подальше. Но сколько ни махай на назойливую муху, она всё равно притаится где-нибудь в пределах досягаемости и, улучив момент, усядется на свежую царапину.

Он досадливо хмыкнул, очередной раз шугнув противное насекомое в дальний уголок мозга, и сосредоточился на экранах. Давно взял за правило рассматривать лица коллег перед встречей – это давало ему довольно информации, чтобы предстать перед ними во всеоружии. Положение обязывало…

Итак, Мэм. «Стерва!» – наблюдающий ехидно осклабился. Строгая интеллектуальная дама чёрной расы раздражала – нарочитой сухостью, четкостью логики, чопорно поджатыми губами, острым блеском глаз из-под учёных очков… Однако, раздражая, привлекала. Он часто жалел, что не был знаком с этой Дульсинеей (как ни странно, именно так назвал её отец – пастор-пятидесятник) в те далекие годы, когда она беззаветно боролась против расовой сегрегации, и сам Мартин Лютер Кинг ей что-то говорил. Боролась, правда, своеобразными методами: была, например, первой чернокожей американкой, ставшей победительницей городского конкурса красоты.

Хозяин острова, не отрываясь, смотрел, как одетая в строгий деловой костюм Мэм, переступая весьма ещё ничего ногами в изящных туфлях, грациозно подошла к середине стола, и, аккуратно поддернув юбку, опустилась в кресло. «Жопа или голова?..» – который раз он отмечал, что верхняя и нижняя части тела Мэм исполнены одинакового шарма. Во всяком случае, понятно, почему в своё время продюсеры конкурса преступили расовые предубеждения… Впрочем, он и сам видел фото с того конкурса, да не только их… Мэм взвилась бы от ярости, узнай, что президент хранит один старый порнографический журнал – она-то думала, что ей удалось уничтожить все экземпляры…

Но и голова… Она здорово перерабатывала политический материал, и вскоре это заметили серьёзные люди. Слишком высоко вознестись мудрая дама, конечно, не могла – по причине цвета кожи, но её консультации весьма ценились и в Госдепе, и в Пентагоне, и в Лэнгли. Теперь уже все важнейшие внешнеполитические решения Атлантической империи не обходилось без её участия. В миру же оставалась скромным профессором известного университета.

На экране возник здоровенный Ковбой, плюхнувшийся в кресло и сразу закинувший на драгоценное полированное дерево стола дорогие, но не очень чистые полусапожки. При виде традиционного хамства темнокожая дама привычно поморщилась и отвела взгляд от большого белого мужчины. Тот был ей полной противоположностью: лужёная глотка и простоватое лицо, которое не смогли облагородить лучшие частные школы и даже один из самых блестящих университетов Лиги плюща. Пару раз он получал увесистую пощёчину после того, как, перебрав Макаллана, пытался ущипнуть учёную коллегу за одно из её достоинств (понятно, не за голову), после чего щедро поминал «фак» и «грязных ниггеров». Но несмотря ни на что, часть деятельности Клаба, касающаяся страны великой демократии, была полностью в руках этой парочки. При этом никто из посвящённых не сомневался, чей интеллект верховодит в этом тандеме. Хотя ум и у Ковбоя имелся, грубый и жесткий, но удивительно продуктивный, когда дело касалось практической выгоды. Ведь в Клаб его ввели отнюдь не за миллиардный блеск папашиного наследства. Тайно командовать нефтяными шейхами или мусульманскими революционерами у Ковбоя получалось прекрасно.

Теперь он насмешливо глянул на Мэм, и, надвинув на лоб шляпу, погрузился в кресло ещё глубже, так, что острые носы его сапог замаячили над столом, как сюрреалистические башенки. Хозяин острова заметил, что Милорда при этом передернуло, и ухмыльнулся: «Интересно, что бы он отдал за возможность размазать Ковбоя по стенке?» Милорд ненавидел янки всей ранимой душой британского аристократа, чей род восходит к Крестовым походам. И вынужден был мириться с Ковбоем, как и вся старуха Британия, мирящаяся с главенством своего непомерно разросшегося заокеанского аппендикса.

Впрочем, блестящий аристократ не показывал возмущения мужланством янки. Восседал прямо, будто проглотил фамильное копьё, вид имея надменный и чуть потусторонний. Похож был на потёртого лиса – резкие, почти гротескные черты лица нисколько не смягчались рыжеватой эспаньолкой и распадающимися по плечам безупречного смокинга белокурыми локонами. Гротеска добавляли большой рот, торчащие из-под ухоженных локонов бесформенные уши и длинный нос, над которым мерцали беспокойные, как у загнанного зверька, глаза.

В Палате лордов непосвящённые принимали его за безобидного дурачка. Но были и те, кто знал: слово этого совсем ещё молодого человека являлось очень увесистым для правительств стран Британского Содружества. Он держал в руках большинство гуманитарных миссий и фондов, с помощью которых Англия после войны сохраняла своё влияние в бывших колониях. Для него Империя была не прошлым, а живым настоящим, лишь ушла со светлой стороны в тень.

Этот был умён безо всяких оговорок. И очень непрост. Как и в отношении прочих членов правления Клаба, президент знал про него всё. Это «всё» могло ему нравиться или не нравиться, но ничего не значило, если не касалось Игры. Слишком мало было людей, способных войти в Клаб – достаточно могущественных, чтобы дёргать за нити, достаточно подготовленных, чтобы делать это эффективно, и достаточно безумных (а таких вообще были единицы), чтобы осознать истинный смысл Игры в тот миг, когда он им открывался. Таков был последний тест перед принятием в правление нового члена, и выдерживали его немногие – обычно великая весть встречалась недоумённым молчанием, натянутой шуткой, а то и взрывом хохота. То есть, человек для работы был непригоден. Ему подтверждали, что это был всего лишь розыгрыш, и отпускали. Правда, жил он с того момента не долго… Но лица некоторых от этого знания светлели, на них явственно проступали восторг и понимание. Значит, они давно предчувствовали и ждали. Значит, были пригодны.

Нынешний президент Клаба всегда внимательно следил за этой церемонией по мониторам – сразу не показывался на глаза новобранцам, дабы раньше времени не шокировать. Но хорошо помнил, как проходили испытание истиной все, кто составлял нынче правление. И сам принимал решение в отношении каждого кандидата.

По поводу Монсеньора, например, его в своё время посетили серьёзные сомнения. Да, разумеется, поп внутренне был готов к знанию – лицо его ни на секунду не выразило непонимания. Но то, что ещё прочитал на нём президент – печаль, покорность и полное отсутствие радости – очень ему не понравилось. Он уже готов был отдать приказ убрать старика, но сдержался: человек в Ватикане необходим – по множеству причин, не последней из которых являлась традиция. Традиция – очень важная часть Игры, и никакой лидер Клаба, даже такой лихой, как нынешний, не дерзнул бы преступить через неё.

Но Монсеньор работал прекрасно, и недоверие президента мало-помалу утихло. Ещё и потому, может быть, что, после него самого, из всех нынешних лидеров Клаба Монсеньор был самым старшим. Во время великой войны в оккупированной Польше закончил подпольную семинарию, уже тогда стал иезуитом, что было полезно. А ещё лучше то, что он был поляком, в крови которого вечно тлела ненависть к противнику. И ещё – хороший священник, верующий, что оставалось загадкой для президента: этого аспекта он просто не понимал, а то, что не мог понять, отбрасывал. Но Монсеньор был и опытным шпионом, многие годы работавшим в ватиканской Конгрегации доктрины веры, которая, как известно, является одной из самых эффективных разведок мира. Высоколобый старик в недорогом чёрном костюме, на котором лишь белоснежная колоратка выдавала духовный сан, глубоко погрузился в кресло. На широком славянском лице с умными глазами отражалась усталость от долгого пути.

Рядом с ним восседал Дядюшка Цзи. Президент с рождения жил среди азиатов и хорошо понимал их, хотя никогда не уравнивал себя с «полубесами, полулюдьми». Но китайцы его возмущали, когда он воспринимал волны высокомерия, посылаемые ими на белых людей из-за ширмы льстивой вежливости. Нет, конечно, он знал историю, более того, знал недоступную простым докторам наук тайную историю, а в ней Азия вообще, и, в частности, Китай, представали куда более значимыми, чем в институтских учебниках. Но знание в данном случае значения не имело – президент продолжал ощущать «бремя белого человека» столь же остро, сколь это было в его бесшабашной юности.

Однако присутствие в Игре китайского элемента было настоятельной необходимостью. Поэтому президент всегда был предупредителен с невзрачным Цзи, круглолицым, низеньким, неизменно одетым в потертый френч-суньятсеновку. Более того, это был, пожалуй, единственный член правления Клаба, избавленный от злых шуточек президента, который даже примирился с титулом «дядюшка», прекрасно понимая, что эта претензия Цзи – тоже часть безмерного высокомерия. Впрочем, с коллегами по Клабу китаец вёл себя так же, как с посетителями своей антикварной лавочки в Гонконге – улыбаясь добродушно и вещая велеречиво. Мало кто знал, что этот немолодой торговец – отпрыск одного их богатейших англо-китайских родов Сянгана, и очень немногие представляли, сколько миллиардов могут стоить подписанные им чеки. А то, что милейший Цзи ещё и имеет немалый вес среди коммунистов на континенте, и порой даже великий Дэн спрашивает его совета – об этом осведомлены были единицы особо посвященных. Как и о том, какое безмерное уважение к «дядюшке» питают «большие братья» многочисленных триад. Найдутся люди, замечавшие, что его магазинчик на Коулуне время от времени посещает, выходя из сияющего авто, пожилая китаянка в сопровождении серьёзной охраны. Но многие ли из них знают, что эта роскошная дама, по старой дружбе навещающая незаметного торговца – ушедшая на покой королева пиратов Юго-Восточной Азии…

Сложив руки на коленях, улыбающийся Цзи смиренно терпел мсье Жана, который, фамильярно навалившись на плечо китайца, со скабрезной ухмылочкой нашёптывал ему на ухо. Президента в очередной раз позабавило глубинное сходство этих внешне совершенно не похожих субъектов. Мсье Жан был тщедушен, узкоплеч, сутул, с огромным крючковатым носом. На нём отвратительно сидел усыпанный перхотью пиджак, а брюки уныло свисали с тощей задницы. Он словно бы воплощал тип скорбного местечкового обитателя, однако предки его, хоть и явились в свое время из Восточной Европы, уже несколько поколений жили во Франции. Ещё его дед заменил фамилию на более подходящую к среде обитания, одновременно купив аккуратный, словно игрушечный, замок на Луаре. Белёсые стены его щедро покрывал роскошный плющ, а окрестные виноградники, разбитые пятьсот лет назад, приносили небольшой, но стабильный доход.

Но не вино служило источником благосостояния большого семейства мсье Жана. Он или его сыновья, выглядевшие вылитым папой, встречались с самыми разнообразными людьми, иные из которых блистали респектабельностью, другие же вовсе не внушали доверия. Спектр его связей поражал – он мог запросто выйти на министра любого правительства или организовать встречу с мафиозным боссом самого высокого ранга. Досье на него были во всех спецслужбах мира, но и он держал досье на все более-менее заметные фигуры в мире международного шпионажа.

Семейная фирма работала, с кем хотела, поставляя секреты за хорошие гонорары, и так искусно маневрировала в зазеркалье спецслужб, что ни у одной из них за всё это время не возникло желания прихлопнуть наглых конкурентов. Просто они всем были полезны. Истинный же размах деятельности семейства скромных виноделов оставался тайной даже для большинства посвященных. Разве что президент Клаба знал, какую роль сыграли связи Жана, например, в создании государства Израиль или подготовке Шестидневной войны. И в кое-чём ещё…

Сказанного достаточно, чтобы понять: мсье Жан был фигурой весомой. При этом его манера общения оставалась раболепной и приторно-навязчивой, словно у мелкого коммивояжёра, вознамерившегося продать вам дрянь за бешеные деньги. И, что интересно, обычно он своей цели достигал. Может быть, в переговорах с ним партнёры шли на уступки просто, чтобы избавиться от его присутствия. По тому же принципу мсье работал и с женщинами, до которых был большой охотник, откровенно гордящийся своими победами и рассказывающий о них всем, кто способен был делать вид, что слушает.

Президент лениво потянулся и гибко вскочил с кушетки. Не глядя, выключил магнитофон, зевнул, и, пробормотав: «The show must go on», подошел к неприметной дверце – похоже, встроенного шкафчика. Но за ней открылся лифт, ведущий в недра горы.

– Господа, я здесь, – громко объявил президент и шагнул в зал, появившись прямо напротив президентского стола.

– Сахиб, – почти хором произнесли члены Клаба, склоняясь перед подростком.

Потёртые джинсы, стоптанные кроссовки, футболка с огромной надписью Pink Floyd – он ничем не отличался от миллионов юнцов всех стран мира. Загорелое чуть скуластое лицо, длинные перепутанные тёмные волосы. Только глубоко посаженные глаза – светлые, как выцветшие. Или, может быть, выжженные. Свет скрытых люминесцентных ламп отражался в них. В таинственном зале, среди важных господ, мальчишка был неуместен, как клоун среди танцовщиц классического балета. Но стоял с непринуждённостью владыки, коим и являлся.

– Садитесь, господа, – небрежно бросил он.

Но сам не спешил занимать президентский стол, а, обогнув его, встал в центре круга клаберов. Резко выбросил руку. Из-за его спины вылетело двойное колесико на длинной верёвке – йо-йо, детская игрушка, абсолютно гармонировавшая с обличием хозяина. Верёвка оплетала его по-мальчишечьи нечистые пальцы, которые быстро двигались, ежесекундно меняя её конфигурацию, а металлические колёсики резво скакали, выписывая в воздухе прихотливые фигуры. Казалось, он был полностью поглощён своим занятием и не обращал внимания на общество. Но гостям, очевидно, эта манера была привычна, они уселись на места, молча созерцая играющего. А тот, не отрывая взгляда от своёго снаряда, пригласил:

– Прошу вас, Милорд.

Англичанин, выполнявший обязанности секретаря, встал, одёрнул безупречный блейзер с золотыми пуговицами, но без эмблемы, и заговорил с неподражаемым итонским акцентом:

– Сэр! Разрешите кратко обрисовать основные аспекты конфигурации последних дней.

Продолжая стремительно вращать йо-йо, Сахиб коротко кивнул. Выдержав для значительности паузу, Милорд продолжал:

– Закончившийся три дня назад в Гданьске съезд официально учредил независимый от коммунистических властей профсоюз «Солидарность»…

Сахиб мотнул лобастой головой, одновременно сотворив особо изощрённую фигуру.

– То, что нужно Клабу в Польше, вполне успешно делает Монсеньор.

Он исподлобья зыркнул на священника.

– Польская диверсия, как я уже неоднократно говорил, полезна исключительно как отвлекающий маневр. Это выступление, безусловно, будет подавлено. А для Игры Польша – периферия… Дальше.

Лорд чопорно кивнул и продолжил:

– Мусульманские террористы готовят покушение на президента Египта Садата. Операцию курирует мистер Ковбой.

– Нейтрализуйте Анвара скорее, – пробормотал Сахиб с недовольной гримасой – верёвка только что чуть не сорвалась с его руки, – он вот-вот выйдет из-под контроля, – вращение йо-йо удалось выровнять, и президент заговоил более пространно. – Янки с евреями готовы его в зад целовать за то, что он подписал мир и турнул Советы. Совершенно не способны понять, что самостоятельный Египет в столетней перспективе для них и всех нас куда страшнее, чем красные на Красном море…

Милорд поклонился в знак согласия, заверив:

– Менее чем через месяц проблема перестанет существовать, сэр.

Поскольку Сахиб промолчал, британец продолжил:

– В СССР напряжённость между ингушами и осетинами достигла предела. В ближайшее время это или закончится взрывом, или постепенно будет сходить на нет. Я задействовал своих людей на Северном Кавказе с целью активизации конфликта.

– Это правильно, – согласился Сахиб, – частично отвлечёт внимание Artel`и от серьёзных вещей. Взрывайте.

– Я планирую показательное убийство ингушами осетина… – заметил Милорд.

Сахиб молча кивнул.

– Теперь Афганистан, – ободрился докладчик. – Над горами Луркох – это неподалеку от Шинданда…

– Я знаю эти места, – заверил Сахиб.

– …сбит советский вертолёт, в котором находился генерал-майор авиации Виктор Ахалов. Это стало завершением нашей операции по ликвидации одного из руководителей Artel`и.

– Дерьмово получилось, – покачал головой Сахиб, – гази разорвали его на куски. Artel будет мстить. Это может сильно помешать нам в реализации Деяния… Надо было вывезти генерала и выжать от него информацию.

– Мы не успели, – начал оправдываться Милорд, но Сахиб вновь нетерпеливо мотнул головой:

– Дело сделано. Дальше.

– По достоверным сведениям, провозглашение области Антигуа и Барбуда независимым государством неминуемо и произойдет в течение нескольких недель, – дрожа от гнева, возгласил Милорд, похоже, для него это было важнейшим пунктом доклада. – Этого невозможно допустить! Британия теряет последние доминионы!..

Сахиб резко дёрнул рукой и диск йо-йо, мелькнув над столом, с негромким треском врезался в высокий чистый лоб Милорда. Тот замолк мигом, словно получил пулю в сердце, только судорожно схватился обеими руками за пострадавшее место. Йо-йо исчезло из рук Сахиба, словно и не было. Президент Клаба заговорил высоким от ярости голосом:

– Сэр Уолтер! Позвольте вам напомнить, что это собрание – не Форин-офис, и не Палата лордов. И на повестке дня не стоит ублажение вашего чёртова британского патриотизма! Мы занимаемся делом, которое было начато ещё тогда, когда Англии не существовало в природе. И мы ни в коей мере не представляем здесь интересов государств, подданными которых когда-либо являлись. У нас одно общее дело, которое, я надеюсь, скоро достигнет блистательного завершения. А пока считаю любые попытки лоббировать здесь интересы отдельных стран абсурдными и неуместными.

Похоже, вспышка ярости миновала. Игрушка вновь мирно закружилась. Милорд был бледен, как бумага, но стоял прямо. Лишь отнял узкие ладони ото лба, на котором уже наливался смачный синяк. Остальные тоже молчали, ожидая продолжения. Оно не замедлило:

– Сэр Уолтер, в вашем докладе содержится множество мелких и незначительных дел. При этом я не услышал о главном, о том, из-за чего я собрал правление на чрезвычайное заседание.

– Сахиб, сэр… – начал Милорд, но замолк в растерянности.

– Или вам неизвестно о случившемся третьего дня в Сибири? Сэр, – вкрадчиво заговорил Сахиб.

Вращение йо-йо замедлилось.

– В Сибири… Да, в Сибири… – Милорд смущенно замолк.

– Продолжайте же! – призвал Сахиб, – Расскажите, что на недавно выявленного нами Отрока нового Узла покушались какие-то местные хулиганы. Неужели вы не осведомлены об этом?..

– Осведомлён. Сэр, – похоже, растерянность Милорда проходила.

– Может быть, не просто осведомлены? Может быть, вы и есть первопричина этого прискорбного случая?

Голос Сахиба оставался обманчиво доброжелательным.

– Да, сэр, – ответил Милорд, взяв себя в руки, – я счёл своевременным решить эту проблему.

– Своевременным… – задумчиво протянул Сахиб. – Почему же в таком случае вы не поставили в известность меня?

– Я посчитал, сэр, что подобные решения целиком в моей компетенции.

Англичанин выпрямился, пытаясь возвратить достоинство. Смелости ему было не занимать.

Вращение йо-йо последние секунды всё замедлялось, пока, при последних словах Милорда, не затухло совсем. Опустив голову, Сахиб, казалось, внимательно рассматривал бессильно повисшие колесики.

Потом поднял на Милорда взгляд светлых глаз.

Глядел долго-долго. Или так показалось всем во вдруг наставшей жуткой тишине. В которой раздался пронизывающий сердце вопль молодого аристократа:

– Не надо! Ради всего святого! Пожалуйста!..

С жутким воем раскачиваясь, Милорд схватился за голову. Потом тело его сломалось, он рухнул на покрытый малахитовой плиткой пол и под столом пополз к ногам Сахиба.

– Пожалуйста, пожалуйста… – лепетал он, – это невыносимо! Пожалуйста, прекратите!

Сахиб смотрел на него сверху вниз с выражением, с каким только что рассматривал остановившееся йо-йо.

Милорд дополз до грязных кроссовок Сахиба и уткнулся в них лицом, жалобно скуля.

Сахиб заговорил медленно и рассудительно:

– Счастье ваше, сэр Уолтер, что природа наделила меня кротким нравом. Неужели вы могли подумать, что ваши интриги останутся для меня секретом? Неужели я не понимаю, что Деяние для вас ничто, а величие вашей погибшей Империи – всё? Дорогой сэр, я ведь тоже много лет трудился к вящей славе Британии. Но, поймите, прошу вас: ныне наша задача куда величественнее. Мы создаем новый мир, в котором, поверьте, найдется место и нашей с вами родине… Встаньте, сэр Уолтер.

Милорд, продолжая постанывать от пережитого ужаса, неуклюже поднялся.

– Вы отдали приказ уничтожить Отрока, в надежде, что после этого все наши силы будут брошены на интриги в пользу Англии? Так? – спросил Сахиб, глядя лорду в глаза.

Тот не хотел смотреть в них, но словно некая сила заставила его.

– Да, – тихо выдохнул он.

– Это была не лучшая ваша идея, – покачал головой страшный юнец. – В Отроках – весь смысл Игры. Истинной Игры. Всё остальное – для профанов. Ступайте на место, сэр.

Неровными шагами лорд направился в обход стола. Прочие клаберы, хранившие гробовое молчание, несколько расслабились, зашевелились. Ковбой вновь закинул сапоги на стол, а когда Милорд проходил мимо него, глумливо гоготнул. Англичанин остановился и бросил на янки испепеляющий взгляд.

– Могу я осведомиться, сэр, что вас так рассмешило? – ледяным тоном спросил он.

– Вы бы сели, ваша светлость, пока ещё на ногах держитесь, – осклабившись, посоветовал Ковбой.

– Наш разговор не закончен, – заверил Милорд, поправляя голубой галстук и садясь. Его колени заметно дрожали.

– Думаю, закончен, – раздался голос Сахиба, – иначе мне придется поиграть в гляделки и с вами, мистер.

Президент Клаба посмотрел на Ковбоя, который сразу словно бы скукожился и спешно убрал ноги со стола.

– Итак, – заговорил Сахиб, словно ничего не случилось, – неуклюжий агент нашего коллеги Милорда, к счастью, повёл дело, как последний дурак, и, хвала судьбе, противник отреагировал адекватно. Отрок цел.

– Возблагодарим Господа, – негромко произнёс Монсеньор.

Кажется, все произошедшее мало его взволновало.

– Я не преминул это сделать, святой отец, – ответил ему Сахиб с такой неприкрытой иронией, что всем стало неуютно.

– Разумеется, – продолжал Сахиб, и йо-йо снова кружилась, как будто аккомпанировало его речам, – агент был наказан. Собственно, он более не существует в этом мире.

Собрание восприняло это известие индифферентно.

– Его смерть использована с как можно большим эффектом – для воздействия на Отрока. Сразу могу сказать, толку от этого будет мало. Но, поскольку своими неумными действиями Милорд раскрыл противнику то, что личность Отрока не тайна для нас, дальнейшее выжидание бессмысленно. Я сам принял кое-какие меры. Отрок будет надёжно нейтрализован на время, потребное нам для подготовки Деяния.

– Хотелось бы знать, достопочтенный Сахиб, какие именно меры? Если мой вопрос не переходит границ благопристойности, – на безупречном английском, но со специфическим шелестящим акцентом спросил, низко кланяясь, дядюшка Цзи. Его улыбка казалось нарисованной тушью.

– Не переходит, – заверил Сахиб. – Я действовал через наших людей в пятом управлении КГБ. Подробности позвольте оставить при себе, дядюшка Цзи, – он поклонился китайцу, который поклонился ещё ниже, и сел, сохраняя кукольную улыбку.

– По-озвольте спросить, Сахиб, сэ-эр, – Мэм по-южному слегка растягивала гласные.

Сахиб утвердительно кивнул и вновь взялся за йо-йо.

– Мы раскрыли личность Отрока ещё три года назад. Почему в отношении него до сих пор не предпринималось никаких действий?

– Спасибо, это хороший вопрос, – президент, казалось, опять был полностью поглощен игрушкой, но речь его оставалась ровной и гладкой. – Во-первых, позволю вам напомнить, мы уже один раз очень сильно ошиблись, решив, что личность Отрока нами установлена. К счастью, это не имело катастрофических последствий и даже принесёт Клабу ощутимое преимущество. Но это нам урок, что такие сведения надо подолгу и по многу раз перепроверять. Чем мы эти годы и занимались. А во-вторых, как можно воздействовать на Отрока?.. Мы даже не понимаем природу сил, которые воспроизводят их. Знаем только, что в узловые моменты Игры возникает некий юноша, который призван свершить Деяние в пользу врагов. Но мы не можем сказать, что он их креатура, ибо всегда действует самостоятельно, хотя при их помощи. И мы знаем, что они сами ищут родившегося Отрока. Если уничтожить его, неминуемо появляется другой, который довершает Деяние, или так ломает конфигурацию Игры, что мы терпим поражение в раунде. Позвольте напомнить, что произошло в двенадцатом веке, когда наши предшественники сразу раскрыли Отрока и сначала заразили его в детстве проказой, а потом, когда стало очевидно, что болезнь не помешает его Деянию – ликвидировали. Но вскоре выяснилось, что одновременно с этим Отроком на другом конце ареала Игры родился другой, о котором мы ничего не знали. И все годы, пока наши средневековые коллеги занимались одним малышом, второй накапливал силы. Счастье, что тот решил не совершать Деяние, но стать великим завоевателем. Однако и в таком качестве он сотворил дела, надолго исключившие наших предков из Игры.

– Осмелюсь заметить, – елейно прошелестел дядюшка Цзи, – в том, что Отрок Шестой не совершил Деяния, немалая заслуга Белого Лотоса – наших предшественников из Срединной Империи, которые всё же, простите меня за это напоминание, вовремя раскрыли его. Их стараниями он был захвачен в юности и ориентирован лишь на внешние проявления своего могущества.

– Мы это с благодарностью помним, – Сахиб поклонился в сторону китайца, – правда, как известно, вашей родине такой выбор Отрока вышел несколько боком…

Цзи лишь молча поклонился в ответ. Его улыбка не изменилась нисколько.

– Итак, – продолжал Сахиб, – убивать Отрока бесполезно и даже вредно. Но можно отвлечь от его миссии, как это сделали почтенные предки дядюшки Цзи с Шестым, или уже Клаб – с Десятым.

– Но в данном случае, – продолжал лекцию президент, – такой вариант был невозможен – Artel раскрыла Отрока гораздо раньше нас, и все это время он находился под её контролем. В такой ситуации я принял решение лишь наблюдать, вмешавшись в момент, когда противника можно будет застать врасплох… Однако, – Сахиб чуть поклонился в сторону Милорда, – теперь этот план сорван.

– Я уверен, – помолчав, заключил Сахиб, – что Отрок уже информирован о своей миссии, а это значит, что новый раунд миновал латентную фазу. И не мы в нём владеем инициативой…

Йо-йо исчезло. Президент тускло сообщил:

– Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра.

Коротко поклонился, и, резко повернувшись, направился к лифту.

Дверцы шкафчика, скрывавшего лифт, распахнулись.

Он ждал в бунгало, лежа на бамбуковой кушетке – нагой.

Мэм, все ещё в строгом деловом костюме, шагнула к нему. Смуглое юное тело в оправе из матово отблескивающих шёлковых подушек казалось ей невообразимой драгоценностью, столь изысканной, что это граничило с непристойностью.

Гора Креста укуталась в ночное покрывало. Шум прилива, короткие крики бессонных птиц, говор деревьев под ветром гармонично сливались с тихой музыкой:

Mama loves her baby,

And Daddy loves you too

And the sea may look warm to you babe

And the sky may look blue

Ooooh babe

Ooooh baby blue

Сердце Мэм колотилось, как в двенадцать лет на первом свидании.

Он был сильно возбуждён и нисколько не скрывал этого. На припухших губах блуждала неясная усмешка. Светлые глаза глядели в упор, и то, что она разглядела в них, заставило её учащенно задышать.

Ей мучительно захотелось прикоснуться к нему, к самым сладким местам, которые затрепещут от прикосновений – нежнейшим темнеющим соскам, впадинкам над ключицами, и к этому, большому, сводящему с ума, воздетому к потолку.

Сделала ещё один шаг к кушетке. Его усмешка расширилась, показались белоснежные зубы.

– Жопа или голова? – неожиданно спросил он, ухмыляясь всё откровеннее.

Губы её раздвинула вожделеющая улыбка, показав блестящую внутри влагу и легкомысленную дырочку меж верхних зубов. Она судорожно взялась за верхнюю пуговицу жакета.

– Жопа, бэби, конечно жо-опа, – пролепетала покорно, порывисто сбрасывая одежду прямо на пол. Хотела снять большие профессорские очки.

– Оставь, – властно приказал он.

Лежали бок о бок. Её темные губы запеклись, глаза были закрыты. Всё ещё плыла в каком-то роскошном потоке: то ли Млечный путь восхищал к венцу вселенной, то ли ток её собственной крови уносил туда, где нет ничего, кроме вечной сладкой теплоты.

Его эмоции были не столь возвышены – он давно разучился отдаваться сиюминутным чувствам, хотя страсти продолжали довлеть над ним, как будто он и впрямь был всего лишь гиперсексуальным мальчишкой. Связь с Мэм была ему бесполезна, но он не сумел подавить влечения и нисколько не жалел об этом. Приподнялся на локте, рассматривая её слегка поблекшее тело, несущее едва заметные следы пары пластических операций. Как ни странно, это зрелище безумно возбуждало его, того, кто при желании мог обладать любой женщиной на планете. Но в данный момент он выбрал эту и был горд своей победой, словно впервые соблазнил одноклассницу-отличницу.

Вновь глубоко вдохнул её запах – смесь французских духов и жаркого негритянского пота. Его рука тяжело легла ей на плечо, нетерпеливо повернула на спину. Не открывая глаз, она тихо простонала. И он вновь набросился на нее, как голодный на истекающий соком кусок.

Ooooh babe

If you should go skating

On the thin ice of modern life

Dragging behind you the silent reproach

Of a million tear stained eyes

Don't be surprised when a crack in the ice

Appears under your feet

Она уже не понимала, было ли это песней из магнитофона, или рокот прилива вливает в её душу тревожные предчувствия.

– Я чувствую себя ста-арой развратницей, – проворковала она в подушку.

Сахиб, лежащий на спине, сосредоточенно раскуривая самокрутку, издававшую острый дурманящий аромат, сухо рассмеялся:

– Бэби, ты всё время забываешь, что я старше тебя на пятьдесят семь лет. И кто же из нас соблазняет детишек?..

Мэм зябко поежилась, хотя тропическая ночь была тепла и мягка, как пуховая перина.

– Я этого никогда не смогу понять и принять. И не хочу…

Он затянулся, задержав в себе дым, выдохнул дурманящий клуб и заговорил о другом. Речь его стала немного тягучей и замедленной.

– Ты правильно сделала, что спросила об Отроке… там, в зале… спасибо. Рано или поздно… рано или поздно надо было объяснять Клабу такую вот мою тактику. И лучше, что спросила ты… да ты, конечно, а не какой-нибудь дурак… вроде Милорда.

Он вновь рассмеялся в пространство. Ей не нравилось его состояние, но это была мелочь по сравнению со счастьем, которое она испытывала, изредка оставаясь с ним наедине.

– Почему ты пощадил Милорда? – спросила она, хотя ей не хотелось слышать ответ.

– А с чего ты взяла, что я пощадил? – Сахиб снова тихонько хихикнул. – Поверь, бэби, ему досталось… так, что ты и представить не можешь… И ещё достанется. Не сейчас… Нет, сейчас не время… потом… Пока нужен… Дурачок! Дурачок!

Он откинулся на подушки, посмеиваясь. Она смотрела на него со смесью ужаса и восторга.

– Что творится с ними, когда ты так смотришь? – она часто задавала ему этот вопрос и всякий раз получала одинаковый ответ:

– Хочешь узнать прямо сейчас?

И всякий раз со страхом выдыхала:

– Нет!

И всегда он на это ухмылялся. Но сейчас его явно тянуло на разговор.

– Это сила, бэби, большая сила. Да… Я впервые ощутил её, когда… меня посетило… Посетил… Ну, в общем, когда я окончательно решил… что никогда не стану взрослым.

– Кто тебя посетил, Кимбел? – она сумела скрыть волнение.

Перед ней чуть приоткрылась величайшая тайна Клаба, над которой ломали голову все его члены.

Сахиб опять захихикал:

– Тень, Дульси, большая чёрная Тень. Вот что меня посетило.

– Эта Тень подсказывает тебе решения?

В ней неожиданно проснулся исследователь, стоящий перед интригующей загадкой. Но Сахиб раздавил окурок в пепельнице и повернулся к ней. Сейчас его светлые глаза были переполнены потусторонним опаловым светом.

– Берегись, Дульси. Это не для тебя. Оно… знаешь, оно кушает маленьких девочек…

Он опять захихикал.

Из скрытых колонок предостерегающе доносилось:

You slip out of your depth and out of your mind

With your fear flowing out behind you

As you claw the thin ice

Загрузка...