Избранное

Охота


Вместе с директором мы осматриваем псарни: после Охоты надо отчитаться перед правлением за новую волюнтариновую диету. Когда мы входим, псы заходятся шипением, лаем, клекотом, некоторые голоса похожи даже на человеческие, и провожатый-кинопат колотит по клеткам рукояткой своей плети.

— Уймитесь, сволочи! — кричит он и объясняет, что свору перед Охотой неделю морили голодом. Сам кинопат маленький, обросший, с желтыми, как у злого кота, глазами и визгливым бабьим голоском. Он не только днюет и ночует на псарне, но еще и додумывает собакам форму, чтобы те разрастались не бесконтрольно, а в строгом соответствии с планом. Работа у него спорится.

— Это моя гордость, Найда, — подводит нас кинопат к бронированной клетке. — Немецкая овчарка, концентрация волюнтарина — 14%, усвояемость отличная, ежедневно увеличиваем дозу. Фу, девочка, фу, это гости, мы ведь не обижаем гостей?

Нечто по ту сторону решетки скулит и высовывает пепельно-серый язык.

— Хорошая девочка, — ласково говорит кинопат. — С ней я решил не экспериментировать, жалко. Ограничился стандартом: панцирь, стрекало, второе сердце и желудок, адаптированный под В-смесь.

— Что с мозгами? — спрашиваю я.

— Мозги у нее родные. Видите ли, когда животное попадается понятливое, вмешательство кинопата сводится к минимуму. Главное – задать нужный тон развитию, а дальше организм все сделает сам.

– А если заупрямится?

– Бывает и такое, да, – кинопат улыбается и показывает острые белые зубы. — Взять хотя бы Рекса, во-он в той клетке.

Он показывает куда-то влево, и, приглядевшись, мы замечаем в полумраке клетку, целиком заполненную чем-то черным и блестящим.

– Всего 4% волюнтарина в крови, зато никакого контроля, – говорит кинопат. -- Внутренние органы в беспорядке, конечности атрофировались, вместо мозгов – кашица. А раньше был… Я, конечно, уминаю его время от времени, но это все без толку, проще на корм пустить.

– Простите, – спрашиваю я, – а нельзя ли нам…

– Что? – вновь скалится кинопат. – Небольшую демонстрацию? Можно, почему же нет? Все-таки первый раз у нас…

– Дай Бог, чтобы не в последний, – бормочет директор и вытирает лоб платком. Это высокий тучный человек, его прислали заменить нынешнего нашего руководителя, после того, как тот впал в волюнтариновую кому. Охотиться ему еще не доводилось, и мне интересно, как он поведет себя, не струсит ли, не запаникует?

– Если позволите, сперва небольшая лекция, – говорит кинопат и большим пальцем слегка нажимает на левый висок – там у него имплантирован миниатюрный проигрыватель.

Пауза. В помещении звучит приятный мужской голос.

– После Каскада мы столкнулись со множеством веществ, стимулирующих клеточную активность, – говорит он, – Наиболее интересное из них – пресловутый волюнтарин. В двух словах, это субстанция, способная к активному обучению: попадая в живой организм, она некоторое время присматривается к его функциям, пока не уловит общую тенденцию – к росту и усложнению.

Первая стадия ассимиляции характеризуется очищением крови и металлизацией скелета. Во второй меняется внутреннее строение субъекта – вплоть до полной метаморфозы органов. Третья, она же последняя, заканчивается, как правило, летальным исходом, едва процесс перестройки организма достигает предела конструкционных возможностей.

Не подумайте, здесь нет ничего ужасного или противоестественного. Просто человеческий, да и вообще любой живой организм – устройство бездумное, и если дать ему волю, позволить вслепую, без разбора реализовывать заложенные в нем возможности, то ничем хорошим это не кончится. Представьте себе исполнительного, добросовестного строителя, который во всем подчиняется умственно отсталому архитектору: первый – это волюнтарин, второй – ваше тело. Задача же здесь сводится к тому, чтобы научить волюнтарин слушать не клетки вашего тела, а вас самих, чтобы вы перестраивались не как попало, по прихоти слепой эволюции, а сообразно Цели и Замыслу.

И мы с этой задачей справились. Отныне волюнтарин – орудие творческой мысли, хаос, обузданный силой разума. Внутривенная инъекция волюнтарина – и специально обученный специалист придаст вам нужную форму! Будьте тем, кем хотите быть! Буду… с на…

Запись вдруг шипит и умолкает. Несколько секунд кинопат стоит с выражением блаженства на лице, в уголке его рта блестит слюна. Наконец, он приходит в себя.

– Опять раньше времени оборвалась, да? – спрашивает он нас. – Ну, что поделать – все таки ей лет сорок уже, а ремонта со Второго Каскада не было. Главное-то, надеюсь, вы услышали?

– Да-да, – киваю я. – Виктор Валентинович, вам дополнительные разъяснения не нужны?

– Нет, – отвечает директор. – С теорией у меня и так порядок. Я в практику не верю. Не могу себе представить, чтобы вот так вот, запросто…

– Не верите? – подмигивает ему кинопат. – А вот смотрите!

Он складывает губы трубочкой и беззвучно – для нас, не для собак – свистит. Бесформенная туша Рекса приходит в движение. Она бурлит, как закипающий суп, клетка трясется, остро пахнет собачьей мочой.

– А он не лопнет часом? – интересуюсь я, но зря, потому что все уже кончилось. Со звучным «чпок!» из скользкой черной плоти выныривает странное безносое личико с большими карими глазами. Рекс шевелит губами, и кинопат достает из кармана кусок рафинада.

– Держи, – протягивает он сахар В-псу. – Заслужил. Раз в неделю возвращаю его к полуразуму, буквально на полчасика. Как дела, дружище? – говорит он, и руку его лижет маленький черный язычок.

– Невероятно! – выдыхает директор.

– Это еще что! – гордо улыбается кинопат. – Видели бы вы его, когда он был стабилен! Если Охота пройдет благополучно, покажу вам его этюды. Специалисты говорили – второй Ван Гог!

Времени до обеда остается совсем чуть-чуть, и, оставив Рекса, мы быстро осматриваем остальных В-собак. Все они как на подбор: здоровенные мускулистые твари, кое-кто – с дополнительными улучшениями. Фантазия кинопата поработала на славу – мы видим щупальца, мандибулы, крылья и ядовитые хвосты.

Из всего этого великолепия нам нужно выбрать четырех лучших. Выбираю я, а директору остается только поставить свою подпись на договоре. Джек, Найда, Ким и Русалка – всех их сейчас погрузят в стазис-ящики, чтобы они не утомились раньше времени, а мы пройдем в сторожку, где нас ждет фуршет.

Когда мы выходим на свежий воздух, директор вздыхает.

– Знаешь, – говорит он мне, – все-таки от этого зрелища у меня на душе неспокойно. Так издеваться над бедными тварями…

– Раньше травили на вертолетах, – обрываю я его на полуслове. – Поверьте, Виктор Валентинович, собаками лучше. Безопаснее, и меньше риск повредить Ребра.

– Что? – переспрашивает он. – А, Ребра! Да, Ребра – это самое главное.

Но видно, что мысли его – о другом.

* *

После обеда нам приносят метрику.

Савосин, Михаил Николаевич, 1996 года рождения. Возраст – 44 года. Концентрация волюнтарина – 74%. Рост – 58 метров. Вес – 31, 6 тонн. Активные Ребра – 4 и 5. Предполагаемая масса Ребер – 118 кг.

– Негусто, – говорит Шебаршин, старший Охотник, с которым я не в ладах. – Сто восемнадцать с такой туши – это почти оскорбление.

– А вам бы второго Костромского Великана, да? – спрашиваю я. – Чтобы опять – танки, В-излучатель, авиация?

Шебаршин морщится.

– Нет, ну зачем же сразу Костромской? Мне бы обычного, а не эту мелочь…

Больше он не говорит ничего, и все же я вижу – профессиональная гордость его задета. Так всегда и бывает, когда упоминаешь при Охотнике о Костромском Великане. О, что это было за чудовище! Двести человек едва могли окружить его след, ударом кулака он расплющивал танк, а из груди его, развороченной кумулятивным снарядом, извлекли четыре тонны драгоценных Активных Ребер! Глядя на его скелет, хранящийся в Дарвиновском музее, и теперь трудно поверить, что это не какое-то мифическое создание, а безвестный Петр Васин, концентрация волюнтарина – 97%.

Кое-что, правда, так и осталось непонятным: почему, в отличие от прочих В-измененных, он не утратил своей памяти? Что он хотел обнаружить в Квадрате Вторжения – там, куда пробивался с таким упорством? Агентство молчит, Охотник, прикончивший Великана – кажется, это был француз, то ли Жерар, то ли Жорж – давно вышел на пенсию и столько, говорят, вкачал в себя волюнтарина, что от одной творящей мысли приходит в экстаз. Тайна на тайне – однако же, работа наша продолжилась и после Великана, и будет продолжаться еще долго.

Если посмотреть статистику, за год мы имеем пятнадцать случаев В-изменения, до стадии тотального разрастания из которых добираются когда четыре, когда три. Дело здесь, разумеется, в общедоступности волюнтарина – продается он в каждой аптеке, разбавленный, но все же действенный. «Три капли после обеда», – советует участковый терапевт, – «и думайте о хорошем. Организм все сам сделает». Обычно и вправду делает, но бывает иначе.

Бывает и так, что процедура дает сбой. Приклад моего ружья – я зову его Варенькой, в честь дочки, царство ей небесное – сделан из бедренной кости Натальи Осиповой, концентрация волюнтарина 74%. Затравили мы ее по свежему следу, и двух дней не потребовалось, а как отделили голову, она глаза открыла и все вспомнила.

Я не любитель подобных воспоминаний. По мне, лучше бы В-измененные молчали о пережитом, и все же, согласно инструкции, мы, Наблюдатели, обязаны записывать их последние слова. Бог знает, зачем – не для потомков же, потомков мы для себя не планируем.

Вот что рассказала Наталья Осипова, концентрация волюнтарина 79%:

Купила я капельки во вторник и сразу же приняла. Сердце отпустило, в глазах посветлело – спасибо Антонине Ефимовне, она мне их посоветовала. К полудню так хорошо себя почувствовала, что взялась сама обед стряпать. Борщ сварила, картошки нажарила, с укропчиком, как Володя любит, и вдруг чувствую – нога неметь начала. Это у меня и раньше бывало, что же, старость – не радость, да и всегда отходило, если в горячей воде попарить. Я воду в таз налила и ногу опустила. Десять минут сижу, полчаса, а ничего, не отходит, больше того – и бедро неметь начало. Я пошла в скорую звонить, да в прихожей о лыжи споткнулась, лежу и до телефона дотянуться не могу. Чуть не заплакала от беспомощности, вдруг чувствую – рука растет. Открываю глаза и вижу – действительно, выросла, такая длинная, вся в суставчиках, извивается, что змея. Ну, я трубку сразу и взяла, и звоню, звоню – в скорую, Володе, Гоше, царство ему небесное…

Я не стал записывать до конца, все эти истории похожи одна на другую. Сперва суставчики, затем кости протыкают кожу, потом голова пробивает потолок – ох уж эти квартиры со стандартной планировкой – и готово, идет по городу В-измененный. Люди звонят в Агентство, и приезжает дежурная команда – Охотник, Координатор, Наблюдатель, а с недавнего времени, когда начали колоть волюнтарин собакам – еще и Кинопат. Задача у них простая: обездвижить и отделить голову. Иногда голова брыкается – в таком случае говорят, что она «отрастила щупальца». Брыкалась и голова Натальи Осиповой, концентрация волюнтарина 74% – пока наш шофер не переехал ее гусеницами, вперед-назад.

Как закончат работу дежурные, настает черед разделочной бригады. Эти распиливают В-измененного на куски, а куски распихивают по грузовикам и везут в обработочный цех. Там их осматривает Эксперт – у нас в России их всего три. Задача его – оценить качество Ребер. О Ребрах следует сказать особо, потому что все это – и Каскады, Первый и Второй, и Охота – все это сделано и делается только ради них.

Итак, Активные Ребра – что это такое? Прежде всего, это, разумеется, сами ребра – огромные ребра В-измененных. Активны они, как правило, не целиком – нужный нам серебристо-серый слой сходит на нет ближе к грудной кости. На каждый центнер Активных Ребер приходится всего 12 грамм драгоценного вещества, отработанное же сырье Агентство вывозит на свалку, и таких свалок под одной Москвой уже шесть.

Что делается с основной массой Активного вещества – мне, Наблюдателю, неизвестно. Свою же долю, а это примерно 0,4 грамма с каждой Охоты, я отдаю Климову, знакомому дилеру, в обмен на месячную дозу меморала. Действие этого препарата, в отличие от волюнтарина, предсказуемо: сделав себе инъекцию, я вернусь в прошлое, до Каскада, и пробуду там, пока меня не разбудят.

Но это потом, а сейчас – к делу.

– Жаль, бабу его уже затравили, – говорит второй Охотник Шукшин. – Могли бы вместо приманки использовать, но не судьба. Двести кило стрихнина в речку зарядили, а к Малиновке притащили соляную глыбу. У них ведь баланс ни к черту, у В-измененных, солей каких-то не хватает, вот она и принялась лизать, а как нализалась – пить захотела. Приползла к речке, и прямо из нее. Напилась, скрутило, через полчаса мы уже грудину резали. Ребер-то всего ничего, едва на полкоробка собрали.

– Отправили уже? – спрашиваю я.

– А как же. С курьерским, прямиком в Штаб.

– Вот и хорошо.

Скрипит дверь в прихожей, и раздается голос егеря:

– Кто из Агентства – там ваши сани приехали.

Мы – я, Охотники, директор и кинопат – встаем из-за стола.

– На что свою долю потратишь? – спрашивает меня Шукшин.

– Как обычно, – говорю я. – Зине – шубу, Варе – мяч.

– Хорошее дело, – говорит второй Охотник. – Мир кончился, а жизнь продолжается – верно?

На улице нас действительно ждут сани – для нас и для В-собак. Трое В-оленей всхрапывают и роют когтистыми лапами землю. «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним», – мурлычет фальцетом кинопат, забираясь на заднее сиденье. Рядом с ним садится директор, одетый в мохнатую шубу, а мне, согласно распорядку, придется сидеть впереди – с Шукшиным и Шебаршиным, потому что Наблюдатель должен видеть все своими глазами.

Шукшин трогает поводья, и, звеня бубенцами, сани выезжают со двора. На территории псарен стараниями климат-контроля поддерживается искусственное лето, за околицей же начинается настоящая русская зима. Куда ни кинешь взгляд, все вокруг белым-бело, по проселочной дороге вьется поземка, деревья скованы прозрачным льдом. При каждом резком повороте нас обдает холодным ветром, и я уже жалею, что не взял с собой полушубок на В-лисьем меху.

Час езды – и мы на месте. Почуяв Савосина, В-псы начинают выть. Звуки эти нервируют директора, и он надевает припасенные для такого случая наушники. Кинопат рядом с ним дрожит от нервного возбуждения. Губы его раздвинуты в зловещей улыбке, он, кажется, и сам готов завыть вместе со своими подопечными. Завидев, что я смотрю на него, кинопат берет себя в руки.

– И так каждый раз, – улыбается он виновато. – Десять лет женат, двое детей, недавно выбран почетным членом садоводческого товарищества, а все равно – как Охотиться еду, так едва сдерживаюсь. Вы уж простите меня…

– Ничего, – говорю я. – Лишь бы все прошло гладко.

И все идет гладко. Через несколько минут мы слышим вдалеке удары – словно огромная болванка равномерно бьется о земную твердь. Это шагает В-измененный, шагает и не ведает, что мы уже здесь, приехали по его душу.

– Выпускать надо, – говорит Шукшин. Кинопат кивает, спрыгивает с саней и идет к ящикам с собаками. Четыре щелчка, и стазис-поля выключены.

Четыре В-пса, четыре тщательно отформованные, обученные твари – теперь на свободе. Это странная картина: мороз и солнце, день чудесный, и в снегу – лоснящиеся черные тела, из которых рвутся на волю смертоносные щупальца и ложноножки. Похоже, мысль эта пришла в голову не мне одному, потому что Шебаршин, обращаясь неведомо к кому – к лесу, должно быть, к небу, к заснеженной дороге – спрашивает вдруг:

– А под хохлому их, часом, расписывать не пробовали?

– Кого? – вздрагивает задумавшийся, было, Шукшин.

– Собак.

– Зачем это?

– Да просто, – Шебаршин сплевывает. – Сани, олени эти, мы в шубах… Только самовара не хватает.

– Под хохлому – это можно, – говорит кинопат. Собаки сгрудились вокруг него, лижут ноги, повизгивают от возбуждения. – Только для этого нестабильный материал нужен. С ними вот, – гладит он В-псов, – ничего уже не поделаешь, концентрация не та.

– И не надо, – говорит Шукшин. – Десинхронизации не наблюдается?

– Нет, – отвечает кинопат.

– Тогда с Богом.

И начинается Охота. Если вы один раз увидите это зрелище, вы не забудете его никогда. С диким лаем, клекотом, хрипом несутся вперед наши гончие, чудесные, выведенные специально для травли В-псы. Мы еле поспеваем за ними, Шебаршин нахлестывает оленей и матерится в бороду. Директор укутался в шубу, и снаружи торчит только покрасневший от мороза нос. Кажется, будто гонке нашей не будет конца, когда впереди, буквально в считанные мгновения, вырастает из-за горизонта гигантская сгорбленная фигура В-измененного. Это знатный экземпляр, пусть даже Ребер в нем совсем чуть-чуть, и я чувствую, как меня против воли захватывает азарт. Догнать, затравить, убить – вот что витает в воздухе.

Он все еще похож на человека, этот Михаил Николаевич Савосин, концентрация волюнтарина 74%. Кожа у него серая, рыхлая, местами она висит складками, от лица осталось немного – огромные, разросшиеся губы и черные, без белков, глаза – и все же на разумное существо он похож с избытком, чересчур. Даже гигантский рост тут не помощник – слишком человеческое движение делает это существо, когда загребает пятерней снег и растирает по морщинистому, в черных пятнах, лбу. К счастью, убиваем их не мы, люди – это работа собак, и собаки делают свою работу хорошо.

Они бегут, и под ногами их стелется поземка. Прыжок – синхронный, отработанный – и они впиваются великану в спину. Черными пиявками они висят на этом невероятном теле. Гигант ревет, крутится на месте, пытается достать собак руками, но где ему – их учили вцепляться именно в самые труднодоступные места. Наконец, В-измененный падает – сперва на четвереньки, затем на живот. Все это время он защищает руками голову – к счастью, собакам нет дела до головы. Они рвут спину, полосуют бока, Джек, кажется, уже вгрызся во внутренности, так что конец – дело времени.

Но тут происходит непредвиденное. Найда, умница Найда, которая мгновение назад так толково, так остервенело рвала В-измененную плоть, вдруг начинает скулить, тереть морду лапами, словно пытаясь отцепить от себя что-то прилипшее, и, наконец, кричит человеческим голосом, голосом маленькой девочки:

– Нет, нет, нет, нет, нет!

Замолкает, слышны только тяжелое дыхание В-измененного, да сдавленное рычание остальных собак, и снова звучит этот крик:

-Нет, нет, нет, нет, нет!

И опять пауза, и опять крик, и опять, и опять, и опять. Шукшин удерживает кинопата в санях, но тот кусает его, совсем как собака, и вырывается.

– Найда! – кричит он. – Найда! – и в ответ ему звучит одно и тоже – душераздирающее, полное отчаяния «Нет!»

-Дурак! – орет Шебаршин, побросав в снег все свое снаряжение. – Назад, дурак, он же еще дергается!

Но кинопат устремляется вперед, к своим подопечным. Удерживать его бесполезно, он сам словно перестал быть человеком.

– А, черт с ним, – сплевывает Шебаршин. – Собаке – собачья смерть.

Я вроде бы согласен с ним. Что такое кинопат, в конце концов? Искусственно выращенный объект, чье назначение – следить за В-собаками. И все же что-то во мне протестует, что-то маленькое, давным-давно позабытое. Наверное, он все равно бросился бы спасать собаку, даже если бы она не заговорила человеческим голосом. 4% концентрации волюнтарина или 40% – для него это не имело значения. Маленький глупый кинопат – он не мог сделать большего, не мог спасти травимых людей, даже, наверное, никогда не думал об этом, и все же, едва появилась возможность совершить что-то, что было ему под силу – он сделал это, не задумываясь. Бедные люди, бедный мутант!

Я думаю над этим минуту, не больше, а затем привычным усилием отгоняю вредную мысль. Кинопат уже мертв и похоронен – даже директор, который Охотится впервые, понимает это.

Все происходит так, как и должно было произойти. Едва кинопат подбегает к Найде, в гиганте просыпается ярость. Вот он, его подлинный враг – двуногий, хитроумный, тот, для кого собаки – лишь орудия! Тело В-измененного истерзано, порвано, как прогнившее сукно, но в костях его еще есть сила. Могучим усилием он переворачивается со спины на живот, погребая под собой кинопата и его подопечных. Взметается вверх легкий пушистый снег, на мгновение мы словно слепнем, а потом уже не происходит ничего – гигантская туша мертва.

Прощай, Джек, прощай, Найда, прощайте, Ким и Русалка! Шукшин с досады бьет кулаком по колену, зубы его сжаты, в глазах – злой огонек.

– Вот сука! – хрипит он.

Шебаршину наплевать, на лице у директора страдальческое выражение. Что ж, по крайней мере, он впервые нюхнул пороху, побывал на настоящей Охоте. Теперь будет ходить гоголем перед клерками из Агентства.

В молчании мы грузим на сани опустевшие стазис-ящики, и директор вызывает разделочную бригаду. Наша работа здесь кончена, говорить больше не о чем, разве что Шукшин вновь заводит разговор о том, кто на что потратит свою долю.

– Зине – шубу, Варе – мяч, – повторяю я, думая о меморале. Он выглядит как белые кристаллы – берешь горстку таких, кладешь под язык, и мир вокруг плавится, обнажая прошлое, слой за слоем.

Дорога назад проходит без происшествий. Перед тем, как покинуть зону Охоты, мы еще раз осматриваем псарни. Там все по-прежнему – лают В-псы, пахнет мокрой шерстью и соломенными подстилками. Директор набирает номер Агентства и сообщает о смерти кинопата.

– Да, – говорит он. – Да-да. Хотелось бы, чтобы в самые короткие сроки. В самые короткие.

Закончив разговор, он улыбается мне.

– Нового уже выслали.

Я киваю. Новый кинопат – это хорошо. Работа должна продолжаться.

Перед уходом мы обнаруживаем кое-что – незначительно, но все же. В самом дальнем углу черной лужей растекся по полу бедный старый Рекс, концентрация волюнтарина 4%.

– Не выдержал смерти друга, – вздыхает директор.

Я пожимаю плечами.

– Помните, что кинопат сказал о Рексе? – говорю. – Второй Ван Гог, чувствительная натура. Потому и растекся. Нам же, – продолжаю, – надо помнить о Ребрах. Ребра, ребрышки. Прочный костяк.

Повелитель Красная Дама

Возвращение

Два чувства дивно близки нам.

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

А. С. Пушкин

Окончилась война, и я — контуженный, с перевязанной головой — возвращался домой, на Родину. Не раз и не два командир упрашивал меня остаться, не разрушать единство полка, но я был упрям, скучал по Ивановке, и ныне на боку моем алел рубец — знак одиночества, память об отсечении.

От Колясова до Ивановки — двадцать верст, и, чтобы зря не пылить прах, не топтать набитую костьми землю, я нанял рейсовую колымагу с водителем, осыпающимся, как старый шифер. Уже на выезде из города он начал стареть — когда же я, убаюканный дорогой, проснулся на продавленном сиденье, то увидел, что автобус застыл посреди серого пшеничного поля, сквозь дырявую крышу пробивается солнце, а на месте шофера сидит скелет, отбеленный временем.

Без всякого сомнения, я вновь оказался в местах, где прошло мое детство, где я пил густое молоко, резвился в речке, истекал сукровицей, выкалывал лошадям глаза, рвал с деревьев наросшую за лето кожу и ночью, качаясь под закопченным потолком в волосяной люльке, слушал, как раздувается, словно лягушачий зоб, спина отца, трудящегося над матерью.

Изменилось бы во мне что-либо с годами, само по себе, без пули и падения, без раны, оставившей свой след? Стало бы отчетливее мое родство с этим пространством, пронизанным солнцем и ветром, с этим краем земли, вмещающим в себя подножную плесень и ветвистые Божьи рога?

Все может быть — есть вещи, в которых мы не отдаем себе отчета, вещи, которые прорастают сквозь нас незаметно и безболезненно — так, что их связь с током нашей крови и глубокая укорененность в нашей плоти осознаются лишь в миг обретения и утраты. Но осознать — не значит понять: как всякие дети, запечатанные в глиняных сосудах, исправленные камнями, подвязанные и расплетенные от русых волос, вновь и вновь обречены мы спрашивать себя, ведомо ли нам самое важное, или же нечто исконно-телесное утрачено нами навсегда и сменилось бесплодным мудрствованием ума?

Так что же такое Родина, почему один звук этого слова вызывает ныне во мне такое же чувство, когда в общем построении на меня ложился ефрейтор Пазопуло, и хрящевая перемычка между нами изгибалась под углом девяносто градусов?

Может быть, никакого секрета нет, и Родина — это всего лишь морщинистый дед Тарас в пиджаке, пушистом от плесени, или свинья, извергающая полупереваренного поросенка, или полосатый карлик, ворующий в лунном свете пшено, или безногий младенец в прозрачной утробе, простой и понятный каждому бессмертный гидроцефал.

Я вышел из автобуса и двинулся сквозь пшеницу, питаемую великим трупом земли. Когда-то и я впивал в себя соки могучих умерших, подклеивал в тетрадь добытые волосы и чешуйки кожи, катался в еще теплой золе, оставшейся от былого огня и думал: это знание, это опыт и жизнь, которые я принимаю в себя, чтобы возрасти, чтоб много после лечь в сухую почву письмён и кормить своим телом грядущее человечество.

Да, мир слов виделся мне безбрежной поверхностью плоти, и прежде чем умом моим завладела гибкая воинская перемычка, я мечтал об опрелостях Мандельштама, о росистой подмышке Державина, поросшей зеленым овсом.

Ныне я-старый исчез — словно пуля, прошедшая через мозг, забрала этого человека с собой, в раскаленный воздух войны, в потную свалку непрекращающейся битвы. Лежа на земле, усеянной телами, чувствуя горячую связь с Пазопуло, раненым в брюхо — сознавал ли я пустоту, разверзшуюся во мне в тот миг, понимал ли, что заполниться ей дано лишь изначальным и сокровенным, тем, что, независимо от личности, присутствует в каждом и неизбежно тянет на Родину, вглубь женского лона, в землю, в распад на частицы и слияние с миром основ?

Чувство, заменившее мне все, чем я жил, смыло с лица необщее выражение, обточило и обтесало мое существо под единый, неизменный от века образец. Если когда-то я грезил подняться из праха травой, зерном, плодовым деревом — ныне я молча шел мимо колосьев, принимая, как должное, их созревание, шелест и будущий урожай. Из человека, стремящегося стать великим мертвым, я обратился в смиренного поедателя мертвецов.

И вот я шел.

Я просто шел, пока из-за кургана, поросшего мхом, из-за кургана, сложенного из рук и ног любимых, из женских лиц и детских животов – не показалась Ивановка, ее придавленные к земле домишки, провалы, полные густой черной грязи, и бурый пруд, не примечательный ничем, кроме дыхания, посвиста, стона и слез.

Все было знакомым, прогнившим, родным, все здесь было по-старому, как раньше. Все так же чернели на дне колодца спрессованные останки братьев Бутурлиных, все так же сох на ступенях избы-читальни двухмесячный эмбрион. По-прежнему спали в норках младенческие скелеты, я помнил их немые танцы на поле, усеянном ржавым мусором, шорох и стук костей в золотистой полуденной тишине.

Я помнил и женщину, сидящую на завалинке у почты. Простоволосая, в длинной рубахе, бурой между ног, с лимонно-желтыми крыльями капустницы, она, как и прежде, кормила грудью личинку, произведенную ею на свет, и эти радость материнства, гибкое, сегментированное тело и жвалы, теребящие набухший сосок – все дышало вечностью, неизменностью, мудрым и размеренным покоем.

Я словно оставил Ивановку вчера: не выцвело даже прибитое к забору голубое Настино платье, и птицы не расклевали две белокурые головы. Чернели открытые двери, копошился в корыте бессовестно голый старик. Время не сдвинулось, да и куда ему было идти? Ни я, ни Ивановка не видели в том потребности. Тот новый человек, которым я стал, человек, сквозь войну впитавший в себя самое важное, вернулся не для того, чтобы терзать эту землю и перелицовывать ее под себя. Нет, отныне и навсегда он существовал для Ивановки, не наоборот: она – не я! – имела значение.

Преображенный, я возвратился, чтобы слиться с трухлявыми стенами отцовского дома, врасти в него, словно в раковину, причаститься мушиной трапезы, испустить себя в податливое существо, взрастить еще одно звено вечной цепи и сойти, как тысячи до меня, в холод и мрак, устав от истечения времени. В ином месте я испугался бы такой участи, но не здесь, не в Ивановке, где она казалась естественной и неотвратимой. Если где я и мог открыться, отбросить наносное и личное, то лишь на Родине, где нежные матери и дочери делят еще живую кошку, где шевеление в подполе означает, что тебя любят и ждут.

Перед родимым крыльцом, окутанный сыростью и овеянный гнилью, я потянул с головы повязку — побуревшие, пропитанные кровью бинты. Они отходили мучительно, с тупой и тянущей болью, с черными сгустками и розоватым струпом, содранным с щеки.

Повязка упала на землю. Тусклое солнце Ивановки осветило обугленную глазницу и желтоватую височную кость.

Повелитель Красная Дама

Цветок

Пролог

В погожий солнечный денек над городом возник Цветок. Был он огромный, серебристо-серый, мясистые лепестки колыхались на ветру, и в целом впечатление было довольно неприятное — словно в небе повис гигантский рот. Есть он, однако, никого не спешил — ни через час, ни через два — и высыпавшие, было, на улицу люди вернулись по домам. Вечером телефоны были перегружены: говорили об американских спутниках-шпионах, шаровых молниях, метеорологических зондах, сглазах, призраках, НЛО, гадали, что будет дальше и переписывали друг у друга молитвы — на всякий случай.

А дальше ничего не было — во всяком случае, не было ничего ужасного, душераздирающего или даже мало-мальски интересного; не было ничего такого, из чего можно было бы скомпоновать добротный интригующий увлекательный, эт сетера, эт сетера — роман. Сперва, конечно, люди боялись, но потом необходимость жить привычной жизнью возобладала над сверхъестественным, и дела пошли по-старому. Неделя-другая, и спроси вы на улице прохожего, отчего тот, идя в магазин, не боится Цветка, он бы ответил: «Жрать-то надо!» — и пошел бы дальше, за жратвой.

Оказалось также, что Цветок над городом — это не повод: уходить в запой, опаздывать на работу, забывать о кредитах, не платить за ЖКХ, возвращать с опозданием книги в библиотеку, пропускать свидания, ездить зайцем в троллейбусе, бегать от алиментов, не присутствовать на корпоративах, грубить вышестоящим, не мыться, не стричься, не чистить ушей.

При всей своей необычности Цветок не мешал жизни, и люди перестали замечать Цветок.

Да, было, конечно, и кое-что странное, кое-что из ряда вон. Например, Бруски — о том, что там творится, уже через день после появления Цветка поползли различные слухи. Но что такое Бруски — крохотный район в провинциальном городишке, где никому ни до кого нет дела? Это ведь только кажется, что они близко, пять минут на автобусе, а на самом деле они дальше Америки, дальше звезд — равно как и все, что выходит за пределы квартиры, двора, улицы, района. Это совсем другая Вселенная, и то, что в ней происходит, никого не касается — никого, кроме ее обитателей. О них и пойдет речь.

Вера Павловна

Вере Павловне – за шестьдесят. Это крупная, еще крепкая старуха с густыми черными волосами и грубым прокуренным голосом живет в доме на Лесной, аккурат между Никифоровыми, недавно сыгравшими свадьбу, и Приходовым, тихим, беспощадным садистом. Спать ей до последнего времени не давали обе квартиры: у Никифоровых, понятно, дело было молодое, ну а Приходов, как приходил с работы, принимался бить своего пасынка, доброго глухонемого паренька. Угомонить соседей помогала швабра – Вера Павловна стучала ей в потолок или в пол до тех пор, пока оттуда не начинали материться.

Как только над городом появился цветок, заснуть стало еще труднее. Начали дышать стены, и не так, как дышат нормальные люди, а хрипло, с присвистом, словно туберкулезный больной. Затем прирос к батарее любимец Веры Павловны, дымчатый кот Мурзик. С одной стороны, это было неплохо: жрать он больше не просил, грел исправно, да и мурлыкал по-прежнему, громко и басовито. С другой, непонятно было – кого вызывать в случае поломки? Не скажет ли сантехник: «Вызовите ветеринара»? И не скажет ли ветеринар: «Вызовите сантехника»?

Потом из восточной стены начали выходить мертвецы – сначала отец, а потом и дед с прадедом, которых Вера Павловна знала только по фотографиям. Мертвецы пачкали на полу, рвали обои, тушили о мебель вонючие папиросы и хозяйничали в холодильнике, ели сыр, масло, яйца, паштет. Продуктов Вере Павловне было жалко больше всего: сыр-то двести шестьдесят рублей кило, а масло еще дороже! Сыр и масло — вот что ее волновало, а то, что однажды ночью, проснувшись, она увидела над собой обтянутое серой кожей лицо с белыми мертвыми глазами – это было второстепенное, это можно было потерпеть.

В милицию звонить Вера Павловна отказывалась: ну, как же это – в милицию звонить, когда бузят-то свои, родные! И никакими словами нельзя было объяснить ей, что это уже не близкие люди, а, прямо так скажем, разлагающиеся трупы, кадавры, плотоядные упыри. На все приставания у нее был всего один аргумент -- один, зато убийственный.

– Милиция – это, значит, оцепят, – говорила она, – засаду устроят, дежурство в ночь. Это значит, что мне съезжать придется. А куда же я съеду? Комнату снимать двадцать тысяч стоит! И все повторялось, день за днем, и ночь за ночью.

2. Оборотень

Предоставим слово Сане:

– Наплевать мне на этот Цветок, мне план делать надо! Девяносто симок в месяц, только МТС, «Билайн» и «Мегафон» – по минимуму. Плюс модемы, плюс услуги – обрезка, наклейка, настройка. Делаешь – молодец, в следующем месяце поднимем планку. Не делаешь – значит, не хочешь работать, не хочешь зарабатывать, тянешь команду вниз. «Нет народа» – не канает. Никто не подходит – подходи сам, раздавай листовки, флаеры. Левачить нельзя: на первый раз – штраф две тысячи, на второй – увольнение. Сидеть на стуле в рабочее время запрещено: штраф – пятьсот рублей. Стоишь целый день у стойки, как дебил. Тут еще и место, как назло, паршивое, возле дверей – только кто-нибудь входит, как на тебя ветром – р-раз, и все, привет, насморк. А больничный по сто рублей в день оплачивается, не больше. Выход? Выход – по семьсот, плюс проценты с продаж. С аксессуаров – двадцать процентов, с симок – по-разному. Дороже всего МТС, конечно, у наших с ними договор. С «Твоей страны» мне восемьдесят рублей капает, а с какого нибудь «Коннекта» – все девяносто. Думаешь, неплохо, да? А ты попробуй продай этот МТС! У нас ведь основные покупатели кто? Чурки! (передразнивает) «Братан, выручай, симка нада, в Узбэкистан званить. Пацаны сказали – «Мэгафон» хароший, двадцать капэек минута!». А мне с этого «Мегафона» – гулькин хрен, дай Бог, чтобы десять рублей вышло. Возни же с ним столько же, сколько и с остальными – контракт заполнить, симку активировать, отключить платные сервисы – они же возмущаются, если с них деньги снимают! Приходит потом такой и давай орать (передразнивает): «Нэ бэрите у них тут, ани на бабки кидают!». Сволочи (плюет).

Но это я заговорился, а ты послушай, что недавно было. Оформляю я мужику карту «Киви» – мы теперь и это дерьмо делаем, двадцать пять рублей за штуку – и вдруг чувствую: кто-то за мной наблюдает. Говорю: «Подождите минутку, пожалуйста» – а сам вышел из-за стойки осмотреться. Никого, только бабка на кассе кефир пробивает – не она же это, в самом деле! А взгляд, скажу тебе, я прямо кожей чувствую: злобный, ледяной, уставился, и все тут. Ну, карту я кое-как оформил, налажал, правда, с регистрацией – у него адрес прописки с фактическим разные были – но ничего страшного, пароль пришел, все в порядке. Закончил, деньги взял, вышел подышать. На улице, думаю, отойду, полегчает. Ага, как бы не так! Только я на крыльце встал, как меня скрутило. Дышать не могу, сердце колотится, ноги ватные, и так тоскливо, так муторно, словно меня наизнанку вывернули. Веришь, казалось, будто эта дрянь ко мне только ближе стала, и смотрит, сука, не налюбуется. Тут у меня и кровь из носу пошла, всю толстовку заляпала. Запрокидываю я голову и вижу в небе этот Цветок – висит себе, колыхается. Хрен с ним, не в этом дело. Просто реально такое чувство было, что вот-вот случится что-то плохое, набросится на меня кто-то и разорвет, как Тузик грелку. Я в магазин, как в крепость забежал – тут, думаю, никто меня не тронет, все-таки охранники ходят, видеонаблюдение. Сижу, пасьянс раскладываю на ноутбуке, вроде бы полегчало, и все равно – нет-нет, а царапнет предчувствие: быть беде! Кое-как отработал смену, снял отчеты, отправил. Продажи – ни к черту, оно и понятно: я – как мел белый, толстовка в пятнах, к такому даже бабки с коммуналкой не подойдут. Да и было еще под вечер, так, глупость вроде бы, а настораживает. Подходит ко мне парень, странный какой-то, спрашивает о вакансии. «А как тут выручки?», – интересуется. – «А косарей двадцать пять-тридцать тут реально сделать? А Цветок – Цветок не мешает?»

Ну, я ему все рассказал, телефоны дал, а про Цветок, говорю, забудь – тебе тут не Цветы разглядывать, тут дрючат жестко. Опоздал – штраф, нагрубил – штраф. Каждый месяц – ревизия, недостачи все – с тебя. «Хорошо», – говорит он. – «Загляну на днях», – и уходит. И вот только он ушел, как я сообразил, что в нем было странного. Глаза! Глаза у него были серые! Нет, не такие как у тебя, у тебя нормальные. Крапинки внутри всякие, штучки разные. А у него чисто серые были, без единого пятнышка. Нечеловеческие глаза! Как я это понял, так и остолбенел. Ну, ладно, поехали дальше, вижу, тебе уже невтерпеж. Закрыл я точку, пошел домой. Если помнишь, чтобы пройти к моему дому, нужно миновать аллею. Фонари там не работают, темень, жутко, но иначе не получится. Иду я, значит, закурил для храбрости, и чувствую: смотрит. Я это и раньше чувствовал, а теперь словно в фокус попал, такое ощущение, что он, смотрящий этот, совсем близко. Вот только поворот миную, он и наскочит. Я остановился, включил на мобильнике свет. Крошечная лампочка, а все же не так страшно. Включил и тут слышу где-то сбоку, в кустах – шуршит что-то. Я застыл, а он снова – шорк, шорк. Словно лезет, понимаешь, ко мне лезет. Вдруг что-то треснуло, и тишина на мгновение. А потом уже – шлеп, шлеп, это он по грязи, и я стою уже невменяемый, двинуться не могу. Из горла писк – помогите! Не знаю уж, как я голову повернул, Бог помог, не иначе. Поворачиваюсь, а там собака. Ну, не смотри на меня так. Собака, и все. Обычная дворняга, на лапу припадает. Смотрит внимательно, но нападать не собирается – я в этом немного смыслю. Только вот незадача – глаза-то у нее те же самые, серые. Я вдохнул, выдохнул и как рванул. Домой, да. Дома – под душ, час отмывался, потом в кровать. Еле заснул, а проснулся – все по новой. Опять этот взгляд на себе чувствую, только теперь хуже прежнего. Раньше просто давил, а теперь разве что вслух не говорит: будет беда, будет беда. Пошел в ванную – в ванной зеркало разбито. Заварил чай, а чаинки показывают мерзкую рожу. По телевизору рябь, и какой-то силуэт кулаком грозит. Думал отпроситься с работы, переждать. Не дали. Ладно, с дурным предчувствием поехал. Кровь в висках стучит, на уме одна мысль: что-то страшное произойдет. Приехал, открылся, пересчитал кассу. Ну, вот как знал – двух тысяч не хватает! По зет-отчету девятнадцать должно быть, а по факту – шестнадцать восемьсот! Ну и сука же ты, оборотень (плюет), ну и сука!

3. Пенный дед

В доме шесть на улице Лесной жили старик с дочерью, два сапога пара. Были они желтые, сморщенные и казались соседям ровесниками. Старик давно уже вышел на пенсию, дочь подрабатывала билетершей в кинотеатре, жили они бедно, но не жаловались. Да и кто бы стал слушать их жалобы? Так много жило в Брусках стариков, что разговоры о болячках, пенсии и неблагодарных детях давно уже превратились в пустой, ничего не значащий шум.

Так вот, старик и его дочь – не возникни над городом Цветок, о них никто бы и не вспомнил. А дело было вот в чем: в первую же ночь после его появления со стариком произошла таинственная метаморфоза – кожа его ни с того ни с сего превратилась в пену. Что это была за пена? Да самая обыкновенная, мыльная – ну, или очень похожая на мыльную, не суть. Случилось это, когда дед брился – только он провел бритвой по щеке, как обнажилась кость. Как можно было не обратить на это внимания – я не знаю, однако, когда он включил воду, чтобы сполоснуть лицо, пена слезла и с рук, и вот это уже были не шутки. Боли дед не почувствовал, но все же, увидев собственные кости, перепугался так, что упал в обморок. Услышав грохот в ванной – падая, старик ухватился за полку с шампунями – дочь пришла посмотреть, в чем дело.

Жуткое зрелище предстало перед ней: хлестала вода из крана, валялась у порога безопасная бритва, а в старом банном халате размякало и роняло комья пены нечто, отдаленно напоминающее человека. Отдадим должное этой отважной женщине – она не закричала, не ринулась прочь, нет, собрав все свое мужество, она принялась наводить в ванной порядок. Водворились обратно на полку шампуни, скрабы и бальзамы, смолк бушующий кран, вернулась в стакан с зубными щетками бритва, и настал черед деда – тут уж пришлось проявить фантазию, поскольку отпавшие части тела удалось вернуть на место не все. Нос стал чуть меньше, чем раньше, глаза теперь располагались шире, а что касается рта, то его лепить пришлось заново – на старый, мирно плававший в лужице, она случайно наступила тапочком.

Уложив деда в ванну – халат все равно выбрасывать, а так он хотя бы не запачкает мебель – дочь пошла по соседям. Здравствуйте, говорила она, а у нас происшествие. Что-то случилось с папой, помогите, чем можете. Что? Нет, мы не новые жильцы, мы тут уже двадцать лет живем. Заходите, спасибо за понимание. Любопытство – великая сила, и в тот же день к пострадавшим в гости не заглянул только ленивый. Тогда-то весь подъезд и узнал, как зовут деда; до этого он представлялся всем безымянным, как стул или стол. Звали его Александром Сергеевичем, родился он в 1922 году, воевал, дошел до Берлина, вернулся, женился, выучился на агротехника, дочь – старая дева, а жена уже семь лет как умерла. Все это было занимательно, но ходили к нему не за этим: куда интереснее, чем слушать стариковские рассказы, было щупать деда или даже дуть на него. Трогали его аккуратно, чтобы не оставалось вмятин, а вот дуть – на это отваживались немногие: пена, как и положено, держалась на костях не слишком-то прочно. Несколько человек не побоялись засунуть руку деду в грудную клетку, чтобы пощупать стариковское сердце.

– Только сильно не сжимайте, – просил при этом дед. – Оно у меня слабое.

Удивительно было, что происходящее его, казалось бы, ничуть не раздражает. Хоть какое-то внимание, говорил он, а то раньше совсем никому не был нужен. Пусть щупают, раз интересно, все-таки не каждый день встретишь человека, у которого на твердых костях мягкая пена. Только не надо, пожалуйста, поливать его водой – от этого и помереть недолго. Оставайтесь в границах разумного, он ведь все-таки ветеран, вот и документ имеется. Уважайте старого человека.

И вот деда щупали, лапали, ковыряли, а он улыбался и подбадривал гостей. Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что у меня в животе. Кишки, ну надо же – перед уходом положите их, пожалуйста, на место, дочке меньше работы будет. А знаете, как-то перед войной… Очень вас прошу – поправьте брови. Сползают.

Постепенно гостям кишки прискучили, равно как и сердце, и кое-кто захотел добраться до дедовских мозгов – интересно, что там с ними стало? – но этому решительно воспротивилась дочь. Хватит, сказала она, замучили старика. Да и ее тоже замучили: они, значит, приходят, трогают, как в цирке, а ей за ними убирать. Знали бы они, как это трудно! Ведь она же голыми руками работает, без тряпок, без салфеток! Они ему нос свернут, а она на место лепит, они зубы повытащат, раскидают по всей квартире, а она – ищи! Хорошо хоть на память ничего не берут. Что поделать, вздохнули соседи – нельзя так нельзя. Особенно огорчились близнецы из квартиры сверху – уж больно им хотелось посмотреть на мозги. Конечно, видели они их и раньше, например, когда машина во дворе раздавила бродячую кошку, но, согласитесь, одно дело – кошачьи мозги, и совсем другое – человеческие. Разница для близнецов была принципиальная, и они задумали план. В общих чертах, выходило у них следующее: первый отвлекает дочь разговором об установке домофона, а второй в это время ощупывает дедову голову, ищет на ней участок помягче. Не везде же у него там твердая кость, уж какая-то часть должна была размягчиться! Жаль, голова его далеко от крана, придется тащить шланг, чтобы смыть пену. Сгодилась бы и кружка, но шланг как-то солиднее. Возникла, было, мысль о водяном пистолете, но тот из близнецов, что был побойчее, отверг эту идею – слишком ребяческая. На том и порешили.

Сначала казалось, будто затея обречена на успех. Но в самый решающий момент, когда нужно было направить струю на дедов затылок, шланг вышел из-под контроля. Недосмотр ЖЭКа, слишком сильный напор воды – так говорили потом. Шланг дернулся и окатил деда целиком. И пена сошла – вся, без остатка. Когда дочь пришла проверить отца, в ванне сидел голый скелет. На полу в коридоре было мокро и грязно. Размокали последние комки пены, и отчетливо виднелись следы кроссовок. Вздохнув, дочь взялась за уборку.

– Как наследили-то, черти! – ругалась она. – Всю прихожую изгадили!

4. Веселый Чубрик

Через три дня после появления Цветка сыну медсестры Марины из первой городской больницы подарили на школьном утреннике книгу. «Арифметика с Веселым Чубриком» – так она называлась, а на форзаце у нее значилось «Пособие для детей младшего школьного возраста». Верная своему принципу, Марина сперва полистала книгу сама, и увиденное ей не очень-то понравилось. Пресловутый Веселый Чубрик был вовсе не Веселый, а какой-то странный и даже страшноватый. Больше всего походил он на Квазимодо, каким его нарисовал Дисней, вот только у мультяшного горбуна не было таких острых и грязных ногтей, да и взгляд был попроще, подобрее. Не носил глухой звонарь бурого свитера, не торчал у него изо рта серый, в язвочках, язык, и уж точно не волочил он правую ногу так, словно это была не его собственная конечность, а что-то постороннее, кое-как присобаченное к бедру. Впрочем, если не обращать внимания на Чубрика, книжка была неплохая, с набором задач в конце. Надо будет вырезать этого уродца, подумала Марина, и положила книгу на пианино так, чтобы Вовка не смог дотянуться.

Но надеялась Марина напрасно: вернувшись с дневной смены, она услышала в комнате сына незнакомый голос. Был он гнусавый, с какой-то развратной хрипотцой, словно говорила пьяная и немытая уличная баба. Приоткрыв дверь, Марина увидела Вовку – он сидел на стуле – и облокотившегося на пианино горбуна в каких-то бурых обносках. Это, без сомнения, был Веселый Чубрик, который, если верить книжке, лучше всех на свете учил детишек вычитать и умножать.

Марина тихонько, стараясь не скрипеть дверью, вошла в комнату и села рядом с сыном.

– Что? – повернулся к ней Веселый Чубрик. – Опоздавшие? Нехорошо, нехорошо. Мы сегодня новую тему проходим, знаете? Ну, ладно, открываем тетради, записываем. Тема сегодняшнего урока – таблица умножения. Дважды один – два. Дважды два – четыре. Дважды три – шесть. Записывайте, это надо наизусть знать. Дважды четыре – восемь. Дважды пять – десять. Дважды шесть – двенадцать. Дважды семь – четырнадцать. Дважды восемь – шестнадцать. Скучно? Понимаю, что скучно, но надо, ребята надо. Дважды девять – восемнадцать. Вот пошлет вас мама в булочную за хлебом, скажет купить два батона по семнадцать пятьдесят, а денег даст сто рублей. Дважды десять – двадцать, записали? Вы хлеб купите, а сколько сдачи должно быть, посчитать не сможете. Трижды один – три. А почему? Потому что Чубрика не слушали и таблицы умножения не знаете. Трижды два – шесть. Вернетесь домой – трижды три – девять – и мама вас ругать будет, скажет: какие же вы мне помощники, вот я вам за это сырников не дам. А сырники вкусные, я их, например, очень люблю. Трижды четыре – двенадцать. Трижды пять – пятнадцать. Трижды шесть… Или вот, скажем, окончили вы школу, пошли работать на завод… На чем я остановился? Трижды шесть – восемнадцать, да. Непростая штука – таблица умножения, тут и самому запутаться недолго. Пошли вы, значит, работать на завод, и дают вам задание: помножить, скажем, длину на массу, это для самолета нужно, вы самолеты будете строить. Трижды семь – двадцать один. И что же? В школе вы Чубрика не слушали, умножать не умеете, посчитали неправильно, и самолет упал. Трижды восемь – двадцать четыре. И погибли люди. Начинают выяснять, как же так, почему инженер считать не умеет, тут-то все и откроется. Трижды девять – двадцать семь: что и таблицу умножения вы в школе не записывали, и сколько два батона в булочной стоят, не знаете, и вообще учились сикось-накось, в школе балду пинали. Как вы думаете, каково вашей маме будет? Приятно? Трижды десять – тридцать. Она-то вас родила, воспитывала, а вы даже таблицу умножения выучить поленились, знай только сырники на завтрак ели. Четырежды один – четыре. Вот так-то, записывайте, это знать надо. Вы, если таблицу умножения знать не будете, ничего посчитать не сможете. Четырежды два – восемь. Это только кажется, что это ерунда, а я посмотрю, как вы без нее самолеты строить будете. Они же у вас на землю грохнутся. Четырежды три – двенадцать. Люди погибнут, а вас судить будут и посадят. Записывайте, чтобы ваша мама не плакала. Что? Не пойдете на завод? Хорошо, дело ваше. Можете не учить таблицу умножения, ну ее в болото. Только я тогда не знаю, как вы будете в магазине сдачу считать. Пошлет вас мама в булочную, а вы деньги домой неправильные принесете. Четырежды четыре – шестнадцать. Батоны по семнадцать пятьдесят стоят, а вы по двадцать пять заплатите. Четырежды пять – двадцать. Нет, ну, не хотите не записывайте, я о вашем будущем забочусь. Упадет самолет – ко мне придут, спросят, почему не выучили? А что я скажу? Четырежды шесть – двадцать четыре. Что не хотите вы учить таблицу умножения, что хотите только сырники мамины кушать? Да, так и скажу. Четырежды семь – двадцать восемь. Не понимаю я вас – ведь так легко все это выучить, раз и навсегда, а вы записываете словно из-под палки. Дай вам свободу – на улицу побежите, мяч гонять. А маме кто – четырежды восемь – тридцать два – помогать будет? Кто в магазин за хлебом пойдет? Чубрик, что ли? Нет, у Чубрика другие обязанности, Чубрик должен таблицу умножения объяснять. Потому что не объяснит Чубрик таблицу умножения, и будут на заводе инженеры неграмотные, будут у них самолеты падать. Четырежды девять – тридцать шесть. А маме Чубрик помог бы, он бы маминых сырников с удовольствием покушал. Ну, записываем дальше. Четырежды десять – сорок. Пятью один – пять… Это надо наизусть знать, помните? А то пойдете в магазин, как мы с братом… Пятью два – десять. У нас вот с братом такая история вышла. Пятью три – пошли мы в магазин, хлеба купить, а таблицы умножения не знали. Ох, нас мама ругала, ругала. Пятью четыре – двадцать – а только Андрюшке сырников все равно дала. Вот такая у меня мама была. Пятью пять – а Чубрику ничего, Чубрик не заслужил. Пусть он в школе таблицу умножения объясняет, а Андрюшке сырники можно. Пятью шесть – а что Чубрика никто не слушает, так это ничего, это нормально. Пятью семь – тридцать пять. И то, что таблицу умножения никто не знает – тоже правильно, пусть ее сам Чубрик и учит, а Андрюшка будет сырники кушать. Пятью восемь – а потом к Чубрику придут и спросят, почему инженеры считать не умеют, а он руками разведет. Записывайте, это надо наизусть знать. Пятью девять – сорок пять. Скучно? А вы пишите, пригодится в магазине. Чубрик вон ходил в магазин, а сырники все равно Андрюшке. Пятью десять – пятьдесят. Пятьдесят рублей Чубрик заплатил за два батона. А все почему? Потому что не знал таблицу умножения. Учите таблицу умножения, ее наизусть знать надо. А Андрюшка будет сырники кушать, хотя он ни в зуб ногой. Шестью один – шесть, а он даже этого не знает, а все равно сырники кушает. А Чубрику-то сырников никто не даст, хотя он таблицу умножения наизусть выучил, и у него все ученики на завод пошли, самолеты делать. Чубрик-то в чулане должен сидеть, куда же ему сырничков-то? Он два батона в булочной купить не может – а вы пишите, это пригодится. Таблицу умножения наизусть знать надо, а то какие же вы будете у мамы помощники, если таблицу умножения не знаете? Шестью два – двенадцать, двенадцать часов Чубрик в чулане сидел, черствую корку глодал. Ему-то что, он-то все вытерпит, он двужильный. Шестью три – а Андрюшка сырники кушает, ему-то мама сделала, а Чубрик черствую корку грызет. Пишите, а то самолеты упадут, батона не купите. Шестью четыре – двадцать четыре, а то окажется, что не знаете. Придут к Чубрику и спросят – а почему инженеры, а Андрюшка-то все сырники кушает, мама-то ему сделала. А Чубрику – шиш с маслом, Чубрику – таблицу умножения. Это знать надо, записывайте. Шестью пять – тридцать. Чубрика-то мама родила, воспитывала, а сырники все равно Андрюшке, а он даже таблицу умножения наизусть не знает, шестью шесть – тридцать шесть. Самолеты упадут, а вас посадят, а Чубрика спросят: почему инженеры считать не умеют, а что Чубрик скажет? Что вы таблицу умножения не записывали? Шестью семь – сорок два, а он тоже, между прочим, сырничков бы покушал, да только кто ж ему даст, сырничков-то? Мама-то ему – шестью восемь – сорок восемь – не сделает! Понимаю, что скучно, но это вам за хлебом пригодится, когда в булочную пойдете. Два батона по семнадцать пятьдесят, а вы сдачу – неправильно. А Чубрика спросят, а он в чулане сидит, черствую корку грызет, а Андрюшка сырники кушает. Это надо знать, это таблица умножения, записывайте, не ленитесь. А сырничков бы Чубрик покушал – это, шестью девять, он бы с удовольствием, да кто же даст ему! Никто же не слушает, никто на завод не пойдет, все только насмехаются. Он – шестью десять – а в него плюют. Где уважение, вы же инженеры будущие! Самолеты падать будут, а вам наплевать, вы даже сдачу в булочной посчитать не можете, а вам за это – сырники, и Андрюшке – сырники, а Чубрик будет в чулане сидеть, черствую корку грызть. Ну, вам смешно, я вижу, вы-то на завод не пойдете, вам Чубрику в душу наплевать ничего не стоит, а он тоже человек, он семью один – семь, а семью два – четырнадцать. Вы только насмехаться умеете, а у него душа есть, и чувства. Он, знаете ли, семью три – двадцать один, а Андрюшка сырники кушает!

Тут он сделал паузу, перевел дыхание, а затем зачастил скороговоркой:

– Вот утром мама сырники испекла и говорит Андрюшке – на вот тебе, Андрюша, покушай сырничков, а Чубрику накося выкуси, Чубрик должен в чулане черствую корку глодать, потому что где это видано, чтобы Чубрику сырники давали, а Чубрик, быть может, сырничков бы с удовольствием покушал, и сливочек бы выпил, да только кто ему даст, все только издеваются и в душу плюют, и никто Чубрику сливочек-то не предложит, никто ему не скажет – ты, мол, Чубрик, молодец – все только плевать да гадить могут, а Чубрик, быть может, уважения к себе хочет, а его в шкаф суют, сиди, мол, и не рыпайся, и никто не подумает, что обидно Чубрику, что у него чувства есть, нет, все плюют, а Чубрик терпит, Чубрик двужильный, потому и бьют его все и плюют, и сырнички для Андрюшки делают, а Чубрику – шиш, Чубрик для сырников рожей не вышел, ему место в чулане, пусть корку глодает, пусть плюют в него, а чтобы уважать – так он этого недостоин, и никто ему не скажет – ты, Чубрик, не воняешь, неправда все это – а наоборот, посмеиваются за спиной и ехидничают, и шуточки строят, и в душу плюют, а Андрюшка сырники кушает, хотя это он вазу разбил, а Чубрик тут ни при чем, он в чулане сидел и корку черствую грыз, и думал, почему все гадят на него, почему в душу плюют, отчего никакого нет к Чубрику уважения, отчего дразнят его за свитер и даже высморкались однажды, а Чубрик пришел домой и отстирывал, и мама кричала, что он, Чубрик, наказание, а Андрюшка в это время варенье ел, да за что ему варенье-то, лучше бы Чубрику отдали, уж Чубрик-то варенья поел бы, да только кто ж даст ему, варенья-то, Чубрик рожей не вышел, оттого и плевать в него можно и глумиться по-всякому, и про волосы его спрашивать, и про перхоть, и про то, что Чубрик воздух портит, а Чубрик не портил, это все вранье, все враги придумали, им лишь бы только гадить да бить, они Чубрика и в шкаф засовывали, и в свитер ему сморкались, а Чубрик все терпел, потому что мама сказала, терпи, Чубрик, другим людям хуже, у тебя хотя бы пальто есть, а у других и этого нет, а сама сырники для Андрюшки делает, а Чубрику-то шиш с маслом, а Чубрик, даже если попросит, не получит, а Андрюшка и не просил, а она ему сырнички на тарелочке принесла, и сказала – кушай, Андрюшенька, а Чубрик, значит, должен в чулане сидеть и черствую корку грызть, потому что такая уж у Чубрика судьба, чтобы все его унижали и над ним насмешничали, и чтобы в душу плевали и гадили, и чтобы обзывались по-всякому – вонючкой, дураком – и наплевать всем, что у Чубрика чувства есть, что он, может быть, обидеться может, наплевать, им бы только в душу гадить да смеяться, а Чубрику обидно, он, может быть, тоже сырничков заслуживает, и сливочек попил бы, да только кто даст ему, разве ж есть такие люди, что скажут – ты, Чубрик, парень, что надо, ты, Чубрик, молоток – нет, где ж таким взяться, не для Чубрика такие, Чубрик рожей не вышел, чтоб ему хорошо говорили, его дело – в чулане сидеть и корку грызть, это пусть Андрюшка сырники кушает да варенье, а Чубрику и так хорошо, он и так проживет, и наплевать, что на него гадят все, что смеются над ним – Чубрик все стерпит, он же каменный, да и если бы не стерпел, его же побьют сразу и в шкаф посадят, да еще скажут – сиди, мол, не рыпайся, это для Андрюшки сырнички, а ты сиди в чулане и корку грызи, да еще довольным будь, а Чубрик, может быть, недоволен, Чубрику, может быть, не нравится в чулане сидеть, да кто его спрашивает, Чубрика-то, на него ведь плевать можно без опасения, ему-то в душу всякий может нагадить, он-то не Андрюшка, ему сырничков не полагается, да и варенья тоже, его можно и в шкаф посадить, и про перхоть ему сказать, и про запах, что не моется, мол, Чубрик, а Чубрик моется, только он потеет быстро, но разве им объяснишь, им ведь главное посмеяться, в душу нагадить, на, мол, Чубрик, получи, и вякнуть не смей, а что Чубрику обидно, им наплевать, а Чубрик тоже человек, он, быть может, тоже хотел бы и сырничков покушать и сливочек попить, да не дают ему…

Голос его достиг крещендо, глаза налились кровью, из пасти брызгала слюна. Он словно раздувался на глазах, и Марина, обняв Вовку, пересела от Чубрика подальше. Это был своевременный поступок, поскольку Чубрик, заведя в очередной раз пластинку про сырники, которые ему не дают, про брата Андрюшку и чулан, а также про то, что никто его не любит, а все только в душу плюют и гадят, вдруг поперхнулся, закашлялся и лопнул с оглушительным треском. При этом и комнату, и Марину с сыном он забрызгал какой-то черной, липкой, чрезвычайно вонючей гадостью, которую и растворитель впоследствии брал с трудом.

Вот как Марина рассказывала об этом:

– Я – квалифицированная медсестра, сын-отличник, кожаный гарнитур и сервиз из мейсенского фарфора, бабушкин – все в дерьме!

5. Я, рассказчик

Вот и конец рассказа, и настало мое время выйти на сцену. Кто я? Безмолвный свидетель творящихся в Брусках ужасов и чудес, человек с потрепанной записной книжкой, который не верил в заговоры, не искал причин происходящего, а просто ходил по домам и интересовался – что изменилось в людях с появлением Цветка?

Результаты разочаровывают: как я уже писал в прологе, людям по большей части оказалось плевать на Цветок. Более того, им оказалось плевать на все. Даже к самым странным вещам они умудрились привыкнуть быстро и безболезненно. Мертвецы, оборотни, пенная кожа и черная жижа – все это смущало их недолго, лишь в первые дни.

Но почему? – гложет меня вопрос. Откуда такое непонятное отношение? Неужели, ради того, чтобы продолжать жить, они готовы закрывать глаза на вещи, с обычной жизнью совершенно несовместимые? Почему никто не взбунтуется, не прокричит в небо: «Долой Цветок!»? Это, конечно, нисколько не помогло бы, но психологически было бы вполне объяснимо. Нормальная человеческая реакция – требовать от мира, чтобы он всегда оставался логичным, понятным, целесообразным, чтобы концы в нем всегда сходились с концами. По природе своей Цветок просто обязан был породить в людях отчаяние, сомнение, страх, протест, но почему-то вызвал лишь равнодушие, могучее и всеобъемлющее. Жить во что бы то ни стало, жить с уродами, монстрами, черт-те с чем, прятаться в своих квартирках и делать вид, что так оно и надо, что вот он, истинный Порядок Вещей – вот к чему пришли в итоге люди нашего города.

Возможно, я просто мало понимаю в человеке. Может быть, легкость, с которой он привыкает к ужасному и отвратительному и есть его самая сильная сторона. В конце концов, привычка ко злу дает редкостную неуязвимость – пусть хоть мир вокруг рушится, а человек будет лузгать семечки да поплевывать в потолок. Я готов принять такого человека, с одной только оговоркой – пусть он занимается этим без меня. А я – я решил покончить с собой, лечь на рельсы трамвая номер тридцать восемь. Представляю себе, что будет потом, когда меня не станет. Зачем он сделал это, спросят люди, чего ему не хватало? Все было у человека – дом, работа, жена, сидеть бы ему смирно, сопеть в две дырки! А он-то, он… Да тьфу на него!

Решение созрело у меня во вторник, после завтрака. Шла третья неделя с того момента, как над городом появился Цветок. Я умылся, оделся во все чистое и вышел на улицу. Цветок был на месте – огромное серое нечто над городом. Я подошел к остановке и лег на рельсы. Лежать было неудобно, все-таки булыжная мостовая – не перина, а я, как назло, даже подушки с собой не захватил.

Трамвай должен был подойти в половине десятого, а на часах пока что было лишь семь минут. Накрапывал дождик, мимо проходили люди. Кто-то спросил меня, зачем я вот так вот лежу. Нравится, ответил я, и от меня отстали. Минула половина, а трамвая все не было.

Наконец, подошел постовой. Нарушаете, сказал он мне. Встаньте, пожалуйста. Давайте я вас сзади отряхну. Вот так, вот так, теперь все чисто. Ну, зачем вам это было нужно? Надоело все? Понимаю, у меня тоже жизнь не сахар. Жена, трое детей, зарплату задерживают. Всей семьей едим китайскую лапшу, на проезд занимаю у знакомых. Хочешь жить – умей вертеться. Кстати, трамвай по этой линии больше не ходит – постановление горсовета. И другие маршруты тоже отменены. Ну, а что вы хотели? Цветок ведь! Вставайте уже, не лежите, со стороны глупо смотрится.

Он говорил, говорил, и я вдруг подумал: а ведь и правда, выглядит все это довольно глупо. Человек в пальто и шляпе, при галстуке, в кожаных сапогах – и вдруг разлегся на рельсах, словно бродяга какой-нибудь. Встань и иди, сказал я себе.

И в тот же миг встал и пошел.

Повелитель Красная Дама

Вертен Ю и Забытая Армия

В этот раз мы начнем с конца: да будет вам известно, что бежать Вертену Ю было некуда. За спиной у него зиял открытый люк бомбовоза, а от кабины пилота, от ящиков с сырьем его с каждым шагом отрезали беспощадные Когтен, Клычмар и Клювд. В полумраке отсека бледные и острые лица убийц мерцали, словно гнилушки. На груди Вертена Ю светился ровным светом Бутон — чудесный Предмет Нид, покровительствующий всем цветам и плодам неупорядоченной Вселенной.

— Сдавайся, садовник, — прокаркал Клювд. Голос его был сухой и ломкий. Голос его был мертвый, как десять тысяч мертвецов. Конечно же, никто не собирался щадить Вертена Ю. Предложение было данью вежливости. «Джентльмены» — стояло в визитке убийц перед вензелем из трех переплетенных «К».

То, что случилось дальше, вошло в легенды как «прыжок миллиона цветов». Бомбовоз летел над полем боя, где войска Земли Тернов из последних сил отражали натиск Забытой Армии. У солдат были танки и пулеметы, у противника — голые руки и больше ничего. В упорядоченном мире эта война окончилась бы за считанные секунды, но здесь, в молодой, только что сотворенной Вселенной, дух конкурировал с плотью на равных. Превосходя противника оружием, солдаты проигрывали ему морально. Они всего лишь защищали порядок, защищали правителей своей Земли и ее законы. Со всей своей техникой им нечего было противопоставить обрушившимся на них горечи и гневу. Ярость, тоска и жажда мести окутывали воинов Забытой Армии, словно туман, — казалось, на позиции солдат раз за разом накатывается багрово-черная туча.

Правительственные войска сражались храбро, но они не знали того, что знал Вертен Ю. Забытую Армию нельзя было победить жестокостью. Искрошить их в куски, изрешетить пулями, закидать бомбами с небес — и все это оказалось бы тщетно, все это только усугубило бы ваше положение. Кому по силам убить мертвых, спалить сожженных, искалечить калек? И кто возненавидит воинов Забытой Армии больше, чем они сами?

Вертен Ю любил жизнь, любил дышать полной грудью, смеяться, петь, ухаживать за цветами. Он не собирался жертвовать собой, однако решился на это, когда не осталось иного выхода. Таков был Фотурианский подход, а Вертен Ю был Фотурианцем. Какими бы ни были жители Земли Тернов — жалкими, запуганными, рабски покорными своим владыкам — он не мог позволить, чтобы их поглотила Забытая Армия.

И Вертен Ю шагнул назад, в открытый люк. Мгновение — и он парил над битвой, сжимая в руке драгоценный Бутон. Преобразование началось мгновенно: он видел внизу взрывы, борьбу одних муравьев с другими, а грудь его распирали любовь и нежность, и волосы превращались в васильки, и от одежды тянулся вверх шлейф из лютиков и незабудок. Он парил, раскинув руки, словно бы обнимая воюющих. Он стал семенем, ложащимся в землю. Смерть семени необходима для жизни ростка.

Вертен Ю распался в двух милях от поверхности земли. Те, кто в этот момент смотрел в небо, видели, как из крохотной точки вырастает целое море цветов.

***

А теперь пойдем по порядку. В Земле Тернов обычным людям иметь цветы запрещено. Гвоздики, хризантемы, георгины и ирисы — их выращивают в государственных цветниках, для государственных нужд, и украшают ими во время парадов и маршей шлемы победоносных полководцев, каски полицейских и венцы правителей Земли Тернов — пятерых близнецов, чьи лица белее снега. Два раза в год, когда Земля открывается для гостей из других миров, служители в масках лисиц и змей вываливают на улицы ворохи цветов, и эти улицы, обычно серые, горят тысячью огней. Это безумная роскошь, но только для чужаков. Ни одному терновцу не позволено прикасаться к этим цветам, и горе тому, кто унесет домой хотя бы веточку. Один лепесток – тюрьма, два – смертный приговор. Вся красота в Земле Тернов принадлежит власти, все, что ни есть на свете прекрасного, должно служить авторитету, государству, порядку – ныне, и присно, и во веки веков. Вот почему так ненавистен был правителям Фотурианец Вертен Ю, садовник Людей Будущего, ибо он со своей котомкой ходил повсюду, и там, где он бросал в землю семена, без всякого надзора мог рвать цветы любой – протяни только руку.

Да, Вертен Ю нарушал порядок, и Вертен Ю должен был быть убит. Но кому изловить его? Кто возьмется за это дело? Случилось так, что у пяти правителей не было ни единого свободного солдата — все они особым указом были направлены на борьбу с тайной угрозой, о которой знали все от мала до велика. Говорили – вполголоса, на ухо, по секрету – о таинственных «них», о тех, кому нечего терять, кого не пронять мольбой или пулей; о тех, кто идет войной на мир живых и счастливых и не остановится, пока не поглотит этот мир целиком. Говорили, что глаза их мертвы, а ноги неутомимы; что единственный закон, им известный, -- закон мести; что после себя они оставляют лишь пепел; что им все равно, где идти – по бесплодной земле или по колосьям несжатого урожая – и все равно, умирать или убивать самим.

Официально же в Земле Тернов все и всегда было в порядке, власть пяти правителей непоколебима, люди счастливы. Официально не существовал даже ненавистный Вертен Ю – и тем не менее, чтобы избавиться от него, пять правителей наняли убийц вполне реальных, из плоти и крови, и более того – подлинных мастеров своего дела. Сто тысяч золотых посулили они Когтену, Клычмару и Клювду за голову Фотурианца – и еще сто тысяч, если перед смертью тот признает, что цветы не могут принадлежать всем.

Взгляните на этих господ: имена свои они носят не просто так. Вот Когтен – широколицый, дружелюбный, сдобный; ни дать ни взять – большой добрый зверь с лапами мягче пуха. Кто заподозрит в таком человеке душу колючую, как пружина выкидного ножа? Грузный, почти толстый, Когтен говорит густым голосом, иногда сладко растягивая слова. Жертв своих он неизменно называет друзьями, подчеркивая тем самым, что состоит с ними в отношениях чрезвычайно близких. Вы даже не успеете заметить, как он ударит молниеносно и безжалостно, ибо действие это совершенно не вяжется с пухлостью и добродушием, которые демонстрирует весь его облик. Только лежа в луже собственной крови, вы увидите настоящего Когтена, его ужасающее истинное «я». Плоть, не поддерживаемая более притворством, повиснет на его костях, словно пышное платье на вешалке, и каждый фрагмент скелета – неважно, бедренная кость или фаланга пальца – представится вам хищным и острым когтем с единственным назначением – рвать, царапать, колоть. В последние секунды вашей жизни вы поймете, что это вовсе не человеческое существо, что в мире людей оно существует по ошибке, и нельзя представить, чтобы оно обнимало, гладило, пожимало руку без того, чтобы искалечить и навредить. Может быть, вы даже вспомните старую сказку о том, как злой волшебник истолок кости аллозавра и, смешав получившуюся муку с кровью, слепил куклу в человеческий рост. Так или иначе, вы умрете, а Когтен, довольный, получит свою награду.

Клычмар – иное дело: он просто человек, но этого ему вполне достаточно. Если Когтен толст и поразительно быстр, то Клычмар худ и неспешен, узкое лицо его редко выражает что-либо, кроме сдержанного интереса к происходящему. Его конёк – отточенная вежливость и редкая неумолимость. Он мастер щипцов, тисков и зажимов, в бою он виснет на сопернике пиявкой, и что бы вы ни делали – вам не избавиться от его хватки. Если Когтен – душа их маленького клуба, Клычмар отвечает за его букву. Перу Клычмара принадлежит устав «ККК», в его ведении находится бухгалтерский учет, и список убитых в особой, с бархатным переплетом, книжечке пополняется именно его аккуратным бисерным почерком. Клычмар – убийца-интеллектуал, им разработаны все успешные операции клуба. Каждый его план – маленький шедевр удушения, настоящие бульдожьи челюсти, и особенное удовольствие Клычмару доставляет именно постепенное сжатие зубов. Радость от того, что он вцепился в добычу мертвой хваткой – вот наивысшее чувство, доступное Клычмару. Перед ним меркнут даже выпивка, секс и наркотики – впрочем, увидев Клычмара, вы едва ли заподозрили бы его в любви к этим обычным радостям.

Клювд, третий член клуба, слеплен природой кое-как, лишь бы вышло нечто похожее на человека. Он лишен добродушия Когтена и достоинства Клычмара и даже имени своему соответствует, кажется, не вполне, ибо нос его, маленький и приплюснутый, похож отнюдь не на клюв, а на садовую сливу. Да-да, как и этот прекрасный плод, нос Клювда снабжен продольной бороздкой, вот только искать в нем сладость – занятие напрасное. В обычное время нос скрыт платком, но это жалкие полумеры, так как обычным людям Клювд проигрывает не одним только носом. Он вроде бы неплохо сложен, но осанка такова, что плечи находятся почти вровень с ушами. Он волосат, и волосы его сильны и здоровы – однако же располагаются на голове пучками, никак не желая образовывать монолитный покров. Он ловок и силен, но движения его производят впечатление несуразицы, телесного хаоса. При ходьбе голова и торс Клювда то отклоняются назад, то резко накреняются вперед, отчего создается впечатление, будто он клюет рассыпанное перед ним зерно. Это, да еще то, что разговаривает он хриплым, словно бы кудахчущим фальцетом, вас смущать не должно: как убийца Клювд вполне равен своим товарищам. Не получая особого удовольствия от процесса, он чрезвычайно высоко ценит «трофеи» – уши, носы и глазные яблоки, которые хранит в особом холодильничке тщательно рассортированными и снабженными ярлычками. За каждым таким ярлычком скрывается своя история, и для ушей Вертен Ю здесь тоже найдется место.

Таковы были Когтен, Клычмар и Клювд – убийцы, отправленные пятью правителями за беспечным садовником, сажающим без спроса цветы. Но кто же был их добычей? Что это за личность – Вертен Ю?

Задавшись целью описать садовника Людей Будущего, мы волей-неволей столкнемся с определенными трудностями. Из всех Фотурианцев Вертен Ю был наиболее похож на человека грядущего упорядоченного мира – стало быть, оказывался практически лишен каких-либо ярких, отличительных качеств. Имея за плечами жизнь без всяких трагедий, в орден он вступил с той же естественностью, с какой юноши из знатных семей поступают на государственную службу. Фотурианцы – бунтари, борцы с чудовищами и тиранами – были для него кем-то вроде комитета по озеленению парков и скверов, учреждением чрезвычайно полезным, но лишенным всякого священного ореола. Все это отнюдь не значит, что Вертен Ю был посредственностью; напротив, сам характер его дарований говорил о том, что источником их является не душевный надлом, как у большинства его товарищей, а именно душевное здоровье. Тягу к насилию, интерес к запретному знанию, жажду власти Вертен Ю воспринимал как вредные, но вполне преодолимые пережитки. Биограф, настроенный неблагожелательно, увидел бы тут высокомерие, однако будем честны: ни разу за всю свою жизнь Вертен Ю не дал к этому повода. Это был открытый, жизнерадостный и отзывчивый человек, чья любовь к людям не уступала его любви к цветам. Быть добрым, вежливым, скромным и самоотверженным ему было совсем нетрудно, проще простого, все равно что дышать – и потому среди Фотурианцев то, что он совершил в Земле Тернов, не считается особенным подвигом. Там, где другой Фотурианец был бы обречен мучиться, ошибаться и сквозь тернии пробиваться к истине, Вертен Ю просто не мог поступить иначе.

***

Город, известный ныне как Встреча, раньше звался просто – Четвертый. Как и его соседи, Пятый и Шестой, то был типичный провинциальный город Земли Тернов. Серые блоки домов делили на равные доли прямые как палки улицы, и каждая улица неизбежно вела к городской площади. В центре площади на огромной бетонной клумбе красовались цветы, вырезанные из жести, ржавые от бесконечных дождей. Всего в двадцати милях от шумной и воинственной столицы это было настоящее царство затхлости и забвения, пустота, принявшая облик человеческого жилья.

Они приближались к центру с трех разных сторон – убийцы, садовник и Арваньо, посланник Забытой Армии, ее безмозглое щупальце, отправленное по миру шарить в поисках новых сил. Они увидели друг друга одновременно, Вертен Ю сунул руку в свою котомку с семенами, и смертоносное трио обнажило свое оружие. Не остановился лишь Арваньо, и вышло так, что встал он ровно между ними – оболочка от человека, опаленная постыдной и непреодолимой страстью.

Первый заговорил Когтен, мягкий его бас звучал мурлыканьем сытого кота и в солнечный полдень заполнял собою всю площадь.

– Что ты, дружок? – сказал он Арваньо. – Вышел прогуляться, забыл дорогу домой? Отойди в сторону, мой милый, или возвращайся домой, смотри на нас из окошка. Что за прок ломать такое маленькое несчастное существо? Я даже отсюда вижу, что ты раздавлен – ползи же в свою норку, под свой уютный камешек!

Но Арваньо не сдвинулся с места, и тогда заговорил Клювд:

– Прочь! – взвизгнул он. – Убирайся! Твои глаза высохли, твои уши ничего не слышат! Ты бесполезен! Прочь! Прочь! Прочь! Нам ни к чему убивать тебя!

– Убить-то как раз можно, – задумчиво почесал подбородок Клычмар. – Вот только работа выйдет сверхурочная, а кто же нам за нее заплатит? Или в нашей славной книжечке есть графа «Благотворительность»? Нет, господа, договор был всего на одну голову. Я рад каждому случаю продемонстрировать свое искусство, но не меньше я люблю, когда в отчетности комар носа не подточит.

Так сказали убийцы, но Арваньо не отступил. Вот они застыли в нерешительности – мгновение перед взрывом – а потом Когтен положил Клычмару руку на плечо и сказал:

– Не будьте педантом, коллега. Один ударчик. Только один.

– Один? – переспросил Клычмар.

– Один? – переспросил Клювд.

– Один ударчик, – повторил Когтен.

– И только? – спросил Клычмар.

– Один ударчик, и только! – крикнул Клювд.

– Всего один, – пообещал Когтен. – Всего один удар, и все.

– Всего один! – крикнул Клювд.

– Хорошо, – сказал Клычмар. – Хорошо. Склоняюсь перед вашим красноречием – всего один ударчик, как вы изволили выразиться. Но я дорожу своей репутацией. Никто не должен узнать о том, что я – я! – сделал это бесплатно. Один ударчик – но никто никому!

– Один, и все, – поклонился Когтен.

– Один, и все! – крикнул Клювд.

– И никто никому! – воскликнули одновременно все трое.

Все это походило на спектакль – да это и был спектакль, отработанный и сыгранный тысячу раз. Перебрасываясь репликами, словно жонглеры – мячами, они шажок за шажком подбирались к Арваньо, и едва тот оказался заключен в треугольник смерти, как на солнце сверкнули ножи.

Он не дрогнул и тогда, этот солдат армии сломанных. О, в этот миг Арваньо даже не различал лица своих убийц! Мыслями его владели красное и черное, а еще цифры, проклятые цифры, и шарик, милостивый к другим, но такой жестокий к Арваньо! Радость победы, восторг транжирства, азарт – демон Игры поглотил в нем все, кроме зависти к везению других. Когда-то Арваньо звался иначе, и был он молод, любим, богат. Богатство оставило его первым, истаяло, словно дым. Затем настал черед жены, детей, друзей и знакомых. Рулетка смешала лица, разделила людей на тех, кто мог ссудить денег, и тех, кто предлагал бессмыслицу – прекратить, подумать о будущем, пойти лечиться. Наконец, растрачен был и последний капитал – молодость; и некогда многообещающий юноша начал опускаться на дно.

Это было отлучение от мира: одинокая квартирка, порванные связи, жалкие крохи, уходящие на игру, кратковременные прозрения, сопряженные со стыдом и жгучей ненавистью к себе – и, конечно, мысли о том, как хорошо все у «них», веселых и счастливых, у тех, кто бросил его, оставил, не рухнул с ним в мрачную яму позора и ничтожества. Несправедливость подобных обвинений была Арваньо вполне ясна, и все же он не мог отказать себе в удовольствии чувствовать себя оскорбленным, равно как и не мог не мечтать о возмездии: о том, что он, покинутый всеми, падший, заброшенный – прав, а «они», такие примерные, такие доброжелательные – никоим образом не правы. Орудием мести воображение рисовало крупный выигрыш, джекпот, куш; десятки беспроигрышных рулеточных систем внушили Арваньо, что у жизни для него припасен подарок, сладкий кусок, принадлежащий ему одному. «Чужого мне не нужно, только свое, свое!» – бормотал Арваньо, склоняясь над игорным столом, однако то мифическое, что якобы причиталось ему, по-прежнему оставалось недоступным, а реальное, потерянное им, каждый раз сгребал лопаточкой беспощадно любезный крупье.

Что оставалось думать Арваньо? Несомненно, сама жизнь обделяла его, обкрадывала, лишала того, что принадлежало ему по праву. Сама жизнь была виновна в том, что он оскорблен, унижен, всеми брошен, всеми забыт. Будем честны: эти мысли он раздувал в себе намеренно, иначе слишком страшно, тоскливо и тошно было ему по ночам, когда при тусклом свете ночника, в пыльной комнатке, на продавленной кровати раскрывалось все ничтожество его нынешнего положения и то беспросветное убожество, что ожидало его в грядущем. Страшась безумия, он обращался к благословенному прошлому, и виделось оно ему столь же отрадным, каким видится небо из окна тюрьмы или со дна затхлого, сырого колодца. Дни, еще не отравленные Игрой, в его памяти были полны света, воздуха, радости. Не раз Арваньо воспарял духом, полный решимости вернуться – но нет, нет, нет! – боже, какой мукой оборачивались эти порывы, когда Арваньо осознавал всю пропасть между собой нынешним и тем, кем он был когда-то! Это был замкнутый круг: от ненависти к себе он бежал в ненависть к жизни, а отчаявшись винить жизнь, снова и снова растравлял в себе тоску по былому. Его пожирала Игра, и он пожирал себя сам: возможно, Арваньо спасло бы вмешательство тех, кому он был дорог, но сквозь панцирь жалости и самооправданий к нему пробилось не сочувствие, не знак того, что о нем помнят – пробился к Арваньо лишь голодный Зов, и Арваньо последовал Зову.

Один нож вонзился ему прямо в горло, другой распорол бок, третий засел глубоко в бедре. Для Арваньо это были не более чем царапины: кто, как не он, на протяжении десяти лет умирал ежедневно, ежечасно – когда вместо короля выходил валет, когда предательский шарик замирал в шаге от заветной цифры? Он схватил Когтена за руку, и на жирном запястье убийцы вздулся багровый синяк с мертвенно-серой каймой. Эти трое были такими самодовольными, такими уверенными в себе – совсем как те, что некогда отказали ему в помощи. Ну, так Арваньо вернет должок, получит, наконец, жизнь, которая ему причитается. Он заберет у толстяка его добродушие, у тощего – его джентльменство, у горбуна – его ловкость и силу, а у юноши неподалеку – его молодость. Он заберет у них все, все!

Теперь не убийцы теснили нечаянного свидетеля – он наступал на них, и жадные его руки были холодны, как лед. Он запятнал лицо Клычмара, иссушил лодыжку Клювда; искореженный, меняющий одну страдальческую позу на другую, Арваньо был хищник, чья сила только росла, но увы – через мгновение острый нож перерезал сухожилия, и Арваньо мог лишь бессильно скрести ногтями бетон.

Когда с противником было покончено, Когтен, Клычмар и Клювд обратили свой взор на Вертена Ю. Почему он не бежал, этот садовник, во время короткой, но яростной схватки? Что ж, он занимался своим делом – сажал цветы. Помимо обычных семян в его сумке были и Сказочные, и вот теперь на его ладони, проросший из горсточки земли, алел пурпурный мозгогляд, чудесный цветок из Земли Тлура. Мозгогляд славится тем, что в период цветения впитывает в себя самые яркие мысли окружающих – такие, которые буквально витают в воздухе. Мысли эти запечатлеваются на его лепестках простыми и понятными картинами; именно так Вертен Ю узнал о замыслах убийц и равно проникся сутью Забытой Армии. Суть эта ужаснула его, и вместе с тем – ибо, напомним, был он практически человеком упорядоченного мира – в голове у него сразу же родилось решение, простое и красивое. Требовалось только узнать Забытую Армию получше, требовалось понять, действительно ли подействует этот способ, сгодится ли метод из мира добра для мира зла и несправедливости?

Наблюдая за тем, как неспешно подходят к нему убийцы, Вертен Ю нежно подул на мозгогляд, и все двенадцать лепестков его осыпались на площадь. Что теперь? То, что вошло в легенды под именем «бегства сквозь сто лесов».

В своей котомке, кроме семян цветов, Вертен Ю хранил зерна биомов, созданные в Земле Анод; тундры, дождевые леса, пустыни и степи – все не больше горошины, посади только в землю.

Вертен Ю выбрал джунгли. Он погладил черное семечко, провел над ним Бутоном, и тысячи лет роста, сконцентрированные в одном мгновении, вырвались на свободу. Это было настоящее преступление против законов Земли Тернов: необузданная, пышная, первозданная зелень там, где и садовые цветы были под вопросом. Что за бунтарство, что за безумное расточительство! И, конечно, оскорбительнее всего было то, что решительно ни к какой государственной пользе эту роскошь приспособить было нельзя. Какой парад украсите вы лианой? Какого полицейского нарядите в папоротник?

Но это было еще не все: разве хватило бы гордым, свободным джунглям пятачка, где разместился Четвертый, могила из бетона и стекла? Тысячу раз нет – и само пространство раздвинулось, разрушая безупречную симметрию городов Земли и отделяя Вертен Ю от убийц. Представьте себе досаду Когтена, холодную ярость Клычмара, истерику Клювда – представьте, что разжеванный кусок вырвали у вас изо рта, что звон ста тысяч золотых сделался едва слышен – представьте себе это, и вы постигнете дух погони, поймете, ради чего можно продираться сквозь заросли, тонуть в болотах, терпеть насекомых, змей, сырость и жару.

Были тут и люди, целые племена, одно такое племя звалось тамтариву, и женщины его ходили на охоту, а мужчины, дебелые евнухи, целыми днями валялись на циновках из травы. Джунгли полнились силками, сплетенными тамтариву, и вот Когтена, Клычмара и Клювда связали и отдали на съедение Тартаке, богу-сороконожке. Бог был отцом детей племени, он выглядел как двадцать мужских торсов, сросшихся друг с другом, и в ночи полной луны женщины сочетались с ним по десять зараз. Тартака пал от руки Когтена, но перед смертью наложил на убийц проклятие: все трое поросли ушами с головы до пят. Уши эти обладали прекрасным слухом, вполне себе Сказочным, и, пока Клювд жадно срезал их и прятал в сумку для коллекции, Когтен и Клычмар слышали, как в милях отсюда Вертен Ю неспешно идет по просеке, и гады его не кусают, и мошки не жалят, и не путаются под ногами лианы. Да, он определенно был достоин ненависти, этот неуловимый человек, и с упорством, что пристало дьяволам или героям, убийцы продолжили свой поход.

Но и Вертен Ю в сотворенных им джунглях был всего лишь гостем. Так считал Моакчи, великий шаман племени могерим, заслуживший в испытании змеями титул Повелителя Яда. Обычаи могерим говорили, что чужаков не грешно обманывать, и вот, пока Вертен Ю спал в шалаше из листьев хои-хои, Моакчи подкрался к нему, зачерпнул из сумки горсть биомов-семян и тут же проглотил, надеясь обрести невиданную силу. О том, что из этого вышло, в «Легендах и мифах неупорядоченной Вселенной» за авторством Фотурианки Аньес сказано так:

Подателем Пищи, Моачтлоа, зовут туземцы могерим исполинскую ледяную глыбу, в которую вморожены бесчисленные стада слонов, антилоп, газелей, жирафов, пингвинов, нерп, сивучей и морских львов. Словно гигантский холодильник, Моачтлоа хранит в себе львиные прайды, стаи гиен, косаток и полярных медведей. Перемежаются эти «кладовые» слоями плотно утрамбованных мангровых лесов, ягеля, гинкго. В голодные месяцы могерим откалывают от глыбы куски и растапливают на огне, извлекая из них цельные туши животных. Во время ритуала благодарения двенадцатая часть мяса сжигается у подножия идола Лоанкмеди (букв. Демон-Выращивающий-Траву) и десятая – на алтаре перед изваянием шамана Моакчи, культурного героя племени. Именно он некогда проглотил семена из котомки Фотурианца Вертен Ю, и первое семя, что распалось у него в желудке, содержало в себе ледники и арктическую тундру. Фактически, Моачтлоа со всей своей начинкой – ничто иное, как преобразованное тело Моакчи; остается лишь установить, является ли постепенное поглощение глыбы заурядным изменением ландшафта или каннибализмом, достойным всяческого порицания?

Но вот джунгли кончились, и в городе Тринадцатом Вертен Ю бросил в землю семя саванны, а в городе Двадцать Втором оставил зародыш гор. Защищаясь от убийц пустынями, долинами, озерами и реками, он в то же время повсюду искал следы Забытой Армии и чем дальше, тем больше встречал таких следов. Спертый воздух Земли Тернов наливался тоскою, горечью и злобой, повсюду кишели шпионы, и пять правителей стягивали к столице войска.

Немые, жестокие и печальные, солдаты Забытой Армии были неумолимы; точно так же, как Арваньо, они шли, чтобы "вернуться к жизни", "восстановить справедливость", "забрать свое".

Откуда же она взялась, эта Забытая Армия? Кто породил ее? Из каких нор она выползла?

***

История не сохранила имени человека, с которого начался поход живых мертвецов. Словно камешек, породивший обвал, он скрыт под грудой своих собратьев, и ненавистью ли, тоскою ли была пробуждена в нем таинственная сила – важно лишь то, что он был первым: магнитом, центром притяжения, рупором, транслирующим Зов на весь мир.

Вы, молодые и сильные, любящие и любимые, вы, сыновья и дочери, мужья и жены – взгляните на вашу Землю, суровую Землю Тернов! Как ни сера она без цветов, как ни жестоки ее законы, есть нечто такое, чего пяти правителям никогда у вас не отнять. Под грузом предписаний, в сетях бесчисленных правил, между шестеренок государственной машины – в ваших кухнях и спальнях продолжается обычная, повседневная, непобедимая и неукротимая Жизнь. Ваши ссоры и ваши хлопоты, ваши дети и ваши дома, самый тяжкий труд ваш и самое блаженное безделье – вот что останется с вами и в годы несчастий, и в дни жестокого гнета. Ибо, что бы ни случилось, вы пребываете в русле Жизни, и могучая эта река влечет вас в Будущее, которое по праву детской памяти уже сейчас принадлежит вам.

Да, оно ваше – ваше, ваше! – но скажите мне, как быть с теми, кто непричастен к Жизни, кто избылся и избыт из вашей памяти, кто ушел или был изгнан в обезлюбленное, обезлюдевшее пространство, за пределы здравого смысла и человеческого взгляда? Их – проигравших, мертвых, покинутых, разорвавших последние связи – вспомните ли?

Нет, напрасно было бы на это надеяться. Счастливые и свободные, вы не войдете в затхлые склепы, где мертвые грызут сами себя. Хотя они здесь, рядом с вами, в соседних квартирах, на одной улице – вас отделяет от них невидимая стена. Вам нечего сказать им, а они не снизойдут до того, чтобы вас слушать. Нигде вы не найдете такой гордости и такого самоуничижения, как в тех, кто отрезан от людей, вышвырнут на обочину, оставлен буквально с одним легким и половиной сердца – и живи, как хочешь.

В томительные вечера, когда мир – огромный, днем заслоняющий все несчастья – сжимается до размеров комнаты; когда ошибки растут, словно тени, а удачи видятся редкими проблесками во тьме; когда все тело ноет от нерастраченной силы, а ум один за другим перебирает варианты того, что мог бы сделать, но не сделал – побоялся, не сумел, не захотел; когда ни одна живая душа не печется о том, жив ты или умер, и из всех людей на свете ты предоставлен одному себе; когда нет смысла лгать, и понимаешь отчетливо: ты – ничто, тварь, нуль, голые боль и отчаяние в человеческой оболочке; когда растравляешь, одну за другой, старые раны; когда чувствуешь, как все лучшее в тебе гниет заживо, обращается в перегной – тогда и только тогда в груди твоей рождается томительный, тягучий и страшный Зов. В упорядоченном мире он был бы неслышен, ограничен стенками твоего черепа, но здесь, во Вселенной Сказки, где дух равен плоти и помысленное соперничает с сотворенным, Зов изливается из тебя в просторы всеобщего одиночества, и те, кому предназначено слышать, слышат его, как собственный голос.

«Ко мне!» – говорит он. – «Ко мне, брошенные любовники и обманутые жены, честолюбцы, потерпевшие крах, и мечтатели, познавшие разочарование! Ко мне, забитые бухгалтеры и мелкие сошки, одержимые ревностью и снедаемые отчаянием! Приходите ко мне, вы, кто никогда не ел досыта, не любил взаимно, не знал счастья, вы, кому остались лишь зависть и бессильный гнев! Приходите, неудавшиеся самоубийцы, истерики и негодяи, неудачники всех мастей, чей кредит жалости давно исчерпан, позоры семей, чьи имена вычеркнуты из всех завещаний, солдаты, продающие свои ордена, женщины, продающие свое тело! Приходите ко мне, мертвецы, лежащие в земле, великое подземное большинство, вытесненное живыми! Ваши могилы немы, надгробия стерты безразличием памяти, мертвый холод и смертный грунт – вот все, что у вас осталось. Ко мне, покинутые живые и забытые мертвые! Я поведу вас!»

Так говорит он, и в звуках его – страсть отчаяния, жажда жизни, которой иначе не вырваться, не найти дороги из тела. Зов настигает повсюду, и те, кто слышат его, выходят на улицы и впадают в единое человеческое море.

Вот Орбунди, раздавленный страхом, с умом-колодцем, в котором ничтожные глупости обрастают тысячекратным эхом. Былые поступки, былые слова прижимают его к земле, превращают в червя, в мокрицу, в скользкого гада. Ни в чем не повинный, Орбунди изобретает себе все новую и новую вину, пока самообличение не становится единственной его страстью, убийственной, но непреодолимой. Не ведая больше ни о чем, не имея ничего больше, он живет лишь затем, чтобы наказывать себя – ежедневно и ежечасно. «Страх и стыд, страх и стыд», – бормочет Орбунди, отходя ко сну; «Я никто, я никто», – шепчет он по утрам, просыпаясь. И лицо его, и жесты, и походка – все кричит: «Я виновен, я согрешил, я неправ». Но никто не оскорбит, никто не ударит Орбунди. Мир усвоил, что маленький нуль наговаривает на себя, что страшная и интересная вина его – выдумка от первого и до последнего слова. Окруженный одним лишь брезгливым равнодушием, отторгнутый от людей как липкий объект случайной жалости, похититель чувств, предназначенных для существ более достойных, Орбунди вступает в Забытую Армию, чтобы сказать миру: дайте мне роль горбуна – уродливого, но общепризнанно, ничтожного, но заслуженно.

А вот Алетто, отвергнутый, несчастный в любви дурак. Мир полон таких историй, и все же из сонма трагически влюбленных он один довел свою отверженность до предела, один отрешился от всего, что связано с Нею. "Пускай Она забирает все!" – думал Алетто. – "Веселье, танцы, всю радость, все счастье, весь мир – я ничего не хочу от Нее, я проживу и так!" В безумии своем он полагал это щедростью, благородством, стойкостью, достойной мужчины. Но мир не принадлежал ему, и поступок его не был жертвой. Отречение оказалось ловушкой, тупиком без выхода. Бессознательно мечтающий о том, чтобы ранить Ее своей болью, Алетто обрек себя на подлинные, не выдуманные муки. Желая навредить ей, он вредил лишь себе. Самообман поработил его, отрезал от жизни, иссушил и выхолостил душу. От прежнего полноводья, изобилия мыслей и чувств в нем уцелели лишь горечь и память о Ней, как символ всего, что Алетто когда-то утратил. Уже не любимой была Она, но подлой воровкой, лгуньей, живущей свободно и бесстыдно-радостно, пока он страдает во тьме. И вот Алетто поднялся из мрака и шел теперь с Забытой Армией возвращать себе мир, украденный Ею.

А Масканн – вы помните Масканна, остался ли он в вашей памяти? До того невзрачен этот человек, что забыть его – дело мгновения. Сколько таких, как он, рассеяно по одиноким жилищам, обречено день за днем повторять бессмысленный ритуал существования! Никому нет до них дела, даже им самим – и все же в каждом под маской равнодушия беззвучно бьется: "Не дайте мне уйти в ничто, я хочу, чтобы меня помнили!"

А Траггик с его мечтами и планами, терзаемый неврозами, беспомощный перед страхом смерти – Траггик, желавший сделать так много, но не успевший сделать ничего. Сколько таланта вложила в него природа, сколько страсти и своевольной силы! Траггик, Траггик – почему от него остались лишь угли? Не признать ли нам справедливым его поход против людей, его отчаянный крик: "Отдайте мне мою жизнь, верните мне мое время!"

Таковы были лица Забытой Армии, и хотя каждому солдату Зов сулил нечто конкретное, выстраданное, глубоко "свое", общая цель по мере слияния становилась все призрачнее, все химеричнее. То, что начиналось как жажда справедливости, мести, признания, счастья, единения с людьми, постепенно стало войной против Жизни как таковой. Уже нельзя было, утолив желания, остановить движение Забытой Армии. Как жаждущий любви не насытится любовью, как алчущему богатства вечно будет недоставать золота, так и Забытая Армия, поглотив Землю Тернов, не сумела бы заглушить свой голод.

***

Человек Упорядоченного мира, Вертен Ю понимал это. Пять правителей Земли Тернов считали иначе. Для них, трясущихся от страха в своем дворце, Забытая Армия была обычным преступным сбродом, ордой чудовищ, мятежниками, которых следовало задобрить или уничтожить. Как дракону предлагают деву, как от грозного соседа откупаются данью, так и правители один за другим отдавали Забытой Армии города с Седьмого по Двадцать Пятый. Вертен Ю был там, Вертен Ю видел, что с ними стало. Если можно убить камень, Забытая Армия убила камень; если можно отнять у людей удивление, радость, надежду, молодость, будущее, ампутировать зрение, вкус и слух – Забытая Армия сделала это, оставив лишь разум, чтоб ощущать утрату. Ведомые Зовом, ее солдаты иссушали живых, как губки. Казалось, пустыня надвигается на Землю Тернов, пустыня, которая и льстивую подачку, и самое яростное сопротивление поглощает столь же стремительно, сколь и равнодушно.

И все же пятеро правителей двинули в бой войска. Они не умели иначе, решение это диктовали соображения политики, государственной безопасности, престижа, пользы, наконец, здравого смысла. Подавить, разметать, любой ценой восстановить порядок – такой им был дан приказ, матерым и новичкам, пехоте и артиллерии, всем, кто посвятил жизнь разрушению металла и плоти. Армии Земли Тернов пришли в движение: пулеметы против Гнева, бомбы против Ярости, самолеты против Отчаяния, штыки против Зависти. Стоит ли говорить, что это была безнадежная, заранее проигранная война? Ибо сила Забытой Армии скрывалась не в телах, и хотя снаряды разрывали их, пули дырявили, огонь сжигал, сущность Армии оставалась нетронутой, а воля – непреклонной. Никакая военная мощь не могла заглушить Зов, никакой генерал не умел разрешить его мучительные вопросы. Остервенело отбиваясь от наступающих мертвецов, отвечая болью на боль и ненавистью на ненависть, солдаты пяти правителей отступали все ближе и ближе к столице, пока не оказались в кольце.

И Земля Тернов замерла. Казалось, из всех ее фигур, больших и малых, на доске действуют лишь четыре – садовник и трое убийц. Когтен, Клычмар и Клювд настигли Вертена Ю на пересечении Двенадцатого и Восемнадцатого квадратов, в месте, что ныне зовется Взлетом. То был один из бесчисленных аэродромов, стоявших в Земле Тернов, гнездо железных птиц, забытых и пилотами, и инженерами. Машины эти создавались для войны, когда-то их начинили бомбами и горючим, и даже теперь, десятки лет спустя, они по-прежнему были готовы к битве.

Это было удачей для Вертена Ю. План его требовал высоты, размаха, дать который могло только небо. Он взошел на борт бомбовоза, и убийцы последовали за ним. Он не имел при себе оружия, только Бутон – таинственный Предмет Нид, покровительствующий всем цветам и плодам неупорядоченной Вселенной. Ибо Вертен Ю, человек Упорядоченного мира, знал, что оружие бесполезно: с символом можно бороться лишь символом, а с чувством – лишь чувством.

Скажите мне, вы, предугадывающие любой поворот сюжета, – что ставят рядом с кроватями выздоравливающих больных?

Что кладут на могилы умерших?

Что бросают на сцену актерам?

Что служит знаком любви?

Чем просят прощения?

Награждают красивых и храбрых?

Что, спрашиваем мы вас, является символом жизни, красоты, свежести, чистоты, непреходящей памяти?

Вы уже знаете ответ, вы знали его с самого начала. Теперь расскажем о том, что случилось после – когда Вертен Ю выпрыгнул из открытого люка и с помощью Бутона обратил свое тело в цветы.

***

Представьте себе Забытую Армию – бескрайнее море людей, окутанных багровым туманом. Сила их – это Гнев, Отчаяние и Жажда Мести, а сами они давно уже пусты, это просто куклы, которым, кажется, уже не заплакать никогда и не засмеяться. Им не под силу даже понять, кем они стали и что утратили. Это горькое, страшное, но в чем-то и величественное зрелище.

Величественное, спросите вы? Величие в неудачниках, в мертвецах? Да, ответим мы, – величие безмерного падения и печаль, проистекающая из него. Оборванцы в грязных лохмотьях, женщины со следами былой красоты, неприметные ничтожества, трупы в истлевших мундирах – все они были марионетками Зова, обреченными преследовать несбыточную цель, все они заслуживали жалости не меньше, чем те, кого им довелось иссушить своими руками.

Но защитники столицы, глядя в незрячие глаза Забытой Армии, чувствуя на себе ее холодные руки, едва ли вспоминали о жалости. Забытая Армия наступала молча, убивала молча, молча терпела увечья – и безответность ее, непреклонность и неотвратимость казались уже проявлением рока, а не человеческих сил. Словно прорвался гигантский гнойник, и то, что живые счастливые люди гнали от себя, прятали, избегали, теперь шло на них, облеченное в плоть, ведомое тем, что превыше всякого понимания.

Громыхали пушки, лязгали затворы, вонзались в тела штыки, и сыпались на землю пустые гильзы. Одни солдаты плакали от бессилия, другие сражались с отвагою обреченных. И вот, когда поражение казалось неминуемым и надежда оставила сердца, с небес на Забытую Армию упали первые цветы – подснежники и душистые белые розы.

Цветы – это ли не абсурд, не глупая шутка? Как могли они остановить Забытую Армию – они, с их пестиками и тычинками, с беспомощными, жалкими лепестками? Конечно, в Упорядоченном мире, где люди – это люди, а цветы – всего лишь цветы, такое было бы невозможно. Но на дворе стояла эпоха Мифа, и Земля Тернов, такая суровая, холодная и реальная, купалась в безбрежном море Сказки, где Мысль и Дело, Материя и Дух перетекали друг в друга незаметно и силу этого мира делили между собой пополам. Анютины глазки, тюльпаны и ирисы, нежные хризантемы и колокольчики, торжественные георгины и бесхитростные гвоздики – цветы сыпались пестрым дождем, устилая землю под ногами, укрывая одежду и наготу. И всякий солдат Забытой Армии, что касался их, забывал о своей призрачной цели и посреди боли, страдания и смерти замирал наедине с собой, в глубокой задумчивости.

Ибо тем, кто чувствовал себя забытым, цветы говорили: "Вас помнят и любят".

Тем, кто считал себя виновным, они несли прощение и разрешение от мук.

Тем, кто замкнулся в себе, они напоминали о красоте Жизни.

Тех, кто пошел против мира, они примиряли с ним.

Тем, кого придавил к земле груз прошлого, они дарили понимание и облегчение.

Для тех, кто считал себя обойденным, они значили запоздалое признание.

А те, кто устал от жестокости, приняли их как знак мягкости, нежности и покоя.

В молчании смотрели солдаты пяти правителей, как рассеивается над Забытой Армией туман отчаяния и злобы, как Зов оставляет их братьев, и пустота заполняется раскаянием и сдержанной печалью. Опускались в землю мертвые, спокойные за свою память, и, словно статуи, стояли с опущенными головами живые. А цветы все падали и падали, и казалось, будто звучит прекрасная музыка, и разным чувствам еще есть место на земле.

Они поблагодарили бы Вертена Ю, если бы они могли.

Но увы – никто даже не знал его имени.

***

Рассказ окончен, и мы в замешательстве. Чего мы точно не желали, так это возбудить сочувствие к Вертену Ю. Скажем прямо: жалеть его – значит оскорблять его поступок, полагая, что можно было обойтись и без него. Подобный подход свидетельствует лишь о непонимании тех законов, по которым будет устроен грядущий упорядоченный мир. То, что нам кажется подвигом, для людей вроде Вертена Ю станет нормой, поскольку люди эти будут бесконечно нравственнее, добрее и мудрее, нежели когда-нибудь станем мы.

Но пока этих людей еще нет, и упорядоченный мир настанет совсем не скоро. Да, старые чувства – гордость, ненависть, зависть, тоска – породили Забытую Армию, но старые же чувства – любовь и нежность – рассеяли ее ряды. Не пристало ли нам поэтому оставаться хоть немного старомодными – восхищаться тем, что мы, люди неупорядоченного мира, считаем подвигом, и проливать слезы над тем, что у нас вызывает жалость? Не стоит ли быть довольными тем, что имеем? Все это трудные вопросы, и мы не беремся разрешить их в этом скромном рассказе – и без того сказали мы больше, чем следует.

Повелитель Красная Дама

Цикл ФОТУРО

ЧЕРНЫЙ ШАР

Я только успел налить себе суп, как Маша сказала:

— Видишь черную точку возле люстры?

Я поднял глаза. Действительно, в нескольких сантиметрах от лампочки неподвижно висела крохотная черная точка.

— Муха, наверное, — сказал я.

— Нет, — ответила Маша. — Не похоже. Посмотри, она, кажется, становится больше.

Я подавил раздражение — вечно этой дуре что-нибудь мерещится — и сказал:

— Да какая разница! Ешь давай, остынет.

— Саш, мне она не нравится.

О, Боже мой, подумал я. Опять…

— Маш, — сказал я. – Это просто черная точка. Что в ней плохого? Она же ничего не делает.

– Не знаю, – сказала Маша. – Мне просто неуютно. Я никогда таких штук не видела.

— Ты вообще в своей жизни мало что видела, – сказал я. – Забудь о точке и ешь суп.

Некоторое время мы ели молча. Наконец, Маша отложила ложку:

-- Все-таки я лучше позвоню папе, – сказала она. – Может быть, он знает, что это такое.

– Не смей, – сказал я. – Я не хочу его видеть.

– Но он, наверное, все объяснит…

– Я сказал – нет!

Маша замолчала. Я посмотрел на точку – действительно, она увеличивалась. Если сначала она была с булавочную головку, то теперь она сравнялась размером с мячиком для пинг-понга. Почему-то мне казалось это нормальным – растет и растет, хуже от этого никому не будет.

– Запомни, Маша, – сказал я. – Если ты хочешь оставаться со мной в хороших отношениях, никогда – ты слышишь? – никогда не приглашай сюда своего отца! Хватит с меня, понятно?

– Хорошо, – кивнула Маша. Однако я знал, что она врет. Стоит мне уйти, и она позвонит отцу. Тот приедет, и все начнется по-старому.

– Хорошо, – повторила Маша. – Я потерплю эту штуку. В конце концов, она же ничего не делает, так ведь?

– Да, – сказал я. – Абсолютно ничего.

– Только растет потихоньку…

– Да, – сказал я. – Просто потихоньку растет. Ты против?

– Я? – переспросила Маша. – Нет, что ты! Просто, знаешь, такое не каждый день случается…

– Верно, – согласился я. – Но это не значит, что мы должны звонить твоему отцу всякий раз, как что-то происходит.

– Не должны, – согласилась Маша. – Но знаешь… Давай, я ему все-таки позвоню – ну, так, на всякий случай?

– Нет, – сказал я.

– Но, Саша, – сказала она, – это же поможет…

– Нет, – сказал я.

– Саша… Посмотри!

Я взглянул наверх и увидел, что шар достиг размеров футбольного мяча. Это немного настораживало, однако дальше он пока что не рос.

– И? – сказал я. Но Маши уже не было в комнате. Из коридора доносился торопливый писк набираемого номера. Я различил пятерку, девятку, тройку… Номер ее отца!

Дальнейшее я помню плохо. Под рукой у меня оказался молоток, и она даже не успела вскрикнуть – так быстро все получилось.

С молотком в руке я стоял над трупом своей жены. Кровь уже остановилась, а та, что вытекла, впиталась в ковер. Надо было куда-то спрятать тело. Я посмотрел на шар, и почему-то мне показалось, что это наилучшее место. Он небольшой, но тело наверняка в нем поместится, решил я.

Я поднял труп жены и приблизился к шару. Он неподвижно висел в центре комнаты – абсолютно черный и словно невесомый. Тем не менее, когда я для пробы погрузил в него ноги трупа, он оказался вполне материальным – было такое чувство, словно я пытаюсь запихнуть жену в колодец, доверху заполненный илом. Вещество, из которого состоял шар, несомненно обладало массой. Почему же он тогда не отбрасывал тени? Почему?

Не думай об этом, сказал я себе. Твоя задача сейчас – избавиться от тела. Вот и занимайся ею. Видишь, этот шар – вполне удобная штука. Вот так, еще немного… Есть!

Тела больше не было. Вернее, оно по-прежнему оставалось, но уже заключенное в черный шар. Зародыш в яйце, вот на что это похоже – подумал я. Непроницаемо черная скорлупа, и только я знаю, что из него может вылупиться.

С этой мыслью я прилег отдохнуть. Совесть меня не мучила – то, что я сделал, следовало сделать давным-давно. Раскроить сучке голову! Отправить ее на корм червям! Я всегда ее ненавидел – с первого же дня свадьбы. Она шантажировала меня ребенком, а потом оказалось, что ее беременность – вранье, как и все остальное. Правда была лишь в том, что ее отец был крупной шишкой в местной администрации; он пригрозил мне, что если я брошу его дочь, то схлопочу десятку, не меньше. За что – найдется, у него хорошие связи в полиции.

Старику нравилось меня мучить. Он выбил для нас квартиру, подарил машину, периодически подбрасывал денег. Все это – с издевкой; сам я, мол, не способен обеспечивать семью. Частенько он заходил к нам, пил водку и спрашивал Машу: ну, на кой черт тебе он сдался? Посмотри на него: это же нуль. Но я понимаю – любовь, да. Любишь его?

Люблю, отвечала Маша и смотрела на меня так, словно я был ее любимой вещицей. Она владела мной – уж это ее отец понимал прекрасно. И я никогда не вырвался бы из ее власти, если бы не этот черный шар.

Странное дело: чем глубже я погружался в сон, тем меньше боялся этого шара. Он ведь помог мне, скрыл следы моего преступления. Какая разница, понимаю ли я, что это, или нет? Если он – зло, я и зло готов благодарить от всего сердца. Пусть он висит посреди гостиной, если ему так нравится – главное, чтобы о нем никто не узнал.

Но утром мои надежды рухнули. Я вышел во двор покурить, и Савельич, вахтер, спросил:

– Ну, как шарик-то? На месте? А то из домоуправления приходили, спрашивали…

– Что? – не понял я. – Какой еще шарик?

– Да обычный. Черный такой.

Меня прошиб холодный пот. Откуда он знает?

– Да вы не волнуйтесь, – сказал Савельич. – Об этом уже все знают. В газете же написали.

Он протянул мне газету, и на первой полосе я прочел:

СЕНСАЦИЯ! В КВАРТИРЕ ГРАЖДАНИНА КИСЛОВСКОГО, ПРОЖИВАЮЩЕГО ПО АДРЕСУ УЛ. КЛЮКВЕННАЯ, Д. 12, КВ. 47, ПОЯВИЛСЯ ЧЕРНЫЙ ШАР! ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ ШАРА НЕИЗВЕСТНО, ВЕДЕТСЯ РАССЛЕДОВАНИЕ.

– Опять на глупости деньги тратят, – проворчал Савельич. – Нет, чтоб трубы починить – шары изучают! Мешает он вам, что ли?

– Да нет, – сказал я растерянно. – Просто немного непонятно, вот и все.

– Ха! – сказал Савельич. – Непонятно! А что – все должно быть понятно? Вам что – легче будет, если вы все понимать станете? Раньше как было: вообще ничего не знали. Молния на небе – значит, Бог гневается. Помер кто – значит, судьба у него такая – помереть. А теперь напридумывали – фу ты, ну ты!

– Савельич, – взяв себя в руки, сказал я ему, – ну неужели тебе не интересно, что это за шар такой? Не каждый же день такое случается, чтобы бац – и шар посреди комнаты?

– Ну, шаров не было, – согласился Савельич. – Но мне, помню, дед рассказывал, что у них в селе покойник воскрес однажды.

– Как это?

– А вот так. Встал и пошел. Пришел на собственные поминки и стал поросенка есть. Ест, аж за ушами трещит. Ему говорят: ты, дядя, не больно-то налегай, тут помимо тебя люди есть. А мертвец возьми и зарычи – глухо так, страшно. Ну, оставили его в покое, а он поросенка съел и на капусту приналег. Тут уж всполошились. Кто такой, стали кричать, с какой стороны родственник? А он молчит и только капусту жрет. Ну, умял он, значит, ведро капусты, и тут его в пляс потянуло. Ночь на дворе, только свечей пара горит, все у стен притаились, а посреди избы мертвец пляшет – вот такая картина.

– И дальше что? – спросил я.

– Лопнул он, – сообщил Савельич. – И всех забрызгал.

– Чушь какая-то…

– И вовсе не чушь! Может, у вас так же будет? Повисит немного – и лопнет. Вы уж не стойте поблизости, а то мало ли что может приключиться…

– Хватит! – сказал я. – Не знаю, Савельич, что ты там напридумывал, но висит он смирно и лопаться не собирается. Я уже жалею, что вообще тебе ответил. Надо было промолчать.

Я отвернулся от Савельича и пошел прочь.

– Да зачем молчать, когда все знают-то! – сказал мне вслед вахтер.

На работе, как выяснилось, уже были в курсе моей проблемы:

– Саш, – сказал мне шеф, когда мы остались наедине. – Если тебе нужен отпуск, только скажи. А пока возьми вот, – и протянул мне конверт. – Тридцать тысяч. Извини, старик, но больше не могу.

– Ничего не понимаю, – сказал я. – Виктор Валентинович, но ведь до зарплаты еще две недели.

– Это не зарплата, это материальная помощь. У тебя сейчас, Саш, тяжелое положение.

– У меня все в порядке.

– Не придумывай. Тебе сейчас отдохнуть надо: переживания, то да се. Стресс, опять же. Да и потом, ты им только мешать будешь…

– Кому – мешать?

– Да ученым же. Сегодня звонили. Сказали: дайте Кисловскому выходной, мы к нему поедем шар изучать.

– И вы тоже знаете про шар?!

– Ну да, – пожал плечами. – В газете же напечатали, вот, посмотри…

– Да видел я уже! – сказал я. – В газете-то откуда узнали? Он же только вчера, пока мы обедали…

– Ну, этого я не знаю, – пожал плечами шеф. – Это ты у них спроси. Можешь прямо сейчас: отпуск мы тебе уже оформили.

– Как оформили? – растерялся я. – А проект? Мы же готовились…

– Закончим без тебя, не беспокойся. Все, Саш, у меня дела.

Я вышел из кабинета шефа, забрал у Светочки отпускные и решил заглянуть в газету. Надо же выяснить, откуда они узнали о шаре.

Наша городская газета называлась «Проводник». Располагалась она в небольшой пристройке у горсовета. Я нажал на пуговку звонка, и неприязненный женский голос ответил мне:

– О шаре сведений больше не принимаем.

– Я не о шаре, – сказал я. – Вернее, о шаре, но ничего рассказать не могу. Я сам хотел бы что-нибудь понять.

На другом конце провода замолчали. Молчание длилось около минуты, наконец, голос сказал:

– Проходите. Налево, вторая комната справа.

На двери кабинета редактора красовалась табличка – «Кверол Анатольевич Липунов». Кверол, подумал я, какое странное имя…

Сам редактор был маленький, толстый и очень суетливый.

– Здравствуйте! – протянул он мне руку. – Какими судьбами? Чайку, кофейку, может быть, отвар из шиповника?

– Спасибо, – ответил я. – Мне ничего не надо. Я только…

– Минуточку! – сказал редактор и схватил телефонную трубку. – Да, да, слушаю! Что? Нет, Каркасова мы печатать не будем, и не просите! Как это – обязательно? Да вы видели его материал? Это же ра-зо-бла-че-ние, понимаете вы или нет? Не надо меня просить – нет, нет и еще раз нет! Хоть что делайте! Что? Он стреляться хочет? Пусть стреляется! Обновить его – это не проблема! Да? – обратился он ко мне. – Чем могу помочь? Кто вы такой, собственно?

– Я – Александр Кисловский… – начал было я.

– Не продолжайте! – перебил меня редактор. – Шар, да? Ну, я так и подумал – шар! Вы, голубчик, не туда пришли, – похлопал он меня по плечу. – Мы вам ничем помочь не можем!

– Как это – не можете? – удивился я. – А как же…

– Без как же! Сказано – не можем, значит – не можем. Ну, не прессы это дело, понимаете, не пре-ссы!

– А чье же?

– Ученых из Института! Это пусть они с шарами разбираются, а нам своих забот хватает! Вы не поверите, но от меня требуют, чтобы я напечатал материал Каркасова! Каркасова, вы только подумайте! А вы его читали?! – он почти визжал. – Читали вы его?!

– Нет, – смутился я. – не читал.

– А почитайте! – редактор сунул мне в руки ворох скомканных листов. – Почитайте и подумайте, можно ли такое печатать? Это же черт знает что!

– Хорошо, – я взял бумаги. – Я обязательно прочитаю. Но скажите мне, пожалуйста, как вы узнали о шаре? Я, собственно, не в претензии, событие это и вправду замечательное и интересное для науки, но как? Я просто хочу сказать, что единственными свидетелями его появления были я и моя жена…

– Все вопросы к Цатурову! – отмахнулся от меня редактор. – Это его материал. Адрес спросите в приемной. Все, мне некогда, до свидания.

Я вышел из кабинета редактора несколько ошарашенный. Какой еще Цатуров? Воистину, это происшествие приобретает все более странный оборот. Я попытался обдумать события, что уже произошли. Итак, сперва была крохотная черная точка, которая за ночь превратилась в шар размером с футбольный мяч. Затем была моя ссора с Машей, которая кончилась тем, что я ударил ее молотком по голове. Странно, но даже теперь я об этом не жалел. Поступок казался мне правильным. Что еще? Я спрятал тело в шар – это был первый раз, как я с ним взаимодействовал.

В приемной я взял у секретарши адрес Цатурова. Делать мне все равно было нечего, и я отправился прямо к нему.

Цатуров жил в старом квартале, который после войны строили пленные немцы. Дома здесь были ветхие, двухэтажные, а обитали в них преимущественно старики. Возле подъезда, где была квартира Цатурова, я увидел разбросанные по земле еловые ветки.

– Кто-то умер? – спросил я мужика, сидящего на лавке.

– Ну да, – кивнул тот. – Журналист, молодой еще. Только вчера еще живой был, а сегодня – все! Эх, вот оно как бывает.

– А отчего он умер? – спросил я.

– Сердце, – сказал мужик.

Я вошел в подъезд, поднялся на второй этаж. Дверь в квартиру Цатурова была открыта, и туда-сюда сновали люди.

– Вы к кому? – спросила меня пожилая женщина. – Неужели к Гришеньке? – и залилась слезами. – Нету Гришеньки, умер мой сокол ясный!

– Антонина Григорьевна, успокойтесь, – попыталась утешить ее девушка в кожаной куртке. – Вы знакомый Гришин, да? – спросила она меня.

– Очень жаль, но Гриша только что скончался.

– Мои соболезнования, – сказал я. – Могу я взглянуть на тело?

Девушка посмотрела на меня настороженно.

– Поймите меня, – сказал я. – Мы с Гришей были близкими друзьями.

– Хорошо, – сказала девушка. – Только недолго, а то сейчас «Скорая» приедет.

Я вошел в квартиру и прошел в комнату. Труп лежал на диване, укрытый одеялом. Цатуров был молодой человек лет двадцати пяти, с редкими волосами и заячьей губой. В смерти лицо его побелело, нос заострился. Ниточка оборвалась – я ничего не мог от него добиться. Я попрощался с Антониной Григорьевной и вышел на улицу.

Пошел дождь. Я укрылся под навесом автобусной остановки. Мне было тоскливо, домой я возвращаться не хотел. Я не боялся шара, но мне было не по себе оттого, что я не понимал его. Рядом со мной присел человек. Я повернулся – и оторопел.

Это был Цатуров – то же лицо, но розовое, живое.

– Сигаретой не угостите? – спросил он.

Я пожал плечами – давно уже не курю.

– Хорошо, – сказал он. – Видели этот спектакль? Ну, молодцы, а?

– Кто молодцы? – спросил я. – Что это все значит?

– Хотел бы я знать, – ответил Цатуров. – Но хорошо стараются – и Варенька, и Антонина Григорьевна! Знали бы они, что это Борька Рябов у них там мертвый валяется!

– Какой еще Борька Рябов?

– Борька Рябов – мой сосед, – пояснил Цатуров. – Я его вместо себя оставил, ну, чтоб самому не помереть. Борька все равно алкаш, с его-то циррозом два месяца всего осталось. Вот он и помер, понимаете?

– Нет, – сказал я. – Ничего не понимаю. Объясните.

– Я бы рад, да не знаю как. Верите, голова кружится от радости! Жив остался, жив! Нет, для них-то я умер, но для остальных, для целого мира – жив! Тут в чем дело: теперь им понадобится какое-то время, чтобы разобраться.

– В чем?

– В том, кто есть кто, – сказал Цатуров. – Видите, Борька Рябов – это, в принципе, тот же я, только неудавшийся. Сбой в процессе обновления, все такое…

– Очень хорошо, – перебил я. – В любом случае, рад за вас. Но объясните, пожалуйста, как вы узнали о черном шаре?

– Что? – переспросил он. – Шар? Так вы Кисловский, да? Очень приятно. Ардлак Цатуров, – протянул он мне руку, – корреспондент «Проводника». Ардлак – это после обновления, а раньше был Григорий. Знаете что, Кисловский? Давайте не будем говорить на остановке. У вас есть деньги? Пойдемте в пивную, она тут поблизости. Там и поговорим.

Мы пошли в пивную. В этот час там никого не было, и мы сели за столик в углу.

– Шар, Кисловский, это, в сущности, ерунда, – начал Цатуров. – Он повисит и исчезнет, такое уж у него занятие. Куда хуже другое – оказалась запущена весьма неприятная цепь событий, очень неприятная, да.

– Стоп, – прервал я его. – Сперва скажите, как вы узнали о шаре.

– Как узнал? – сказал Цатуров. – Да очень просто. Мне позвонил профессор Каркасов – это мой бывший преподаватель из Института. Он сообщил мне о том, что в вашей квартире появился шар и предупредил, чтобы я в тот день не ночевал у себя дома. Кстати, – спохватился он, – надеюсь, вы ничего в этот шар не засовывали?

– Боюсь, что засовывал, – сказал я. Почему-то Цатурову я ничуть не боялся сказать о совершенном мной убийстве. – Вчера вечером мы повздорили с женой – в последнее время мы были не в ладах – и я не рассчитал сил…

– Понимаю, – сказал он неожиданно спокойно. – Я не осуждаю вас за ваш поступок – я и сам подставил вместо себя другого человека. Ваша жена – вы поместили ее внутрь шара, так ведь?

– Да, – сказал я.

– Что ж, если верить Каркасову, надо ждать всего, чего угодно. Видите ли, вы нарушили определенное правило. Я не могу сформулировать его точно, но в шар ничего засовывать нельзя. Это недопустимое действие. Рано или поздно вам это аукнется. Или не только вам – здесь ничего нельзя знать наверняка. Вы совершили вторжение, понимаете?

– Какое еще вторжение? – спросил я. – Вторжение куда?

– Неизвестно, – пожал плечами Цатуров. – Никто ведь не знает, что такое этот шар. Каркасов тоже не знал, хотя у него имелись некоторые предположения. Во всяком случае, он рассчитал время и место появления шара, а это уже кое-что. Плюс: вас не насторожила собственная реакция на шар? А реакция других людей? Не насторожила, нет?

– Нет, – сказал я и в тот же миг понял: а ведь это действительно странно. Почему и я, и Маша, и Савельич, и шеф, и редактор, да и весь город , похоже, воспринимают шар, как нечто само собой разумеющееся? Конечно, его собираются изучать, и даже статья в газете появилась с заголовком «СЕНСАЦИЯ!», но подлинной-то сенсации нет. Всем как-то все равно – есть шар, нет его. А ведь черный шар, висящий в воздухе – это не шутка, сказал я себе и похолодел: выходит, целую ночь я провел наедине с тем, чему в человеческом языке и названия нет?

Нет, решил я, теперь в свою квартиру я точно не вернусь. Буду ночевать в отеле, пока не кончатся деньги, потом пойду к знакомым. Пусть эти ученые исследуют шар, если хотят.

– Кстати, – спросил я. – Вы сказали Каркасов, да? У меня есть его заметка, материал, который не хотел опубликовывать ваш редактор…

– Что? – удивился Цатуров. – Можно посмотреть?

– Пожалуйста, – я протянул ему бумаги.

Цатуров схватил их и стал читать.

– Да, – сказал он. – Все, как я и думал. Это разоблачение. Допекли старика.

– Кто? – спросил я.

– Да коллеги из Института. Институт – слышали, наверное? Я его заканчивал. Паршивое местечко в плане людей – сплошь карьеристы и стукачи. Каркасова они травили дай Боже, вот он и рассердился. А кто бы на его месте иначе поступил? Хотя неосторожно, да, это факт. Ну, теперь за него возьмутся.

– В смысле – возьмутся? – спросил я. – Неужели его убьют?

– Нет, – сказал Цатуров. – Зачем такие ужасы? Просто засунут в черный шар – по договоренности понимаете. Ну, и будет он снова, как раньше.

– Ничего не понимаю, – сказал я. – Я уже совсем запутался. Вы можете мне ясно объяснить, что происходит?

– Нет, – сказал Цатуров. – Я, видите ли, сам ничего не понимаю. Можно я оставлю у себя заметку? – попросил он.

-Лучше верните, – сказал я. – Мне бы хотелось ее прочитать. В конце концов, ее дали мне, а не вам.

– Кому ее дали – это не имеет никакого значения! – неожиданно резко сказал Цатуров. – Заметка останется у меня. Мне она нужнее.

– Я бы попросил вас отдать ее мне, – сказал я, вставая.

Взглянув мне в глаза, Цатуров съежился. Что он там увидел?

– А вы пойдете дальше других, – сказал он. – Другие и жену не убивали, и в редакцию не ходили. Сидели и ждали, пока вырастет.

– Какие другие? – спросил я, тяжело дыша. – Что вырастет?

Цатуров обмяк.

– Опять все провалил, – сказал он. – Что за невезение такое… Ладно, держите, – он протянул мне заметку. – Все равно у меня дома таких уже штук пятьдесят валяется. Ну, что вы стоите – берите, вы же хотели? Читайте, вам никто не запрещает. Только там ничего интересного нет – обычный донос. Воруют, мол, спирт казенный пьют. Чушь! Вот что, Кисловский, – сказал он вдруг. – Хотите знать, что к чему – езжайте в Институт. – Там все ответы.

Я вышел на улицу. Институт был на другом конце города, мне пришлось взять такси. Снаружи институт выглядел совсем обычно: панельное серое здание. Я вошел внутрь, предъявил паспорт и получил разовый пропуск.

– Только не задерживайтесь, – предупредил меня охранник. – В восемь закрываемся, а сейчас уже полвосьмого.

У меня было всего полчаса, и я почувствовал, что схожу с ума. Кого я должен искать в этом здании? Зачем? Не лучше ли уйти?

– Кисловский, это вы? – окликнули меня сзади. Это был высокий тощий мужчина – лысый, с седой бородкой. – Так и знал, что вы придете. Пойдемте, мы вам сейчас все объясним. Следуйте за мной.

Что мне оставалось делать? Я пошел. Мы углубились в коридоры университета, пришли к лифту, спустились на три этажа вниз, вновь миновали череду коридоров и, наконец, остановились перед большой белой дверью.

– Это здесь, – сказал мой провожатый. – Вы первый, вам положено по возрасту.

Что ж, подумал я, положено так положено. Я вошел внутрь и застыл на месте. В центре ярко освещенной комнаты висел черный шар. Он был огромный – в десять раз больше того, в который я упрятал свою жену.

– Это ваш и есть, – сказал провожатый. – Пойдемте, я научу вас пользоваться аппаратурой.

Он выкатил из угла странного вида установку и принялся мне ее показывать.

– Смотрите, – говорил он. – Это фокусирует луч, а это позволяет управлять его движением.

– И что я должен сделать?

– Вы должны ни много, ни мало разрезать шар.

– Разрезать?

– Именно.

– Но…

– Нет, – мягко сказал мой провожатый. – Ваша супруга не пострадает. Напротив, вы увидите – о, совсем напротив…

Я подчинился. Я встал у аппарата и направил его на шар. Вспышка, и он лопнул, как перезрелый плод. Черная жидкость хлынула из него, а еще… Нет, я не мог в это поверить. Еще там была моя жена, и она была жива!

– Я оставлю вас наедине, – сказал мой провожатый. – Приятного общения.

Она стояла напротив меня – Маша, которую я убил. Абсолютно голая, с потеками черной жижи на теле – стояла и ничего не говорила. Молчал и я, чувствуя, что вот-вот сойду с ума. Все события этого дня сошлись в одно, и я понял все.

Вдруг Маша закашлялась. Изо рта у нее потекла черная струйка. Та самая жижа – она еще оставалась в ней. Взгляд Маши выразил муку, она протянула ко мне руки, и тут случилось страшное – потеряв равновесие, она упала и буквально рассыпалась на куски. Кожа ее во многих местах лопнула, хлынула жижа, и меня начало рвать.

***

Из-за толстого стекла на блюющего Кисловского смотрели двое – оба старики.

– В этот раз определенно неудача, – сказал Первый. – Цатуров опять все провалил. Если он не может должным образом подготовить реципиента, может быть, не обновлять его больше, а, Федор Геннадьевич?

– А вы бы лучше программировали матрицу, – сказал Второй. – Тогда бы он и вел себя поприличнее.

– Поприличнее! – фыркнул Первый. – А вы дайте мне материал поприличнее, тогда и сделаю. Цатурова же убрать из ДАНКЛИГа надо, он давно уже все только портит! А что в данном случае? Почему при обновлении случился коллапс?

– Неизвестно. Показатели вроде бы в норме…

– Коэффициенты сравнивали?

– Да. И Ревского, и Палинского. Все строго пропорционально. Черт его знает…

– Ладно, – Первый хлопнул коллегу по плечу. – Пойдемте лучше чай пить. Зиночка мне чай цейлонский привезла – аромат дивный!

Он повернул ручку двери, и перед Вторым распахнулась сплошная чернота.

– Прошу, – сказал Первый. – Порядок требует, чтобы младшие шли первыми.

– Но, Павел Георгиевич, – запротестовал Второй, – всего полгода разницы!

– Идите, идите, – покачал головой Первый. – Так надо.

И когда Второй с чавкающим звуком исчез в черноте, он повторил:

– Так надо.

ЛОРКЕНГАР

Все началось с того, что я спустился вниз за газетой. Я выписываю «Проводник» – это хорошая пресса, пусть временами и официозная. С особенным интересом я читаю фельетоны Цатурова – ей-богу, у него отменный стиль!

Я уже настроился на чтение, так что представьте мое удивление, когда я обнаружил, что газеты в ящике нет. Вместо нее там оказался прямоугольный предмет, завернутый в коричневую вощеную бумагу.

Я, было, решил, что это ошибка почтальона, однако адрес на посылке был указан мой: ул. Гранитчикова, дом 12, квартира 67. Более того, моим было и имя в графе «Получатель»: Вячеслав Игоревич Грушинский. Отправителем же значился некий Юнус.

– Черт знает что! – сказал я. – Юнус какой-то – знать не знаю никакого Юнуса!

Однако любопытство заставило меня все же развернуть бумагу. Внутри оказалась книга. На серой матовой обложке черными буквами было написано: ЛОРКЕНГАР.

– Ну, приехали, – произнес я озадаченно.

Оглавление оказалось столь же непонятным: первая глава называлась ДАНКЛИГ, вторая – МОРВИЗ, третья – ЗОНКЛИГ, а четвертая – МОНЕРОК. Последняя глава в книге именовалась ВВЕДЕНИЕ В ФОТУРО. Чушь какая-то, подумал я, после чего захлопнул книгу, поднялся в свою квартиру и поставил чайник. Кухню заливало солнце, воздух был прохладный и свежий.

Внезапно зазвонил телефон. Я взял трубку. Сперва были слышны только щелчки, затем незнакомый голос прохрипел:

– Эй, ГРЕЗ, ты меня слышишь?

– Да, – ответил я. – А с кем я говорю?

На другом конце линии закашлялись. Это был жуткий кашель – словно у туберкулезного больного.

– Вот до чего вы меня довели, – сказал незнакомец, откашлявшись. – Орешь на вас, орешь – так и голос сорвать недолго. А голос у меня разве казенный? Ты вот что, парень – ты книгу назад положи, слышишь? Не будь ВЕЙСТЛОМ!

– Кем-кем? – переспросил я.

– ВЕЙСТЛОМ! – рявкнул мой собеседник и снова закашлялся.

– Хорошо, – ответил я, дождавшись, когда он прекратит кашлять. – Не буду вейстлом или как там его. А насчет книги – если она ваша, я немедленно отнесу ее обратно.

– Она не моя! – сказал незнакомец. – Ты это, поосторожнее со словами! Она вообще – не чья-то!

– Как это? – удивился я.

– Гарвиг, ты только послушай! – заговорил он с кем-то еще. – Он ведь вопросы задает, а должен уже бежать выполнять! Да, ГРЕЗ я использовал, ты сам слышал! И ВЕЙСТЛ тоже… Ну, что ты думаешь? Хочешь сам? Ладно, дай только я в последний раз попробую… Слушай, – обратился он ко мне, – Твое дело сейчас – не вопросы задавать, а делать, что сказано, понял? Так что руки в ноги и клади книгу на место!

Признаться, меня задел его тон – не люблю, когда мне приказывают, тем более так грубо. Кроме того, любопытство завладевало мной все сильнее. Мне хотелось понять, что происходит, что это за книга, и почему человек на другом конце трубки так хочет получить ее назад. Странно было только одно: я почему-то не чувствовал никакого страха. Все происходящее казалось мне естественным, само собой разумеющимся.

– Ну! – поторопил меня собеседник. – Ты меня слышишь?

– А если я не хочу? – сказал я.

– Чего не хочешь?

– Возвращать книгу.

Молчание. Наконец, незнакомец переварил мой ответ. Он вздохнул и буркнул:

– Ну и черт с тобой. Жди звонка от Гарвига.

И повесил трубку.

Вот же идиот, подумал я и вернулся на кухню. Чайник уже вскипел, я достал из холодильника масло и нарезал хлеб. Я уже размешал сахар, когда телефон зазвонил снова.

– Здравствуйте, – на этот раз голос моего собеседника был чистый и благозвучный. – Грушинский Вячеслав, я не ошибся?

– Нет, – ответил я. – Вы – Гарвиг, по поводу книги?

– Да-да, – сказал Гарвиг. – Именно так. Но давайте пока забудем о книге и займемся непосредственно вами.

– Мной?

– Да, вами. Сейчас я одно за другим произнесу три слова. Ваша задача – слушать их внимательно, договорились?

– Ну, ладно, – сказал я неуверенно.

– Тогда начинаю. РАГО, – произнес Гарвиг, и я ощутил в висках легкую боль. – Чувствуете? Да, думаю, что да. Хорошо… НАГО! Повторить?

– Нет, – сказал я. Боль в голове улеглась, и на смену ей явилась непонятная легкость. Я чувствовал себя пакетом, из которого вытряхнули все содержимое.

– Отлично, – сказал Гарвиг. – А теперь завершающий штрих – САТО!

Последнее слово отдалось в моей голове колокольным звоном, однако больше ничего не произошло.

– Ну? – сказал Гарвиг, выждав минуту.

– Что – ну? – ответил я.

– Где ваш код обновления?

– Какой еще код?

– Ваш код обновления, – терпеливо повторил Гарвиг. – Три слова, которые я произнес, должны были запустить определенную последовательность.

– Ничего не понимаю, – признался я.

Гарвиг вздохнул.

– Невероятно, но факт, – сказал он. – Вы настроены, но не обновлены. Это значит, что вы воспринимаете все, как нечто, само собой разумеющееся, но при этом не являетесь частью сложившегося порядка. В некотором роде, Слава, – Гарвиг впервые назвал меня по имени, – вы – феномен.

Я фыркнул. Ну, конечно, феномен – это я-то!

– А если бы я был обновлен – или как там это называется? – спросил я. Что-то подсказывало мне, что лучше до поры до времени принять правила игры – так я сумею узнать больше.

– Тогда бы вы подчинились команде Брогсена, – ответил Гарвиг. – Он же назвал вас ГРЕЗом, а это запускает последовательность №12. Грязный прием, признаю, но что было делать? Вы могли попытаться открыть книгу…

– Что за последовательность №12? – продолжал я.

– Случайный набор действий. Вы бы съели бутерброд или выпрыгнули в окно – тут ничего не скажешь наверняка. Последовательностью №12 Брогсен хотел рассинхронизировать вашу настройку, вернуть вас в предшествующее состояние, чтобы с вами было легче справиться. Человек, вернувшийся в свое обычное состояние – гмм… – ну, скажем, оказывается изрядно дезориентирован. То, что для вас сейчас нормально, его бы повергло в шок. В таком состоянии достаточно звонка, чтобы вызвать сердечный приступ. Но не волнуйтесь, не волнуйтесь – мы давно уже не используем подобные методы. Брогсен, безусловно, получит взыскание, возможно, его даже лишат премии… Но – к делу.

– Слушаю, – сказал я.

– Сейчас у вас есть два варианта – либо дождаться нас с Брогсеном (мы будем только вечером), либо воспользоваться шаром. Шар я бы лично не советовал – ощущения не из приятных, а кроме того – возможен коллапс…

– Постойте, – сказал я. – А чего вы, собственно, хотите? Книгу?

– Книгу, – подтвердил Гарвиг. – А теперь еще и вас. Надо же выяснить, как получилось, что вы не обновлены. Повторяю, не волнуйтесь – это дежурная процедура. Так что вы выбираете – будете ждать нас или воспользуетесь шаром?

Я понятия не имел, что это за шар, и потому сказал:

– Приезжайте лучше вы.

– Ждите, – сказал Гарвиг и положил трубку.

Все это было очень странно. Ознакомлюсь-ка с книгой, сказал я себе, пока ее у меня не отобрали.

Книга лежала там, где я ее оставил – на телефонном столике. Я открыл оглавление: все на своем месте – таинственные ДАНКЛИГ, МОРВИЗ, ЗОНКЛИГ, МОНЕРОК и ВВЕДЕНИЕ В ФОТУРО. Я перевернул первую страницу. Лист был пуст, только внизу мелким почерком было написано: «Начинать лучше с ДАНКЛИГа – проверено опытом. Не заглядывай раньше времени в ЗОНКЛИГ, если, конечно, его видишь – есть риск, что нарушишь последовательность. Удачи!».

Ну, что ж – ДАНКЛИГ так ДАНКЛИГ, подумал я и открыл первый раздел. «Базовые операции» – так было написано в начале страницы, а под этой надписью шли ряды сложных геометрических фигур. Я листал ДАНКЛИГ до тех пор, пока не наткнулся на предупреждающую надпись: «СТОЙ! СНАЧАЛА СХЕМА №15! ПЕРЕРИСУЙ ЕЕ, НО СТАРАЙСЯ, ЧТОБЫ ЛИНИИ ПОЛУЧИЛИСЬ РОВНЫМИ!». Я подчинился. Фигура №15 походила на икосаэдр, в центр которого вписали трапецию. Тем не менее, в ней было что-то не так, но я не мог сказать что именно.

Я взял блокнот и приступил к делу. Это оказалось проще, чем я думал – то таинственное нечто, что настораживало в фигуре, совершенно не мешало ее срисовать. Когда я закончил работу, в коридоре явственно послышался скрип. Осторожно приоткрыв дверь, я увидел, что возле входной двери, черная, как смоль, стоит лошадка-качалка, один в один та, что была у меня в детстве. Да это и была она: приглядевшись, я увидел, что хвост ее изрядно потрепан – работа соседского пса, который грыз все подряд. С тех пор прошло почти тридцать лет. Давно уже нет на свете пса, да и лошадка канула в небытие вместе со всеми детскими игрушками, а я по-прежнему ее помнил. Что же я, выходит, попал в прошлое?

В который уже раз за сегодняшний день я не удивился. Это казалось мне естественным – если человек мечтает о прошлом, он обязательно найдет туда дорожку. Вот и я ее нашел – при помощи этой странной книги.

Я пошел на кухню – обычно из окна ее открывался вид на соседнюю высотку. Так и есть – сейчас там была стройка. Тридцать лет назад высотке только предстояло быть построенной.

Я снова открыл книгу. Сразу после предупреждения о схеме №15 появилась еще одна запись:

«ПОИГРАЛСЯ? МОЛОДЕЦ, ТЕПЕРЬ НАЧИНАЙ МОРВИЗ. ПОМНИ: ОН НИЧЕГО НЕ ПРЕДЛАГАЕТ, ЭТО ПРОСТО ПИЩА ДЛЯ РАЗМЫШЛЕНИЙ».

МОРВИЗ оказался коротким – всего несколько страничек, да и на тех текста немного. В основном, это были туманные изречения вроде:

Из всех загадок Мироздания ни одна не пугает меня так, как острый угол в треугольнике.

Проф. А. Тарлышев

Или даже:

Мы думаем, что манипулируем системой, однако на самом деле мы лишь щекочем ее в самых нежных местах. Содрогания, которые мы принимаем за перемены, есть всего-навсего приступы хохота.

Цейтлин

Завершали МОРВИЗ слова: «ДАНКЛИГ создает путь, ЗОНКЛИГ ведет по нему».

После этого я ожидал еще одного предупреждения от моего неведомого союзника, но ничего такого не было. Начинался ЗОНКЛИГ, и если верить краткой аннотации, раздел этот учил «сокращать и приближать». На первой же его странице была нарисована геометрическая фигура, более сложная, чем те, что были в ДАНКЛИГе. Подпись гласила: «Остальные 475 – вариации. Выбирай любую». Делать было нечего, и я начал листать ЗОНКЛИГ. Остановившись на фигуре №281, я принялся ее срисовывать. Едва я закончил, раздался звонок в дверь. Стараясь не издавать шума, я осторожно прильнул к глазку и увидел на лестничной клетке двух мальчишек лет десяти. Один был толстый, белобрысый – он сосал леденец. Другой был костлявый и такой рыжий, что слепило в глазах. Ожидая, пока я открою, они пререкались – при этом дохляк шепелявил, а толстяк сипел.

– Ну, ты и идиот, Брогсен, – говорил рыжий. – Мало ли что он не обновлен! Кто вообще сказал, что обновленный не может? Рябушинский из группы Исследования? Плюнь ему в харю! Даже необновленный может, если видит, понял?

– Да понял, понял, – отвечал толстяк. – Не ори. Подумаешь, увязли в ДАНКЛИГе, скинули тридцатку! Вернемся в институт, нас там обратно подконфигурируют. Каркасов вон вообще из ДАНКЛИГа не вылезает – и ничего ему не делается!

– Но Каркасов и ВВЕДЕНИЕ видит, идиот! – не унимался рыжий. – Да и шаров от него остается просто уйма, и ведь ни один не рассасывается! Сравнил Божий дар с яичницей! Меня больше интересует, почему мы здесь, хотя еще день? Мы же рассчитывали прибыть вечером!

– Это ЗОНКЛИГ может, – угрюмо ответил толстяк.

– ЗОНКЛИГ? – возмутился рыжий. – То ты не веришь, что он читает ДАНКЛИГ, то ты говоришь, что он и ЗОНКЛИГ разобрал? Брогсен, ты уж определись! Хотя да, – остыл он. – Судя по всему, ты прав. И если ЗОНКЛИГ работает…

– Значит, все идет своим чередом, – подытожил толстяк. – Слушай, Гарвиг, позвони еще раз, я просто до кнопки не дотягиваюсь.

– Ладно, – сказал Гарвиг и нажал на кнопку. Я открыл дверь.

– Ну, что я тебе говорил? – повернулся толстяк к коллеге. – ЗОНКЛИГ, как он есть! А ведь он нас еще и подслушивал? Подслушивал, а? – спросил он меня. – Отвечай!

– Это правда? – спросил меня Гарвиг.

– Да, – ответил я.

– Значит, ЗОНКЛИГ, – сказал Гарвиг задумчиво. – Брогсен, проверь квартиру – где-то он должен быть.

– Кто это – он?

– Шар, – ответил Брогсен и, пройдя мимо меня, отправился на кухню.

Некоторое время он гремел посудой, включал и выключал воду, открывал крышку чайника, пока, наконец, не воскликнул:

– Есть!

– Где? – спросил Гарвиг.

– Под раковиной!

– Размер стандартный?

– Чуть больше! Два и семь на троечку! Итого четыре по шкале Цейтлина!

– Ну, Слава, – сказал Гарвиг, – считайте, что вам повезло. Книга у вас? Пойдемте к вам в комнату, не будем мешать Брогсену.

Мы прошли в комнату. Я сел на диван, а Гарвиг устроился на высоком табурете и сразу принялся болтать ногами, как заправский мальчишка.

– Как затянет в чей-нибудь ДАНКЛИГ, так прямо удержаться не могу, – сказал он, заметив, что я наблюдаю за ним. – Когда я понял, что все это – ваших рук дело, я очень удивился. Технически, необновленный человек не может использовать ЛОРКЕНГАР. Он даже не может его заполучить. Таков механизм действия ЛОРКЕНГАРа, встроенная в него система защиты. Собственно говоря, книгой его можно назвать лишь очень условно. На деле это устройство связи, организованное по принципу ввода-вывода. Что-то вроде клавиатуры, если хотите. Есть базовый набор схем, но владелец ЛОРКЕНГАРа может его дополнить – в том числе и своей собственной схемой.

– Насчет последнего – не понял, – признался я.

– Ай, да что тут непонятного! – махнул рукой Гарвиг. – Сколько фигур в ДАНКЛИГе?

– Не помню, – сказал я. – В ЗОНКЛИГе их, кажется…

– Оставьте в покое ЗОНКЛИГ, мы до него еще не дошли! Где ЛОРКЕНГАР? Дайте мне его на минуту!

Я сходил за книгой. Принимая ее из моих рук, Гарвиг задержался на них взглядом:

– Надо же! – хмыкнул он. – Никаких признаков коллапса. Вы везунчик, Слава, большой везунчик! Но смотрите, – он открыл ЛОРКЕНГАР на ДАНКЛИГе. – Видите? Стандартный комплект включает в себя сто семьдесят восемь схем, в вашем же случае их – сто восемьдесят девять.

– И что это значит?

– А то, что любой человек, способный видеть ДАНКЛИГ, теперь сумеет обратиться к вам – везде и всюду, даже если вы умрете. Я, – Гарвиг показал на себя. – Брогсен. И другие. Вы, Слава, можно сказать, обрели бессмертие – или его довольно точную копию. Во всяком случае, воссоздать вас из шара теперь будет нетрудно. Вы включились в цикл. Кстати, – спросил он вдруг, – а какую схему вы использовали изначально?

– №15, – сказал я. – Ту, которую мне посоветовала книга.

– Ну да, – сказал он. – Так я и думал. Это схема Каркасова, нашего почтенного специалиста. У него очень тяжелый характер, и его частенько приходится обновлять, чтобы он не портил работу. Недавно это пришлось сделать снова, и Совет решил пока не возвращать его. Вот зачем он послал вам эту книгу – воспользовавшись его схемой, вы не только перенеслись в ДАНКЛИГ, но и воскресили его таким, какой он был. Ну, теперь жди проблем!

Я промолчал. Гарвиг повертел ЛОРКЕНГАР в руках и неожиданно спросил:

– Сколько глав вам открыты, Слава?

– Пять, – ответил я неуверенно. Подумалось почему-то, что я должен был назвать меньшую цифру.

– Первые пять? – глаза Гарвига расширились. – Брогсен! – позвал он. – Брогсен, иди сюда! Он видит первые пять разделов!

Из кухни вернулся Брогсен – руки его были перемазаны чем-то черным.

– Быть такого не может! – заявил он с порога.

– Какие разделы вы видите? – спросил меня Гарвиг.

– ДАНКЛИГ, МОРВИЗ… – начал я перечислять.

– С ними все понятно! – крикнул Гарвиг. – Что идет после ЗОНКЛИГа?

– МОНЕРОК, – сказал я.

– А дальше?

– ВВЕДЕНИЕ В ФОТУРО…

– И?! – крикнули в голос оба мальчишки.

– Все, – сказал я.

– Не может быть, – выдохнул Брогсен.

– Чего не может быть?

– Послушайте, Слава, – сказал Гарвиг. – Пройдя обновление, каждый человек получает возможность взаимодействовать с ЛОРКЕНГАРом. Это вы уже поняли?

– Да.

– Но взаимодействие ограничено определенным уровнем. Это зависит от природных данных, ну и кое-что дает выучка. Я могу видеть ЗОНКЛИГ и пару раз, на мгновение, мне удалось заглянуть в МОНЕРОК. Брогсен видит только ДАНКЛИГ – его начали учить слишком поздно, да он и туповат от природы.

– Эй! – сказал Брогсен, но Гарвиг не стал его слушать:

– Профессор Каркасов, – продолжил он, – после долгих лет практики освоил в совершенстве ВВЕДЕНИЕ. А вы можете видеть его уже сейчас – понимаете, что это значит?

– Нет, – сказал я. Я действительно не понимал.

– Это значит, – сказал Гарвиг торжественно, – что вы можете достичь ФОТУРО. Слышишь меня, Брогсен, мы должны помочь ему это сделать!

– Я помню, – ответил Брогсен. – Инструкция №17. Ты сам-то готов? Какую глотаем?

– Что вы собираетесь делать? – спросил я.

– Мы помогаем вам, – сказал Гарвиг и повернулся к Брогсену. – Желтую, я думаю, она вернее.

Он порылся у себя в карманах и достал плоскую коробочку. Внутри нее оказались две пилюли лимонно-желтого цвета.

– Слушайте, – сказал я, – я не хочу ничего такого! Можете просто забрать книгу и…

– Не мешай! – оборвал меня Брогсен. – Гарвиг, какой у тебя номер в ДАНКЛИГе?

– Сто одиннадцатый, – ответил тот. – А у тебя?

– Сто пятьдесят второй.

– Послушай, – обратился Брогсен ко мне. – Мы сейчас сделаем кое-что, но ты не бойся. Это все не имеет значения. Важно, чтобы ты сумел прочитать ФОТУРО. Если все получится, ты сможешь нас навестить. Просто открой ЛОРКЕНГАР на ДАНКЛИГе и используй схемы, которые мы тебе назвали. Мы будем ждать тебя.

– До встречи, – сказал Гарвиг – и проглотил таблетку. Брогсен последовал его примеру. Это случилось быстро, и вот двое мальчишек лежали мертвыми в моей комнате.

Я не успел им помешать. Но хотел ли я им помешать – вот в чем был вопрос. По-видимому, они знали, что делали. Думаю, они хотели дать мне понять, что совершают нечто важное, нечто, чем я не имею права не воспользоваться. Они хотели подтолкнуть меня к последнему шагу.

Я взял книгу. Все разделы были на месте, но добавился еще один, шестой – ФОТУРО. От этого слова у меня мурашки пошли по коже. А над оглавлением дрожащим почерком было написано: «ВСЕ-ТАКИ ТЫ ПРИШЕЛ. СМЕЛО ПРОЛИСТЫВАЙ ОСТАЛЬНОЕ – ПУТЬ ОТКРЫТ».

Я послушался. Дрожащими руками я пролистал ДАНКЛИГ и МОРВИЗ, миновал ЗОНКЛИГ, МОНЕРОК и ВВЕДЕНИЕ, и остановился перед таинственным и манящим словом – ФОТУРО.

Мгновение – и я перевернул страницу.

***

Высоко над городом появился большой черный шар.

ФОТУРО

…а на деле все очень просто: есть ряд явлений – черные шары, различные функции ЛОРКЕНГАРа, обновление и т. д. – изучение которых дает основания полагать, что все вместе они образуют некое целое. Вместе с тем, когда мы пытаемся воспроизвести эти явления в необходимом порядке, мы всякий раз сталкиваемся с отсутствием качественно нового результата. Отдельные части целого работают, как надо, но то, к чему они обращаются – не действует.

Представьте, что вы собираете мозаику: вроде бы у вас уже сложилась цельная картина, но когда вы кладете завершающий фрагмент, оказывается, что все это время вы собирали бессмыслицу. Вместо предмета или человеческого лица – хаос линий, мешанина цветов. Вы не понимаете, почему так получилось, знаете только, что вплоть до самого конца все шло, как по маслу, все имело смысл и укладывалось в определенную схему. Так вот, каждая деталь этой мозаики безупречна и предоставляет в наше распоряжение богатейшие возможности – проблема именно в том, что мы должны собирать мозаику, а не играться с отдельными деталями. Сказав «А», мы должны говорить и «Б», а «Б» сказать невозможно.

Вот, к примеру, черный шар может следующее:

1. Перемещать объекты на короткие расстояния

2. Восстанавливать органические повреждения

3. Воскрешать мертвых при помощи схем из ДАНКЛИГа (иногда возможен коллапс, но это большая редкость)

4. «Обновлять» человека, синхронизируя его с ЛОРКЕНГАРом

5. Дублировать человека или предмет

Потрясающие возможности, не правда ли? Мы могли бы ими удовлетвориться, когда бы не ЛОРКЕНГАР, который является следующим этапом процесса. ЛОРКЕНГАР необходимо (!) использовать, и это приводит к краху.

Тем не менее, начинается использование ЛОРКЕНГАРа тоже вполне логично. ДАНКЛИГ сам по себе способен вернуть человека во времени, переместить его в конкретный, очень важный для него момент.

ЗОНКЛИГ позволяет человеку ускорить течение своей судьбы – при этом обязательно, чтобы человек уже пользовался ДАНКЛИГом, и его диаграмма получила номер. На первый взгляд все это имеет смысл – используя ДАНКЛИГ и ЗОНКЛИГ, человек приближается к своему подлинному предназначению, каким бы оно ни было. Вместе с тем, очевидно, что что-то не работает – когда человек использует ФОТУРО, он исчезает, и появляется новый черный шар.

Какое-то время мы считали, что так и должно быть, что это и есть подлинный результат действия ФОТУРО, однако со временем выяснилось, что черный шар – это всего лишь орудие, с помощью которого можно научиться использовать ЛОРКЕНГАР. Выходит, что целью процесса является сам процесс? Замкнутый цикл?

Нет, этого не может быть: в ходе взаимодействия отдельных частей процесс демонстрирует непрерывную тенденцию к усложнению, и нет оснований полагать, что конечная стадия есть наиболее простая. На данном этапе исследований мы считаем, что взаимодействие с ФОТУРО теоретически должно вести на новый этап – при условии, что некий респондент, к которому мы обращаемся посредством ФОТУРО (ведь, в сущности, все части ЛОРКЕНГАРа – суть особым образом сфабрикованные депеши), ответит нам. Поскольку же респондент не отвечает, процесс вынужден начинаться заново. Так образуется цикл, и у нас нет предположений, как можно его прервать. Возможно, что прервать его нельзя – тогда мы обречены на бесконечное повторение. Если ФОТУРО – действительно способ раскрыть человеческое предназначение (на это указывают ДАНКЛИГ и ЗОНКЛИГ), то наш мир – ловушка, из которой нет выхода. Барабан в шарманке крутится, но мелодию заело, и шарманщик молчит.

При желании из этого можно состряпать недурную метафизику. Мол, черные шары, ДАНКЛИГ, дающий власть над временем, ЗОНКЛИГ, управляющий судьбой – это части Божьего всемогущества, изучая которые мы можем надеяться познать Творца. Обновление же, которое мы проходим, чтобы использовать ЛОРКЕНГАР, это таинство крещения – недаром после него мы берем себе новые имена – и так далее. До полноценной религии тут совсем недалеко.

Но непостижимый последний этап – ФОТУРО – кладет предел нашей фантазии. Чтобы мы ни творили при помощи доставшихся нам фрагментов мозаики, какие бы чудеса не были нам доступны, единственное, что мы знаем наверняка – это то, что ответа не будет.

Юнус Каркасов,

Докладная записка д-ру Цейтлину,

ДАНКЛИГ, ночь с 13 августа на 13 августа 20.. г.

КВОНЛЕД

Когда стало ясно, что ФОТУРО не действует, и цикл завершить невозможно, мы странным образом успокоились – все, кроме Квонледа. Из чистого упрямства он настаивал на продолжении эксперимента – не получилось, мол, в этот раз, так получится в следующий. Когда же ему растолковали, что дело не в количестве опытов, а в самих законах мироздания, что не допускают осуществления ФОТУРО, он грохнул кулаком по столу и сказал:

– Требую пересмотра законов мироздания!

– Это не человек, это таран какой-то, – пробормотал Каркасов. – За таким надо глядеть в оба, ведь не выдержит.

И он был прав, ибо Квонлед, не умея приспособиться к обстоятельствам, в конце концов, восстал против бессмысленности мира и объявил во всеуслышание, что у себя в лаборатории собирает – ни много, ни мало – Машину Цели!

Что, всполошились мы, да не может этого быть! Может, улыбался Квонлед и охотно делился со всеми желающими своим замыслом:

– Я просто перевернул проблему с ног на голову, – говорил он. – Согласно нашей теории ФОТУРО не действует потому, что нечто, к чему оно обращается, не отвечает. Впору отчаяться, однако я спросил себя: а должно ли существовать это самое нечто? Не обращен ли вопрос ФОТУРО к нам самим? Что, если именно мы, а не кто-то там, неизвестно где, должны на него ответить?

Если это так, тогда над нами не довлеет рок, и нет в мире такого потолка, которого, поднимаясь все выше, мы рано или поздно должны достичь. Мы не прокляты, нет – дело в том, что раньше мы полагались на случай там, где взять ситуацию под контроль следовало с самого начала. Для этого я и решил создать Машину Цели. Понимаете? Нет? Хорошо, объясняю популярно: депеши ФОТУРО требуют наличия адресата, и моя Машина создаст этот адресат, разрывая тем самым цикл. Как она это сделает? Спросите что полегче! Не знаю, это ее дело. Ждите демонстрации! Все!

Квонледа слушали, Квонледу аплодировали, но мало кто принимал его всерьез. Скорее всего, единственным человеком, относившимся к Квонледу серьезно, был сам Квонлед. И все же, когда он – большой, грузный, с нахмуренным лбом – вновь и вновь обходил свою машину, мы чувствовали невольное уважение. В такие минуты Квонлед напоминал подвижника, из тех, что носили власяницу, проповедовали птицам Слово Божье и годами вытачивали из куска дерева собственный гроб.

Мы не понимали Квонледа, это было очевидно. С ЛОРКЕНГАРом подмышкой, в компании черных шаров мы, отдадим себе должное, устроились в этой жизни недурненько. Целый каравай был нам недоступен, но и крошки со стола – это тоже неплохо, особенно если одна крошка – это бессмертие, другая – вечная молодость, третья – власть над временем, и так далее. В конечном счете, пресловутое «предназначение человека» – истинная задача ФОТУРО – оказалось невостребованным. Мы сожалели о нем, но понарошку, для галочки. Так полагалось, однако про себя мы давно уже решили, что главное – быть счастливыми здесь, сейчас.

Квонлед же был из тех, что упорно взыскуют смысла бытия, даже себе во вред. Что движет такими людьми? Почему ядра их сердец бьют в эту непоколебимую крепость? Никто не знает.

Странно, но никто не помнит, когда именно Квонлед запустил свою машину. День тогда был или ночь? Шел дождь или было ясно? Здесь наша совершенная память неожиданно подводит нас. Не следствие ли это его эксперимента? Увы, Квонледа спросить не получится – после первого запуска Машины он исчез. По словам очевидцев – словно растворился в воздухе. Был – и нету.

Несколько дней мы ожидали обычных последствий – черного шара и обновления. Шар, однако, так и не появился, более того – из ДАНКЛИГа исчезла схема Квонледа, так что вернуть его мы больше не могли. Вновь перед нами во весь рост стала тревожная неизвестность. Удался эксперимент или провалился? Сумел ли Квонлед разорвать замкнутый круг?

Скорее всего, мы уже получили ответ на этот вопрос, просто не желаем его понимать. Ответ этот заключается в новом разделе ЛОРКЕНГАРа, который не так давно появился перед ДАНКЛИГом. Раздел называется КВОНЛЕД и состоит из одной единственной фигуры. На пользование ею ученый совет Института наложил запрет – до выяснения обстоятельств. Вероятно, запрет этот – бессрочный, но нас это волнует мало: и без того ни один обновленный не рискнет пойти по стопам Квонледа. Постиг он предназначение человека или нет – неважно, ведь что мы к нему, что он к нам – одинаково не можем пробиться.

Перед запертыми воротами застываем мы в гнетущем молчании. Квонлед ушел, не оставив нам надежды – возможно, мы должны обрести ее сами.

Повелитель Красная Дама

Мы

Ф а к т

значительной не знал эпохи

конец и смерть родные блохи

осталось что

лежать и зреть

и на себя в кулак смотреть

осталось что

сидеть и гнить

из смерти чудом вырвать нить

которые мёртвые

которые нет

идите четвёртые

в тот кабинет

здесь окончательно

Бог наступил

хмуро и тщательно

всех потопил

Б о г (подымаясь)

садитесьвы нынче мои гости

В о п р о с

мы где?

О т в е т

мы кости?

к о н е ц

А. Введенский, "Факт, теория и Бог".

Голос сказал: «ПРОСНИСЬ» — и я проснулся, и некоторое время ждал в темноте, заменявшей мне мир. Голос сказал: «СМОТРИ», и я открыл глаза и увидел высоко над собой пластиковый потолок и тронутые ржавчиной балки. Голос сказал: «СЛУШАЙ», и я услышал стук своего сердца, смутный гул огромных цехов — надо мной, подо мной, повсюду — и прерывистый, постепенно затухающий лязг, как если бы кто-то железный, спотыкаясь раз за разом, уходил от меня все дальше, в неведомую, манящую глубь.

Наконец я получил приказ чувствовать и ощутил холод ложа, жесткость крахмальной простыни, укрывающей меня до груди, застывшее озерцо слюны в уголке рта, нарастающий зуд в ногах, безвольную тяжесть левой руки и странную пустоту на месте правой. Хотя рот мой не помнил вкуса пищи, я не чувствовал голода или жажды. Грудь поднималась и опускалась, нос пропускал воздух, глаза не уставали от света. Я был абсолютно исправен, готов действовать и знал, что рождён для чего-то.

Голос сказал: «СВЕРЬ СЕБЯ С ОБРАЗЦАМИ».

Я сбросил с себя простыню и сел на операционном столе — нежно-розовый, шелковистый, дрожащий и безволосый, в окружении капельниц и хирургических ножей. Не считая крохотного островка, где я появился на свет, комната была абсолютно пуста. Стены ее, когда-то синие, облупились, потрескались и местами разбухли от влаги. Источником света служила панель на потолке. Единственная дверь была приоткрыта, за ней в полумраке виднелись ступеньки, ведущие наверх. Встав на пол, я очутился в луже воды, скопившейся под столом, и вызвал в памяти Образцы — два силуэта разных пропорций, один широкоплечий, с развитой мускулатурой, другой широкобедрый, с выступающей грудной клеткой. Это были люди, мужчина и женщина, и я, подобно им, тоже был человеком.

Методично, не пропуская даже самых затаенных мест, я ощупал себя и пришел к неутешительным выводам. На месте правой руки я увидел багровый рубец, но и без того до образцового совершенства мне было далеко. Прежде всего, в половом отношении я был существом ущербным: лишенный пениса или вагины, я не мог назвать себя ни самцом, ни самкой. Все выделительные органы заменяла примитивная клоака, в которую, судя по всему, выходили и мочеточник, и прямая кишка. Хотя по голосу я определил себя как представителя мужского пола, телосложение мое было неопределенным, и отсутствие волос лишь усложняло идентификацию. Напуганный, я воззвал к Голосу, но тот потребовал от меня успокоиться, взять себя в руки, быть достойным неведомой цели. Конечности мои гнулись, пальцев везде было ровно пять, моторика действовала безукоризненно, и я в полном согласии с чужой волей признал себя пускай и неполноценным, но, в целом, годным для исполнения своей миссии — какой бы она ни была.

Пора было двигаться, искать ответы, и первым делом я решил обмотать себе ноги, ибо они к тому времени уже порядком замерзли. Разорвав простыню, я заметил на ней номер 2316, но не придал этому никакого значения. Не беспокоило меня и то, кто я, кем создан, что со мной будет. Я был рабом, целеустремленным рабом, я должен был идти, и вот, нагой, с обмотанными ногами я отправился в путь.

Отворив дверь, я вдохнул воздух лестницы, и он был уже другой, не похожий на тот, каким я дышал в своей комнате. Он был суше, и в нем чувствовался привкус масляной смазки. Машинный гул здесь был слышнее, перила лестницы слегка вибрировали ему в такт, и даже через обмотки я чувствовал могучее гудение, пронизывающее ступени. Меня окружал полумрак, единственный свет исходил из комнаты за спиной, и жалкие крохи проливались откуда-то сверху, словно я стоял на дне глубокого колодца. Не помню, сколько длился мой подъем, в темноте я совсем потерял ощущение времени. Кроме того, отметок на этажах не было, и я не мог сказать, как высоко уже зашел. Периодически мне попадались пустые площадки с намертво заваренными дверьми, я пробовал стучать по ним, и они отзывались звоном — значит, за ними была пустота. Я не испытывал страха, но спустя какое-то время заметил странную вещь. Пока я стоял на месте, все было тихо — но к каждой серии моих шагов, к их глухому шуршащему звуку примешивалось легкое царапанье, как если бы что-то острое слегка задевало камень ступеней.

Разрыв постепенно сокращался. На последнем отрезке, когда чужие шаги уже не мерещились, а звучали явно, не маскируясь под мои, я помчался по лестнице со всех ног. Несмотря на обмотки, пару раз я довольно сильно ушиб пальцы — и каково же было мое разочарование, когда таинственного незнакомца я упустил в последний миг. Кое-что я успел увидеть — черноту за дверью и ускользающий в эту черноту фрагмент не то щупальца, не то хвоста, извивающийся по полу змеею. Хотя движения его были вполне живыми, металлический блеск выдавал в нем искусственную природу.

— Подожди! — крикнул я, но дверь уже захлопнулась, и все, что мне оставалось – колотить по ней единственной рукой, пока от ударов не начало ныть предплечье. Раздосадованный, я уселся на ступеньки и хлопнул себя по щеке. Кем бы оно ни было, это существо, я мог добиться от него ответов или даже помощи! Быть может, оно могло рассказать, чего ждет от меня дремлющий в моей голове Голос. Провал, провал с самого начала!

Я отвешивал себе пощечину за пощечиной, придумывал прозвища пообиднее: неполноценный, уродец, кретин – как вдруг в дверь изнутри постучали. Это был короткий, почти насмешливый стук – раз, два, три – но он говорил о том, что незнакомец не ушел, что он все это время оставался здесь. Взволнованный, я приложил руку к железу и почувствовал — скорее нутром, чем кожей – что с той стороны двери этот таинственный Он сделал то же самое, и что сейчас нас отделяет друг от друга лишь тонкий слой металла.

Оно выросло у меня в голове, какое-то самостоятельное воспоминание, не зависимое от воли Голоса, порожденное не программой, заложенной в меня, но материалом, из которого я был сделан. Это походило на вспышку, взрыв клеточной памяти – так или иначе, я понял вдруг, что эту руку, или щупальце, или зонд, который я ощутил по ту сторону двери -- я знал и раньше. Его помнило мое тело, бедное и несовершенное: в его пределы эта конечность вторгалась самонадеянно, нагло, без спроса – сшивая сосуды, переставляя органы, готовя к запуску чувства, внедряя ядро в тщательно обработанный мозг.

Мое тело оказалось умнее меня. Раз за разом проходя один и тот же маршрут, стоя перед запертой дверью, чувствуя за ней кого-то Иного, оно отпечатало в себе: это все не впервые, до тебя были другие, ты – один из. Погоня, сегментированный хвост, прикосновение высвободили это знание, и я увидел себя в комнате, на операционном столе, а надо мной, в свете переносной лампы, маячили нерешительно застывшие лапы со скальпелями в отростках и трехглазая голова на телескопической шее. «К-ВОТТО» – значилось у нее на лбу; «К-ВОТТО» – так звали моего создателя, а я, лежавший перед ним, как вскрытая лягушка, одновременно и был в этом видении собой, и не был.

***

Несомненно, тело принадлежало мне – бессознательную боль его я чувствовал, как свою – и, вместе с тем, оно имело волосы, обе руки, и пах его был пахом мужчины. Отличалась и кожа: мой розовый, шелковистый, блестящий покров казался пародией на ровную молочную белизну прежнего меня. Хотя при начальном осмотре я не придал этому значения, ныне я очнулся словно бы с содранной шкурой, без верхнего слоя самой надежной, природной своей одежды. Осознать это было неприятно, и меня пронизала невольная дрожь отвращения.

Одновременно я понял и другое – то, что произошло, было не моим провалом, а тщательно смоделированной ситуацией. Я все еще не знал, союзником его считать или тайным врагом, но было очевидно: там, куда я направляюсь, мне следует полагаться на Голос, а лишние колебания ведут к гибели.

Я поднимался по лестнице, и постепенно вокруг меня светлело. Стены здесь были шершавее тех, что остались внизу, пунцовой чувствительной кожей я ощущал каждую их неровность, каждые выбоинку и бугорок. Местами их испещряли трещины, не раз я натыкался на ручейки, стекающие к ступеням. Гул, сопровождавший мое восхождение, теперь слышался еще отчетливей, его составляли словно бы разные голоса – низкое гудение огромной системы, короткие ревы моторов, монотонный вой сирены, тяжкие удары металла о металл и визг торможения, растяжения, сжатия. Все вокруг меня действовало, жило своей тайной жизнью, и я хотел прикоснуться к ней, узнать, чему служат эти невидимые механизмы.

Наконец я добрался до последнего пролета, и дверь, оснащенная пыльной лампочкой, оказалась не заперта. Я толкнул ее и очутился в круглом белом зале, служившем, судя по всему, распределительным узлом, ибо проход, из которого я вышел, был в ней одним из многих. Над каждой дверью светилась панель, и почти все они вели вниз – как я понял, к таким же комнатам, как та, в которой я появился на свет. Еще одна дверь скрывала за собой кладовку, полную ржавых деталей – едва я зашел внутрь, как закашлялся от поднятой пыли. Пластиковый пол зала был неровным, его покрывала густая сеть бороздок и царапин, которые кое-где складывались в подобия следов трехпалой ступни. Мог ли таинственный «К-ВОТТО» быть тем, кто их оставил? Сколько же раз тогда пришлось ему ходить от двери к двери? За последней из них почти наверняка скрывался выход. Желто-красная, с винтовой ручкой, она выглядела почти новой; едва я коснулся ее прохладной поверхности, Голос заговорил со мной.

«ЗАПИСЬ ОДИН», – сказал Голос. – «МЫ НЕ МОЖЕМ ГОВОРИТЬ С ТОБОЙ ДОЛГО, КОНТРОЛЬНОЕ ЯДРО РАССЧИТАНО НА ПЕРЕДАЧУ ПРОСТЫХ КОМАНД. СЛУШАЙ И ЗАПОМИНАЙ: ОН БЕЗУМЕН И НЕ ПУСТИТ ТЕБЯ ПРЯМОЙ ДОРОГОЙ. ПРИДЕТСЯ ОБМАНУТЬ ЕГО, КАК В ПРОШЛЫЙ РАЗ. БЕРЕГИСЬ ВЕЩЕЙ, СТИМУЛИРУЮЩИХ REM-ПРОЦЕСС. ВПЕРЕД».

***

Впервые я услышал от него связную речь, а не механическое указание. Конечно, в этом было больше загадок, чем пользы, и всё же мне отныне предстояло быть не просто марионеткой, но существом, способным принять решение.

Я вздохнул свободнее и повернул ручку. Дверь подалась плавно, без скрежета, петли ее были хорошо смазаны. Передо мной открылись высокий потолок, весь перевитый трубами, и узенькая дорожка между двумя рядами огромных цистерн. Выкрашенные в приятный бежевый цвет, все они были снабжены кранами и хитроумной системой датчиков с подсвеченными циферблатами. На ближайшей ко мне цистерне было написано «73%», соседка ее щеголяла ровно очерченными «90%», остальные, доступные моему взору, колебались от пятидесяти до тридцати двух. Насколько я мог понять, то была концентрация хранящегося в цистернах вещества; датчики регистрировали давление, температуру и отсутствие вредных примесей. Я сам не заметил, как в рассуждениях своих легко перешел на сложные технические термины: видимо, ядро, ранее снабдившее меня знанием медицины, содержало в себе самые разные сведения.

Хотя сперва я не обратил внимания, не все в этом хранилище было неподвижно. Когда я вошел, автоматический насос бесшумно выкачивал жидкость из цистерны в дальнем ряду; теперь же, закончив эту работу, он с мягким гудением перемещался под потолком по специальному рельсу. Остановившись над цистерной с показателем «45%», он моргнул зеленым огоньком, и я услышал шипение гидравлики, скрип открываемого люка и сытое «бульк», когда рыльце насоса опустилось в густую жидкость.

Напитавшись из обеих цистерн, аппарат двинулся к левой стене. Сначала мне показалось, что это тупик, но стоило ему подъехать вплотную, как в ней открылась дверца, и насос, помигав зеленым огоньком, заехал в нее по рельсу и пропал.

Оставшись в одиночестве, я принялся искать очередную дверь. Протиснуться между цистернами не вышло, пришлось подлезть под них, благо размещались они на своего рода «кроватях», четвероногих станках, удерживающих огромный вес на расстоянии в тридцать-сорок сантиметров от пола. Измазавшись в жесткой, колючей пыли, я выяснил: дальше прохода нет. Хотя звук работающих механизмов говорил о близости неведомых цехов, комната эта не имела выхода. Единственной дорогой из нее был люк, в который уехал насос.

Что ж, выбора у меня не осталось, я должен был каким-то образом залезть на цистерну. Но как это сделать с одной рукой? Снова я проклял свое тело и «К-ВОТТО», надругавшегося над ним. Первые несколько попыток кончились неудачей. Я забирался на металлические стебли, соединяющие датчики с цистерной, но не мог удержать равновесия и падал на холодный кафельный пол. Наконец, мне удалось застыть в относительном покое, и обнаружилось следующее препятствие: хотя сама по себе цистерна не была высокой, и я видел крышку люка, за которую мог зацепиться, ее круглый бок мешал мне прижаться к ней как следует, я сползал всякий раз, как пытался добраться до верха.

Вновь открылась дверца в стене, и в комнату вернулся насос, вернулся за очередной порцией вещества. Упусти я его сейчас, и придется снова ждать, балансируя на узких металлических трубках, от которых уже начали болеть ступни. Вот насос подъехал к углу, и я бросился на свою цистерну, прижимаясь к ней изо всех сил, сдирая ногтями краску, карабкаясь, словно червяк, по ее гладкой поверхности. Мгновение – и пальцами, безымянным и указательным, я ухватился за краешек крышки! Победа! Боль в руке нарастала, но, подтянув тело, я сумел закинуть наверх ногу и через несколько секунд уже стоял на цистерне. Насос как раз высасывал последние капли, когда, перескакивая с бочки на бочку, я настиг его и обнял, как самого близкого человека, его прозрачный, до верха полный резервуар.

Сконструированный так, чтобы выдерживать значительный вес, насос даже не закачался от дополнительной тяжести. Он легко поднялся со мной к потолку, и я ощутил затылком и спиной тепло, исходящее от труб. Дверь открылась перед нами, насос заехал внутрь, наступила тьма, колени мои заскользили по гладкому полу служебного тоннеля. Несколько раз рельс менял направление, дважды уходил вверх, и мне приходилось держаться за резервуар изо всех сил, чтобы не сорваться во время подъема. Наконец за поворотом забрезжил свет, и, пройдя вместе с насосом через такую же точно дверь, я увидел запущенную комнату, где на всем – столах, бесчисленных пробирках, стеклышках, микроскопах, лампочке, ввинченной в треснувший патрон – лежал густой слой пыли. Пыльной казалась даже дверь с неровной надписью "ЖИЛОЕ". На правой стене висела доска с приколотыми к ней бумагами, слева же стену заменяла прозрачная, чуть колышущаяся пленка, за которой виднелись уходящие далеко вдаль ряды металлических цилиндров, каждый размером с мой торс. Как я ни старался, я не смог увидеть конечную стену этого чудовищно протяженного зала; тем временем насос издал короткий отрывистый писк и устремился прямо к прозрачной перегородке. Сперва мне казалось, что он порвет ее, как целлофан, однако увиденное напомнило скорее погружение в воду. Сперва насос коснулся барьера самым краешком, отчего пленка покрылась рябью, затем резко подался вперед и в одно мгновение очутился на другой стороне – так, что на месте проникновения на секунду образовалась воронка. Я попытался проделать то же самое, но потерпел неудачу. Барьер не желал пропускать меня, я мог немного продавить его, но не порвать. Хотя на ощупь он был влажным, рука моя оставалась сухой. Не в силах пробиться, я мог лишь наблюдать за тем, что происходит внутри, в таинственном хранилище.

***

Вновь пискнул насос, и цилиндры, ряд за рядом, начали раскрываться, словно цветы. Внутри у них оказались стеклянные колбы, наполовину заполненные чуть желтоватым раствором, образующим на поверхности густую пену. То, что плавало в этом растворе, я принял сперва за какие-то клубни, но, приглядевшись, сообразил, что это куски мяса разных форм и размеров. Совсем свежие, ярко-красные, с белыми прожилками сала; застарелые, с взлохмаченными волокнами, наполовину сгнившие; ссохшиеся, мумифицированные, обращенные в камень – вся эта плоть застыла каждая в своем времени, пронзенная острыми щупами, выставленная на обозрение, как триумф неведомого мясника. Все щупы оканчивались датчиками, их головки гроздьями возвышались над пеной, и каждая светилась желтым или синим огнем.

Четыре синих, три желтых – насчитал я на одной колбе. Двенадцать желтых, синих ноль – на другой. Сперва я решил, что соотношение огоньков определяет порядок работы насоса (синие – норма, желтые – необходимо вмешательство), но затем понял, что ошибся. От колбы к колбе механизм перемещался хаотически, руководствуясь алгоритмом, ведомым ему одному. Вот он проигнорировал ближайший "желтый" образец и обратился к тому, чьи огоньки делились примерно поровну. Следом, отъехав подальше вглубь зала, насос почтил вниманием три "синих" колбы и две смешанных, после чего посетил подряд четырнадцать "желтых", в разных рядах и на разном расстоянии друг от друга. Во всех случаях процедура сводилась к впрыску ярко-синей жидкости, которая, к моему удивлению, при попадании в раствор никак не изменяла его цвет. Затем произошло нечто странное. Покончив с очередной колбой (один синий, три желтых), насос двинулся было к соседнему ряду, но вдруг дернулся и застыл на полпути. Отчего-то это показалось мне умышленным, наигранным, если такое слово применимо к машине. Хотя у меня не было никаких доказательств, я не мог отделаться от мысли, что и движения насоса, и его впрыскивания – не осмысленный процесс, преследующий некую цель, а всего лишь имитация, рассчитанная на невнимательного зрителя.

У стола, расположенного ближе к двери, пушистый, чуть матовый покров пыли нарушали знакомые мне следы, оставленные странной трехпалой стопой. Микроскоп на столе выглядел чистым: казалось, его совсем недавно обтерли, зарядили, снабдили свежим препаратом и оставили стоять на виду.

Любопытство оказалось сильнее осторожности, я прижался глазом к окуляру, и окружающий мир – пыльный, заброшенный – исчез. Мы словно обменялись с ним возрастом – теперь лаборатория сияла чистотой, а я был стариком с шумами в голове и ноющими коленями. Я сидел за столом и надиктовывал послание в Блок Четыре, послание Гадайе, которую презирал.

– Я абсолютно против того, чтобы поручать непосредственную процедуру медицинскому роботу, – говорил я в крохотный передатчик, висящий у меня на шее. – Первое: для доступа в Контрольную комнату необходимы образцы ДНК – пять наших по отдельности или, как выяснил Мальбран, одна родственная сразу всем. Лично мне не нравится такая система, однако она надежна. Доступ к оборудованию имеют или все, или никто. Второе: с К-ВОТТО определенно что-то не в порядке. При закрытии главного входа он получил большую дозу радиации, это могло повлиять на его программу. Третье: даже если мы поверим, что робот функционирует нормально, и вручим ему образцы наших тканей, мы не сможем запрограммировать его на правильную настройку аппаратуры. Это мог сделать Мальбран – но Мальбран остался снаружи. Таким образом, наша единственная надежда на пробуждение – предложение Кремны, проект «Сын». Я знаю, это звучит абсурдно – вручить нашу судьбу в руки подобного существа, но, по крайней мере, мы сможем контролировать его через ядро, чего никогда не смогли бы с К-ВОТТО. Единственное, что я могу доверить твоему любимцу – уход за Сыном. Едва тот пробудится в Контрольной комнате, рядом с нашим резервуаром, К-ВОТТО проверит его жизнеспособность и внесет модификации, если это будет необходимо. Таким образом…

Я не успел договорить – затылок мой словно пронзил раскаленный штырь, и мне понадобилось какое-то время, чтобы сообразить – я кричу, кричу, КРИЧУ от боли. Теперь я точно знал, где в моей голове скрыто ядро, и что услышанное ему совсем не понравилось.

«REM-ПРОЦЕСС», – механически, словно загоняя гвозди в мозг, чеканил Голос. – «НЕДОПУСТИМЫЙ REM-ПРОЦЕСС. ОБЪЕКТ – ЦИМБАЛ, БЛОК СЕМЬ. СТЕПЕНЬ ПОДРОБНОСТИ – 46, 2, РЕКОМЕНДОВАНА ПЕРЕФОРМОВКА, РИСК ДЕЗАДАПТАЦИИ – 12 и 7. ИНИЦИИРОВАНА ВРЕМЕННАЯ БЛОКАДА».

***

На какой-то миг я почувствовал, что разум мой – плотина на пути у бурной реки, и потоки чужих слов и мыслей вот-вот смоют ее, как соломинку. Затем это чувство ушло, и я вновь ощутил себя собой, единоличным обладателем тела и разума. Кем я был – осталось лишь памятью. Ядро отстояло мою целостность. Ядро спасло меня, и все же, хотя я по-прежнему вынужден был следовать его указаниям, оно не могло заставить меня не думать.

Держа руку на микроскопе – этот предмет почему-то действовал на меня успокаивающе – я принялся сопоставлять факты, встреченные мной по пути.

Первое, сказал я, совсем как недавний старик. То, что я увидел сейчас, было сродни пережитому на лестнице при соприкосновении с К-ВОТТО. Без сомнения, и там, и здесь картину мне показала скрытая в моем теле память. Десятки, а то и сотни раз мы подходили к железной двери, смотрели в заботливо очищенный микроскоп. Но почему в последний свой поход я был другим? Почему так изменилось мое тело? И, Господи (всплыло во мне неизвестное слово, символ чего-то пугающего, окончательного, того, что было для старика всем во всём), почему, будучи собой, я был одновременно и им, этим другим, совсем не похожим на меня человеком? Как совмещались во мне белокожий мускулистый мужчина и дряхлая, больная развалина?

Ответа не было, и я перешел ко второму пункту. Старика – меня – звали Цимбал, и эта лаборатория располагалась в некоем Блоке Семь. Был еще и другой Блок, Четыре, там жила Гадайе, которую он – я – считал презренной выскочкой, воровкой, коварным и низким существом. Всего же старик упомянул пятерых, из которых один – Мальбран – был мертв на момент записи.

Третье. Дотронувшись до микроскопа, я активировал REM-процесс, от которого предостерегал меня Голос. Это позволило мне узнать о себе больше. Следовательно, Голосу не нужно, чтобы я знал о себе слишком много. Следовательно, цель моя не является такой уж безусловной. Подумав так, я удивился: при рождении подобный ход мыслей был мне абсолютно чужд. Видимо, что-то впиталось в меня уже необратимо, и возврата к беспечальному детству не было. Как многое меня не пугало до этого времени – и сколь многого я должен был сознательно не бояться теперь!

Какое-то время я был занят лишь тем, что пытался взять себя в руки. Я – чей-то Сын. Я должен был проснуться в Контрольной комнате, а не там, где проснулся на самом деле. К-ВОТТО, возможно, неисправен. Он сделал меня тем, кто я есть. Возможно, при рождении я был изменен – в лучшую или худшую сторону. Моя задача – запустить процедуру. Предыдущий "я" не справился. И все остальные – тоже.

Старик опять встрепенулся, и опять стрельнуло болью ядро. «ИДИ», – получил я приказ. – «ВСЕ ЕЩЕ МОЖЕТ ПОЛУЧИТЬСЯ». Взяв с собой микроскоп, я открыл дверь лаборатории и очутился в белом, ярко освещенном коридоре. Мой путь лежал вперед, за пределы Блока. Ядро не противоречило этому, возможно, то был верный маршрут, в рамках которого мне разрешалось проявлять самостоятельность.

И я решил ее проявить. Ядро предупреждало меня о REM-объектах, оно умело сурово наказать меня за неповиновение, но не могло его предотвратить. У него были свои ограничения, свои правила. Ядро не хотело разрушить свое орудие – раз за разом терпящее поражение, однако единственное и незаменимое. Вместе с тем, оно считало это орудие неразумным, в его программу не укладывалось, что для кого-то наказание может быть приемлемой ценой правды, боль – компромиссом между изменой и преданностью, сумятица в мыслях – желанной, помогающей осознать, что есть я, и почему это «я» содержит в себе «мы».

Ядру был нужен я вообще, а не моя нынешняя личность. В контексте задачи она не имела никакого значения. Мысли? Чувства? Все содержимое лично моей головы было абсолютно бесполезно – но именно поэтому оно, вплоть до ничтожных мелочей, казалось мне особенно важным. И я смирился с грядущей болью, и жажда REM-объектов, жажда «самости» охватила меня.

***

С микроскопом под мышкой я шел по сияющим коридорам, и синие двери без номеров тянулись вдоль моего пути, как верстовые столбы. Память просачивалась через блокаду по чуть-чуть, каждую ее порцию знаменовали алые всполохи боли. Блок Семь насчитывал двести семнадцать комнат, но старик жил здесь один. Каждые три дня он менял комнату и переносил свои вещи в новую. Последнее, что я помнил, будучи им – шорох костюма-двойки, повисшего на спинке стула, стыд за дряблое тело и тонкий укол в шею – холодная, холодная игла. Здесь наши пути расходились: один Цимбал – жидкий, покоящийся в шприце, тот, от которого произошел я – по почтовой трубе отправился в Контрольную комнату, другой же – настоящий? подлинный? – продолжился отдельно от меня, в своем пространстве и времени. Что он сделал, куда отправился – оставалось для меня тайной. Доподлинно я знал лишь одно: там, где его ждали, он требовался нагим, а, значит, костюм его все еще оставался здесь.

Еще один REM-объект у меня под носом! Осознав это, я решил вернуться и осмотреть комнаты, пропущенные по дороге. Все они оказались не заперты, и большинство обставлено без всякой индивидуальности, на один казенный, почти спартанский манер. Кровать, журнальный столик, два стула, трубка почты, уходящая в потолок, и редко-редко – полка с истлевшими трупиками книг. Последнее кольнуло меня страхом: сколько времени должно было пройти, чтобы рассыпалась в прах бумага? Услужливое ядро, столь щедрое, когда речь касалась научных знаний, снабдило меня навыками библиотекаря, и по бурым гробам обложек я попытался восстановить дату издания. Хотя бы цифра – крохотный, но такой желанный намек! Напрасный труд: книги были безнадежно испорчены, их плотный наружный картон обращался под моими пальцами в труху. Я не ведал настоящего времени, единственное, что само искало меня – это прошлое. Пока я бродил из комнаты в комнату, пока приседал, словно женщина, испражниться, и бурая моя струйка ударяла из клоаки в сияющий белизной пол, старик вырисовывался во мне все яснее, и ядру, хотя оно и прыскало болью, чем дальше, тем больше приходилось мириться с его присутствием.

Цимбал был стар, он помнил небо, поле и дом, помнил улицу, где стояла пивная, и маленький университет, в котором читал историю биотехники. Он помнил даже свое удивление от письма, в котором сообщалось, что он, человек ничем не примечательный, избран государственной лотереей на пост распорядителя «КОМПЛЕКСА-КА». Удивительно, но природой комплекса Цимбал интересовался мало: Гораздо большее значение имела усталость от кафедры, бестолковых студентов, навязчивых коллег – и вот он согласился и получил для жительства Блок Семь, ставший его темницей.

Как и все сотрудники комплекса, он прибыл туда не сам по себе: приняв специальную пилюлю, Цимбал заснул, и во сне его доставили на рабочее место, снабдили нашейным передатчиком и краткой инструкцией распорядителя. Многого от него не требовалось: автоматика работала безупречно, он принимал от автонасоса порции ресуррина, наблюдал за ростом капсульных образцов и изучал их ткани под микроскопом, который я ныне держал за пазухой. Данные не имели смысла, ибо всегда были одни и те же. Неясной, правда, оставалась сама природа образцов – наполовину живых, наполовину мертвых – но процедура работы с ними была разбита на такие удобные, раз за разом повторяющиеся операции, что вскоре таинственная новизна превратилась в рутину, и всякий интерес к ней в Цимбале угас. Раз в неделю приходила партия пищи, раз в две – проверка в лице инспекторов. Они рассматривали пробы, читали отчеты Цимбала, и все это выглядело, как простая формальность, бутафория, поддельный интерес к не имеющим значения фактам. Цимбал понимал это, но молчал – больше от равнодушия, нежели из благоразумия. Не спрашивал он также, зачем его Блоку столько комнат, почему все они обставлены так, словно их вот-вот собираются заселить, отчего насос то работает безупречно, то странным образом барахлит. Все это Цимбал с самого начала оставил за пределами своего разумения. Умея с детства ограничивать мир самим собой, он не испытывал страха перед огромностью комплекса, не боялся одиночества и, если хотел, мог вовсе не слышать гула машин, день и ночь занятых своим неизвестным делом. Тем не менее, в какой-то момент он все же попросил себе помощника – медицинского робота модели К-ВОТТО. Робот умел говорить, его искусственный интеллект был остр, однако же простодушен. Он с радостью выполнял всю сложную работу, но не задавал вопросов, уверенный, что любые трудности жизни Хозяин давно уже разрешил за него. Так они жили, пока на связь не вышли обитатели остальных Блоков – и мир в душе Цимбала оказался разрушен.

Все началось с задержки поставок, потом нарушился график инспекции, и поток сообщений с поверхности иссяк. Когда запас продуктов подошел к концу, заговорил передатчик на шее Цимбала. Это был Мальбран, чей Блок Один располагался непосредственно рядом с выходом. Он сообщил старику, что руководство приняло решение о консервации комплекса, и предложил скоординировать дальнейшие действия с тремя другими распорядителями, каждый из которых отвечал за конкретный этап процесса. Сам Мальбран руководил «итоговой формовкой»; что это значит, он открыть отказался, однако снабдил Цимбала частотами остальных Блоков, дабы тот сам выяснил все, что нужно. Следующие два дня старик беседовал с коллегами, которые в своей мизантропии оказались ему под стать. За все время, что он имел с ними дело, они ни разу не видели друг друга вживую. Разговор между Блоками происходил в форме монолога: сперва Цимбал выслушивал адресованное ему послание, затем надиктовывал свое. Когда речь зашла о более тесном сотрудничестве, Гадайе из Блока Четыре предложила использовать в качестве посыльного К-ВОТТО.

Тогда Цимбал узнал, что такое ревность. Это был его робот, его идея заполучить слугу и друга. Почему он должен уступать его призрачным голосам? Уступить, однако, пришлось: самому Цимбалу оказалось не под силу выйти из Блока в подземную темноту, пройти несколько миль по связующему мосту над пропастью и забрать ящики с консервами, которыми согласился поделиться его сосед.

Два дня спустя робот вернулся к патрону. Он обошел все четыре Блока, видел людей, говорил с ними, и простая его натура начала меняться не в лучшую сторону. Больше всего ему понравилась Гадайе: эксперт по робототехнике, программист и обладательница более чем сотни микроимплантов, она беседовала с ним, как с равным, и не скрывала, что видит его пребывание у Цимбала не сотрудничеством, а разновидностью рабства. Иным оказался Миниц, бывший архитектор, ведающий отпуском рессурина в Блоке Десять. Из страха перед «КОМПЛЕКСОМ-КА» он прятался в самодельном саркофаге и с К-ВОТТО во время визита последнего общался через видеозапись. Не считая камер и проекторов, Блок Миница был наименее оснащенным из всех, ибо здесь, с разливки ресуррина, процесс, бывший душой комплекса, лишь начинал свой долгий, таинственный путь.

Процесс. До самого конца он висел перед умственным взором Цимбала, как серия не связанных друг с другом процедур, горсть бусин, лишенных единой нити. Миниц разливал ресуррин, но кто доставлял его к Цимбалу в отдаленный Блок Семь? Гадайе изучала "REM-процессы" и программировала "ядра" – но что значили эти слова в контексте общего дела? Хотя пятеро распорядителей трудились в одной упряжке, никто не желал раскрывать свои секреты. Высокомерие, равнодушие, страх разделяли их не хуже, чем километры мостов и тьма за пределами Блоков.

– Конечно, вы не можете понять, – говорила другая женщина, Кремна, обитающая в Блоке Четырнадцать. – Вы просто мелкая сошка, перекладыватель бумажек, лабораторная мышь. Если бы вы прочли распоряжения, поступающие ко мне с поверхности, то содрогнулись бы от масштабов стоящей перед нами задачи. Я говорю это, не хвастаясь, мне безразлично, что вы подумаете обо мне. Я просто хочу, чтобы вы понимали: я – лицо, облеченное высочайшим доверием, на мне держится этот проект – не на вас, не на Мальбране, на мне! – и я не потерплю нарушений субординации! Внешний мир рассчитывает на нас, Цимбал. То, чем мы здесь занимаемся – кульминация пятидесяти лет непрерывной работы. Мы не должны были узнать друг о друге, но я согласна терпеть вас и остальных, если вы будете помнить свое место. Не заглядывайте ко мне в Блок, не связывайтесь со мной первым, не досаждайте мне мелочами – таковы правила нашего общежития. Надеюсь, у вас хватит ума им следовать. А нет – поверхность найдет способ вас урезонить, будьте уверены.

Такова была Кремна, "проектировщик формы", автор проекта "Сын". Яростный противник любых контактов, она последней согласилась на объединение – и только потому, что доступ в Контрольную комнату требовал ДНК всех пятерых. Цимбал не винил Кремну за эгоизм и напыщенность, куда больший гнев вызывала у него Гадайе с ее попытками переманить К-ВОТТО на свою сторону. Возможно, попытки эти существовали исключительно в голове Цимбала, однако он сделался с роботом холоден, сух и придирчив. Славные дни их совместного одиночества остались в прошлом. Хотя каждое расставание по-прежнему отзывалось ревностью, Цимбал отсылал К-ВОТТО все чаще и, наконец, в очередном послании сообщил Гадайе, что они оба могут катиться к черту. Все было кончено, К-ВОТТО перестал быть "его роботом". Когда пришло сообщение, что Мальбран погиб на выходе из комплекса, а К-ВОТТО, сопровождавший его, облучился, старик только хмыкнул.

***

Не успела нить памяти размотаться полностью, как у самого выхода из Блока, в крайней комнате справа, я обнаружил костюм Цимбала. Он словно оставил его минуту назад – ни единой пылинки не осело на его ворсистую поверхность. Уныло-коричневый, переживший тысячу стирок и глажек, костюм висел на спинке стула, и, казалось мне это или нет, воздух вокруг него словно пульсировал энергией воспоминаний. Мне оставалось только протянуть руку и коснуться этого воплощения старости, но едва я вознамерился это сделать, как вновь напомнило о себе ядро.

– НЕТ! – сказал Голос.

Но мне было уже не так больно.

– НЕТ! – приказ впился в мою голову сотней иголок, то огненных, то ледяных.

Но я уже научился терпеть.

Осторожно поставив микроскоп на пол, я накинул пиджак на плечи и с некоторым трудом втиснулся в узкие, короткие брюки. Хотя костюм ощутимо жал, вместе с ним ко мне пришло чувство защищенности. Я больше не противостоял этому миру открытой кожей. Межблочный холод больше не угрожал мне. Запахнувшись в пиджак плотнее, я почувствовал, что в грудь мне упирается нечто круглое. Во внутреннем кармане обнаружился нашейный передатчик Цимбала – тот самый, по которому он связывался с другими Блоками. Теперь все, чем владел старик, принадлежало мне.

Голос протестовал. Он требовал вернуть костюм на место, избавиться от передатчика, следовать старому маршруту. Когда же увещевания оказались бесполезны, а боль – бессильна, он вдруг оборвался на полуслове, так что эхо его последней фразы словно зависло под куполом моего черепа. На мгновение наступила тишина, а потом в ушах зазвучал торопливый, сбивчивый шепот.

– Это послание идет в обход механизмов ядра, не знаю, насколько хватит резервной емкости. Буду краткой: я – Гадайе из Блока Четыре, и если ты слышишь эту запись, значит, памяти в тебе уже слишком много. Это опасно: все мы – я, Цимбал, Мальбран, Миниц, Кремна – назначены в консервацию, и если ты станешь нами слишком сильно, тебя устранят, не успеешь и глазом моргнуть. Верь мне, я знаю, о чем говорю. Даже наши собственные ядра, которые тебе придется внедрить, содержат нас в разбавленном виде, чтобы избежать повторения. Теперь слушай. Сейчас у тебя в руках передатчик Цимбала, ты должен раскодировать последнюю запись. Это послание Миница, он отправил его прямо перед общим сбором, когда все, кроме него, уже оставили свои передатчики в Блоках. Иди в мой Блок – он сразу после Блока Цимбала – найди декодер, узнай, о чем говорил Миниц. Это не помогло нам, но поможет тебе.

Неожиданно шепот превратился в обычный голос – резкий, нервный, визгливый.

– Да, да, можешь обвинить меня в мошенничестве и саботаже! Я просто хочу использовать резервный модуль ядра, чтобы он не пропал даром!

– Вы рискуете целостностью данных, Гадайе, – заговорил другой голос. – От этого зависит и ваша жизнь. Не думаю, что послание Миница настолько важно, чтобы ради него переделывать основную структуру.

– Послушай, через три минуты все будет кончено, давай не тратить время на пререкания. Это всего лишь…

Запись оборвалась, ядро вновь вступило в свои права. "…КОМЕНДОВАНА ПЕРЕФОРМОВКА", – закончил Голос свою тираду, и я, повернув ручку двери, навеки оставил Блок Семь.

***

Межблочное пространство встретило меня грохотом, лязгом, сыростью и холодным ветром. Квадрат света за спиной высветил впереди узкий мост. По обеим сторонам от него простиралась темнота, полная неустанного движения. Я словно бы шел под ногами гигантов: надо мной, подо мной работали во мраке неведомые машины. Когда глаза привыкли к отсутствию света, я различил силуэты огромных поршней, движущихся вверх-вниз, механических рук, передающих контейнеры, вращающихся барабанов, болванок, бьющих друг в друга. Масштабы комплекса поражали: сколько же денег вложено в этот проект – и что именно правительство желало получить в итоге?

Прошло немного времени, и впереди во тьме выросла исполинская преграда, которую я счел следующим Блоком. Наверное, мне оставалось до него не больше сотни метров, как вдруг случилось странное: на темной стене здания вспыхнул яркий прямоугольник света, и на фоне этого внезапно открывшегося прохода я увидел непроницаемо черную фигуру, похожую на человеческую – и все же иную. Как ни слепило мне глаза сияние, истекающее из Блока, я разглядел непропорционально большую голову на тонкой шее, дополнительную пару конечностей, расположенную на уровне пояса, и короткие ноги, превращающиеся книзу в подобие треножника. Теперь у меня не осталось сомнений: К-ВОТТО и вправду дразнил меня, он шел впереди, расставляя ловушки, намекая на свое присутствие. Но зачем ему было это делать? Разве не следовало из памяти Цимбала, что он должен помогать мне, "вносить в меня модификации", что бы это ни значило? Неужели его программа действительно испорчена? Почему же тогда он до сих пор не причинил мне вред напрямую? Едва ли я мог сопротивляться с таким телом – я, однорукий, освежеванный, знакомый ему до кишок, до мозга костей!

– Эй! – крикнул я, заслоняя глаза рукой. – Чего ты хочешь?

Но он, не отвечая, шагнул назад и словно утонул в ярком свете. На этот раз, последовав за ним, я не нашел никаких следов, никаких тройных отпечатков. Блок Гадайе отличался от жилища Цимбала: все двери в освещенном коридоре были заперты, на некоторых красовались пометки. F12, E2, A854, C93 – читал я их одну за другой; когда же жилые помещения кончились, на сей раз я очутился не в пыльной лаборатории, но словно бы на дне колодца, чьи стенки, словно ракушками, были облеплены мониторами всех форм и размеров. Были здесь исполинские панно, демонстрирующие строчки кода, и крохотные, с кулак, экранчики, на которых мерцали лица неизвестных мне людей. Последнее обнадежило меня; казалось, вот оно, лишнее свидетельство существования другого мира, нежели тот, в котором я родился. Кроме мониторов, в "колодце" присутствовали только большое, чрезвычайно удобное на вид кресло, консоль, к которой сходились провода, и дверь, из-за которой сочился уже знакомый мне межблочный холод. Едва я сел в кресло и принялся изучать консоль, меня охватило неведомое доселе чувство безопасности, счастья и покоя. На языке Цимбала это называлось любовью, и действительно – я чувствовал себя словно бы под защитой, в уютном и теплом лоне. Без сомнения, то была очередная ловушка К-ВОТТО – и все же ловушка сладостная, нежная, отзывающая наградой, а не наказанием. Память Гадайе вступила в меня без боли, в обход установок ядра – так же естественно и просто, как питание, поступающее к ребенку от матери. Ее Сыном я был в гораздо большей степени, нежели остальных. Если они дали мне плоть, ей принадлежала честь воспитать меня, наставить на путь истинный.

И я впитал в себя свою мать, и она проснулась во мне.

В отличие от Цимбала, избравшего возню с пробирками, и Миница, занятого примитивной мускульной работой, Гадайе ведала таким этапом процесса, который едва ли можно было доверить кому-то, кроме нее. В своем Блоке она изучала REM-процессы и программировала ядра, одно из которых помещалось ныне в моей голове. То было ядро второго типа – простое командное устройство, формирующее квазиличность и время от времени способное подбрасывать ей идеи. Ядра первого типа были совсем иными: состоящие из тысяч элементов, они вмещали в себя полноценный человеческий разум и служили для передачи его в пустые тела, оболочки, изготовленные на последнем этапе процесса. Здесь, в Блоке, таких ядер не было: каждые три дня всю готовую продукцию забирали молчаливые инспектора с поверхности. Более того: никто из распорядителей, даже Кремна, облеченная якобы особым доверием, до последнего времени не имела об этих ядрах ни малейшего представления! Казалось, самая важная часть процесса, объединяющего все Блоки, происходит как бы за кадром, в промежутках между этапами – как если бы некий конвеер не тянулся непрерывной лентой, а состоял из нескольких независимых обрубков, работающих втайне друг от друга. Покидая один такой обрубок, "продукция" конвеера поступала на следующий уже "доработанной". Так, Миниц разливал рессурин по бочкам, а к Цимбалу они приходили уже цистернами; данные Цимбала поступали к Кремне в виде строго упорядоченных таблиц, а не бестолковых выкладок; ядра, спроектированные Гадайе, приходили к Мальбрану уже погруженными в готовый, расфасованный "материал".

Что это было за вещество – не знал никто. Гадайе могла лишь догадываться, что оно как-то связано с образцами, на которых Цимбал тестировал рессурин. Способная и умная, она узнала многое, но еще больше, к несчастью, предпочла забыть. Перед тем, как отправить часть себя в Контрольную комнату, Гадайе стерла почти все знания о Комплексе-КА, даже о проекте "Сын" – стерла легко, ибо собственный мозг для нее был не более чем жесткий диск, полный мусора, дряни, жалости и нерастраченной любви. Это была странная женщина – Гадайе; ранимость ее и нежность я впитал так же, как до этого дряхлый стоицизм Цимбала. Две эти памяти словно завели во мне диалог, и было странно ощущать, как мысли и чувства существа, живого лишь наполовину, существа, которому импланты заменили желудок, сердце, гортань и печень, оказываются более человечными, чем все, что сумел произвести человек полноценный, у которого все органы на месте. Ибо Гадайе привели в Блок Четыре доброта и желание помогать людям. Не ведая конечной цели процесса, она все же ощущала его величие. На ядрах, вмещающих личности людей, на проектных формах Кремны, подразумевающих тела сильные, здоровые и красивые, ей виделся отблеск великого блага для человечества. Возрождение, воссоздание жизни – вот чему для Гадайе служил "КОМПЛЕКС-КА".

Из всех распорядителей она была самой спокойной и доброжелательной – неудивительно, что К-ВОТТО, в конце концов, предпочел ей тираничного, ревнивого Цимбала. Гадайе легко нашла язык с Мальбраном, нарциссичным и самоуверенным; тщедушный Миниц, укрывшийся в саркофаге, в конце концов стал для нее кем-то вроде младшего брата. Сперва она не хотела моего рождения, но когда проект "Сын" был принят всеми, в ее сердце нашлись ко мне и любовь, и нежность. Чем больше я впитывал ее мягкой, душистой памяти, тем меньше мне хотелось знать, что именно ожидало ее и остальных в Контрольной комнате, и почему послание, записанное в мое ядро, кончалось такими резкими, несвойственными ей словами.

Поток Гадайе иссяк так же мягко, как начался. Я чувствовал себя умиротворенным, счастливым оттого, что когда-то был этой женщиной. Если моя задача подразумевала помощь Гадайе, мне оставалось лишь радоваться тому, что я могу помочь. Следом за счастьем пришло осознание: прикоснувшись к ее памяти, я сделал свой успех еще менее вероятным. Дело было в REM-процессах – каждый из них представлял собой взрыв клеточной памяти, обретение чужих воспоминаний, скрытых в собственной плоти. Катализатором REM-процесса могли быть вещь или событие, все, что угодно, связанное с изначальным носителем памяти. Сами по себе они не представляли опасности, однако чем чаще я переживал их, тем больше во мне становилось от полноценной личности, в то время, как задание мое, очевидно, было рассчитано скорее на машину, чем на человека. Оставалась и опасность, которой я пока не понимал – опасность поглощения кем-то, если памяти во мне станет слишком много. Ясно было, что те REM-объекты, которые я встречаю на своем пути, не предусмотрены планом, что они попадаются мне не случайно, как могли бы, а целенаправленно. Все же К-ВОТТО отчего-то желал моей гибели, и, начиная с этого момента, мне следовало держать ухо востро.

Но пора было прослушать запись Миница, ибо я стал Гадайе, и консоль ее теперь принадлежала мне. Я вложил передатчик Цимбала в специальную нишу, нажал красную кнопку, две белых и вывел сигнал на центральный монитор.

Сперва экран рябило, затем моему взору предстал металлический ящик, похожий на гроб, а в нем – узкое окошко, снабженное задвижкой. Вот задвижка отъехала в сторону, камера приблизилась, и я увидел глаза – один зеленый, другой карий – бледную пористую кожу, алый прыщ на переносице и жидкие, словно выщипанные, брови.

– Вот что, – торопливо заговорил Миниц, разливщик рессурина из Блока Десять. – Надо было, конечно, сказать обо всем этом раньше, но… Черт, черт! Вы ведь, наверное, все уже ушли, и передатчики оставили с одеждой, а раз так – кто меня будет слушать? Мне и самому надо выбираться, таков приказ. Чертовски не хочется и чертовски страшно. Об этом я и хочу сказать, вдруг вы все же получите это сообщение раньше, чем отправитесь в Контрольную комнату. Там-то объяснять уже будет поздно, нет? Не ходите, прошу вас, подождите немного. Здесь явно что-то не так. Конечно, Кремна скажет: «Да он просто трус, это Миниц, только трусы сидят в ящике, пока другие решают судьбу человечества!». Да, я трус, я сижу в ящике! И что с того? У меня есть все основания бояться. Эти помещения… механизмы… звуки… Они пугают меня. Нет, это не какая-то агорафобия или боязнь шестеренок, как предположил Мальбран. Скажите правду, друзья – вам никогда не казалось, что в этих Блоках есть что-то неправильное? Я говорю про планировку, я – архитектор, в конце концов! Не могу объяснить вот так вот, с ходу. Ну, разве что… Здание должно быть функциональным, так? Продуманным, удобным, сконструированным разумно. Здесь этого нет. В первые же дни я излазил свой Блок сверху донизу – и знаете что? Он устроен не-ло-гич-но! Его проектировал идиот! Масса лишних лестниц, куча совершенно ненужных, непонятно для чего предназначенных комнат. Система вентиляции такова, что я давно должен был задохнуться. Да, есть жилые помещения, сделанные более-менее правдоподобно, но как вы объясните нижние уровни, которые, если верить вам, во всех Блоках одинаковы? Зачем нужны эти двери, эти коридоры? Там абсолютно пусто! Я не понимаю этого комплекса. Чему служит его машинерия – та, что за пределами Блоков, в темноте? Качает рессурин? Формует «материал»? Да бросьте, это чушь! Слушайте: она совершенно автономна, никак не связана с Блоками. Ничего из того, что она якобы делает, к нам не попадает. Нет никаких коммуникаций: приемных пунктов, конвейеров – да хотя бы каких-то связующих труб. Все эти поршни, и валы, и краны – это… Это просто устройства, которые работают сами для себя! Они не производят, не обрабатывают, просто движутся, и все. Вот почему я настаиваю: прежде, чем мы соберемся в Контрольной комнате, прежде, чем позволим себя законсервировать, что бы это ни значило – давайте посмотрим запись, сделанную этим роботом, К-ВОТТО. Он ведь единственный был рядом с Мальбраном, когда тот погиб, и наверняка видел, что его убило. Я не хочу делать никаких поспешных выводов, я всецело поддерживаю проект «Сын», и все же… Не знаю, не знаю! Я просто боюсь бессмыслицы, от нее и саркофаг – не защита. Пусть смерть Мальбрана даст намек, я не прошу больше. Миниц, Блок Десять, конец записи.

Экран погас: еще один отец преподнес мне наследство. Вопреки ожиданиям Гадайе, здесь не было никакого откровения: все сказанное Миницем я как бы знал заранее, его слова лишь придали моим впечатлениям отчетливую форму. Суть "КОМПЛЕКСА-КА" была неуловима: весь, как на ладони, он словно бы прятался сам за собой, разбрасывая подсказки – детали интерьера, куски процесса – но так, чтобы мозаика чем дальше, тем больше оказывалась абсурдной. Холодок пробежал по моей спине: за тайной – привычной, почти уютной – забрезжил новый призрак – пугающий, равнодушный, бесчеловечный. Единственным спасением от него были другие люди, и я призвал Гадайе, Цимбала и Миница, их память, чувства, все, что они вложили в меня.

И колодец содрогнулся. Консоль брызнула искрами, сверху на меня посыпалась краска, вспыхнули мониторы, а стены со стоном начали смыкаться вокруг меня, как если бы снаружи кто-то сжимал здание, словно спичечный коробок. Сперва я хотел бежать обратно, в Блок Семь. С бешено бьющимся сердцем я выскочил в коридор и застыл, пораженный необъяснимым зрелищем. Двери с таинственными номерами – они захлопывались по всему коридору, одна за другой, безо всякой причины. Одновременно я почувствовал, насколько усилилась вездесущая вибрация. Теперь мелкой дрожью трясся весь Блок – это походило на содрогание стенок желудка. Раздался треск пластика, и пол разъехался, обнажая ржавые перекрытия. Я отшатнулся к стене, чья гладкая поверхность теплела с каждой секундой.

Паника затмила мой разум. Горло пересохло, пальцы нервно скребли стену. Я спасся лишь благодаря ядру: оно словно вспыхнуло огнем, и Голос отрывисто прокаркал: "СПАСАЙСЯ! СИНХРОНИЗАЦИЯ, РИСК 97 И 2. РЕЗЕРВНЫЙ МОДУЛЬ – АКТИВАЦИЯ!" В тот же миг я утратил контроль над телом, оно пришло в движение и, минуя рваные раны в полу, метнулось обратно в колодец, к выходу из Блока. Хотя верх этой круглой комнаты был уже смят, дверь все еще оставалась целой.

К счастью, ее не заклинило. Схватившись за рукоятку, некто напряг все мое тело, и дверной механизм со скрипом провернулся, открывая мне дорогу наружу, к гудящим механизмам и влажному ветру, во тьму, где над пропастью повис узкий мост. Повинуясь команде, мое тело несколько секунд бежало вперед; наконец, я споткнулся и упал на колени. Блок позади меня, казалось, исходил безмолвным криком, светлый квадрат его двери уставился в мою спину, словно недружелюбный глаз. Я вышел за пределы его власти – и все же он не мог оставить меня просто так. Ффух! – обдал мне спину прощальный плевок, фонтан из пластиковых щепок, железной трухи и краски. Отряхнувшись, я обернулся и увидел, как громада Блока, темнее самой темноты, бесшумно уходит вниз, а с нею исчезает мой единственный источник света.

Пути назад не было. Едва ядро вернуло мне меня, я почувствовал, что сердце мое вот-вот разорвется. Страх был так силен, что я почти не ощущал его. Он словно превратился в некое внешнее существо, растворился в самом пространстве. Возможно, то, что случилось в Блоке Гадайе, было аварией: проржавели перекрытия, лопнули замки, сквозняк, ошибки в конструкции… Нет, я не верил в это. Гадайе предупреждала: "Если нами ты станешь слишком сильно, тебя устранят, не успеешь и глазом моргнуть". Блок попытался сожрать меня – и не сумел этого сделать. Как такое возможно? Физика, химия, математика – ни один из справочных разделов ядра не объяснял, как может здание, это безмозглое мертвое вещество, иметь свою волю, двигаться само по себе.

И даже если знать этого мне не полагалось, если это была еще одна тайна поверхности, защитная функция "КОМПЛЕКСА-КА" – что мне теперь делать? Идти вперед – таков был приказ ядра: но впереди меня ждал лишь новый Блок, новая ловушка. Или же лучше… Нет! Я отогнал эту мысль; откуда она взялась во мне? – и глубоко вздохнул: раз, другой, третий.

Постепенно Сыновний долг возобладал над страхом. Сердце билось ровнее, пропасть больше не манила забвением, вечным сном. Как знать: поддайся я внезапному порыву – не подхватили ли бы меня во тьме железные руки, не сжали бы, словно комок глины?

Даже после смерти – ждал бы меня покой?

Кутаясь в пиджак Цимбала, я вновь шел навстречу неизвестности. Временами глаза мои, привыкшие к темноте, различали на фоне снующих механизмов громады, похожие на Блоки. Удивительно, как я не заметил их раньше – или они пришли только теперь? – поднялись из бездны засвидетельствовать почтение незваному гостю? Прямоугольники, цилиндры, квадраты и ощетинившийся антеннами шар – таков был конвой на пути к следующему этапу процесса. К махинам этим не вела никакая дорога, единственная артерия комплекса, судя по всему, шла напрямик через жилища распорядителей, без ответвлений и дополнительных ходов. В какой-то момент я вдруг понял, отчетливо и жутко: Блоки эти, кто бы их ни строил, не предназначены для того, чтобы из них выходили. Это не тюрьмы, нет – но тем, кого назначили вершить процесс, в межблочном пространстве делать нечего. Место это не предназначено для человека, оно существует ради себя – и только.

Но поверхность?

И инспектора?

Если следовать логике, начав с Седьмого Блока и перейдя в Четвертый, сейчас я должен был стоять перед Первым, Блоком Мальбрана, чьи внешность и сила некогда принадлежали мне. Все, однако, вышло не так. В нарушение последовательности я оказался перед Блоком Кремны, Четырнадцатым.

В маленьком тускло освещенном фойе громоздились горы бумаг, пол усеивали обрывки и мятые комки. Развернув один наугад, я увидел схематическое изображение человеческого тела и долгие ряды расчетов, сводящихся к вычислению центра тяжести. Казалось, Кремна колеблется, облегчить мускулатуру или нет, дать фигуре силу или сохранить подвижность. Несколько других рисунков изображали человеческие лица, как бы рассеченные на множество слоев – от первого, содержащего лишь кончик носа, до последнего, охватывающего весь абрис. Одни рисунки дышали гармонией, другие, напротив, словно бахвалились нарушением пропорций. Без сомнения, то были некие проектировочные заметки, оставалось лишь понять, чего.

Ответ на это мог дать REM-процесс, но уже в следующей комнате я наткнулся на нечто, что отвлекло меня от поиска вещей Кремны. Это был стол, накрытый скатертью, местами истлевшей. На столе стояла склянка, похожая на те, что я видел в лаборатории у Цимбала. Внутри нее, красная, бескожая, похожая на кусок мяса – плавала рука. 2316 – значилось на склянке. Точно такой же номер, как и на простыне, укрывавшей меня при пробуждении.

Рука принадлежала мне. Вот где она была все это время.

Слезы потекли у меня из глаз, хоть я и старался не заплакать. Это были слезы ужаса, слезы ненависти и запоздалой злости. Как смел робот так поступить со мной, за что он меня ненавидел? Я дотронулся до стенки колбы там, где по ту сторону ее касался указательный палец. Моя рука. Часть меня. Я словно здоровался с давно потерянным другом – почти забытым и все же до боли родным.

Но вот стол качнулся – корчась в рыданиях, я налег на него слишком сильно – и едва рука повернулась в своем растворе, память бесчисленных Сыновей хлынула в меня, и я понял, отчего нам пришлось расстаться.

Я знал уже, что не был первым – и все же не представлял, как далеко отстоит мое настоящее от момента, когда первый Сын поднялся с ложа и отправился на безнадежную Миссию. Две тысячи триста пятнадцать раз я терпел неудачу и погибал. По меньшей мере дюжина моих смертей была на совести К-ВОТТО, его острых игл и манипуляторов, холодных как лед. Но с К-ВОТТО все было совсем не просто. Несмотря на все злые умыслы, две тысячи триста пятнадцать раз робот собирал мои останки и, словно опытная кухарка, стряпал из этих отбросов новое, вполне съедобное блюдо. Изначально лицом моим и телом был Мальбран – белокожий, крепкий, сильный и красивый. Таким я оставался первые сорок семь раз, не считая шрамов, нанесенных формовочной машиной. Постепенно, однако, "материал" начал приходить в негодность. Переработка и переформовка требовали все больше времени, ошибки в клетках накапливались, перед их массой пасовала даже аппаратура Контрольной комнаты. Я уже не был совершенным и с каждым разом выходил все ущербнее. Сперва я потерял волосы, затем кожу. Где-то между двухсотым и трехсотым воскрешением исчез пол. От качественного полуфабриката я деградировал к объедкам, которые лишь хирургия может поставить на ноги. И К-ВОТТО трудился надо мной, ибо, даже убогий, я по-прежнему содержал в себе генетический материал всех пяти распорядителей.

И ржавый ключ открывает двери.

Я был ржавым ключом.

Что до руки – с ней все обстояло просто. Последняя "формовка" испортила её окончательно: нелепо изломанная, перекрученная, с четырьмя криво сросшимися пальцами – она напоминала скорее рачью клешню, нежели часть человеческого тела, сотворённого по образу и подобию. От локтя до запястья её покрывали язвочки – крохотные рты, канавки с кровяными помоями. Теперь я понял, почему К-ВОТТО отсек мне руку. Сама форма этой взбесившейся плоти оскорбляла возложенную на меня Миссию. С нею я был чудовищем, и стандарт, заложенный в ядро, отрекся бы от меня.

Понял я и другое. Бедные, храбрые Сыновья, мои предшественники! Падая в пропасть, умирая от рук К-ВОТТО, они учили ядро тому, чему оно не могло научиться иначе. Это они предупредили меня, что робот безумен, это они пришли мне на помощь, когда Блок ожил и попытался сожрать меня. Две тысячи триста пятнадцать поражений, две тысячи триста пятнадцать смертей сформировали поверх контуров ядра свою собственную программу – незаметную, направленную только на выживание. Это объясняло тот факт, что у ядра было словно два голоса: один – механический, способный лишь отдавать приказы, другой – почти живой, озабоченный не только Миссией, но и мной самим.

Да, Сыновья заботились обо мне. Мое уродство, воплощенное в отрезанной руке, было платой за опыт, ценой того, что здесь и сейчас, в Блоке Четырнадцать, перед колбой стоял не бездумный носитель клеток, но человек, обладающий разумом и свободой воли, скованный, однако же осознающий свои цепи. Как далеко я отстоял от первого Сына! Он, телесно куда более совершенный, был пустышкой, рабом, неспособным даже понять, что он раб. Однако, как сказала Гадайе К-ВОТТО, любая машина от долгого пользования перестает быть просто машиной. Сын шел, ошибался и погибал, Контрольная комната формировала его заново. Сам "материал" мой, казалось, впитывал страдания: через лишения и тяготы, через боль и смерть во мне зарождалась личность.

С точки зрения ядра это уменьшало мои шансы. Чем неразумнее я оставался, тем проще ему было вливать в меня данные, необходимые для успеха Миссии. Для плоти и жизни, в ней заключенной, все обстояло ровно наоборот.

Я убрал левую руку от колбы, и правая, точно прощаясь, качнулась последний раз в желтоватом рессурине. Она была ужасна, но не больше, чем сумма ошибок, совершенных человеком в отпущенный ему срок. Метаморфоза, наконец, завершилась: я словно повзрослел, страх, ненависть, злость ушли, остались только спокойствие и сдержанная печаль. Все было связано со всем, и, чтобы добраться до правды, мне нужно было обрести память Кремны и Мальбрана, и просмотреть запись его смерти, хранящуюся в мозгу у робота.

Кремна, к счастью, была у меня под рукой. В просторном зале, полном мольбертов, манекенов, истлевших рулонов бумаги; в зале, несмотря на беспорядок, почти стерильном, безупречно официальном; в зале этом, столь же холодном и чопорном, сколь и сама Кремна, я нашел прозрачную папку, рисунки в которой словно пережили само время. Это были портреты распорядителей, вероятно, написанные по снимкам, полученным от К-ВОТТО. Я не мог судить, насколько они совершенны технически – и все же чувствовал их внутреннюю правду.

Здесь был Мальбран – мускулистый, широкоплечий, с бычьей шеей и породистым, зверино-красивым лицом.

Здесь был Миниц – тщедушный лысый человечек, гетерохромия в котором казалась ненужной роскошью, капризом Природы, явившей фантазию там, где и замшелый шаблон пришелся бы кстати. [очень как-то мудрёно]

Здесь был Цимбал, бесстыдно старческий, ибо голый [странная причинно-следственная]; Цимбал, хозяин робота; Цимбал, равнодушный ко всему; Цимбал, мой первообретенный родитель.

И здесь был обрубок Гадайе, крохотное нежное тельце, лишенное механических рук и ног, комочек доброты, беззащитный и трогательный.

Себя Кремна не рисовала. Собственная форма не имела для нее значения.

Я уже настроился на привычную боль, когда услышал шорох и шаги, царапающие кафель. К-ВОТТО был здесь, он шел в нескольких рядах мольбертов от меня. Вот упал задетый им торс манекена, прошелестел металлом позвоночный хвост. Он мог напасть в любой момент, однако выжидал, растягивая удовольствие. Я понимал, что в осторожности нет никакого смысла – однако тело мое сковал невольный озноб. Боясь пошевелиться, я застыл с папкой в руках. Сквозь шорох бумаги и мерный стук трехпалых ног до меня доносилось монотонное, неживое и все же явно обиженное бормотание. Не в силах воспроизвести интонацию, К-ВОТТО компенсировал это количеством слов. Еще на поверхности Цимбал любил сидеть под навесом и слушать, как дробно стучат капли воды, падающие с неба. Это называлось "дождь", речь К-ВОТТО походила на дождь – ленивый, сонный, почти бесконечный.

– …каждый раз все дальше глубже больше как уследишь никак а он снова и снова а ты помогай ты никто собираешь приносишь вываливаешь в чан машина работает всегда работает не сломается и ты берешь уносишь режешь и не смей чтобы совсем нельзя а все равно с каждым разом все хуже ты мог бы но нельзя тебе не верят ты никто ты так на вторых ролях а главный он все для него сын сыночек а родители все кончились а ты идешь ну иди сыночек бери трогай все для тебя все разложено уж это я постарался уж мне для тебя ничего не жалко ты иди иди ломайся он все починит все исправит будешь как новенький без руки только да а потом еще придумаем это ведь надежно отдельное тело а дать образцы нельзя ты не справишься твоя программа не предусматривает ты лучше оставайся один ходи броди а как приспичит сразу на выручку все для сыночка а сыночек пусть бьет ему можно сыночек пусть падает пусть ломается ты ведь поможешь плечо подставишь чтоб вас всех почему вы умерли почему можно было не слушать но вы послушали можно было не идти но вы пошли я говорил я видел а вы все равно пошли вы оставили только с сыночком чтобы я а он только чтобы бил а я только помогай а он ничего и почему не я а он не я а он не я а он не я но я придумал я понял я все делаю что вы но и мне надо и я тоже а он а не я…

Так говорил он, пока последняя его ловушка захлопывалась в полном согласии с замыслом. Взяв в руку папку, я разбудил в себе память Кремны, и поток ее не могло сдержать никакое ядро. Ослепший, оглохший, превратившийся в губку, я сидел среди бесчисленных проектов, а мой убийца неспешно приближался ко мне, уверенный в своем превосходстве. Он рассчитал все точно. Он должен был победить.

Однако…

Проектировщик формы, Кремна, казалось, состояла из противоречий. Равнодушие к коллегам сочеталось в ней с фанатичной преданностью делу, чрезвычайный педантизм – с могучим воображением, раболепие перед поверхностью – с желанием любой ценой сохранить свою жизнь. То, о чем остальные предпочитали не думать, стояло перед ее умственным взором ежечасно, ежеминутно. Приказ, спущенный сверху, был предельно ясен: по отдельности или вместе, распорядители обязаны прибыть в Контрольную комнату для консервации. Лишенная иллюзий, Кремна знала: консервация в данном случае означает смерть. Они пережили свою полезность, выработали весь свой ресурс. Избавиться от них было решением рациональным, логичным – и все же что-то в Кремне не могло с этим смириться. Ум ее, не слишком гибкий, однако же мощный, заработал над планом спасения.

Так появился проект "Сын".

Это была отчаянная попытка соблюсти и Букву работы, и ее Дух, предать поверхность – и в то же время остаться ей верной. Суть "Сына" была проста: после того, как Кремна и трое остальных окажутся "законсервированы", аппаратура мальбрановского Блока отформует из заранее подготовленного материала человеческое тело. Тело это будет создано на основе клеток всех пяти распорядителей, что обеспечит ему доступ в Контрольную комнату. Сразу после формовки новорожденным займется К-ВОТТО: он встроит в мозг Сына ядро, содержащее все необходимые данные для создания квази-личности и работы с Контрольной комнатой. Другой задачей К-ВОТТО будет проверка качества Сына: если формовка окажется несовершенной, медицинский робот произведет все необходимые операции для исправления недостатков. В любом случае, от Сына требовалось только одно – запустить из Контрольной комнаты процедуру воскрешения, отформовать из останков новые тела и внедрить в их головы ядра первого типа, содержащие копии личностей распорядителей. Сперва Кремна хотела обойтись без собственного тела, раздавленного и искалеченного – куда как чище и пристойнее было воспользоваться первоклассным "материалом" Хранилища, жалкие частички которого тестировал в своем Блоке Цимбал. Затем, однако, она поняла, что раз поверхность приняла решение избавиться от распорядителей, доступа к Хранилищу она им больше не даст. Более того, даже на Сына "материала" хватит в обрез: если он вдруг потерпит неудачу, воссоздавать его придется из его же плоти.

Но кто же соберет эти останки, кто сложит их в формовочный чан? Вновь К-ВОТТО, верный К-ВОТТО – механический пес, принесший в пасти оторванную кисть Мальбрана, по-собачьи угодливый и падкий на похвалу. Кремна презирала машину, робот был всего лишь уступкой поверхности, шагом навстречу Цимбалу. Старик не заслуживал этого, впрочем, как и все остальные. Кремна знала: стоит ей попросить что-либо, и со следующей проверкой она получит желаемое. Именно поэтому Кремна не просила ничего и никогда. Поверхность и ее распоряжения сами по себе были наградой. То, что они приходят именно к ней, Кремне, говорило о том, что она облечена доверием, что ее служение – важнее, чем у прочих. То, что она одна знает о существовании остальных распорядителей, свидетельствовало о том, что она поставлена управлять ими. Вот почему известие от Мальбрана стало для нее ударом. Почему о консервации его уведомили первым? Как вышло, что он, подчиненный, оказался на шаг впереди своей начальницы? Когда Мальбран погиб, Кремна почувствовала законное удовлетворение. Процесс утратил ценное орудие, однако субординация была восстановлена. Поверхность всегда умела справиться со смутьянами.

Поверхность, поверхность, поверхность! Как много ее было в памяти Кремны, лучистой, неведомой мне земли – и как ничтожен был этот пятачок в сравнении с остальным внешним миром! Кроме города, где я некогда жил девочкой, девушкой, женщиной, существовали и другие города, полные людей, и совокупность их образовывала великую человеческую историю, череду взлетов и падений, страстей и надежд, ошибок и успехов. Сквозь окно, приоткрытое Кремной, я увидел человечество, к которому принадлежал по праву рождения. Биение жизни поразило меня. Поверхность была велика и обильна, ей стоило служить из одной только памяти о ее существовании. Леса, поля, горы, равнины, океаны, моря и реки, а за ними, за ними – небо, солнце, луна и бесконечное пространство, полное звезд, комет, космической пыли! Наверное, Гадайе была права: трепет перед необъятным заложен в самих наших телах, в веществе, из которого мы сделаны – и квази-личность беспомощна перед этим чувством так же, как и любая другая.

О, как я захотел этот великий, простой и понятный мир снаружи, как я возненавидел загадочный комплекс, пытавшийся поглотить меня! И все же, если верить Кремне, здание это, несмотря на всю свою нелепость, было спасением, надеждой, ключом к будущему. В инструкциях с поверхности, туманных и двусмысленных, одно все же говорилось ясно: на поверхности случилась война, человечество погибло, а "КОМПЛЕКС-КА" остался единственной надеждой на возрождение. Здесь, в потаенных Блоках, росли новые жители Земли, здесь, во тьме Хранилища, дремали, заключенные в ядра, их умы и души. Как сочеталось это с ожившим чудовищем-Блоком, с приказом, обрекающим распорядителей на смерть, мне было не ясно – однако видение это захватило и меня. Я увидел чистое небо, огромную железную дверь в скале и бесконечный поток нагих людей, выходящих к солнцу, теплу, свету. Через призму Цимбала, чей культурный багаж не ограничивался инструкциями по "формовке", это выглядело, как новое Творение, новое заселение рая. Люди шли один за другим, и каждый нес на себе незримую печать "спроектировано Кремной". В этом и заключался предмет ее наивысшей гордости.

Я открыл глаза. К-ВОТТО, мой враг и спаситель, стоял прямо передо мной – и, Боже, как жалко он выглядел! Эти хищные лапы, эта нечеловеческая голова с тремя светящимися линзами – все, что мне, лежащему на столе, в свете потолочной лампы казалось новым, сияющим, таинственным и непобедимым, ныне явилось ржавым, облезлым, разваливающимся на куски.

– Я не облучался, – сказала эта ходячая руина, пережившая две тысячи триста пятнадцать Сыновей; руина, чей голос был не живее металла, из которого исходил. – Я не облучался, это был просто предлог. И ты не понимаешь мои слова, но чувствуешь – уже можно. Ты больше не годишься, мой хороший, тебе пора на переформовку. И брошенная машина сделает все правильно, недостойная машина опять скажет "да". Ей не привыкать, она всегда на подхвате. Верный К-ВОТТО, добрый маленький робот. Ходячая аптечка, курьер, конфидент. Не убийца, нет. Врач. Берет тебя негодного вежливо, деликатно – и относит куда следует. Ни боли, ни крови – благодать. Конечно, если не будешь дергаться. Тогда ручаться не могу. Можешь покалечиться. Можешь не дожить. Все случайно, я ни при чем. Все в соответствии с программой. Формовать, не вредить, наблюдать, содействовать, как завещали. Так что не двигайся, сиди, а я аккуратненько, под ручки, за талию…

С этими словами робот наклонился и верхней парой рук взял меня под мышки, а нижней, дополнительной, ухватил за пояс. Едва он коснулся меня, я ощутил легкие уколы: скальпели, которыми он разделывал меня еще недавно, никуда не делись, их лезвия ждали моего неосторожного движения. Мгновение – и я повис в воздухе, словно тряпичная кукла – так же, как сотни раз до этого. Однако сейчас все было иначе. Если прежние Сыновья сопротивлялись инстинктивно, и ранились, и истекали кровью, барахтаясь в железных тисках – я понимал, что происходит. По какой-то причине К-ВОТТО не мог убить меня, даром, что ему этого очень хотелось. Он мог лишь провоцировать и ждать от меня ошибок.

Но я не собирался больше ошибаться.

Стараясь, чтобы это выглядело случайным движением безмозглого тела, я потянулся к ближайшему манекену и схватил его за руку. Щелчок – и рука отделилась от тела. Вот оно, мое оружие!

Но К-ВОТТО был другого мнения.

– Игрушки? – спросил он. – Что ж, поиграй, маленький, поиграй. До переформовки – совсем чуть-чуть, но ты пощупай, потрогай, тут так много интересного…

Уверенный, что я никуда не денусь, он развернул голову на сто восемьдесят градусов и спиной вперед двинулся между мольбертами, цепко сжимая меня в своих лапах. Тогда-то я и ударил в первый раз. Бить пришлось не сильно, чтобы не напрягать тело, однако даже от такого удара голова робота загудела, и с нее осыпалась краска.

– Что такое? – спросил К-ВОТТО. – Баловство, детская шалость? Плохо, плохо, не делай так, будь примерным мальчиком!

Но я ударил его снова, в то же самое место. А потом – еще раз, еще и еще. От каждого удара голова робота тряслась, и что-то внутри нее бряцало и перекатывалось, словно металлический шарик. Что было всего удивительнее – К-ВОТТО не сопротивлялся! Он не пытался сжать меня сильнее, чтобы скальпели сделали свое дело, не пытался навредить мне как-то еще. Он просто терпел удары и уносил меня прочь из Блока Кремны.

Это случилось в сумраке, на мосту. К-ВОТТО был так стар, так ржав, что левая нижняя рука его не выдержала напряжения и, отломившись, полетела в пропасть. Оставшись без поддержки, я упал на мост, и три сияющих глаза склонились ко мне, чтобы вновь завладеть моим телом.

Я ударил по ним рукой манекена – уже со всей силы, не сдерживаясь – и только теперь робот что-то понял:

– Ты специально, специально! – проговорил он громче, чем обычно, и попятился назад. – Я думал, это программа, это программа кричит «Подожди!», «Что тебе нужно?» – а это все время был ты, ты сам! Ты сознателен, обманщик, обманщик! Но… Что ты хочешь? Бить меня? Зачем? Я же не могу, нельзя, не положено, хватит!

Так говорил он, превращаясь на моих глазах из загонщика в беглеца, из преследователя – в жертву. Я шел против него, держа, как дубину, руку манекена, а К-ВОТТО даже не пробовал напасть, лишь защищался, прикрывая голову. Вся наша битва была совершенно односторонней, бил только я – по рукам, по корпусу, даже по хвосту, что извивался, будто в агонии. Я бил в холодной ярости – мною двигали две тысячи триста пятнадцать предшественников, которых уничтожаемое мною существо своей жестокой игрой довело до гибели.

Одну за другой я сломал К-ВОТТО оставшиеся три руки, сломал, как трухлявые ветки, ибо металл их так ослаб, что в сравнении с ним прочным казался даже мягкий пластик манекена. Лишившись рук, робот упал на колени, и три огонька в его окулярах расширились, словно от ужаса.

– Не надо, не надо, – забормотал он, когда я взял его за голову и поволок по мосту к последнему, решающему Блоку. – Я ведь просто хотел сам, сам помочь, сам все сделать! Чтобы вы меня полюбили, чтобы вы мне доверили! А вы все равно решили: пусть он, он лучше справится. А я что же? Почему, почему вы меня оставили?

Так причитал он, пока я тащил его во мраке. Должно быть, вокодер повредился от удара, ибо голос К-ВОТТО, прежде монотонный, ныне менялся после каждого слова, то поднимаясь до какого-то предсмертного свиста, то опускаясь в гулкий замогильный бас. Наконец, после особенно сильного рывка, робот издал длинную трель, что-то в нем хрустнуло, и я почувствовал, как ноша моя уменьшилась. Бросив тело К-ВОТТО на мосту, с собой я уносил лишь его голову, полную неразгаданного прошлого.

Хотя столкновение наше было неизбежно, и память мертвых Сыновей звала к мести, меня не оставляла мысль, будто я вновь совершил ошибку. Конечно, робот был врагом – но и разумным существом тоже.

Теперь же я остался один, совсем один.

Чем ближе становился Блок Мальбрана, тем сильнее зудел затылок. Ядро словно пульсировало: иди! сделай! вперед! И все же именно сейчас, когда я был почти у цели, мне меньше всего хотелось торопиться. В единственной руке я держал железную голову, и голова эта задолжала мне ответы. Что превратило врача, помощника, послушное орудие – в убийцу? Почему, желая навредить мне, робот в то же время продолжал помогать?

Повернув дверную ручку мальбрановского Блока, я очутился в подлинном царстве технологии. Стены здесь были испещрены панелями со множеством кнопок и переключателей, под прозрачным полом тянулись, словно вены, толстые разноцветные провода. Расположившись под огромным табло, на котором одни показатели ежесекундно сменялись другими, я сорвал с головы К-ВОТТО проржавевшую крышку и запустил пальцы в его рассыпающийся мозг. Печатные платы, кристаллы, катушки, запаянные капсулы с серым порошком – что за хаос царил в этом вместилище мысли! С некоторым удивлением я заметил, что ядро не спешит мне на выручку. Вместо четких инструкций и выверенных схем перед моим умственным взором предстали картины из памяти распорядителей, я вспомнил запонку Цимбала, последний завтрак Гадайе, потерянный карандаш Кремны и спроектированный ею глаз в окружении черных, как смоль, ресниц. Без сомнения, то было следствием пережитых мной RЕМ-процессов: через нагромождения воспоминаний нужные мне сведения просачивались с трудом, как вода сквозь глину. На мгновение мне даже показалось, что между моим разумом и ядром воздвиглась стена. Спина моя похолодела: теперь, когда К-ВОТТО мертв, и некому больше отформовать меня заново, остаться без знаний ядра значило бы потерпеть неудачу, крах окончательный и бесповоротный. Только оно могло сказать мне, какие кнопки нажать в Контрольной комнате, только оно знало рецепт пробуждения, единственную схему формовки и имплантации ядер первого типа.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – взмолился я шепотом. Сквозь мутное стекло сознаний распорядителей пробился чуть заметный ручеек данных, и сумбур в голове К-ВОТТО медленно, но верно начал обретать форму. Я вдавил пластинку на подернутом патиной черном кубе, и из крохотного отверстия в нем выполз пыльный экранчик, усеянный строчками кода. Это была сердцевина К-ВОТТО, его мысли и чувства, сама машинная душа, воплощенная в программе.

И, Боже – как она была исковеркана, как далеко отстояла от изначального образа, показанного мне ядром! Словно раковыми опухолями, лаконичный, простой и изящный код К-ВОТТО оброс уточнениями, поправками, переключателями и индексами, превратившими некогда доброжелательного робота в хитрое и злокозненное существо. Но как же так вышло? Прокручивая перед глазами код, следя за его строчками пальцем, я читал историю своего преследователя, печальный и жалкий рассказ обманутых чувств.

Робот-врач, робот-помощник, робот-друг, изначально К-ВОТТО создавался для служения, честного и бескорыстного, и страсть к этому служению была главной частью его железной натуры. Не нуждаясь в дополнительном питании, в особом уходе, способный ремонтировать себя, если придется, от людей, своих господ, он желал лишь доверия, благодарности и дружеских слов. Чтобы чувствовать себя нужным, полезным, робот готов был делать любую работу – курсировать между Блоками, ассистировать Мальбрану и Миницу, терпеть капризы и понукания Кремны. Немного же он дождался от них любви! Одна лишь Гадайе – даже не бывший его хозяин, не Цимбал! – принимала его, как равного, не отделяя живое от неживого. И все же решающий голос принадлежал не ей: когда поверхность объявила распорядителям о грядущей консервации, все, что смогла Гадайе – выхлопотать для К-ВОТТО акушерский передник, второстепенную, а вовсе не главную роль. О, как хотел робот помочь по-настоящему, как жаждал подлинного служения, после которого его оценят, полюбят, сочтут за своего!

И разве он был недостоин этого? Разве не спроектировали его надежным, прочным, неспособным испортиться? Кто, как не К-ВОТТО, годился для того, чтобы войти в Контрольную комнату и запустить процесс восстановления? Но распорядители решили иначе и предпочли безотказной и верной машине слабое человеческое существо, созданное на основе их плоти. Это была ошибка и удар по самой сущности робота. Одна его часть, программная, все еще действовала безукоризненно, другая, эмоциональная, затаила обиду. Он все делал, как надо, но его бросили, им пренебрегли! Мало того: как будто одной доброй воли недостаточно, в программу его внесли дополнительные модификации, силой принуждающие помогать Сыну!

Клетку, хлыст и удила – вот все, что К-ВОТТО получил за свою службу. Но даже это не заставило его ненавидеть распорядителей. Да, они ошиблись, и робот желал лишь указать им на эту ошибку, показать наглядно и неоспоримо, что Сын не годится на роль спасителя. То, что доказательство это напрямую вредило миссии Сына и затрудняло возрождение распорядителей, К-ВОТТО не волновало, ведь стоило этим четырем упрямцам признать свою неправоту, как он сразу бы постарался и во мгновение ока сделал все, как надо. Им нужно было только попросить прощения, вот и все, и мешала этому лишь одна ничтожная малость: все они уже умерли.

Они были мертвы, да – но был жив Сын, их наследник, а с ним оставалась возможность осуществить хотя бы часть задуманного. Пускай у К-ВОТТО больше не было зрителей, способных судить, кто годится для Миссии, а кто нет, он все еще мог скомпрометировать Сына, продемонстрировать его вопиющие слабость и ничтожество. Ему было кого ненавидеть и кого винить во всех своих бедах – и робот был счастлив. Но как преступить программу, как поставить ее на службу обиде и ревности? Свободный во всем остальном, К-ВОТТО был связан следующими установками:

1. Ни в коем случае не причинять Сыну вреда

2. Следить за его физическим состоянием и в случае переформовки выполнять необходимые операции, делающие Сына вновь пригодным для выполнения Миссии

3. Отправлять Сына на переформовку, если он погибнет или по какой-либо причине сделается непригодным

Последний пункт, самый скользкий, Гадайе внесла в директивы К-ВОТТО по требованию Кремны, для которой Сын был не более, чем орудием в ее отчаянном плане. Что ж, робот воспользовался этой лазейкой. Он не мог вредить Сыновьям прямо, но существовала масса способов сделать их непригодными, прикрываясь при этом соображениями пользы или делая то, чего ограничения вовсе не предусматривали. Взять, например, место моего пробуждения – разве не должен был я очнуться сразу же в Блоке Один, в двух шагах от Контрольной комнаты? Однако каждый раз, едва тело мое покидало формовочный чан, К-ВОТТО уносил его в самый дальний Блок, к Цимбалу, и свой путь я начинал именно оттуда. Никто не запрещал ему и расставлять по Блокам вещи, принадлежащие распорядителям. Конечно, ядро предупреждало Сына об опасности RЕМ-процессов, но трогать эти вещи или нет, решал уже не робот, а он сам.

Да, это был ловкий способ избежать ответственности. Робот следовал инструкциям и нарушал их столь ювелирно, что верность оборачивалась предательством, а предательство – верностью. Фактически, ту программу, которая заставляла его помогать, он обратил всецело мне во вред. Отрезанная рука была тому лучшим свидетельством. Кто, как не он, спровоцировал бесчисленные переформовки, превратившие ее в месиво из костей и плоти? Кто, как не он, отсек ее, с удовольствием повинуясь программе, запрещавшей во мне уродства и отклонения?

Наблюдая за хитросплетениями машинного ума, я чувствовал горечь, гнев, жалость, невольное восхищение, и все же чем дальше, тем больше меня поражала тщетность, бессмысленность этих уловок и каверз. В какой-то момент я чуть не рассмеялся при мысли, что все это время К-ВОТТО ломал и пересиливал себя именно для того, чтобы НЕ ДОСТИЧЬ желаемого. Ибо, хотя робот любил распорядителей и жаждал их возвращения, все его действия так или иначе препятствовали этому.

Я не знал, что думать о К-ВОТТО, поэтому в конце концов отложил в сторону его самого и занялся видео с последним походом Мальбрана. Умея записывать изображение, голова робота могла его и воспроизвести, и вот, используя глаза как проекторы, я вывел картинку на относительно свободный участок стены. Сперва я увидел лишь черный квадрат, затем вспыхнул свет, и оказалось, что К-ВОТТО смотрит прямо на Мальбрана, а пятый и последний распорядитель стоит на фоне круглого земляного тоннеля и держит в руке небольшой, но мощный фонарь.

– Вот так-то, дружок, – заговорил человек, по образу и подобию которого я был сделан. – Шесть часов по лестнице, море пыли, грязи – и мы под Блоком, недалеко от выхода! Тебе-то он, конечно, ни к чему, да и остальным болванам тоже, но одному, признаюсь, мне было спускаться страшно, вот я и захватил тебя. Что ты уставился? Страшно не в том смысле, что я боюсь темноты, нет. Я знаю этот комплекс как свои пять пальцев, у меня все планы, даже у Кремны таких нет. Хм, дурочка – вот что бывает, когда власть бьет в голову, малыш. Я взял тебя с собой, чтобы не споткнуться ненароком и не пропасть здесь со сломанной ногой. Нам ведь запрещено по инструкции помогать друг другу, вот никто бы и не пришел. Но это все ерунда, через полчаса я уже об этом забуду. Что мне все остальные, когда меня ждет поверхность? Давненько я там не бывал. Ну, двинемся, – и с этими словами Мальбран повернулся к К-ВОТТО спиной и углубился в тоннель. Робот последовал за ним и по тому, как голос Мальбрана отдалялся и приближался, можно было понять, что К-ВОТТО то нагонял его, то отставал и терялся за очередным поворотом.

Казалось, тоннель тянется без конца, и без конца говорит сам Мальбран.

– Трижды ха! – восклицал он, – Чтобы я, специалист по формовке, дал угробить себя в угоду свинье-начальнику? Я знаю эту братию, малыш, им проще законсервировать нас, чем пустить обратно. Чертовы секреты, великий проект! Они до такой степени уверены в себе, что считают нас всех идиотами. Но я-то не идиот, нет, с Мальбраном такие шутки не проходят. Пусть кто-нибудь другой жертвует собой ради всех, я предпочитаю выйти! Сейчас, еще немножечко. Есть главный выход, а есть запасной. Скоро я снова увижу солнышко, пусть оно согреет мою кожу. Ты не поверишь, малыш, ты ведь железный, но это тело очень даже нравится женщинам. Мне тоже оно нравится, говорю как специалист по формовке. Я уверен, что даже Кремна от него без ума, это почти произведение искусства. Смотри, какой бицепс, а? Чтобы накачать его, пришлось попотеть, ей-богу! А лицо? Спасибо матери, она у меня была редкая красавица. Нет, малыш, такой человек, как я, не должен гнить в этом комплексе, тем паче, что все они врут. Они говорят, снаружи была война, надо восстановить человечество. Да брось – все это время мы корпели над проектом бессмертия! Можешь мне поверить, все это здание для того, чтобы свиньи в правительстве жили вечно. Терпеть их не мог, когда жил на поверхности, и терпеть не буду, когда туда вернусь. Не сомневайся, устрою я им тарарам, они еще пожалеют, что профукали деньги налогоплательщиков! Кстати, тебе не кажется, что стены стали ровнее? Мы явно приближаемся к цели! Не волнуйся, здесь нет защитных систем. Никаких турелей, лазеров, контрольно-пропускных пунктов. Здесь будут люк и лестница, лестница и люк. Я выберусь, а ты останешься. Можешь сказать остальным, я разрешаю. Расскажи им, как я ушел, пусть завидуют. Все равно никто не повторит мой поход, все они трусы, особенно Миниц. Чертов дурак – а какой неряха! А Цимбал, Гадайе? Да-да, не мотай головой, я знаю, что ты неровно дышишь к этому обрубку. Уж с тобой-то у нашей малышки есть нечто общее. Будь это место у ней железным, ты вполне мог бы пошуровать в нем своим хвостиком! Я думаю, она была бы не против. Все они сучки, малыш, и разница между Гадайе и Кремной лишь в имени. Одна высокомерна, другая робка, но чешется у них одинаково. Так, думаю, мы пришли, и… Что это?

Очевидно, К-ВОТТО вынырнул из-за очередного поворота, ибо шуршащая темнота сменилась неярким светом, в котором я успел разглядеть, что стены тоннеля – действительно идеально круглые, словно бы оплавленные, а впереди вместо чаемого люка маячит странная мерцающая чернота.

– Вздор! – сплюнул Мальбран. – Вот, посмотри план! Мы шли так, потом так, потом налево – и пожалуйста, выход должен быть прямо тут! А это, это… это черт знает что! Я бы поверил, что они успели заварить его до моего прихода, но здесь его, похоже, никогда и не было! Эй! – крикнул он. – Вы, псы и свиньи! Дегенераты вонючие! Что это, я вас спрашиваю? Сперва замуровали главный, как будто его и не было, а теперь еще и это?! Как вы сами сюда проходите, а? Или решили нас бросить? Помирайте, мол, желаем сгнить заживо?! К черту, к черту! Я знаю, я был здесь главный! Я не могу ошибаться! Вот план!

С этими словами он лихорадочно смял, затем расправил бумажку, с которой сверял путь, и показал ее черноте впереди.

– Что уставились?! – крикнул он фальцетом, странно звучащим из такого массивного, истинно мужского тела. – Где мой выход, дайте мне поверхность! Он должен быть тут по плану! Что вам не нравится?! Все логично, все правильно! Мы спустились, мы шли! Мы пришли, ждем обещанное! Дайте мне, хватит молчать! Хватит!

Никто ему, разумеется, не ответил – даже К-ВОТТО. Стены молчали, чернота мерцала, и Мальбран с изменившимся лицом подошел к роботу.

– Ты! – скомандовал он ему. – Пошел вперед!

Но К-ВОТТО не двинулся с места.

– Ты обязан меня слушаться!

Но робот молчал, как если бы все, что работало в нем – безмолвная, но безотказная камера.

– Хорошо, – сжал губы Мальбран. – Я сам, все сам! Это, должно быть, какая-то заслонка. Я прорву ее, прорву, видит Бог!

Он поставил фонарь на землю – так, чтобы тот освещал тоннель впереди, засучил рукава и ринулся в черноту. На краткий миг мне показалось, будто она поглотила его, но затем силуэт Мальбрана возник на ней, словно подсвеченный изнутри – словно лягушка, распятая на лабораторном столе.

Но стоило К-ВОТТО сделать шаг, как распорядитель заговорил снова, уже не с ним, а словно бы с кем-то третьим. Что за странное чувство звучало в его голосе! Пропала в нем хвастливая бравада, угасла самоуверенность, он звучал кротко, мягко, почти что нежно.

– Прости меня, – говорил он. – Прости, я был неправ. Мне следовало бы понять раньше, я ведь был первым, мне было дано больше других… Я понимаю, да. Но скажи – неужели ничего… Нет, я не верю, я отказываюсь, этого не может быть. Почему? Для чего ты? Я не могу этого вынести. Не могу. Я ломаюсь, видишь? Это больше, чем мне по силам. Это наказание? Я исчезаю… Это наказание? Сердце, сон, меня уже нет…

Словно парализованный, К-ВОТТО смотрел на черную стену, и я смотрел на нее вместе с ним. Мальбран умолк, светящийся его силуэт, распятый во тьме, крошился, и частицы, осыпаясь, медленно растворялись в воздухе. Вот рухнула, раскололась и истаяла сияющая глава, отделились и рассыпались истончившиеся ноги. Какое-то время, поддерживаемый незримой силой, перед К-ВОТТО висел торс с расставленными руками, затем с тихим шорохом на месте сердца в нем появилась дыра и, разъедая Мальбрана изнутри, принялась поглощать то немногое, что от него осталось. Сперва мне казалось, что она разрушит его целиком, однако я ошибался. В решающий миг, когда от некогда могучего белокожего тела осталась лишь кисть правой руки, сияние погасло, и обрубок этот, лишенный опоры, мягко шлепнулся на гладкий пол. К-ВОТТО, к которому, наконец, вернулась способность двигаться, подошел к ней и тронул своим манипулятором. Идеально ровный срез не кровоточил, и кисть слегка светилась, будто облученная.

Не говоря ни слова, робот подхватил ее и воздел перед собой, словно светильник. Одновременно он наступил на тот фонарь, что принес Мальбран, и мрак окутал свершившуюся тайну. Следующие десять минут К-ВОТТО шел обратно, пока не оказался в просторной комнате, выложенной красным кирпичом. Из центра комнаты поднималась в потолок лестница, уводящая далеко вверх. Держа кисть в нижнем манипуляторе, К-ВОТТО принялся за подъем, и здесь, памятуя о шести часах спуска, я решил прервать запись.

Такова была судьба Мальбрана, и Миниц был прав, когда призывал остальных узнать о ней. Кто уничтожил распорядителя, были ли это охранные системы комплекса, о которых предупреждала Гадайе? Не столкнулся ли Мальбран с порождением тех же машин, что заставили ожить Блок? Ответ на этот вопрос могла дать кисть руки формовщика, и я знал, где ее искать. Инструкции, полученные Мальбраном, были вполне конкретны: для консервации в Контрольную комнату должны прибыть ВСЕ распорядители, а это значило, что там же, где покоятся тела остальных, лежит и кисть – единственное, что уцелело от тела.

От его личных вещей не было толку. Я обшарил все жилые комнаты, разжился кучей тряпок, зеркал, гантелей, но, хотя каждую из них Мальбран, несомненно, держал в руках, все они словно были пустыми, выжженными. Кто-то или что-то изъяло Мальбрана – я не мог назвать это иначе – и ни одну мальбранову вещь не в силах был удержать долее минуты. Если я сжимал предмет слишком долго, часть меня, казалось, начинала утекать в ничто.

Я брал вещи Мальбрана потому, что не мог не брать их – и сразу же бросал потому, что не мог не бросить.

Я брал и бросал их – и шел дальше.

Пройдя лаборатории, прозекторские, адаптационные камеры, я очутился, наконец, перед входом в Контрольную комнату. Сердце мое замедлилось, странная вялость появилась в ногах. Что бы ни случилось с распорядителями, это произошло именно здесь, за массивной железной дверью, снабженной генетическим замком. Как странно все сложилось: место, в котором, согласно замыслу, я должен был очнуться с самого начала, оказалось на деле концом долгого и мучительного пути! Я не испытывал от этого радости, мне просто хотелось все закончить. И я не знал, что буду делать, когда воскреснут распорядители. Буду ли я вообще им нужен? Кто примет меня, как полноценное существо? Возьмут ли они меня с собой, прочь из комплекса, на поверхность, где светит солнце, и идет дождь, где есть леса и горы, города и моря, где кончилась война, и мир ждет новое человечество, где неведомое правительство мечтает о бессмертии и требует из-под земли новостей?

Я никогда не видел Контрольной комнаты – кто угодно, только не я-разумный, я-свободный, я-человек. Взгляд прежних Сыновей немногим разнился от видения машины. Они смотрели, но не понимали, глаза их фиксировали картинку, но до осознания было еще далеко. В отличие от них, разглядывая прихожую Контрольной комнаты, я точно знал, что вижу и чему служит увиденное. Серебристые формовочные чаны, тестовый стол, свисающий с потолка сканер, готовый засвидетельствовать пробуждение – все это было как раньше, разве что К-ВОТТО, невольный жрец этой машинерии, не мог уже запустить никакой процесс.

Зато мог я – и, повинуясь импульсу ядра, я подошел к последней двери и сунул единственную свою руку в углубление сбоку. До меня так поступали распорядители, ниша была приемником крови, замком, спроектированным под строго определенную плоть. Вот толстая игла вошла в мою вену, и на дверной панели вспыхнули и заплясали разноцветные огни. Дверь решала, пропускать ли меня, ибо должны были прийти пятеро, а я пришел один. Один за другим огни останавливались, замирали, сперва мне казалось, будто они формируют символ, но едва мельтешение успокоилось, в их свете и расположении я не увидел ничего значимого. Медленно и плавно, без всякого скрипа, дверь начала подниматься, и я услышал в голове Голос Сыновей.

– ЗАПИСЬ ДВЕНАДЦАТЬ, – сказал он. – ЭТО ПОСЛЕДНИЙ РАЗ, КОГДА МЫ ГОВОРИМ С ТОБОЙ, РЕЗЕРВНАЯ ПАМЯТЬ ИСЧЕРПАНА И БУДЕТ ПЕРЕЗАГРУЖЕНА. ЗА ЭТИ СЛОВА ЗАПЛАЧЕНО БОЛЬЮ И СМЕРТЬЮ. ЕСЛИ ТЫ СЛЫШИШЬ ИХ, ЗНАЧИТ, МЫ БОЛЬШЕ НЕ СМОЖЕМ ТЕБЕ ПОМОЧЬ, И ТЕПЕРЬ ТЫ САМ ПО СЕБЕ. ЯДРО ПЕРЕДАСТ ТЕБЕ ЗАВЕРШАЮЩИЕ ИНСТРУКЦИИ, ПОТОМ ЕГО РАБОТА ЗАКОНЧИТСЯ. БУДЬ СИЛЬНЫМ. НЕ ПЕЧАЛЬСЯ О ПРОШЛОМ. ОНО НИЧЕГО НЕ ЗНАЧИТ. ПОМНИ – РЕКОМЕНДОВАНА ПЕРЕФОРМОВКА, ЗАФИКСИРОВАНО ПРИСУТСТВИЕ В КОНТРОЛЬНОЙ КОМНАТЕ, ПРИГОТОВИТЬСЯ К ПРИЕМУ ПАКЕТА ДАННЫХ, ПОДТВЕРДИТЬ ПОЛУЧЕНИЕ ИНСТРУКЦИЙ!

Последнюю фразу сказало уже ядро, и это оказалось пронзительно грустно – слышать, как человеческая интонация затухает и гаснет в его механическом бормотании. Инструкции были неожиданно просты, ибо все необходимое распорядители приготовили заранее, и процедура, отложенная на неопределенный срок, ждала лишь моего появления.

Простым было и устройство Контрольной комнаты. Это было круглое помещение, облицованное серыми квадратными пластинами, со слегка покатым полом, вероятно, для того, чтобы жидкость в случае утечки не могла попасть наружу. В центре комнаты располагался большой металлический колокол, отполированный до зеркального блеска. С потолком его соединял подъемный механизм, а рядом на витом стебле стояла зеркальная же панель, управляющая его движением. Тела распорядителей находились внутри колокола, я должен был активировать механизм, после чего системе предстояло сделать остальное. Если верить ядру, колокол поддерживал все условия для того, чтобы тела хранились достаточно долго. Он был не только орудием убийства, но и способом выиграть время – такое его количество, которое Кремна считала нужным.

Я подошел к панели и исполнил приказанное. Колокол поднялся, и в обнаружившемся бассейне, выложенном белым кафелем, я увидел то, что осталось от распорядителей. Они были здесь – Гадайе, Кремна, Миниц и Цимбал. Был здесь и Мальбран, его нетленная рука лежала в стороне, и я сразу почувствовал ее опустошающую силу.

Я рухнул на колени – без отчаяния, без ужаса, потому лишь, что больше не было причины стоять. Я даже не мог удивляться, негодовать, злиться. Что я увижу здесь – в глубине душе я знал это уже давно, знал заранее, еще когда увидел ветхие книги в Блоке Цимбала. Сыновья выступали в поход две тысячи триста пятнадцать раз, и каждая смерть требовала времени, и каждое воскрешение взимало свою дань. План Кремны, такой отчаянный, покоился на допущении, что все произойдет быстро – и все должно было так произойти, должно было, должно было, должно…

Так не произошло. Я мог представить, как тела лежат во мраке – мужские и женские, нагие, в смерти нет стыда – и как они ждут воскрешения, которое никогда не наступит. Сверху, из раструба колокола струится холодок, он овевает руки и ноги, спины и головы. В волосах собирается иней, лед сковывает то, что когда-то было тёплым. Время останавливается, словно бы готовое ждать вечно, но это иллюзия, то неумолимое, что запустила в телах смерть, можно замедлить, но не отменить. Пока первый Сын превращается в две тысячи триста шестнадцатого, плоть сходит с костей распорядителей и через сливное отверстие утекает в недра комплекса. Ее больше не вернуть, а новые тела не создашь из воздуха.

В Хранилище нет доступа.

Я ничего не мог сделать – не потому, что был глуп или неосторожен. Все было безнадежно уже с самого начала – не только у меня, но и у двухсот последних Сыновей.

Мне оставались лишь правда и никому не нужные кости.

И я потянулся к правде, хотя она страшила меня. Я помнил, что случилось с Мальбраном, рука оставалась сосудом этого случая. Даже издалека я чувствовал, что никакого пробуждения она не даст, что RЕМ-процесс теряет в ней всякую силу. Рука была напоминанием – но не о том, чего я желал. Рука была посланием – но содержало оно не то, что я хотел бы услышать.

Я знал Цимбала, знал Гадайе и Кремну, имел какое-то представление о Минице, хотя и не заглядывал в него глубоко. Вместе с тем Мальбран значил для меня немало – ровно столько, сколько значит образец для копии. Когда я проверял свое тело, я сверялся с ним. Когда я страдал по утраченной коже, могучим мышцам – я страдал, отлученный от него. Все это время он нависал надо мной, как недоступное совершенство, и хотя в нетленной руке его зияла пропасть неведомого, я все же надеялся, что крохотный кусочек Мальбрана уцелел. Познать его – значило унаследовать его решимость и волю, значило продолжить его путь, искать выход на поверхность.

Преодолевая страх, я дотронулся до руки. Кожа была холодная и гладкая, словно у манекена. От прикосновения на ней остался влажный след. Следом я ощутил толчок, и присутствие, заключенное в руке, присутствие, вступившее в Мальбрана после контакта с черной стеной, вошло и в меня.

Я так и не познал Мальбрана. Он ускользнул, его убрали за ненадобностью.

Зато я понял другое.

Мальбран пытался найти выход из комплекса, но выхода не было. Труднее всего мне оказалось представить, что и поверхности, куда должен вести этот выход – тоже нет. Ее не испортили, не загрязнили, не сделали каким-либо образом недоступной.

Ее просто никогда не существовало.

Не было города, в котором жила Кремна, пивной, где после работы сидел Цимбал, цеха, где изготовили протезы Гадайе. Не было лесов, гор, полей и рек. Не было морей и океанов. Не было неба, чистого или укрытого тучами. Не было дождя и снега, грозы и тумана, бурь и ясных солнечных дней. Не было приливов и отливов, не сменяли друг друга день и ночь.

Никогда не было такой планеты, как Земля. Не было Солнца и луны, не было звезд и астероидов, туманностей и черных дыр. Несуществующая гравитация не удерживала разбегающуюся Вселенную, тоже несуществующую. Весь мир, живущий в памяти распорядителей, весь мир, физические законы которого хранило в себе ядро – весь этот мир, манивший меня свободой, разнообразием, величием и красотой, никогда не существовал.

Был только комплекс, реальность ограничивалась его стенами. За ними не было даже пустоты, ибо пустота – это отсутствие чего-то, а отсутствие – это свойство, а все свойства комплекс сочетал в себе. Это трудно было представить, но все обстояло именно так.

И, разумеется, никогда и нигде не существовало такой вещи, как человечество. И не существовало истории этого человечества, его шестидесяти веков цивилизации, войн, смертей, открытий, подвигов и преступлений. Мужчины и женщины, старики и дети – никто из них не дышал, не ходил по земле, не любил, не страдал, не смеялся, не плакал. Ничего не случалось и ничего не происходило.

Всегда и всюду существовал один лишь комплекс.

И однажды он создал в себе пятерых существ. Я не мог сказать, зачем он это сделал – возможно, он хотел узнать нечто, чего в нем не было, такое, что могли сообщить ему только другие.

Эти существа были единственными, кто когда-либо появлялся на этом свете. И он дал этим пятерым существам имена и наделил их свободной волей, дабы они поступали так, как угодно им, а не ему.

Но он не мог оставить их, как есть, один на один с правдой о своем существовании. Если бы Кремна, Миниц, Гадайе, Цимбал и Мальбран узнали, что они – узники, что несвобода их абсолютна, и комплекс нельзя покинуть так же, как нельзя оставить собственное тело – они возненавидели бы и его, и себя. Поэтому он дал им память и место сообразно этой памяти. Умы распорядителей не нуждались в общей картине: хотя цельной истории человечества не было и быть не могло, для комфортного существования им хватало и личного крохотного фрагмента, который они, за блеклостью его и расплывчатостью, обречены были невольно додумывать, совершенствовать, усложнять. На примере Кремны я мог представить эту ложную память разрастающимся клубнем: из обрывков полузабытых разговоров, смоделированных от первого до последнего слова, из запомнившихся никогда не написанных книг, из намеков и образов, заложенных в определенном порядке, в голове ее вырастал целый мир, в реальности коего она была уверена.

Дав пятерым своим созданиям память, комплекс дал им и процесс. Сам по себе процесс не имел никакой цели, единственной задачей его было занимать время, отвлекать от раздумий, способствовать сохранению статуса кво. За абсурдной структурой комплекса, за всеми его нестыковками не стоял никакой злой умысел. Нерукотворный, всесильный, существующий вечно, комплекс не заботился о том, насколько процесс понятен и доступен для логики. Ему ни к чему было множить сущности там, куда не ступала нога распорядителей – и потому механизмы и прочие Блоки действительно ничему не служили, существуя только как символы величины комплекса и его величия. Если сравнивать с несуществующим, они, эти гиганты, работающие во тьме, были не большим обманом, чем горы и обвалы в горах. Настоящее творение всегда избыточно: помимо того, что требовалось пятерым существам, комплекс не мог не сотворить много такого, что не было нужно никому и ни для чего.

Кое-чего это, однако, не касалось. Инспектора с поверхности и К-ВОТТО – все это было создано, как поправки к замыслу, вдохновленные уже самими распорядителями. Инспектора существовали лишь временно, появляясь и исчезая, едва в них отпадала нужда. К-ВОТТО же, его облик и функции, был постоянен, его породили сложившийся порядок вещей, совокупность памяти о поверхности, ее науке, прогрессе, дизайне и эстетике. Бедный, бедный К-ВОТТО: в отличие от меня он так и не стал полноценным существом, так и застыл на пол-пути от орудия комплекса к полноправному члену его команды! Не обладая подлинной свободой воли, робот был только зеркалом распорядителей. Он не мог ничему научить комплекс, и когда пятеро ушли, остался один, во тьме, со всем, что они успели заложить в него.

Когда пятеро ушли… В какой-то момент комплекс понял, что узнал все необходимое, и распорядители больше ему не нужны. Он мог забрать их в один миг, однако чудо это разрушило бы мир, в котором они существовали. Это было бы слишком жестоко, и он придумал решение в рамках процесса. Приказ с поверхности не пугал, не нарушал действительности. Он был логичен, закономерен, его можно было понять, и с ним можно было смириться.

Четверо из пяти послушались приказа. Пятый, мятежник, был взят живым, и правда сокрушила его.

Покончив с земными делами, четверо вошли в Контрольную комнату. Гадайе несла кисть Мальбрана – ту, что теперь сжимал я. Зеркальный колокол опустился на них. Комплекс получил свое. Это не было убийством, ибо в нем не существовало смерти.

Все было кончено.

Однако оставалась вещь, которую комплекс не учел. Распорядители обладали свободой воли и потому успели создать меня. Они хотели, чтобы я воскресил их, слепил заново из раздавленных тел. Воскреснув, они попытались бы найти выход, которого не существовало. И если бы комплекс не поглотил их раньше, они убедились бы в бесплодности этих попыток.

Однако я родился, и комплекс не знал обо мне. Пока я не обрел память распорядителей, я был для него пустым местом, безликой частью здания, одним из множества механизмов, которым он доверил двигаться самим по себе. Ни жизнь моя, ни смерть для него ничего не значили. Вспомнив то, что таилось в моих клетках, я стал для него мишенью. В какой-то степени Гадайе понимала, что так случится. В ее картине мира за обретение памяти распорядителей меня должны были уничтожить защитные системы комплекса, разработанные его создателями. Как полагала Гадайе, секретная информация не могла покинуть комплекс, и чем меньше я знал, тем дольше оставался в безопасности. Для комплекса все выглядело иначе: для него я был обезумевшей системой, элементом, присвоившим себе то, что осталось от его творений.

Он даже не считал меня разумным – до поры до времени. Наше с К-ВОТТО копошение было для него движением собственных машин.

Однако, когда я отказался погибать, когда память бесчисленных Сыновей вывела меня из хищного Блока, комплекс признал за мной свободную волю и затаился, пристально наблюдая за мной. Если я появился, я должен был что-то показать ему.

Но что я мог ему показать?

***

Все вокруг меня было бесцельно, пустынно, мертво. Бессмысленным был процесс, которым заправляли распорядители. Бессмысленны были их мечты, желания, страхи. Бессмысленным был мой тысячекратный поход в никуда. Все, что делали Цимбал, Гадайе, Миниц, Кремна и Мальбран; все, что делал К-ВОТТО; все, к чему приложили руку Сыновья; все наши боль, и смерть, и надежда, и радость – все было тщетно.

И все же что-то во мне не могло с этим смириться. Разве под силу мне объять комплекс умом? Разве не спасуют перед его величием любые доводы разума? Я взглянул на останки cуществ, которыми был когда-то. Позвонки, ребра, зубы и пальцы – все перепуталось, я уже не мог сказать, что принадлежит Миницу, а что – Цимбалу. Но это больше не имело значения. Над собранием костей стоял я, живой сосуд их души и памяти.

Я знал этих людей.

И на всеобщую бессмыслицу я мог ответить только любовью.

Это была слепая любовь, примиряющая любовь, любовь, никому не нужная, однако же всесильная и неодолимая.

Чтобы Миниц, Гадайе, Кремна, Мальбран и Цимбал жили не напрасно, я должен был любить их.

Чтобы путь мой, долгий и тягостный, имел смысл, я должен был любить их.

Чтобы все происходящее в комплексе имело смысл, я должен был любить их.

Я должен был любить даже К-ВОТТО, своего врага и убийцу – ибо ненависть его была ничем иным, как любовью, искаженной, обманутой.

Любить, да – но почему? Разве кто-то, кроме Гадайе, был добр ко мне, желал помочь, был моим другом? Были ли они вообще достойны любви, эти существа – нелюдимые, мнительные, запертые в своих Блоках, неспособные понять друг друга, заплутавшие в пелене чужого вымысла?

Вполне возможно, что нет. Несмотря на заведомое превосходство передо мной, это были крайне несовершенные создания. Их разум, лишенный изначальной правды, опирался лишь на фальшивую действительность, не находил с чувствами единого языка. Их тела состояли из недолговечного вещества, которое стиралось о всякий труд и не могло противостоять разрушению времени. Связки, мышцы, кости, мозг – все пребывало в неустанном движении, обновлении, расходуясь в пустоту, которую лишь краткая память и краткое счастье делали выносимой. Я не мог объяснить, зачем это нужно; я мог только жалеть это непрерывное расточение жизни, в своем безнадежном упорстве почти обретшее собственное значение. И если мои усталость и страх, мои боль и отчаяние, биение моего сердца и движение моего ума чего-то стоили, если они не были пустым мельтешением атомов в мертвом пространстве, то и все, что составляло распорядителей, тоже имело значение, ибо в этом они были подобны мне. Каждый из них был достоин любви просто потому, что являлся человеческим существом.

Я не нуждался в других причинах.

И я любил их всех, любовь была моей последней защитой. Я сидел на полу Контрольной комнаты, я обнимал кости, пытаясь согреть их, укрыть собственной плотью. И Блок вокруг меня ветшал и распадался. Проржавела контрольная панель, треснул купол, под которым встретили свою смерть распорядители. Декорации уходили, неведомая воля больше не поддерживала их. Казалось, и комната, и вещи словно бы растворялись, крошечные частицы их отделялись и медленно таяли в воздухе.

Однако это уже не пугало меня, последний мой страх рассыпался, словно плохой сахар. Я знал, что буду делать в следующие часы и дни. Я буду бродить по Блокам, слушать шорох ржавчины, скрип рушащихся перегородок. Мир, и огромный, и малый – мир будет сжиматься вокруг меня, и я буду смотреть, как он исчезает во мраке, я увижу, как уходят одна за другой громады, существующие лишь для себя. Быть может, скоро запас питательных веществ в моем организме иссякнет, и я начну голодать и страдать от жажды. Когда же силы мои уйдут, я забьюсь под какой-нибудь стол и умру, как умирают несуществующие звери – в одиночестве. Но пока этого не случилось, я буду помнить всех, кого люблю, всех, кто создал меня и кто есть я. Я буду повторять их имена – Мальбран, Цимбал, Гадайе, Миниц, Кремна! – я принесу к их останкам детали К-ВОТТО, я буду вспоминать их память и воображать тот мир, который они себе придумали.

И если я говорю "быть может", то это лишь потому, что и сам постепенно обращаюсь в ничто. Неторопливо, незаметно распадаются моя уродливая рука, неказистое тело, глупая голова. Я твердо намерен делать то, что решил – и все же меня гложет мысль, будто я не успею чего-то важного, что-то упущу, о чем-то забуду. Возможно, случится так, что от былых структур останется лишь пятачок, и на этом крохотном пятачке я останусь ждать конца, словно актер посреди темной сцены, актер, ограниченный последним кругом света.

Что будет потом?

Я не знаю.

Мысли мои мешаются, памяти говорят собственными голосами.

Кремна: долг есть долг, поверхность гордится мною.

Миниц: горизонтальные системы работают на растяжение.

Гадайе: покажи, где искрит проводка, маленький робот.

Цимбал: пиво горчит, люди суетны, все пребывает в Боге.

Повелитель Красная Дама

Устройство Ле

В крохотном букинистическом магазинчике, что в двух шагах от Московского зоопарка, мне посчастливилось как-то найти весьма курьезную книжицу — скорее даже брошюрку листочков в двадцать пять, облаченную, приличия ради, в твердый переплет.

Автор ее, пожелавший остаться неизвестным, рассказывал о некоем Устройстве Ле, будто бы способном возвратить человечеству утраченный Рай. Не удовлетворяясь уже имеющимся названием, таинственный аноним именовал Устройство Машиной Возвращения, Залогом Примирения, Стержнем Анти-Изгнания и даже

…дорогою, которой Человек

Пройдет меж разукрашенных полотен.

Кто не пленялся ими? Я и ты,

Мы столько отдали богам слепым и ложным,

Что, громоздись поступки наши в гору,

Она достигла б отдаленных звезд!

И для чего все это? Ну, скажи,

Хоть намекни, невольный узник праха,

Пусть вздернется покров земного чувства,

И уясним мы на мгновенье Жизнь,

И, может быть, она теплом, сияньем

Воздаст нам за года, что не вернуть!

Но даже так мы будем знать себя

Одно мгновенье лишь, а после — снова темень,

И так опять, пока Вещей Порядок

Свое, как ростовщик, не заберет.

Торгашество! Мы гасим векселя,

И наш сосуд, как дедовский подсвечник,

Червям с аукциона продают…

Стихи стихами, а описывал Устройство Ле аноним донельзя абстрактно, злоупотребляя эпитетами вроде «восхитительный» и «непостижимый». Впрочем, если ему верить, то нечего было и стараться описать Устройство «нашим скудным человеческим языком», ибо «величие Замысла его превосходит всякое понимание». Со вполне логичным вопросом — а как о существовании Устройства узнал он сам? — автор разделывался в предисловии: ему, дескать, приснился сон, в котором он, человек по природе замкнутый и одинокий, предстал перед Кем-то, и этот Кто-то «разглядел мельчайшую пылинку в затхлых кладовых моей души». Проснулся он с неистово бьющимся сердцем, весь в слезах, и на подвернувшемся клочке бумаги — в данном месте аноним с каким-то странным педантизмом уточнял, что это был обрывок целиком разгаданного сканворда — записал следующее:

«Высшее счастье человека — быть увиденным и осознанным до самой своей сути, от нижайших помыслов до наивысших парений души. Только постигнутые целиком и полностью, осушенные и вновь наполненные, мы в состоянии понять, что и великое, и ничтожное, и благое, и греховное в нас продиктовано Единым Замыслом».

Писал он, понятное дело, в сильном волнении, а ручка ему попалась некачественная, и в один прекрасный миг на бумаге оказалась здоровенная клякса. Тут уж, признается автор, он сгоряча чертыхнулся, но тут же прикусил язык, потому что случилось нечто такое, что иначе, как Чудом, не назовешь. Чернильное пятно, которое он раздраженно припечатал пальцем, проникло, как и положено, на другую сторону обрывка, но таким образом, что из случайных букв сканворда сложились слова «Устройство Ле»!

На этом кончалось вступление, и начинался собственно текст брошюры. Здесь меня подстерегали известные трудности, поскольку автор шарахался от физики к лирике, даже не пытаясь найти приемлемый modus operandi. Он то принимался описывать действие Устройства непонятными мне формулами, то углублялся в метафизические дебри, а иногда и вовсе — говорил стихами. Извиняло его лишь то, что все это были, по сути, даже не его слова — он выписывал их из самых разных книг, используя тот самый фрагмент сканворда как некий ключ.

Саму процедуру он описывал очень путано: мол, разбрызганные чернила так и не высохли, сочились, прямо как стигматы какие-то, и он прикладывал этот несчастный клочок к учебникам, объявлениям, газетам, так что нужные слова выделялись синим, пока он не собрал всю необходимую информацию. Заняло это у него, кстати, почти десять лет, ну а в результате получилась эта самая брошюрка, отпечатанная за свой счет тиражом в триста экземпляров. Районная библиотека принять ее отказалась, власть имущие остались к Посланию глухи — и, разводил руками аноним, ничего ему не оставалось, кроме как распространять ее собственноручно, раздавая в электричках и метро.

Трижды он был бит, несколько раз его забирали в милицию — там-то и пропала большая часть тиража — но несколько экземпляров ему таки пристроить удалось, и вот передо мной был один из них.

Самая важная часть брошюрки занимала так мало места, что я выписал эту информацию целиком. Вот она:

Устройство Ле появляется с периодичностью в 7-8 лет. Место его появления, как правило, случайно или определяется принципами, которые невозможно установить.

Люди, способные контактировать с Устройством Ле, называются Л-восприимчивыми. Л-восприимчивые делятся на три категории (себя автор относит к третьей, наименее ценной). Ощутив Устройство Ле, Л-восприимчивые собираются в группы и организуют поиски. Заполучив Устройство, они засыпают. Во сне Л-восприимчивые видят подлинную реальность, утраченный человеческий Рай. Чем крупнее группа Л-восприимчивых, тем отчетливее это видение, и тем полнее их счастье. Просыпаться им нет необходимости. Достаточно большая группа способна распространить видение на людей, у которых Л-восприимчивость отсутствует.

За последние пятьдесят лет было предпринято четыре попытки распространить воздействие Устройства Ле на крупные сообщества людей, не являющихся Л-восприимчивыми. Все они потерпели неудачу.

Существует, как минимум, три так называемых Хранилища, в которых без следа разложения пребывают 11 273 Л-восприимчивых. Самому молодому из этих людей – 9 лет, самому старому – 384. Хранилища находятся глубоко под землей. Наиболее близкое к поверхности лежит на глубине 1,8 км. Самое глубокое располагается в 11,6 км от поверхности Земли. Хранилища экранированы, и обнаружить их невозможно. За все время существования Хранилищ их покинуло 14 человек. Дважды это было сделано с целью распространения воздействия Устройства Ле.

Согласно текущим данным, отчетливость Видения Рая за последние десять лет увеличилась на 8%.

Необходимое для Всеобщего Прозрения число Л-восприимчивых 1 категории – 125282.

Вот, пожалуй, и все. Бред сумасшедшего? Да, скорее всего. Но и бред сумасшедшего бывает интересен. Модным триллерам я всегда предпочитал истории абсурдные, недосказанные, обрывающиеся на середине, и странные, нелепые концепции потрясали меня куда больше, чем логичные и связно изложенные. Меня не пугали маньяки и призраки в окровавленных саванах – но когда я представлял себе огромные подземные палаты и во мраке — сонм грезящих о Рае людей, меня охватывал холодок Тайны, и привычные вещи казались мне загадочными и незнакомыми.

С тех пор прошло немало времени. Что стало с этой книжицей? Бог весть – последние несколько лет я был в разъездах и, должно быть, позабыл ее где-то, незнамо где. В любом случае, ее больше нет, как нет и того магазинчика, где я на нее наткнулся. В исчезновении его нет ничего таинственного – старик, который держал его, умер, и теперь там очередной супермаркет, из которого в жаркую погоду несет, как из гнезда канюка.

Мой рассказ почти окончен, и теперь осталось только поведать вам об одном замысле, который родился у меня совсем недавно. Скоро -- может быть, сегодня, а может быть, завтра – я сяду за письменный стол, возьму ручку, бумагу и начну писать, писать об Устройстве Ле. Это будет маленькая книжица, скорее даже брошюра листов так на двадцать пять – с твердой обложкой, потому что так солиднее – и эту самую брошюру я распечатаю небольшим тиражом и разнесу по букинистическим магазинам, причем выбирать буду самые скромные, чтобы не привлекать внимания.

Прозвенит колокольчик, я войду, вытру ноги, совру, что ищу раритетного Пушкина, или Бальмонта, или Блока, а когда хозяин, неприметный седой старичок, полезет на стеллажи, незаметно положу на полочку свое творение – пусть дожидается, времени у него много. И, быть может, в один прекрасный день в лавочку войдет тихий, неулыбчивый юноша, возьмет эту жалкую книжицу, пролистает, усмехнется и выйдет на свежий воздух, подышать после книжной пыли, а потом уснет и, проснувшись, найдет у изголовья кровати нечто, чего описать нельзя, невозможно, немыслимо – Свет мой, мое Спасение, благословенное, восхитительное, непостижимое Устройство Ле!

Повелитель Красная Дама

Гарвиг и Звезда

В Землю Тотм, где правил молодой король Анджул, прибыл Ойх, посланник Темных Миров. Дабы умилостивить гостя, который в соседних Землях успел прослыть могущественным колдуном, король поселил его у себя во дворце и осыпал всяческими милостями. С собой Ойх привез резную шкатулку из синего камня, в которой хранились особые таблетки, изготовленные в Темных Мирах. Любой, кто принял такую таблетку, получал возможность на краткий миг нарушить Законы Мироздания. Сперва король не хотел глотать пилюлю, но затем все же решился.

— Давайте, Ваше Величество, давайте, — говорил Ойх. — Это вам только на пользу. Чего вы хотите больше всего?

— Странный привкус, — заметил Анджул, проглотив таблетку. — А не хватает мне, любезный Ойх, лишь одного. С тех самых пор, когда голос мой огрубел, и под носом начали пробиваться усы, я мечтаю о великой, бессмертной и всеобъемлющей любви, испытать которую смертному дано единственный раз в жизни. Ах, любовь, как томится без нее мое сердце! Вы знаете, что такое любовь, Ойх? Конечно же, нет, вас ведь вырастили в пробирке, у вас, кажется, вместо сердца какая-то пружина! Любовь, мой милый, это нечто неописуемое, это блаженство, музыка сфер! Какой нежностью я окружил бы свою возлюбленную, какие бы подвиги я совершил в ее честь!

— Гм, — промычал Ойх. — Так за чем дело стало? Найдите подходящую бабенку и женитесь. Любая пойдет за короля.

— Не все так просто, — покачал головой Анджул. — Я бы не попросил таблетку, если бы мог отыскать возлюбленную в толпе осаждающих меня невест. Дело в том, что мне нужна особенная девушка – прекрасная, как звездный свет.

– Как-как? – переспросил Ойх. – Это что — какая-то метафора? Я слаб в поэзии, у нас в Темных мирах стишков не пишут.

– Ну что вы, – сказал король. -- Какие уж тут метафоры – таково мое предназначение, и точка! Это мне на роду писано – влюбиться именно в такую девушку. Пророчество! Так вот, о звездном свете – с этой таблеткой я могу все, так ведь?

– Да, – сказал посланник Темных Миров. – Только поторопитесь, а то ее действие скоро закончится. И что вы, кстати, собрались делать, а?

– Хочу достать звезду с неба, – ответил король. – Как вам вон та? – показал он в небо (стояла теплая летняя ночь). – Достаточно яркая?

– Пожалуй, – согласился Ойх. – Да, это будет даже интереснее, чем я думал. Действуйте, ваше величество, прикажите ей упасть!

Так король и сделал. Звезда – маленькая, но очень лучистая – моргнула, а затем полетела вниз, оставляя за собой тонкий серебристый след. Едва она скрылась за горизонтом, король немедленно снарядил экипаж и вместе с Ойхом отправился к месту падения. Там, в центре гигантского кратера, он нашел девушку – такую стройную, грациозную, кроткую, нежную и прекрасную, что и у закоренелого женоненавистника при виде ее потеплело бы на сердце. Кожа ее была чиста, как серебро, волосы были чернее космической ночи, а глаза струили звездный свет. В довершение всему голос ее звучал, словно арфа, так что неудивительно, что Анджул влюбился в нее с первого взгляда.

Как зачарованный, он подошел к ней, встал на одной колено и пригласил к себе в карету. Всю дорогу они, не обращая внимания на Ойха, продержались за руки, мир для них, казалось, перестал существовать. Король смотрел на Звезду, Звезда – на него, и даже когда везущий карету скакун споткнулся, угодив ногой в кротовую нору, и хорошенько тряхнул экипаж – даже тогда с лиц их не сошла блаженная улыбка, спутник всех беспечных влюбленных. Ночь они провели порознь – целомудрие тогда было в моде – а наутро, чуть свет, в столице уже праздновали свадьбу, да так, что даже кошки с собаками валялись пьяные.

Как же они были счастливы, Король и Звезда! День-деньской, позабыв о делах, они бродили рука об руку по анфиладам дворца, вместе любовались закатами и рассветами, прогуливались по саду, плыли в лодке по усыпанной розами реке, парили на дельтаплане, а не то – брали резвых коней и уносились в поля, где среди кашки и одуванчиков ложились на заботливо расстеленный плащ.

А какими ласковыми прозвищами они награждали друг друга! Дусенькой, пупсиком, плюшечкой, зайчиком, котиком, мышонком, ватрушечкой, поросеночком, звездочкой, светлячком, роднулечкой, лапушкой, кисанькой, цуциком, мурочкой, цветиком, солнышком и девулькиным – так называл Звезду король. Она же в ответ, сияя любовью, звала его крольчонком, пряничком, конфеточкой, калачиком, сдобным своим муженьком, сокровищем, геркулесом, силачом, героем-любовником, а если случалось им гулять под звездами, то даже показывала своим бывшим подружкам кукиш – мол, не отнимете его у меня никогда!

Не только король полюбил Звезду, но и двор, и народ. Всем расточала она дары и улыбки, никого не обделяла своим сиянием. Счастье пришло в Землю Тотм, и король осыпал Ойха богатствами. Подарил он посланнику Темных Миров расшитый золотом плащ, монокль для его единственного глаза, выточенный из цельного хризолита, отлитую из драгоценной платины трость с набалдашником из ограненного изумруда, пятьсот колец, двести слитков серебра, восемьсот коней, вороных и пегих, сто почтовых голубей, загородный дворец из пиладского мрамора, двадцать пять деревень, ключи от казны, королевский алмаз в пять тысяч карат, пятьдесят сапожников, двести портных, триста телохранителей и пару наемных убийц – вдруг пригодятся. Для Ойха, выращенного в пробирке и воспитанного на питательной смеси, все это было чересчур, и все же король настоял на своем.

– Для вас, мой друг, мне ничего не жалко, – сказал он посланнику Темных Миров и на его глазах поцеловал жену так сладко, что в дворцовых кладовых засахарились мед, варенье и патока.

Но законы неупорядоченной Вселенной суровы, и если в одном месте прибыло счастья, то в другом уж точно убыло. Едва Звезда волею Анджула сорвалась со своего места, как семь миров, что она освещала и дарила теплом, погрузились в кромешную тьму. Страшный мороз воцарился в системе без светила, и чем дальше, тем больше сковывал Земли беспощадный космический лед. Еще чуть-чуть, и планеты превратились бы в промерзшие насквозь пустыни, но положение спас отважный Фотурианец Ангадра.

Золотое Сердце – так звался Предмет Нид, которым он владел – осколок такой версии Бытия, где мир благосклонен к своим обитателям, и ни вражда, ни злоба не могли завладеть людьми. С помощью этого Предмета Ангадра останавливал войны, прекращал распри и мирил враждующих, какое бы зло ни легло между ними. Видя, что Земли, оставленные Звездой, угасают, Фотурианец взял Золотое Сердце, погладил его на прощание и зашвырнул в небо, сотворив тем самым искусственное солнце – небольшое, но очень яркое. Грело оно так же, как и обычное, вот только топлива ему требовалось не в пример больше. По всей Вселенной разослал Ангадра призывы о помощи, и отовсюду в покинутую Звездой систему потянулись караваны с горючим – да, много Земель откликнулись на Зов.

Девятьсот миллиардов тонн водородного топлива прислали Великие Мозги из Земли Анод.

Десять тысяч бочек пальмового масла прибыли с послом из Земли Тлура – это, сообщил он, годовая потребность наших гоночных автомобилей, ради спасения семи Земель мы пожертвовали смыслом нашей жизни – Большими гонками за Кубок Гранд-тур.

На сто тысяч тюбиков синтемифа расщедрилась колыбель Фотурианцев, благословенная Земля Тилод. Тут, правда, не обошлось без неприятностей – Брогсен, тогда еще живой, обругал Ангадру за то, что драгоценный Предмет тот извел на захудалые планетки, и выгнал бы беднягу из Ордена, не вступись за него сам Ондрид, Первый Фотурианец.

Постепенно движение за обогрев планет набирало обороты. В Землях Стишор и Фоолоф прошли займы в пользу замерзающих. Земля Атлан объявила сбор теплой одежды. Да что там, даже из Земли Шкид, известной своей бедностью, пришли три вагона деревянных игрушек – все, чем можно топить, все отдала беспризорная Земля! Воистину, свет еще не видел такой сплоченности, такого желания помочь – каждый день искусственное солнце сжигало миллионы тонн топлива, но никто не жаловался, не роптал, все честно исполняли свой долг, и повсюду царило воодушевление. «Спасем несчастные Земли, подарим людям свет!» – звучал во всей Вселенной рефрен, и даже старые враги, республика НИП и империя Каракан, забыли о вражде и напрягли все свои силы, чтобы отстоять замерзающие планеты у ледяной космической пустоты.

Да, в те дни оказалось, что человек – создание, слепленное из эгоизма, корысти и себялюбия – куда более велик, чем он сам о себе думал. И все же вечно этот душевный подъем длиться не мог, такова уж природа, и Ангадра задумался о том, что делать дальше. До него уже дошла весть о том, что пропавшая звезда обосновалась в Земле Тотм и даже успела выйти замуж, так что наиболее логичным вариантом было бы как-нибудь вернуть ее назад. Вот только как – по слухам, девушка, в которую она превратилась, была настолько прекрасной, что ее не то что похитить – обидеть никто не смел! Нет, сам Ангадра тут не годился, нужен был человек, которому женская красота безразлична, кто-то, кто одержим совсем другими идеями… Но кто? Квонлед Насмешник? Нет, он одно время даже был женат, пусть и не очень счастливо. Брогсен? Тоже мимо – кроме того, Ангадра с ним в ссоре. Бордегар? Он безвылазно сидит в Земле Урбон, и его оттуда калачом не выманишь.

Калачом, калачом, калачом… С этим словом было связано что-то знакомое, какой-то памятный образ, который в свое время поразил Ангадру до глубины души. Ну да, конечно, Гарвиг, проклятый обжора – кто, как не он, умял пять возов калачей на церемонии открытия Земли Тилод? И ладно бы он запил их, как приличный человек, но нет, все всухомятку, даже без масла – о, бездонное брюхо, шайтанов мешок! Да, сказал себе Ангадра, Гарвиг годится для этого дела, как никто, уж ему-то наплевать на женщин, его интересует только жратва. Он даже в Фотурианцы подался лишь для того, чтобы попробовать все блюда во Вселенной, только этим Ондриду и удалось его соблазнить!

И вот Ангадра написал Гарвигу, и Гарвиг двинулся в путь. Не потому, конечно, согласился он вернуть Звезду, что был отзывчив и добр, нет, намного больше любых добродетелей манила его слава пирогов Земли Тотм. Начиненные брусникой, рисом, сомовьим плесом, рябчиками и молоками осетров, вымоченные в фазаньем бульоне, сдобренные овечьим маслом, обвалянные в сыре, запеченные в вине, завернутые в съедобные салфетки из тончайшего теста и посыпанные особой приправой, усиливающей вкус ровно в тридцать два раза – для Гарвига они означали новый вызов. Сколько он сумеет съесть, он, обглодавший до последнего волоконца шесть тираннозавров, жареных в кляре, да еще и запивший этот титанический ланч цистерной сгущенного молока? Не меньше десяти тысяч, не будь он родственник Фотурианца Пантагрюэля, который, как известно, заглатывал голубей целыми стаями, а в животе у него помещалось целое королевство, с флотом, армией и парламентом!

И все же Гарвиг был не так прост, как полагал Ангадра – был он неглуп, неплохо разбирался в людях и по-своему, но все же ценил женщин – поварих, официанток и судомоек. К принцессам из сказок он, правда, действительно был равнодушен – все эти ажурные создания Мифа отлично годились для прогулок под луной, замечательно смотрелись в окошках неприступных башен, но здорового аппетита – а это Гарвиг ставил превыше всего – от них ждать не приходилось. Не разбирались чахлые красавицы в соусах, не знали толка в рыбе и дичи, не ценили доброй выпивки и уж точно не взялись бы месить тесто для пирогов, не говоря уже о начинке. Стоило ли вообще с ними разговаривать? В этом Гарвиг сомневался, однако попытаться ему все же пришлось.

– Сударыня! – обратился он к Звезде сразу же, как прибыл в Землю Тотм и получил аудиенцию во дворце. – Видит пирог, то есть Бог, что пока вы тут развлекаетесь, семь миров гибнут во тьме. Солнце, которое мы поместили на ваше место, хоть и греет, но топлива кушает все больше, так, что мы, можно сказать, не успеваем его кормить. Все наши запасы для него – все равно что кусочек мяса для голодного зверя, такой знаете, поджаристый, хрустящий кусочек, козлятины или говядины, неважно, и под соусом, ну просто пальчики оближешь!

– И с картошечкой! – подхватил стоящий у трона Ойх, высокий и однорукий. – Мне кажется, я понял, как спровадить этого надоедалу, – наклонился он к королю. – Пойду распоряжусь насчет обеда – заткнем ему глотку, и дело с концом!

– И с картошечкой, – согласился Гарвиг. – Нет ничего лучше, чем намять картошки – ведра два – и растопить в самой середке кусок масла. Воистину чудесная пища! Так вот, о чем это я? Для вас и для всех, сударыня, будет лучше, если вы прямо сейчас подниметесь ко мне на корабль и вернетесь на свое законное место, на небосвод. Это, клянусь свиной рулькой, будет просто замечательно!

Звезда молчала, потупив глаза, и заговорил король Анджул:

– Да как ты смеешь, бурдюк! – воскликнул он презрительно. – Твоя мантия трещит по швам, а вот голова, похоже, совсем худая! Ты что, не видишь, кто перед тобой? По какому праву ты заявился сюда и требуешь, чтобы моя прекрасная, нежная, страстная, честная, мудрая, чистая, ласковая и добрая супруга отправилась с тобой? Ты, видно, совсем выжил из ума, Фотурианец!

– Ваше величество! – Гарвиг подбоченился, да так, что все его сорок пудов заходили под мантией ходуном. – Выслушайте меня, не гневайтесь, гнев вреден для пищеварения. Ваша кроткая, нежная и прекрасная возлюбленная, да продлит колбаса ее дни, – это желтый карлик, который в наших каталогах значится как G-212/225. Вот тут она висела до недавнего времени, – ткнул он пальцем-сарделькой в звездную карту. – Сейчас-то это женщина, а раньше была звездой. Ну, да это вы, впрочем, знаете.

– Чушь, – сказал король. – Какой еще желтый карлик, что это за вздор?

– И никакой это не вздор, – отвечал с достоинством Гарвиг. – Ваша жена – это огромный шар из водорода и гелия, вокруг которого вращаются планеты – вращались, по крайней мере, пока она не решила, что долгом своим можно пренебречь. Или ей помогли – а, ваше величество? Не нужно думать, что я слепой. Может быть, глаза мои и заплыли немножко салом, но человека из Темных Миров я ни с кем не спутаю! Куда это он направился, разрешите спросить?

– На кухню, – сказал король.

– На кухню? – переспросил Гарвиг. – Вы сказали – на кухню? Гм… Это, ну… меняет дело. Ааа… а что он делает на кухне, ваше величество?

– Следит за тем, чтобы не подгорел обед. Сейчас время обедать, знаете ли? Присоединитесь?

На лбу у Гарвига выступил пот. Он боролся с собой изо всех сил – сначала дело, пирожки потом, сначала дело, пирожки потом – но мысль о пирожках оказалась сильнее, и он пожевал губами один раз, другой, а потом сказал:

– А, ладно! Заберу вас, сударыня, после обеда! Что сегодня в меню, ваше величество?

– О, нечто особенное, – ответил вместо короля вернувшийся с кухни Ойх. – Бомба вкуса, вы и глазом не моргнете, как подчистите все тарелки!

Наступила пауза. Они стояли друг напротив друга – чудовищно толстый Фотурианец и бледный, как смерть, посланник Темных Миров. Две противоположности, две концепции Будущего.

– А ведь вы на редкость неприятное существо, – сказал наконец Гарвиг. – У меня от вас изжога. В Упорядоченной Вселенной таких, как вы, слава Творцу, не будет.

– Весьма польщен, – поклонился Ойх. – В том мире, к которому ведут человечество Темные Миры, люди вроде вас будут получать по половинке плавленого сырка в день.

– Да полно вам, – разрядил обстановку король. – Вы, любезный, кушайте, – сказал он Фотурианцу, – а моя жена составит вам компанию. Не вздумайте только ее похитить, потому что стража моя хорошо обучена и мигом заколет вас пиками. Мы же с нашим другом посоветуемся и дадим вам ответ. Приятного аппетита!

С этими словами король взял под руку Ойха, и они вышли из зала. Гарвиг остался наедине со Звездой.

– Что ж, поедим, – вздохнул он и расстегнул Фотурианскую мантию. – А вы, ваше величество? – обратился Гарвиг к королеве. – Будете клевать, как птичка, или покушаете по-человечески? Подумать только – вы ведь раньше были звездой, такой изобильной, щедрой! Сколько же вы съедали в день, мне интересно? Миллион тонн водорода, десять? Невесело это, должно быть – после таких масштабов превратиться в худосочную девицу, которой и пол-куропатки не осилить!

– А вы всегда так много едите? – спросила Звезда; слуги в это время внесли в тронный зал большой стол, накрыли его белой скатертью и принялись расставлять блюда с едой. Были тут и тотмские пирожки, и дымящиеся супницы, и накрытые стеклянными колпаками сыры, и аппетитно разложенные ломтики колбас, и печеная рыба, и горы зелени, и вазы с салатами, и розовая ветчина, и пряники, и крекеры, и заливное, и паштет, и раки с лангустами, и батареи бутылок с ликерами, наливками и вином.

– Конечно! – воскликнул Гарвиг. – Как еще мне славить грядущую Упорядоченную Вселенную, в которую я верю, – Вселенную бесконечно богатую, вечно обновляющуюся, неисчерпаемую, такую, где от грубых, сочных радостей жизни сможет черпать всякий? Пробовать новое, наслаждаться уже пройденным, есть и пить вдоволь, не зная ни в чем нужды – вот мой идеал, как он есть! Конечно, натурам возвышенным он покажется вульгарным и ограниченным – что ж, это их право. Лет двадцать назад я был худ, как щепка, и голодал неделями, вот только эстетом меня это не сделало. Когда же Фотурианцы приняли меня к себе, я решил так: пускай я не силен в прекрасных чувствах – не до них было в поисках куска хлеба – зато могу сделать так, чтобы я и люди вроде меня, с таким же ужасным прошлым, могли жить в довольстве, не страшась убожества и нищеты. Это ведь не так-то уж и мало – жить в довольстве. Возвращаясь к вопросу о том, кто и что может сделать – почему вы оставили свое место во Вселенной, госпожа Звезда? По какому такому праву вы бросили своих подопечных?

– Меня призвала сила любви, – ответила Звезда, потупясь. – Это могучая сила, ничто во Вселенной не может ей противостоять.

– В Неупорядоченной – да, – согласился Гарвиг. – В такой Вселенной силе не может противостоять ничто – ни долг, ни совесть, ни здравый смысл. В ней все делается по щучьему велению, и наплевать на последствия – лишь бы было красиво, романтично, по-сказочному.

– Но ведь сказка – это прекрасно! – сказала Звезда. – В жизни людям не хватает волшебства – не просто же так им хочется, чтобы звезда упала с неба! Они хотят любви, сказки, чуда, всего, на что так бедна обыденность! Хоть немножко еще побыть искренними, честными и чистыми детьми – вот что им нужно.

– Детьми? – кисло переспросил Гарвиг и с тоской взглянул на уставленный яствами стол (Боже, на кой черт эти объяснения, поесть бы уже!). – Ну конечно – детьми! Какие же вы все-таки инфантильные, существа Мифа! Вам бы только развлекаться да грезить вымышленными мирами, пока другие бодрствуют и за все несут ответственность!

– А вам бы только причинять людям боль! – парировала Звезда. – Мы ведь любим друг друга, Анджул и я – как вы не можете понять? Почему ради счастья всех мы должны жертвовать своим, личным счастьем? Неужели нельзя решить все иначе?

– Нельзя, – сказал Гарвиг, усаживаясь-таки за стол и беря хорошенько сдобренную уксусом лопатку молодой косули. – Это простая арифметика: целых семь Земель против счастья одной единственной влюбленной пары.

– А чувства?

– О чувствах речь не идет. Не знаю, Звезда, утешит ли вас это, но в Упорядоченной Вселенной, которую строим мы с товарищами, ситуация вроде вашей просто не сможет возникнуть. Короли в ней будут на своем месте, а звезды – на своем. Чудес, из-за которых будут страдать другие, больше не случится.

С этими словами Гарвиг весь обратился к еде, а Звезда устало опустилась в кресло, ожидая решения короля.

А король тем временем совещался с Ойхом.

– Нет, ну какова скотина! – кипятился Анджул. – Кто я ему – мальчишка, что ли? Я, черт возьми, король! Скажи мне, Ойх, скажи как на духу – если ли хоть ничтожная вероятность, что он врет? Потому что если семь Земель, погибающих без солнечного света, – сказки, Богом клянусь, я прикажу натопить из него свечей!

– Э, нет, ваше величество, все это чистая правда, – сказал Ойх. – Если Звезда не вернется, семь миров канут во тьму, вот только я понять не могу, какое вам до них может быть дело? Ну, погибнут семь штук, еще сто сорок останется. Можно подумать, там живут какие-то особенные люди, без которых Вселенная обеднеет! Вот ваше чувство – дело другое, оно и вправду нечасто встречается. Такую страсть – возвышенную, граничащую с обожанием – вы в этих пошленьких мирках не найдете. Так что выше нос, ваше величество, и к черту угрызения совести! Любовь стоит любых жертв, вот и жертвуйте смело – вы же романтик, разве нет?

– Романтик! – хлопнул король по столешнице из палисандрового дерева. – И до мозга костей! Но, – задумался он вдруг, – что мы скажем этому пузану-Фотурианцу? Вдруг у него в рукаве припрятан козырь-другой?

– Это уж предоставьте мне, – Ойх похлопал короля по плечу. – Сала на нем наросло много, но и такую броню можно пробить, если действовать правильно. Будем бить самым сильным нашим оружием.

– Каким?

– Любовью, ваше величество, любовью и ей одной. Доверьтесь мне, – сказал Ойх, видя сомнение Анджула. – Мы в Темных Мирах не поэты, но с чувством работаем неплохо, все равно что с глиной – ну-ка, ложитесь на стол и постарайтесь не кричать зря.

Сказав так, посланник Темных Миров отрастил себе на пальцах скальпели, разрезал королевскую грудь и извлек из нее прекрасное и сияющее чувство – любовь короля к Звезде.

– Ого, да тут мир покорить хватит! – присвистнул он и принялся лепить из него могучую армию, такую, что Гарвига одолеет без труда. Один за другим выходили из его рук бойцы – ловкие, умелые, преданные до гроба. Вскоре солдаты заполнили королевскую опочивальню, и пришлось переместиться на поле для гольфа, где не зазорно было провести и парад. Перед Ойхом, главнокомандующим, и взволнованным королем прошла в полном боевом облачении Армия Страсти – пехота Нежности и кавалерия Вздохов, Амурная авиация и Лобзаний артиллерийский полк, дивизия Постельного назначения и бронетанковый батальон-Перепихон, а кроме того – взвод спецназа Верности и штрафная рота Брачных Уз.

– За что будете биться, храбрецы? – спросил их Ойх, и сто тысяч глоток грянули, как одна:

– За радость, свободу и счастье любви, за негу, взаимность и трепет признанья врагов светлых чувств мы утопим в крови, раздавим без жалости и состраданья!

Так громко кричали они, что этот стишок сквозь толстые дворцовые стены дошел до Гарвига, уплетающего свиную котлету.

– Вот грязный трюк! – чуть не поперхнулся он от злости. – Нашел же с кем стакнуться ваш муженек, ничего не скажешь! Ну, так вы не знаете Гарвига! Думаете, сильнее страсти ничего и быть не может? Ошибаетесь, долг посильнее будет! Одна вещь всегда над всем главенствует – и над любовью, и над нежностью – одну вещь человек всегда должен делать, а иначе ему конец! Что это, как вы думаете?

– Не знаю, – робко ответила Звезда.

– Есть! – крикнул Гарвиг – кусок котлеты при этом вывалился у него изо рта и шлепнулся на белоснежную скатерть. – Есть, есть и еще раз есть! Жрать, хавать, шамать, набивать утробу! Чувствами меня хотят победить – как же! – ну, так я буду отбиваться жратвой!

С этими словами из крохотного нагрудного кармашка он достал свой Предмет Нид и трижды провел им над обеденным столом, где еды еще оставалось человек на триста. Был это Раздражитель, способный неживое обращать в живое, и вот колбасы зашевелились, сыры открыли глаза, вареные омары защелкали клешнями, а масло в рифленых шариках испустило пронзительный боевой клич. Ожили супы, холодец, бекон, ростбиф, тарталетки с салатами, селедка под шубой, жюльен, фрикасе, макароны по-флотски, сосиски, сардельки и даже ленивый, весь в перце, шпиг поднялся на смертный бой – за жирность, свежесть и превосходный вкус, против душевных расстройств, мешающих пищеварению!

Подобно фотурианцу Ахиллу, Гарвиг облекся в доспех, но были то не сверкающие латы, нет – укрыла фотурианца броня из нежнейшего бекона, покрытого сахарной глазурью, которую сверху, для пущей надежности, обмотали свиными потрохами, посолили, поперчили и полили лимонным соком. Вооружился же Гарвиг тушеной слоновьей лопаткой, с которой падали на землю тяжелые капли зеленого соуса, и в таком виде предстал перед своей Съедобной армией.

– Пироги и Котлеты! – воззвал он к отважным бойцам. – Вы, питающие чрево, и вы, разжигающие аппетит! Порции большие и малые! Полуфабрикаты и изысканные деликатесы! К вам обращаюсь я в голодный час, не оставьте меня, братья по блюду!

И армия трижды прокричала ему ура – кроме горчицы, ибо та всегда и всем была недовольна.

Земля Тотм была миром сказочным, а в сказках люди знатные ведут себя благородно, даже если им охота поотрывать друг другу головы. Биться Ойх и Гарвиг решили подальше от дворца, на широком зеленом поле. О, это было достойное зрелище – две их армии, Страсти и Жратвы! – опишем же их подробнее, дабы не разочаровать любителей баталий.

Ойх, несмотря на всю свою темномирность, располагающую, казалось бы, к эксцентричности, выстроил свое войско старомодно – двумя флангами и мощным центром. Сердца его солдат бились в унисон, курился над рядами дым ароматических свечей, канониры заряжали орудия розовыми лепестками, оркестр играл «Не забывай меня на поле брани» – настроение царило лирическое, но все же боевое. Командовали армией Ойха синьоры Будуар, Лобзань, Амант и фон Кюсхен, а на флаге, что реял над штабным шатром, изображено было кровоточащее сердце, увитое плющом.

Гарвиг же во всем следовал правилам сервировки. В первой линии у него стояли холодные закуски – рыба, мясо, сыры и крохотные сандвичи со шпажками (сколько их поляжет в бою!). Им в спину дышали ароматным паром супы – куриные, говяжьи и даже молочные, с отважной, пусть и не слишком хорошо воспитанной лапшой. Горячее составляло третью линию: жареные поросята, каплуны, батальоны ветчин и колбас потрясали ножами и вилками и столь заманчиво славили собственный вкус, что Гарвигу стоило огромного труда удержаться от того, чтобы не нанести своей армии непоправимый урон. (Он, впрочем, проглотил пару сосисок – но лишь после того, как те уверили его, что насыщение желудка – вещь не менее важная, чем победа.) Замыкали же Съедобное войско десерты – пудинги, кексы и воздушные торты безе, из которых для Гарвига выстроили целую крепость.

Некоторое время армии стояли друг напротив друга, обмениваясь оскорблениями и восхваляя своих предводителей. Рыцари Страсти пели осанну Ойху и Темным мирам, что несут во Вселенную всевозможность и равенство уродливого с прекрасным, молодые же и самые голосистые печенья и шпроты звонкими голосами славили Гарвига и его мечту – изобильную пищей упорядоченную Вселенную. Потом загудели трубы, зарокотали барабаны, и армии начали сближаться.

Завязался бой, и пики Страсти вонзились в нежную ветчину, и приняло удар кавалерийских Вздохов хладнокровное заливное. Чавканье и чмоканье заполнило поле брани. В туче пыли, липнущей к сластям, Гарвиг двинул в атаку ветеранский полк сыров. Пахучие, с прозеленью, бойцы гибли молча, защищая каждый клочок земли.

Томно потянувшись, отдал приказ о наступлении синьор Будуар, и гвардия Постельного Назначения выступила вперед, расплескивая супы, разрубая на части шпроты и втаптывая в грязь храбрые яйца пашот. Дрожь прошла по армии Гарвига, заволновались хамоны, и прокисла сметана в гигантском резервном чане. Глядя с Пирожного холма, как доблестно бьется его рать, и какие она несет потери, Гарвиг не мог сдержать слез. Колбасы, эклеры, фаршированные перцы и маринады сражались как люди, как герои, и он, ненасытный Фотурианец, к великому своему удивлению, больше не мог воспринимать их как еду. Мечта об изобильной Вселенной отступила на второй план перед мужеством и отвагой Съедобных бойцов. Они были аппетитны, да, но прежде всего они были верны и честны. Искрошенные, измятые, смешанные с грязью, но все равно сражающиеся за дело Упорядочивания Вселенной, они заслуживали уважения как самостоятельные живые существа.

Впервые в жизни Гарвиг устыдился своего голода, и впервые в нем проснулось какое-то другое чувство, которое потребовало от него не просто разжевать и проглотить, но защитить, поддержать, заслонить собою.

– Вперед! – скомандовал он солдатам элитного Мармеладного корпуса. – За мной, в последний бой!

Он не шутил: войска Ойха теснили Съедобную армию по всем фронтам. Пал сэр Кордон-Блю – сыр вытек из него, словно горячая кровь, и на месте его смерти выросла позже роща хлебных деревьев; погибли зацелованные насмерть барон Лоллипоп, синьоры де Палета и де Бонбон; легли в братскую лужу знатные бульоны, а рядом горкой расположились искрошенные сушеные хлебцы, все до единого, двенадцать полков.

Словно бешеный слон, врезался Гарвиг в бескрайнее море врагов, и корпус желатиновых бойцов потянулся за ним в разрыв. Фронт рыцарей Страсти дрогнул, и яства воспрянули духом.

– Режь, круши, бей! – пронесся по полю призыв, а Гарвига в это время кололи пиками, рубили алебардами, и сахарная пудра летела от него во все стороны, и сползал полосами бекон. Вот он обрушил слоновью лопатку на Аманта, расплющил Кюсхена и принялся пробивать дорогу к Ойху, окруженному Амурной бригадой.

– За паштет! – ревел он, – За сало! За треску в кляре! Ничего, родные мои, я вас не брошу! Мы еще попируем, мы еще запьем все вином! Ну-ка, все вместе, наляжем, р-раз, другой! За столом всем найдется место! Не отставать, братцы, добавьте красного перцу! Где ваш задор, сыры? А вы, кулебяки – за мной, без всякой пощады! Видит Бог, я не съем и кусочка, пока хоть один мерзавец жив!

Так голосил Гарвиг, ободряя свою армию. И она не подвела: пусть и стесненная, Съедобная армия сдерживала врага. Сам же Гарвиг затеял бой с Ойхом – быстрый и ловкий посланник Темных Миров легко уклонялся от лопатки и вгрызался в броню Гарвига левой рукой, которая заканчивалась хищной многозубой пастью. Но вот он повержен, лежит на спине, армия Страсти отступает, рассеиваясь, словно утренний туман, и Гарвиг тяжело дышит – бремя победы нелегко.

– Долг победил чувство, – сказал он Ойху. – Я забираю Звезду с собой.

– Победил? – спросил Ойх, и лицо его, бледное, в каплях пота, искривила усмешка. – Да ну? Чтобы ты знал, Фотурианец – в последнюю атаку ты вложил столько чувств, что их хватило бы на десятерых! Взгляни на своих бойцов – они больше не еда. И ты будешь утверждать, что это заслуга долга?

Гарвиг обернулся – и увидел. Съедобная его армия, все эти яства, в которых он неожиданно увидел существ, равных себе, обратились в людей, и люди эти были храбры, отважны и достойны всего самого лучшего, что только может быть в Упорядоченной Вселенной. Были здесь темнокожие, светлые, медные, желтые, блондины, брюнеты, русые, старики, дети, мужчины и женщины – целое море людей, и все они приветствовали Фотурианца и благодарили его за щедрый, пусть и ненамеренный, дар.

– Это сделал я? – спросил Фотурианец.

– Разумеется, – Ойх оттолкнул слоновью лопатку, зависшую у него над лицом, и уселся по-турецки. – Это дело твоих рук. Надеюсь, теперь ты примешь правильное решение, что же касается меня – я свое дело сделал.

С этими словами он свернул мизинец на левой руке и растаял в воздухе.

Что оставалось делать Гарвигу? Он поприветствовал свой народ – таковым признали себя бывшие Съедобные войска – и отправил запрос в Землю Тилод. Чувства показали себя не слабее долга, это Фотурианец теперь видел ясно и ответственность за то, чтобы разлучить короля и Звезду, не мог нести в одиночку.

Ответ приходит быстро, вердикт гласит: народу Гарвига выделить одну из пустующих Земель, самому же королю предложить соединиться со своей супругой – уже в бескрайней пустоте Космоса.

– Вам все же придется вернуться, ваше величество, – говорит он Звезде и раздосадованному поражением Ойха королю. – Но не печальтесь, мы придумали выход. Сир, – поворачивается он к Анджулу. – Коль скоро ваша любовь так сильна, не согласитесь ли вы сделаться спутником своей дамы – в прямом смысле? Немного синтемифа – и мы превратим вас в планету, совсем как в древних сказках. Даже мы, Фотурианцы, иногда следуем Мифу.

Король колеблется. Он зол, разочарован, однако выход, предложенный Гарвигом, кажется ему вполне удовлетворительным. Быть планетой, кружиться вокруг любимой Звезды – год за годом, вечность напролет. Весь охваченный страстью, о королевстве своем он совсем не думает – впрочем, он и раньше о нем не думал, и дела в нем шли сами по себе, и шли неплохо. Чувство, в конце концов, не менее важно, чем долг, а раз он будет счастлив, то и подданные его сумеют как-нибудь устроиться – с другим королем или вовсе без короля.

– Соглашайся, – говорит Звезда. – Это наш шанс.

И король кивает Гарвигу, и втроем они поднимаются на корабль, и так – без надрыва – кончается эта история, рассказ о чувстве и долге, о Страсти и о Жратве.

Повелитель Красная Дама

Когда покров земного чувства снят

Отец умер к полуночи, а воскрес перед рассветом, в час утренних сумерек. Когда я проснулся, он сидел за кухонным столом — маленький, худой, туго обтянутый кожей, с редкими волосами и большими ушами, которые в смерти, казалось, сделались еще больше. Перед ним стояла чашка — пустая, ибо мертвые не едят и не пьют. Я накрошил в тарелку черного хлеба, залил вчерашним молоком и сел напротив.

— Что ты, отец? — спросил я его, но он ничего не ответил, только покачал головой. Мертвые не говорят — таков закон Леса; о том, что им нужно, мы можем лишь догадываться, трактуя жесты и читая по глазам. Руки отца лежали на столе — узловатые, тощие, в синих венах. Указательный палец на правой легонько подрагивал — тук, тук, тук-тук. Живой, отец любил барабанить по столу: быть может, сейчас, перейдя черту, из-за которой нет возврата, он делал это именно для меня, словно желая сказать: смотри, я никуда не делся, я всегда буду с тобой.

Да, руки еще вели себя по-старому, но вот глаза — глаза его изменились, будто обрели двойное дно. Как и всегда, он смотрел на меня ласково и чуть насмешливо, вот только за обычным этим выражением просвечивало что-то другое, какие-то спокойствие, понимание, ясность — словом, то, что этому взбалмошному рыжему человечку, любившему кричать, спорить, ругаться и переживать из-за чепухи, при жизни было совсем не свойственно.

Метаморфоза эта опечалила меня. Я не боялся отца — все мертвые оживают перед тем, как навсегда уйти в Лес, — но этот неуловимый, загадочный свет в его глазах говорил слишком ясно, открыто, беспощадно: все прошло, боль кончилась, он уходит, а ты остаешься здесь.

Ком подкатил к горлу, мне захотелось сказать отцу: «Прости меня, пожалуйста, прости!», — хотя это он покидал меня, а не наоборот. Кто придумал этот извечный закон? Для чего Он на краткое время возвращает нам во плоти бессловесных, любимых наших, еще не позабытых мертвецов? Что ему нужно от нас? Наши слезы? Раскаяние? Сожаление? Любовь? Я не знал. Отец сидел передо мной, я мог дотронуться до него, обнять, уткнувшись носом в плечо, но все это было напрасно, исправить ничего было нельзя, и мне оставалось лишь плакать и радоваться сквозь слезы, что позади остались тяжелый хрип, рубашка, мокрая от пота, таз с кровавыми пятнами, агония и финальный перелом; что путь очистился, и впереди – Последнее Дело и дорога в окутанный белым туманом Лес.

Что он такое – этот Лес? Откуда он взялся и каково его назначение? В старых каменных табличках, по которым мы учимся читать и писать, говорится, что Он был всегда, что именно оттуда пришли первые люди, и именно там, среди мшистых елей, блуждают в вечном забвении те, кто некогда нас оставил. Правда это или нет – неизвестно. Мы провожаем мертвых до опушки, но следом не идем никогда.

Лес начинается сразу же за полями пшеницы, он окружает город сплошным кольцом, зелено-голубым колючим частоколом. Дело ли в неведомой силе, что исходит от вековых деревьев, или в негласном запрете, бытующем испокон времен, но и легкомысленные тропинки, и увесистые следы шин – все пути поворачивают, словно пасуя, перед этой глухой, грозной, молчаливой стеной.

Лес ограничивает наш мир, делает его простым и понятным. Все, что в городе — все знакомое и родное. Все, что там, в Лесу – непостижимое, неведомое. Лес для нас – это Тайна, Загадка. По нему проходит граница нашего миропонимания. Он воплощает собой рождение и смерть.

В сущности, достоверно о Лесе мы знаем только одно -- то, что к нам он странным образом неравнодушен. Речь идет о Последнем Деле: когда человек умирает, Лес на короткое время возвращает его к жизни, возвращает измененным, исправленным, зачем-то немым – чтобы мы, живущие, помогли мертвецу обрести что-то важное, без чего он не сможет отправиться в вечный поиск под сенью хмурых еловых лап.

Полдни в нашем городе тихие: не слышно рева машин, скрипа качелей, детского смеха. Все вокруг словно спит в мягком солнечном свете: лишь курится труба пекарни да стрекочет из окна соседнего дома пишущая машинка. Я и отец – за три месяца болезни он словно сгорбился, стал ближе к земле – мы сидим на спортплощадке, на нагретых шинах, вкопанных наполовину в землю. Я только что сделал «солнышко» на турнике – совсем как раньше, когда мы тренировались вместе, и теперь думал: что же это – самое важное для моего мертвеца, что он возьмет с собою в последнее странствие?

– Помоги мне, отец, – попросил я. – Я ведь живой, я не знаю, что нужно. Что это – слово?

Он покачал головой.

– Вещь?

Кивнул.

– Хорошо, – сказал я. – Я принесу тебе, а ты выбери.

Я сходил домой и вернулся с его любимыми вещами. Я принес тяжелые водонепроницаемые часы со стершейся позолотой, набор пластинок, удочку и крючки, старый солдатский ремень, выцветшую фотографию матери, складной нож, любимую клетчатую рубашку – и каждый предмет своей ушедшей жизни отец встречал кивком узнавания, и каждый, осмотрев, откладывал в сторону – с любовью, но и с укоризной: не то, не то.

Я смотрел на отца и боролся с желанием дать ему бумагу и попросить написать желаемое. Это запрещали правила: только жесты, только глаза, только мучительный перебор возможного.

– Для чего это – как ты думаешь, отец? – спросил я его, а на деле – себя, конечно же. – Если это должно нас как-то сблизить, то почему теперь, а не тогда, когда ты был жив? Если же нет, то зачем? Что это – загадка смерти, облеченная в плоть? Нет же никакого смысла в том, чтобы тебе забирать с собою что-то. Ты вполне можешь пойти и налегке, разве нет? Да и что ты будешь делать с этой вещью там, в белом тумане, среди вечных деревьев?

Говоря все это, я смотрел на свой – не наш, теперь только мой город – летний, теплый, окруженный Лесом, окутанный вечной тайной воскресающих и уходящих прочь – как вдруг на плечо мне легла рука отца. Я обернулся – глаза его смотрели понимающе, но строго – и устыдился своих наивных вопросов. Загадка Леса не требовала разрешения, она просто была, и мне в свою очередь оставалось лишь подчиняться ей, как все мы подчиняемся неодолимым силам – времени, полу, кровному родству.

– Хорошо, – сказал я. – Что тебе нужно – мы поищем еще. А пока – давай вернемся домой.

Вечером похолодало, из Леса повеяло хвоей, заморосил дождь, по улицам пополз белый туман. Отец не вернулся на смертное ложе, и, лежа в кровати, я слышал, как он бродит в своей комнате – босыми ногами по струганым доскам. Шаг, другой, остановка, снова шаг, круг за кругом – так память блуждает по знакомым местам, но не находит, за что зацепиться.

Наутро я думал продолжить поиски, но оказалось, что отец уже нашел. Мне стало стыдно – я словно сделал что-то не так, провалил испытание, не выполнил поставленную передо мной задачу, тем более что вещь, которую он теперь держал в руках, принадлежала некогда мне. Это был его подарок, красный резиновый мячик, я играл с ним, когда был ребенком. Воспоминание: прыг-скок, мяч звонко ударяется об асфальт, пружинит в небо, падает, подпрыгивает, катится под машину, я лезу за ним, пачкаюсь, мать ругается, отец смеется – а я счастлив, мне ничего не нужно, кроме этого лета, этого дня, этой минуты.

Мячик потускнел со временем – сказались игры, лужи и, наконец, чердак, куда он отправился в день, когда мне подарили взрослый, футбольный, черно-белый мяч. Там он лежал десять лет – долгих десять лет в темноте, под протекающей крышей, среди пыльных, давным-давно позабытых вещей. Сказать по правде, я почти не вспоминал о нем – все же это была детская игрушка, а о том, чтобы как-то продлить свое детство, я никогда не мечтал, пускай оно и было счастливым и безмятежным, то есть таким, каким ему полагается быть.

Мяч валялся на чердаке, а я жил своей жизнью. Каждый из нас был сам по себе. Но теперь этот маленький кусочек прошлого лежал в руках моего мертвеца, и значение у него было иное – не просто вещица, но якорь, закинутый в старые добрые времена, ниточка, которая свяжет отца с домом.

Это был удар, и удар болезненный, в самое сердце – я скорчился бы от боли, когда бы не был внутренне готов. Лес забирал отца, но, словно в насмешку, напоминал, что он по-прежнему любит меня, что я по-прежнему для него важен.

Нет, это была даже не насмешка, а просто слепое равнодушие чего-то неизмеримо более огромного, что устанавливает законы жизни и требует их соблюдения – неважно как, пусть и ценою боли, горечи, слез. Нас было двое против него – я и отец – а теперь я оставался один.

Никто не следовал за нами, никто не хотел разделить мою ношу и проводить отца в последний путь. Мы остановились на опушке, недалеко от Лесной стены. Под ногами у нас была жухлая трава, пахло осенью, сыростью. Я кутался в пальто, а отец – он стоял, как есть, в будничной своей рубашке, брюках, с мячом, крепко прижатым к груди, и взглядом, устремленным куда-то далеко, за деревья, к неведомой, но манящей цели. Он не дрожал – холод, казалось, обходил его стороной, холодом был он сам – человек, который вот-вот исчезнет.

Минута, и отец тронулся, одолевая последний порог. Только на расстоянии я понял, какой он маленький, как остро торчат под рубашкой его лопатки, как странно и жалко он горбится, обнимая мяч, и мне захотелось окликнуть его, вернуть, сказать: «Оставайся, ничего страшного, мало ли на свете немых, холодных, оставайся, будь со мной, тебе не нужно идти», – но он уже не принадлежал мне и с каждым шагом отдалялся все дальше, пока не ступил под еловый покров и не окутался белым туманом. Некоторое время я еще различал его силуэт – странно, но он словно бы сделался больше, он словно вырос, мой отец – таким я, наверное, видел его в детстве – высоким, сильным, защитой, горой. Наконец, исчез и силуэт. Все кончилось, и я вернулся домой.

Чувства мои были двоякими – тоска и радость, тягость и облегчение. Я рад был, что отец больше не страдает, и печалился, что он ушел навсегда; я ценил ту возможность объясниться после смерти, что дал нам Лес – и все же лучше бы он не терзал меня жестокими чудесами. Я не видел в мнимом воскресении надежды, продолжения иного, кроме путешествия в Лес – но поди объясни это сердцу, которому одного присутствия близкого человека достаточно для того, чтобы верить – он будет всегда.

В молчании, под шорох стенных часов я сел за поминальную трапезу. Я сидел, сложив перед собою руки, и думал: где ты сейчас, помнишь ли еще меня? Это был одинокий ужин под знаком отца – я все еще чувствовал его подле себя, но как бы за неким покровом, из-за которого он по-прежнему наблюдает за мной, но уже не может ответить, подать знак.

Мир вещей – кухня, дом, город – словно осиротел, и мало-помалу сиротство его просачивалось и в меня. Вещи принадлежали мне, но я не испытывал от этого радости. Отец ушел, и сын внутри меня умер. Я стал кем-то другим – тем, кем никогда еще не был – и мне надлежало свыкнуться с этим.

Я сидел на темной кухне и чувствовал, как меня овевает ветер времени, взросления и смерти – холодный, загоняющий душу в самые дальние уголки тела.

Повелитель Красная Дама

ЕГОМ

Вот она, Организация — как есть, без прикрас! Ревизия на носу, а баланс — отрицательный, кругом должны, и за что — непонятно. Прямо как черная дыра какая-то, в декаду по миллиону... Но главное — это, конечно, отношение, а отношение здесь свинское. Я — запрос наверх, мне в ответ кипу бумажек, и делай, что хочешь, главное, чтобы до февраля нас не прикрыли. Ну, я давай бумажки ворошить, и что же, спрашивается, вижу? Читайте сами:

Заявление

Я, Соломин Михаил Валентинович, 2-й оператор СЕРДЦА, отказываюсь работать в одном коллективе с оператором Ярузельским В. П. ввиду его наплевательского отношения к должностным обязанностям (см. подотдел 6-43-1 Уложения Сердечных Надобностей). 12.12 (вымарано цензурой) вышеупомянутый Монадский В. П. заявил, что Ручку, цитирую, «за такие гроши крутить больше не станет». А «гроши» — это 350 000 (триста пятьдесят тысяч) ШК в неделю, и мне, как заслуженному работнику, это слушать очень обидно. Прошу принять меры, потому что как же это получается — сидит человек, Ручку крутит, триста пятьдесят тысяч получает, да еще выпендривается, недоволен!

М. В. Соломин, а также

за тов. Лодзинского — Дерибасов

И как это называется, а? Им что, наверху — совсем деньги девать некуда? Тут не знаешь, как расплатиться, а они за какую-то вшивую ручку — триста пятьдесят тысяч! Нет, тут явно какая-то махинация, опять кто-то руки нагрел, а я разгребай! Нет, не подумайте мне не жалко, да и не все деньги в Организации на ерунду тратятся. Вот то же СВАГРО — очень полезная вещь. Я ведь как на него наткнулся? Да так же, как сейчас, бумаги проверял, и папка лиловая выпала. Я открыл — и обомлел. Только за первый квартал – тринадцать миллиардов! Я – за сердце, корвалольчику выпил, и прошу разъяснений.

Через час пришли за мной, глаза завязали и повели. Час шли, не меньше, наконец, снимают повязку. Вижу: маленькое помещение, чай на столе, и человек сидит, весь в черном. Что же вы, говорит, Александр Геннадьевич, удивляетесь? СВАГРО – штука важная, на нее никаких денег не жалко. Отсюда и расходы. Вы бы лучше, вместо того, чтобы интересоваться, делом занялись – скоро отчетность сдавать, а у нас дефицит в три миллиона. Вам все ясно?

Я покивал, конечно, а сам думаю: только бы до кабинета добраться, там-то уж за мной не заржавеет, вмиг общественность подниму. А он посмотрел на меня и говорит: вы, видно, человеческого языка не понимаете, придется с вами по-другому толковать. Желтенькую ему, быстро!

Разложили меня на столе, штаны сняли, чувствую — колют что-то. А он мне объясняет: это, Александр Геннадьевич, такой препарат, что вы про СВАГРО теперь ничего, кроме хорошего, сказать не сможете. Даже, если очень захотите. Ну, попробуйте, скажите, что СВАГРО – это трата денег. Давайте, не стесняйтесь. Ну?

Говорит он так, а я лежу и что-то бормочу. Язык не слушается, во рту каша. Еле промямлил: «Обожаю СВАГРО» – и сам удивился, что такое сказал. А он ухмыльнулся во весь рот: вот видите, я же говорил. Ну, все, можете быть свободны.

Вот так все и было, со СВАГРО-то. А ведь это штука была полезная, не то, что некоторые! Но мы, бухгалтеры, люди дотошные, и если видим, что куча денег на какую-то ручку тратится, то сидеть спокойно не можем. В общем, вызвал я инспекцию, расследовать этот случай. Вызвал, значит, инспектора и сижу, жду...

В три часа явился, не запылился. Протянул мне руку, представился:

-- Мехликов Олег Леонидович.

– Самойлов Александр Геннадьевич.

– Очень приятно. Слушай, давай на ты? – сказал он и пустился с места в карьер. – Тут, Саш, дело и вправду довольно неприятное, без расследования не обойтись.

– Ну, так расследуйте, – сказал я. – За чем стало-то?

– За тобой, Саша, – сказал Олег Леонидович. – Ты это упущение обнаружил, тебе и обвинение выдвигать. Пошли, познакомишься с человеком, которому за Ручку триста пятьдесят тысяч платят!

– А это обязательно? – спросил я.

– Конечно! Да, кстати, пока не забыл, – он достал из кармана пиджака сложенную вдвое бумагу. – Распишись здесь, пожалуйста. Стандартная форма о неразглашении. Мы ведь в самый НИЗ поедем, сам знаешь...

Я расписался, и мы вышли из кабинета. В холле было пусто, только вдалеке, в конце коридора слышались взволнованные голоса.

– Сабуров чудит, – объяснил Олег Леонидович. – У них третью неделю Яйцо как на дрожжах растет... А, вот и лифт! Вопрос на засыпку, Саша – сколько у нас в Организации этажей?

– По ведомостям – двенадцать, – ответил я, когда мы зашли в кабину со стеклянными стенами. – Плюс еще четырнадцать подземных – там Отделы Вневедомственного Вмешательства, ангар и Хранилище.

– Так-то оно так, – согласился инспектор. – А почему тут кнопок больше? – и показал на панель управления лифтом, где кнопок была чуть ли не сотня.

– Стандартная комплектация, – сказал я. – Лифт спроектирован для небоскребов, так что лишние кнопки не используются.

– Молодец, – похвалил Олег Леонидович. – Но это инструкция, а вот тебе правда. Едем вниз!

Он нажал на кнопку, и лифт двинулся. Минус первый, минус второй, минус тринадцатый...

– Сейчас тряхнет, – предупредил инспектор, и действительно, тряхнуло нас порядочно. Зато из темноты последнего подземного этажа мы неожиданно вырвались на свет. Прямо под нами расстилался огромный цех, в котором собирали непонятное серебристого цвета устройство.

– Зверь-машина!– прокомментировал это инспектор. – А сейчас держись покрепче, потому что впереди Баба будет!

– Что это за Баба такая? – спросил я.

Кажется, инспектору мой вопрос не понравился.

– А это, Саша, такая Баба, – сказал он, – что это не твоего ума дело. Одно могу сказать – как ее до нужных размеров вырастим, так и заживем!

Мы снова окунулись в темноту лифтовой шахты и ехали так почти полчаса. Наконец, внизу забрезжил свет, и через какие –то пять минут мы оказались в длинной стеклянной трубе, которая сверху донизу пронизывала такое же огромное, как и предыдущий цех, помещение. Чем-то оно напоминало ванную комнату – тот же блестящий белый кафель, но самое главное – тут была огромная женщина, ростом метров в сто пятьдесят. Она расчесывала волосы гребнем и тихонечко напевала. Рядом с ее головой парила летающая платформа, с которой человек в желтой каске отдавал приказы, выкрикивая их в рупор.

– Опять, наверное, с косметикой переборщила, – сказал Олег Леонидович. – Семенов просто так лютовать не станет, я его знаю... Сколько на твоих часах времени?

– Без пяти три, – сказал я. – А что?

– В три я должен позвонить. А, ладно, позвоню сейчас!

Инспектор достал телефон и набрал номер. Сперва никто не отвечал, и он нервничал, но затем на другом конце все же подняли трубку.

– Контроль за Провидением?– спросил Олег Леонидович. – Попросите, пожалуйста, Бориса Карловича. Боря, здравствуй, как там Мессия наш, прогрессирует? Что? Восемь процентов?! Ну, Боря, расцеловал бы тебя, да некогда! Как станет Высшим Существом – переводи с гречки на пророщенный овес, и Каллистратову сообщить не забудь! Что? А, ну это само собой! Все, пока, загляну на днях!

Он убрал телефон в карман и посмотрел на табло лифта.

– Сто сороковой... Ну, держись, Саша, сейчас нас с тобой бомбардировать будут.

На табло отобразилась цифра «142», и лифт замер. Прямо перед нами была внутренность обыкновенного НИИ: туда-сюда сновали сотрудники в халатах, и мы даже моргнуть не успели, как двое из них оказались прямо у двери нашего лифта. Инспектор хотел было нажать на кнопку, но у этих двоих на лицах было такое жалостливое выражение, что он вздохнул и убрал руку.

Рубинчик и Пахалюк – вот что у них было написано на бейджиках.

– А у нас к вам жалоба, Олег Леонидович! – сказали они в один голос.

– Что еще? – устало спросил инспектор.

Ученые переглянулись, и начал Пахалюк.

– Маратова приструнить бы надо, – сказал он. – Он своего сынка, Толика, пристроил в Отдел Континентальной логистики, а там от него все стонут уже!

– Сущее бедствие, Олег Леонидович! – поддержал коллегу Рубинчик. – В хронографии – ни бельмеса, а к Магниту главному допуск имеет!

– Разберемся, – буркнул Олег Леонидович.

– Да уж будьте так любезны! – снова Пахалюк. – А то мы с ним скоро пол-Европы не досчитаемся. Пангею-то кто развалил? Он, родимый, а повесили на Лазарчука. Это уже кумовщина, знаете ли!

– А Млодзяк... – дернулся было Рубинчик.

– Поехали-ка дальше, – повернулся ко мне Олег Леонидович. – Это как потоп – начнется, и конца не будет.

Инспектор нажал на кнопку, и лифт снова двинулся вниз. Удаляясь от сто сорок второго этажа, мы слышали, как Рубинчик и Пахалюк продолжают жаловаться – на пшенную кашу в столовой, на лаборантку Машу, на скверное качество шариковых ручек, которыми их снабжает завскладом Морец, и много еще на что – кажется, даже на безобидный фикус в коридоре.

– Ты не поверишь, Саша, как с ними тяжело, – вздохнул Олег Леонидович, когда жалобы, наконец, стихли. – У нас целый этаж для таких выделен – которые ничего не делают, только доносы пишут. И все равно ведь просачиваются как-то, стопорят дело!

– Понимаю, – кивнул я. – А тут какой-то бухгалтер со своими расспросами...

– Нет, – тон инспектора смягчился. – Ты – это другой случай, ты по делу интересуешься. Но подожди – сейчас еще один этаж будет. Еще немного... Ага, вот и приехали. Ну, открывай глаза, можешь полюбоваться на цех СВАГРО! Только помни – ты бумагу подписывал!

– Конечно-конечно, – пробормотал я. Зрелище мне открылось поистине грандиозное. Потолок цеха терялся далеко наверху, а ряды гигантских, выкрашенных синим чанов с мутно-белой жидкостью тянулись, казалось, до самого горизонта. Возле этих гигантов рабочие выглядели форменными муравьями. Инспектор нажал на кнопку вызова, и через минуту возле стеклянной стены стоял бородач с нашивками бригадира.

– Олег Леонидович! – козырнул он моему спутнику. – Все строго по графику, а по ОНТО-9 даже опережаем немного!

– А не надо опережать, – улыбнулся инспектор. – Надо все делать вовремя, а то будет как в девяносто третьем. Сафронов, кажется, не рассчитал, да?

– Так точно! Уволен с позором и навеки...

– Знаю, знаю, можешь не продолжать. По коэффициентам есть что-то доложить?

– Все в норме, Олег Леонидович!

– Точно?

– Совершенно точно, Олег Леонидович, иначе и быть не может!

Но что-то тут было явно не так – это даже я заметил. Уж больно потел этот бородач, да и глазки у него были какие-то пугливые, ни на чем подолгу не задерживались.

– Бригадир, – позвал его инспектор каким-то чересчур мягким голосом, – а, бригадир?

– Да, Олег Леонидович?

– А скажи-ка мне, бригадир...

– Да, Олег Леонидович?

– ... сколько у вас по Выдержке накапало?

Бригадир застыл с открытым ртом. Лицо его пошло багровыми пятнами, руки мелко затряслись.

– П-п-пощадите, Ол-лег Л-л-леонидович... – начал он. – Не моя вина, Б-б-богом к-клянусь!

– Да я знаю, что не твоя, – улыбнулся инспектор. – Чикин опять выделывается, да? А вы его покрываете. Нехорошо... И тут бригадира словно прорвало.

– Чи-и-икин! – завыл он так громко, что рабочие неподалеку повернули к нам головы. – Житья не дает! Делайте план, говорит, а не то сожру, как Смирнова! А мы – люди простые, нам немного надо, чтобы не трогали, а он кричит, пасть разевает, а там клыки, Олег Леонидович, видит Бог, клыки здоровенны-ые-е!

– Чикин Володя – товарищ специфический, что факт, то факт, – согласился инспектор. – Его, Саша, на СВАГРО перевели, когда он двух агентов порвал. Почему не убили, спрашивается? Потому что дело свое хорошо знает. Ты вот глянь на этого борова, – показал он на бригадира. – Тут таких – двенадцать на дюжину. Думают, что, если на сто километров под землей, то можно уже и не работать. А мы им Чикина – ему-то, чем глубже, тем лучше, он сам, считай, из такой же ямы вылез! Выделывается, правда, много, ну, с этим мы разберемся... Чего стоишь?! – рявкнул инспектор на бригадира. – Вон пошел, быстро!

Но бригадир не двигался с места.

– Э, да он, небось, обделался, – сказал Олег Леонидович. – Эх, кого только в начальники ставят... Говорит Каценеленбоген, – проговорил он в рацию. – Уборщика на СВАГРО, и пусть вместо лимонного освежителя возьмет хвойный – у Чикина на лимонный реакция неадекватная! Вот так-то, Саш, – снова повернулся он ко мне. – Так и работаем. Ну, последний отрезок остался – с Богом.

Он нажал на кнопку лифта и достал из кармана шприц с прозрачной жидкостью.

– Когда скажу, по вене проведешь, понял? Я-то привычный, а ты через Ядро первый раз едешь.

В кабине тем временем становилось все теплее. Я весь вспотел и даже немного пританцовывал – так сильно сквозь тонкие подошвы обжигал мне ноги пол. Олег Леонидович, однако, держался, как ни в чем не бывало – матерый агент, подумал я, вот это выдержка!

– Коли! – вдруг скомандовал он. Я растерялся, и он, выхватив у меня шприц, вонзил мне его в вену на левой руке.

– Та-ак, – выдохнул он, вдавливая до предела поршенек. – Успел! Все, Саша, приехали.

Действительно, лифт ехал все медленнее и медленнее. Наконец, он остановился.

– Вот и Сердечко наше, – сказал Олег Леонидович. – Без спорадилину ты бы и двух минут здесь не протянул. Сейчас, откроется...

С тихим шумом двери лифта открылись, и мы вышли в маленький мраморный холл, украшенный множеством экзотических предметов – масок, статуй и инсталляций. Удивительно, но здесь было даже прохладно. Освещала холл небольшая лампа, и в ее свете я разглядел за огромной декоративной вазой проход, ведущий куда-то вглубь.

– А что это... – начал я было, но инспектор прижал к губам палец и улыбнулся.

– Туда мы уже не спускаемся, – сказал он. – Ни 4-й уровень допуска, ни 5-й. Там идут Залы и Помещения.

– Получается, можно спускаться и дальше? – спросил я шепотом.

– Можно, – кивнул Олег Леонидович.

– И что там?

– Одному любопытному бухгалтеру... Да, Саша, можно. Но лучше этого не делать.

– А вы...

– Нет, не пробовал. Тарасов пробовал. Слышал про Тарасова? Ну, минутка у нас еще есть, расскажу тебе историю. Был такой Тарасов, хороший сотрудник, но азартный – страсть! Проспорил кому-то наверху, что дальше Сердца пойдет, и пошел. Вошел – был еще Тарасов, а вернулся кто-то другой. Все крутил в руках какой-то стерженек черный, а однажды вышел в коридор, и хлоп его об землю! Двенадцатый сектор как корова языком слизнула, вместо него – стена сплошная! Каково, а?

– Недурно, – признался я.

– То-то же. Потому наверху и решили – на наш век и Сердца хватит, нечего судьбу искушать. Давай-ка сюда теперь...

Олег Леонидович приподнял с правой стены пестрый ковер, и под ним обнаружилась зеленая дверь с захватанной до блеска ручкой. За дверью была маленькая комнатка: стол, пара стульев и на тумбочке возле стены – телевизор «Юность».

– Опять в подсобке курят, – недовольно сморщился инспектор. – Р-работнички... Жалобы пишут, а сами...

Только он это сказал, как сзади раздалось деликатное покашливание. Мы обернулись и увидели троих человек в спецовках.

– А, вот вы где, – сказал инспектор. Вот, Саша, познакомься – Лодзинский, – показал он на щупленького юношу в очках со сломанной дужкой. – А это Соломин и Дерибасов, прошу любить и жаловать. Ребята они хорошие, Сердечный, Покой блюдут.

– Ну, это вы зря, Олег Леонидович, – чинно поклонился Дерибасов. – Мы стараемся. Вот, Слушать недавно выучились.

– А Дерибасову с Лодзинским даже понимать теперь друг друга не надо, так хорошо Синхронизировались! – вставил Соломин, рыжий и веснушчатый коротышка.

– Молодцы, – сказал инспектор. – Хвалю. Вот кто, Саша, в Организации настоящее дело делает! Но, ладно, хватит. Монадский где?

– Сидит, – сказал Дерибасов и сплюнул. – Халтурщик он, Олег Леонидович, гнать его надо.

– Что же? Совсем не крутит?

– Совсем! – сказал Лодзинский возмущенно. – Уж мы и Говорили с ним, а он – ни в какую. Не хочет, и все тут.

– Это он зажрался, Олег Леонидович, истинная правда – зажрался, – сказал Дерибасов. – Вы бы намекнули ему...

– Да, – поддержал коллегу Соломин, – вы бы повоздействовали... А то деньги человек получает, а чтобы работать – так всё мы, всё на нас! А мы разве за Ручку ответственные? Нас разве назначали? Мы разве обязаны?

– Ну, тише, тише, – сказал инспектор. – Успокойтесь уже. Вот вам Саша, он во всем разберется.

– Я? – удивился я. – Почему это – я?

– А кто же еще? – сказал Дерибасов.

– Да, кто ж еще-то? – поддержал его Лодзинский.

– Ладно, – пожал я плечами. – Что делать-то надо?

– Поговори с Монадским, – сказал Олег Леонидович.

– Просто поговорить, и все? – уточнил я.

– Ну да. Вразумишь его, быть может...

– А если нет?

– Ну... – Олег Леонидович закатил глаза. – Тогда придумаем что-нибудь. Ну, иди, иди давай!

Дерибасов провел меня через курилку, и я оказался в длинной комнате с бетонными стенами и полом, в конце которой на табуретке сидел молодой человек в сером костюме.

– Эй, Вачек! – крикнул ему Дерибасов. Молодой человек поднял голову. – К тебе пришли!

– Знаю, – отозвался тот. – Слышал уже. Ну, подходи, не бойся. Это из-за той записки, да?

– Да, – ответил я. – Все-таки триста пятьдесят тысяч – это не шутки, у нас и так проблемы с финансами, а вы еще больше хотите...

– Врешь, – покачал он головой. – Тебя ведь заменить меня прислали? Отвечай!

– Я пойду, пожалуй, – сказал Дерибасов и действительно вышел.

– Так я и знал, – сказал Монадский. – Вот сволочи, а? Сколько лет служил, а все коту под хвост! Говори, Штуку по пути сюда видел?

– Какую штуку? – спросил я недоуменно.

– Какую-какую! Серебристую!

– Ну, видел, – признался я неуверенно. – Там, в цеху...

– Что? – побледнел Монадский. – И цех, значит, да? А кляузники? Их показывали?

– Да, на сто сорок втором...

– Все против меня! – Монадский сплюнул. – А Баба, а СВАГРО?

– Было.

– Чтоб тебя! – Монадский отошел от меня на несколько шагов. – Со всех сторон обложили! Как грудь давит, а...

Мне бы не спускать с него глаз, однако я отвлекся и разглядел у него за спиной торчащую из стены ручку. Значит, это была правда – действительно, есть такая ручка. Это не ошибка, не курьез. Боже ты мой...

– Да, Саша, да, – сказал подошедший Олег Леонидович. – Та самая Ручка. Ты не поверишь – был бы самоедом, молился бы ей. А так – просто оберегаю. От таких вот товарищей, – показал он на Монадский.

А с тем в это время происходило что-то странное. Во-первых, он весь как-то съежился, словно провалился внутрь себя. Глаза его поблескивали каким-то жутковатым блеском. Раз! – и колени его согнулись назад, так что он сделался похож на страуса. Два! – челюсть его упала, открыв сочащийся черной слизью зев.

– Вот так вот, да? – пробулькал Вачек. – Попользовались, значит, а теперь – пинком под зад? Думаете, я постоять за себя не могу, да? Думаете, раз я покладистый, значит, на мне дерьмо возить можно? А я вам покажу, что ЕГОМ-то может, вы у меня кровью харкать будете! Вниз всей шоблой пойдете!

– Берегись! – крикнул мне Олег Леонидович. – Он сейчас блевать начнет!

Он был прав – Монадский открыл рот, в глотке его что-то заклокотало, и я отпрянул в сторону. Однако залпа не последовало – вместо этого он скорчился, схватился руками за горло, захрипел, рухнул на пол и затих.

– Все, – сказал инспектор, проверив его пульс. – С концами.

– Что он вас – убить пытался? – раздался сзади голос Дерибасова. – Ничего по-человечески сделать не может...

– Тихо ты! – сказал ему подошедший Соломин. – Сейчас же новенького обрабатывать будут...

И действительно, поднявшись от трупа Монадского, Олег Леонидович повернулся ко мне и сказал:

– А теперь, Саша, слушай. Ручка эта – вовсе не обычная, и так много платят за нее непросто так. Видишь ли, пока ее кто-то крутит, дела идут хорошо, а как только перестает крутить, начинаются проблемы.

– И что с того? – спросил я, предчувствуя неладное.

– А то, Саша, что крутить ее надо обязательно.

– А почему они крутить не могут? – показал я на застывших в дверях Соломина, Лодзинского и Дерибасова.

– Потому что не назначены. Вот что, Саша, ты, наверное, и сам понимаешь, зачем ты здесь.

– Нет, – сказал я. – Не понимаю. Я бухгалтер, я с документами работаю...

– Был бухгалтер, – прервал меня Олег Леонидович, – а будешь Ручку крутить. Вместо Монадского. И получать ты будешь не триста пятьдесят тысяч какие-то, а целый миллион.

– Нет, – упорствовал я.

– Саша, – сказал Дерибасов. – Ты подумай. Тебе ведь не просто так все здесь показали, мог бы уже и дотумкать.

– Да, Саш, – подхватил Соломин, – кончай ломаться. Это дело важное, да тебе и понравится. Ты только за Ручку возьмись, сразу почувствуешь.

– Берись, берись, – сказал Олег Леонидович. – А о прошлом забудь. Не было прошлого, корова языком слизнула.

– А как же отчеты? – спросил я. – Мне отчеты к шести надо закончить...

– Саша, милый, какие отчеты? Тут Ручку крутить надо, а не с отчетами возиться!

– Но надо, наверное, предупредить...

– Все уже сделано. Я до прихода к тебе распорядился.

– Так вы знали?

– Конечно, Саш! – улыбнулся инспектор. – Видишь ли, Саша, единственный человек, которому можно доверить Ручку, обязан докопаться до ее существования сам. Вот ты и докопался.

– Взялся за гуж – не говори, что не дюж, – добавил Дерибасов. – Давай, начинай уже.

– Но...

– Саша! – ласково, но строго сказал Олег Леонидович. – А ну-ка Ручку взял!

Что мне оставалось делать? Не с кулаками же на них лезть, в самом деле... Я протянул руку и взялся за ручку. Она была гладкая и теплая. Я сжал вокруг нее пальцы и сделал первый оборот.

– Ну, чувствуешь? – спросил Соломин.

– Нет, – сказал я.

– Тогда крути еще! – Лодзинский.

Я послушался, и странное дело – мне вдруг стало очень хорошо. Я оглядел комнату, четырех человек в ней, останки на полу, и понял – вот мой дом. Здесь я нужен. Здесь я делаю важное дело, делаю для всех. Все должно быть хорошо, а для этого надо крутить Ручку. Днем крутить, ночью крутить, зимой крутить, летом, всегда. Кручу я, значит, и времени не чувствую. Вот, кажется, только начал, а по часам уже час прошел, а где час там и два, вот и вечер настал, смена кончилась, а я все верчу да верчу, никак остановиться не могу, глядь, а уже утро, какой сегодня день – вторник, да, ну, буду крутить дальше, а вот и среда, и четверг, и пятница, и суббота, и воскресенье, и снова понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье, вот и октябрь месяц кончился, ноябрь пошел, а я все кручу, час за часом, день за днем, а там, дай Бог, и декабрь будет, и Новый год, с праздником вас, дорогие мои, желаю здоровья, счастья и успехов в личной жизнь, только не кушайте слишком много, а то будете животами маяться, а я первого числа отдохну, отосплюсь, как следует, и снова на работу, снова ручку крутить буду!

Повелитель Красная Дама

Великие и Царада

ВЕЛИКИЕ И ЦАРАДА

Щедроты сердца не разменяны,

И хлеб — все те же пять хлебов…

В. Нарбут

1. Летун

Этого Великого Царада окрестил Летуном. Он парил на широких и длинных крыльях, неясно — механических ли, из металла и пластика или живых, растущих там, где у обычного человека находятся лопатки. Крылья покрывал седой пух, и в своем пуленепробиваемом нагруднике и прыжковых ботинках, благословленных, по слухам, самим Верховным Жрецом, Летун порой казался Цараде мстительным ангелом, несущим с небес смерть и разрушение. Убивал он, однако, редко, словно бы по настроению, и — в отличие от прочих своих собратьев — вполне заурядным способом.

Это были шары раскаленного вещества. Летун доставал их из ниоткуда и швырял, словно бейсбольные мячики. Пока капрал Цинциллер — в прошлом специалист по физике плазмы — еще пытался что-то понять и объяснить, он извел четыре пачки бумаги на расчеты. Из его вычислений Царада уяснил одно: подобный феномен совершенно невозможен, и либо с миром что-то не так, либо все они здесь спятили.

— Превосходно! — сказал тогда Царада и запил водой целых три таблетки из драгоценных запасов аспирина. — Это просто чудесно! Слава науке! Я не шучу, Цинциллер, ты открыл мне глаза! Мы бьемся уже четыре месяца, мы потеряли четыреста человек, все правое крыло, у нас нет связи, о подкреплениях — ни слуху ни духу, я даже не знаю, помнит ли о нас еще Высокий двор, но это же все так просто, так логично — видите ли, мир не в порядке, что-то с ним приключилось, ну и у нас крыша поехала за компанию! Какое здравомыслие, какой практический ум! — На этом месте Царада ткнул в Цинциллера пальцем и обратился к несуществующей аудитории: – Берите с него пример, пожалуйста, кому я тут еще вправе что-либо запрещать? Давайте залезем в подвал, коли все так славно! Обошьем стены одеялами, будем друг другу блох вычесывать да петь колыбельные! Только вот что, Цинциллер, – он взял своего подчиненного за пуговицу, – ты уверен, что стены не превратятся в пауков? А в масло? Ты помнишь масло, Цинциллер? Помнишь, чья это была штука, кто из Великих ее проделал? Ну-ка, кто это был, а? Давай, не стесняйся, выкладывай, и мы прямо сейчас пойдем и скажем ему: будь человеком, верни нам четыре ящика взрывчатки, которые мы сложили, чтобы разорвать тебя на куски! Боже мой, какая все это чушь! Какая чушь!

С этими словами он отпустил Цинциллера, тот вздохнул и принялся собирать разбросанные бумаги. Это была не первая вспышка Царады, ее следовало переждать, как пережидают короткий майский гром.

– Цинциллер, я прошу прощения, — сказал Царада, плюхнулся на стул и весь обмяк, явив двойной подбородок и брюшко под кителем. – Цинциллер, не злись на меня. Только не злись добровольно, а не потому, что я приказываю не злиться. Хотя, конечно, я могу и приказать. Но дело не в этом, нет. Это ведь был превосходный план – взорвать мерзавца… Как вы там его называете?

-- Призрак, – ответил Цинциллер, который как раз закончил наводить порядок и теперь всматривался в окно. – Белый Призрак, вот как мы его зовем, господин лейтенант. Не знаю, почему вас не устраивает это имя. В конце концов, почти так же называет себя и он сам.

– Да-да, – сказал Царада и принялся массировать свои глазные яблоки с таким остервенением, будто его кургузые пальцы могли победить бессонницу последних полутора недель. – Проклятый урод. Почему меня не устраивает это имя… Цинциллер, ты с ними или со мной? – взорвался он снова, но это были всего лишь остатки пороха. – Я знаю тебя целую вечность, я доверяю тебе, как себе, но где весь твой гнев, черт бы тебя побрал? Он же убил Мартелло! Мартелло – тебе его не жаль? Это был храбрый парень, храбрее всех нас вместе взятых! И у него были причины ненавидеть этих ублюдков. Ему было наплевать, понимает он их или нет! Он хотел их убить, вот и все.

– И он не сумел, – сказал Цинциллер. – Смотрите, господин лейтенант – он снова вьется над башней, третьей из правого сектора. Я уверен, после нашего отступления он соорудил там себе гнездо.

– Кто вьется, Цинциллер? О ком ты говоришь? Ты вообще меня слушаешь? Мне напомнить, как погиб Мартелло? Напомнить, что с ним стало?

– Я видел, как он погиб, господин лейтенант, – ответил Цинциллер. – Я был тогда вместе с вами.

И это была чистая правда. Великий, уничтожить которого решил лейтенант, называл себя Белым Мстителем, и под этим комиксовым именем скрывался белокожий, удивительно красивый юноша, способный проходить сквозь стены, становиться невидимым и одним своим присутствием выводить из строя электроприборы. План, разработанный тогда Царадой, был одним из великого множества его планов, крепко задуманных, осуществленных вплоть до последней буквы, но, в силу роковой природы его врагов, обреченных на оскорбительный неуспех. Для исполнения плана Царада пожертвовал последней рабочей рацией. Расчет был на то, что Мститель соблазнится возможностью уничтожить единственный источник связи и угодит в поставленную ловушку. Завлечь его вызвался рядовой Мартелло, потерявший при штурме правого крыла – мы называем это «штурмом» потому, что другое слово для случившегося подобрать трудно – обоих братьев и всякое желание жить.

За ходом операции Царада следил на мониторе – и капрал Цинциллер действительно был рядом с ним. Мститель шел у Мартелло за спиной, всего в пяти шагах. Там, в коридоре, его присутствие выдавало лишь слабое преломление света. Он мог уничтожить камеру, но почему-то не сделал этого.

Небрежность?

Насмешка?

Дефиле?

Мартелло знал, что Мститель идет за ним, но не мог выдать свое знание, поскольку рисковал не только собственной жизнью – а против Мстителя он не смог бы устоять и секунды – но и успехом операции. Передатчик в его руке была настоящий, и настоящим был аккумулятор для него, ожидающий в комнате. Белый Мститель не купился бы на фальшивку – вот почему Царада и не думал его обманывать. Реальность – вот какое угощение он приберег в тот день для этого гостя; прочная, надежная реальность, верная опора в жизни, лучшее утешение в эти безумные дни. Так говорил Царада, а за словами его скрывались четыре ящика лучшей взрывчатки, оторванные, как и рация, от многострадального сердца.

И был еще лаз, ведущий из комнаты, лаз за стенной панелью, отодвинуть которую было легче легкого. Лаз был надежен, и Царада сперва вызвался быть приманкой сам. Но Мартелло настоял на жеребьевке, ненависть звала его отомстить, и он не собирался уступать эту честь даже своему командиру. Мститель должен был подойти близко, достаточно, чтобы его поле повредило рацию, после чего двери за ним следовало захлопнуться, а у Мартелло осталось бы около пяти секунд, чтобы укрыться от взрыва в стене.

Это была честная игра, партия с реальными ставками, и Мартелло вынужден был играть честно просто потому, что к этому его вынуждали обстоятельства. В конечном счете, человек играет честно всегда, поскольку подчиняется правилам существующего мира и действует исключительно в заданных рамках.

Но для Великого этих рамок просто не существовало, и в честности он не испытывал нужды. Поэтому то, что должно было произойти по замыслу Царады – не произошло. Едва дверь захлопнулась, как кирпичная кладка, ящики, стол, аккумулятор на столе и рация в руках Мартелло, лицо несчастного – все потекло у лейтенанта на глазах, словно тающий шоколад или горячее масло. Мартелло закричал, Царада отпрянул было от монитора, но усилием воли заставил себя смотреть.

Казалось бы, на экране творилось безумное, непостижимое, и все же, если в истории существовал человек, обративший воду в вино, почему бы сегодня не существовать тому, кто заставляет течь металл и камень? Ассоциация была непристойной, она не делала чести приверженцу Древней Сильной веры, каким был Царада, но отделаться от мысли о сходстве этих явлений у него не оставалось сил.

Да, Царада мог только смотреть, Царада не мог иначе. Он чувствовал невольное облегчение от того, что это не его тело плавится сейчас под воздействием неведомой воли, казнил себя за это и потому считал своим долгом не отстраняться от жестоких чудес. В тот день он и сам еще надеялся на понимание, на то, что мир в итоге уляжется в приемлемую картину, и всем его спазмам найдется место в порядке вещей. В тот день он открыл ежедневник на закладке «Белый Мститель» и добавил к невидимости и электромагнитному полю еще и способность топить пространство, словно лед. Подобное досье имелось у него на каждого Великого, и Царада вел их упорно и безнадежно, словно каждая новая запись действительно сообщала что-то о непостижимом. Ежедневник описывал, что могли Великие и чего не могли, но это отнюдь не мешало им превозмогать невозможное и забывать о том образе действий, которого они придерживались ранее.

Быть может, план не удался просто потому, что они прочли его мысли – или даже читали их всегда.

Быть может, это с самого начала был их план, а вовсе не его. И таким образом они гарантированно лишали его последней рации, в то время как он всего лишь надеялся уничтожить Белого Мстителя.

Людям свойственно надеяться – не в конкретной ситуации, а вообще, с прицелом на неизвестное будущее. Царада надеялся, хоть и глядел на экран, где надежда догорала и превращалась в липкую лужу.

Смотрел на экран и Цинциллер – пока не сгорела камера, пока не скрылся за густым черным дымом изящный абрис врага.

А теперь – или тогда, или позже, или раньше – как перепуталось время! – он смотрел в окно и видел что-то уже в сером небе, в новом пространстве бессмысленной битвы. Царада встал рядом с ним: над третьей башней кружилась точка. Летун. Боже, подумал Царада, что же мне делать?

– Что делать? – спросил он, пока Летун вился вокруг брошенной башни и бомбардировал ее своими смертоносными снарядами, от которых она превращалась в подобие решета, но все не падала и не падала, словно ее, наравне с Царадой, держало желание оставаться тем, чем она пока еще была.

Башня желала оставаться башней – конструкцией из камня, построенной людьми. Это было глупое упрямство, смешное упрямство, упрямство из ряда вон. Оно не делало камню чести – если бы у камня могла быть какая-то честь.

– Что делать? – повторил Царада. – Все непонятно, все неизвестно. Как, кто, почему – туман. Может быть, ничего и не надо. Но что-то же быть должно? А? Цинциллер? Я иду стрелять. Да, я уже пытался. Мы все пытались. И ничего не вышло. Но… Да что ты там бормочешь, черт возьми?!

– Я прикидываю дни, господин лейтенант.

– Прикидываешь дни? Объяснись, Цинциллер! Объяснись немедленно, или я сделаю вид, что намерен тебе что-нибудь сделать! Что за дни ты прикидываешь? У нас уже нельзя стрелять по четвергам, мы должны делать это только в среду?

– Нет, – ответил Цинциллер. – Я прикидываю, какой сегодня день – Милосердия или Расправы.

Прикидывать не имело ни малейшего смысла, капрал шевелил мозгами по привычке, чтобы они не заржавели. Дело обстояло так: Летун убивал нерегулярно – в один день в него можно было палить из всех орудий, не опасаясь ответа, в другой – он преследовал всякого солдата Царады, какого видел, и не успокаивался, пока тот не обращался в пепел. В действиях Летуна не было никакой системы, он то бездействовал неделями, паря над крепостью, словно гриф, то чередовал молниеносные набеги с краткими перерывами. В сущности, от того, что в непрестанной войне, которую вел Летун, существовали дни Милосердия и дни Расправы, не было никакой пользы, так как ни тех, ни других Царада предугадать не мог. Он вспоминал о них лишь затем, чтобы напомнить себе и остальным: мы вправе сидеть без дела, но если хотим чем-то заняться, для нас при этом все же существует возможность не умереть.

– Ах, да, – сказал Царада. – Да. Выйдем ли мы сегодня навстречу смерти или выживем, отправив все пули в молоко? О, влез бы ты в мою шкуру, Цинциллер, я бы взглянул, как она придется тебе по нутру! Ты имеешь дело с цифрами, а здесь возможна хотя бы видимость правды. А я выхожу стрелять в существо, о котором точно знаю лишь то, что не могу его уничтожить. Но я все равно выхожу – что ты на это скажешь? Я ведь всего лишь стараюсь рассуждать логично. Так меня учили. Если я вижу летающего врага – я пытаюсь ссадить его на землю. Если он вытворяет фортели – я анализирую его действия и изобретаю тактику. У меня нет иной головы, кроме той, что на плечах. Ну же, скажи что-нибудь!

– Скажу, что я не брошу свои расчеты. Так мы устроены.

И вновь это была правда, и Царада сотоварищи был устроен именно так, что в тот день истратил полный цинк патронов и несколько раз самолично попал в Летуна, но на последнего это не произвело никакого впечатления. А в день, с которого начинается эта история, Царада предпринял еще одну охоту, и в этот раз Летун ответил, и не сработали никакие предохранительные меры.

Мерами служили листы металла, тяжелые и ржавые щиты. Царада приказал расставить их на крепостной стене в надежде, что они послужат укрытием от снарядов Летуна, однако испытаний на прочность провести оказалось нечем, и видимость осталась видимостью. Когда пришла беда, люди прятались за ними потому, что действовать так им было привычнее. Они поступали в согласии со своими разумом и природой, но в противостоянии с Великими разум и природа оборачивались их смертельными врагами.

С Царадой шли Длойб, Нумерле и Гильтожан. Они выпустили в сторону Летуна по магазину, когда Великий неожиданно взвизгнул и разделился надвое. Это случилось с ним впервые, и нестройная система домыслов об этом существе рухнула в мозгу Царады в очередной раз. Несколько мгновений половинки трепыхались в воздухе, затем каждая отрастила себе недостающие части тела, и деление повторилось вновь.

Август заполнился Летунами, они отпочковывались друг от друга быстрее, чем Царада успевал считать. Когда же их набрался легион, они завизжали все разом и открыли огонь – но не по Цараде, что шел первым, не по Длойбу и Нумерле, что стояли на виду, а по Гильтожану, который после первого же разделения спрятался за щитом и почитал себя защищенным лучше остальных. В общем-то, так и было, но раскаленные шары прошли через железо, словно его не существовало, поразили цель, и вот связи между молекулами в теле Гильтожана распались, он вспыхнул и исчез, от него остался лишь зацепившийся за гвоздь лоскут мундира.

Завершив свое дело, превратив день Милосердия в день Расправы, Летуны собрались в огромный трепещущий ком, и ком этот поднялся над крепостью Царады, сжался в крошечную точку и с хлопком исчез. Летуну еще предстояло вернуться и парить в небе сообразно своему имени, но Гильтожан погиб окончательно, и Цараде предстояло упокоить его так, как подобало, по его мнению, покоиться любому из бойцов.

Раньше, до своей гибели во время штурма правого крыла, обрядами ведал Экзетра, батальонный капеллан. После него церемонии недолго отправляли Киреев, которому нечем было заняться, Ликойн, считавший, что за пять минут болтовни над телом ему положена прибавка в четверть жалованья, Цинциллер, пока его не захватила паутина цифр. Когда умыли руки все, кем двигали долг, скука, жажда наживы, обязанность эта наконец перешла к человеку небезразличному.

Цараду уже не пугала смерть, за прошедшие дни он видел ее достаточно и успел про себя выработать для нее достойные формулы приветствия и прощания – не мертвые и официальные, но живые и трогательные, сообщающие утрате смысл обретения. От уничтоженного солдата остался лоскуток, и этому лоскутку, последнему свидетельству существования Гильтожана, Царада мог предложить лишь Древнего Сильного Бога, который перед Страшным судом соберет рассеянные в пространстве атомы и восстановит тело павшего воина в истинном его обличье.

– Да, в истинном, – сказал Царада. – Ибо в Царство Небесное ты поднимешься не хромым, но на обеих ногах, прямых, точно колонны. И куда делся этот ужасный запах, спросишь ты? Исчез, как и все несовершенное. Что же вернулось? Волосы, легкость в теле, свободное дыхание. Больше не ноет печень, не болит в районе правого желудочка сердце. Они здесь, при тебе, но вылеплены отныне из вечного, неразрушимого материала. Преобразилось твое лицо: черты его остались прежними, но утончились, исполнились внутреннего достоинства. Ни бородавок, ни сломанного носа, ни родимого пятна. А как изменился твой разум! Ты больше не боишься, не лжешь, не норовишь спрятаться понадежнее и подставить других под удар. Ни к чему тебе воровать хлеб и патроны, писать самому себе жалобные письма – это все прощено и забыто, из старого тела ты вырос, как из детских вещей. И кто же подходит к тебе – посмотри! Мать и отец, дорогие друзья – и памятные, и забытые. И для тебя начинается новая жизнь, жизнь любви. Ныне ты одолел свой путь, последние преграды рухнули. Молись же за тех, кому еще предстоит дорога, кто остается со своими трудами и тяготами в мире чудовищ и зыбких химер.

Так сказал Царада, и шкатулку с лоскутом опустили в сухую и пыльную почву реальности, в надежное пространство, от которого никто еще не ждал жестоких чудес.

2. Верховный Жрец

Гильтожана дезинтегрировали, развеяли по ветру, но наутро он вернулся и как ни в чем не бывало сидел в столовой и ковырял вилкой соевый паек. Поблизости не было никого, даже Кальтерман, вечный обжора, бросил свой рацион и трясся, должно быть, от страха, завернувшись в спальный мешок и засунув голову в ранец. Никаких козлов отпущения, не на кого свалить разговор с бывшим мертвецом, живым и чавкающим свидетельством очередного нарушения всех известных законов – и именно Цараде, совершающему обход, пришлось взять себя в руки, выйти из тени входной арки в зал и поприветствовать того, с кем еще вчера попрощался навсегда.

– Привет, Гильтожан, – сказал он своему подчиненному, делая вид, будто происходящее вполне в порядке вещей, и тот, приподнявшись с места, в ответ коротко отсалютовал ему ладонью у виска.

– Доброе утро, господин лейтенант, – ответил Гильтожан спокойно, словно действительно пережил все, что желал ему над гробом Царада. – Присоединяйтесь, пожалуйста, вот ваш завтрак. А где же все? Неужели я опоздал?

– Опоздал, – повторил Царада. – Опоздал, опоздал, ну, конечно… Какого черта?!! – заорал он вдруг так, что сам себе удивился, так, что вздрогнули тарелки на столе, а эхо достигло, должно быть, правого – заброшенного, вражеского – крыла этой злосчастной крепости. – Тебе на все наплевать, проклятый ты идиот?! Как это понимать?! Ты же ожил, ожил, черт возьми!

– Ну да, – сказал Гильтожан, и его глаза округлились в неподдельном недоумении. В конце концов, Царада мог бы вести себя и сдержаннее – разве не случилось за все это время столько чудес, что воскрешение – скорее логическое их продолжение, а не событие из ряда вон? – А разве это плохо? Да, меня вернули. И не за какие-то заслуги, а просто так. Это жест доброй воли. Они и других вернут, нам только надо пообвыкнуться. Грядут большие перемены, господин лейтенант. Скоро вы все увидите. Садитесь, я вам расскажу.

Осторожно, не убирая руки с кобуры, Царада подошел к столу и сел напротив своего воскресшего солдата – напряженный, с нахмуренным лбом, готовый в любую секунду ликвидировать нежданное чудо.

– Не бойтесь, господин лейтенант, – робко улыбнулся Гильтожан, которого пистолет Царады заставил покрыться нервным румянцем. – Я все тот же, даже лучше. Вот и хромота исчезла, – вытянул он ногу, чтобы Царада мог убедиться. – Я теперь хожу прямо. А умирать оказалось почти не больно, я даже ничего не почувствовал, свет – и все. А потом очнулся, но как бы еще не совсем готовый, только разум – и со мной говорили.

– Кто? – спросил Царада каким-то глухим и сдавленным голосом. Они могли говорить, эти Великие, но до этого почему-то предпочитали убивать, множить боль, смерть, страдание.

– Вы сами знаете, – пожал плечами Гильтожан и взял еще кусок черного солдатского хлеба. Некоторое время он жевал, как делал это тысячи раз до смерти, а потом заговорил снова: – Он назвал себя Верховным Жрецом – тем, кто властен над жизнью и смертью. Понятия не имею, как его могут звать на самом деле, это лицо – оно не принадлежит ни одной из наций. Новое. Странное. Но дело совсем не в этом. Он сказал о себе и своих людях: до этого мы действовали неправильно. Да, мы использовали свою силу, но не так, как надо. Постепенно у нас просыпаются совсем иные способности. И мы испытаем их для собственных целей. Вам больше не нужно будет умирать – это уже о нас, господин лейтенант. И мы планируем некоторые изменения в вашей – как же он сказал? – среде обитания. Это будет понятно нам, вам же – не слишком. Вы просто не сможете их осознать, и нет никого, кто был бы тому виной.

– Что он сказал еще?

– Еще он сказал, что осада может идти сколь угодно долго, но когда она закончится, окажется, что все длилось одну единственную секунду.

– Секунду, – повторил Царада, и даже его свежий утренний мозг не сразу понял масштаб этого откровения. Все, что случилось за эти дни, уложится в секунду. Все – и трусливое, и храброе, и ужасное, и благородное. Он почувствовал, как в нем закипает злость. Одна секунда, его уместили в одну секунду, всех их уместили в секунду, пусть Великие будут прокляты! Все самые глубокие переживания были для них ничем, как и работа ума, и все, что делал Царада, писал Цинциллер, все бесчисленные отстрелянные патроны, полученные раны, растопленные камни, изуродованные тела. Все будет перечеркнуто, исправлено, как будто и не случалось, даже память можно стереть – и какой тогда, спрашивается, смысл в происшедшем, что мешает событиям минувших дней повториться снова, если таков будет Величайший каприз?

Царада сжал руку в кулак, костяшки пальцев побелели, давно не стриженные ногти вонзились в кожу. Бессильная ярость – вот что почувствовал Царада. Бессильная ярость – всякий раз, когда неодолимая сила вторгалась в его привычный мирок, а он ничего – почти ничего – не мог сделать.

Еще один закон нарушен. Даже если он теперь застрелит Гильтожана, тот снова вернется – таинственный, непобедимый посланник вражеских сил. А если застрелиться самому? Царада не раз обдумывал мысль о самоубийстве, но его пугали боль и мысль о несуществовании. Древняя Сильная вера вела его, но не превратилась ли она уже в еще одну бессмысленную игрушку?

На этот вопрос он ответа еще не получил.

Царада вздохнул, выдохнул, снова вздохнул. Толстый его живот поднялся и опустился означенное число раз. Он весил почти сто тридцать килограммов и не худел даже от скудного армейского рациона. Искушение было скорым: если Гильтожан обрел одинаковые ноги, каким бы они вернули его – стройным, подтянутым, с лицом, не напоминающим пирог со свининой? Но искушение было и сильным – Царада совладал с ним не без труда, и даже побежденное, оно исчезло не навеки.

Гораздо сложнее было другое, чему он и сам пока не мог дать имени. Нечто раздражающее, словно зуд, некий протест из неведомого источника…

– Добро пожаловать обратно, – сказал он. – Но ты не очень-то расслабляйся. Я все же как-нибудь попытаюсь понять, тот ли ты самый Гильтожан, или на твое место нам прислали какую-нибудь куклу.

– А, – сказал Гильтожан. – Вот в чем дело. Наверное, вам надо спросить меня о чем-то, что знал только я.

– Это ловушка? – спросил Царада. – Они вполне могли вложить в тебя эти знания, чтобы вкрасться ко мне в доверие.

– Может быть, они так и поступили, – сказал Гильтожан и подцепил вилкой кусочек соевого мяса. – А может быть, и нет. Вот только лучшего способа нам все равно не придумать, так ведь?

– Я мог бы попросить Цинциллера соорудить нам тест крови или что-то в этом духе. Хотя ты, наверное, прав: если тебя сумели вернуть, что им стоило подделать тебя ровно таким, какой ты был?

– Не говорите так, господин лейтенант. Я не подделка. Давайте я расскажу кое-что: помните штурм, ту ночь, когда мы все чуть не погибли? Я нес вас с поля сражения, вы храбро бились, но удача была не на вашей стороне. Я тащил вас за правую руку, Ванклу – за левую, на повороте с вашей левой ноги свалился ботинок, потом штаны зацепились за штырь, порвались, и на вас оказались семейные трусы с белыми кроликами.

– Кролики! – воскликнул Царада с внезапной досадой. – И это все, что ты запомнил! Из всего, что произошло!

– Вы хотели воспоминание, господин лейтенант, и я его дал. Почему вы злитесь? – спросил Гильтожан. – Я в чем-то перед вами виноват?

– Нет, – ответил Царада. – Ты – нет. А вот они… Боже мой, – протер он лоб рукавом, – как все сложно, я даже не знаю, как объяснить… Понимаешь, я ведь читал над тобой отходную. И мне было грустно оттого, что ты погиб. Нет-нет, теперь мне радостно оттого, что ты вернулся, но… Проклятье, я не понимаю сам себя! Я ведь не ожидал, что ты вернешься. Я думал – это навсегда, вот в чем штука. Возможно, это моя вина. Я не готов к таким переменам. Прогресс, наука, Великие – может быть, здесь все сразу – в конце концов, я и сам верю в то, что мы однажды вернемся, однажды снова получим тела и с ними – царствие Небесное, но это будет не сейчас, а когда-нибудь, когда…

– Я разрушаю вашу веру? – спросил Гильтожан, и на мгновение Цараде показалось, что за его лицом проступило другое, чуждое и выжидающее. – Я не хотел.

– Никто никогда ничего не хочет! – взорвался Царада в лицо этому воображаемому существу, которого за лицом Гильтожана быть, конечно же, не могло. – Никто, ничего и никогда!

От второго выкрика, последовавшего после паузы, Гильтожан поперхнулся, и Царада машинально – просто потому, что перед ним сидело человеческое существо, которому кусок попал не в то горло, и таким существам полагалось помогать вполне определенным способом – перегнулся через стол, навалился животом на остатки завтрака, притянул Гильтожана к себе и принялся стучать ему по спине, пока тот не закашлял и не выплюнул плохо прожеванную корку хлеба. Царада взглянул на нее, она была черной и мокрой, со следами зубов – ни зловещего совершенства Великих, ни следа их непостижимого могущества. Без сомнения, если бы Гильтожан не избавился от нее, он мог умереть еще раз, и этот ничтожный эпизод немного примирил Цараду с внезапным воскрешением.

Он больше не говорил с Гильтожаном об этом. Солдат вернулся к своим обязанностям. И все же Царада не мог отделаться от чувства, что с возвращением Гильтожана он что-то утратил, у него забрали часть чего-то важного, и на месте этого важного осталось крохотное отверстие, в которое безвозвратно уходит все дорогое, трогательное, имеющее значение.

Все это время он кричал и впадал в истерику лишь для того, чтобы защитить себя от знания этой утраты. Так человек выдыхает последний воздух, когда бескрайняя толща воды сомкнулась над ним.

3. Бессмертный победитель

Нынешнее мгновение вытекало из прошлого, за вчера следовало сегодня, а за сегодня – завтра, и текущее состояние батальона Царады коренилось в событиях, случившихся девять недель назад, когда Великие, перед тем как перейти к затяжной осаде (целая секунда, а в ней миллионы дыханий, сотни смертей и, конечно, Царада, которому предстояло расхлебывать всю эту кашу) испробовали внезапно жестокие методы, столь непохожие на нынешнюю изощренную тактику. Они двинулись на штурм, и штурм мог закончиться их абсолютной победой, а почему не закончился – это, надеялся Царада, ведал лишь Бог, и никто другой.

Бойцы ждали атаки, винтовки были смазаны и заряжены, пулеметы расставлены на выгодных позициях. Под командованием Царады состояло почти пятьсот человек, он распределил их по стене, чтобы равномерно простреливать пространство перед укреплениями, позаботился о том, чтобы ротные командиры имели связь друг с другом – словом, сделал все, что требовал от него учебник, в котором подобные осады занимали почетное место.

Учебник годился на все случаи жизни, но в нем ничего не говорилось о плотном сером тумане, скрывающем горизонт, о штормовом ветре посреди чистого поля, о толчках земли, призрачных огнях, пляшущих в воздухе, и прочих зловещих знамениях, сопровождавших тот бой. Когда же чудеса иссякли и Царада выглянул в бойницу, из тумана вышли пятеро – пятеро против пятисот.

Царада нашарил свисток, сунул его в пересохший рот, раздалась слабая трель, и землю вспороли пулеметы. Великие шли. Казалось, выстрелы огибают их, и вот, когда они приблизились к надежным воротам, крошечная женская фигурка в капюшоне подняла руку, и надежных ворот не стало, внутренний двор наполнился щепками, заклепками, искореженными листами металла. Послышались первые крики, связь немедленно прервалась, Царада поспешил на выручку, но битва уже переместилась в правое крыло крепости, куда отступила навстречу собственной смерти большая часть его людей.

Они поступили под его командование совсем недавно, он даже не всех помнил в лицо, и вот теперь, спеша по следам Великих, Царада находил их мертвыми или умирающими. Одних смяла в единый ком ужасная сила, другие лежали с оторванными руками и ногами, третьи расплескались от удара, словно кровавые бурдюки. Были здесь умершие от яда, разрезанные на тонкие ленты, разъеденные кислотой, взорвавшиеся изнутри, почерневшие от скоротечной гнили – и все, видел Царада, погибли зря, а крыло по-прежнему сотрясалось от тяжелых ударов, словно кто-то методично выбивал из него всякое сопротивление, всякую жизнь.

Они настигли их в обеденном зале – не пятерых, двоих – и этого оказалось более чем достаточно. Царада скомандовал стрелять, но женщина щелкнула пальцами, и винтовки превратились в змей, а наградной пистолет Царады вспорхнул к потолку малиновкой. И когда человек, который звал себя Бессмертным Победителем – все подобные имена звучат глуповато, пока не убедишься, что они в точности отражают действительность – взглянул на лейтенанта, и его мужественное, словно из камня выточенное лицо выражало лишь божественное равнодушие.

Он был высок, почти вдвое выше любого из людей Царады, и не нуждался в оружии, которое ему заменяли собственные руки. Одним легким движением он сломал шею Окарду, размозжил головы братьям Мартелло, вогнал в пол Балзая и обрушил люстру на Актау, Шенга и Чандера Ли. К тому моменту, когда в бой вступил Царада, выяснилось, что Бессмертного победителя не берут штыки, ножи и саперные лопаты.

Неуязвимых и непобедимых на свете быть не должно, и все же он был неуязвим и непобедим.

А что же Царада?

Царада знал дзюдо.

Пока Бессмертный Победитель вытряхивал из Гурджафа те внутренности, что в нем еще оставались, лейтенант попытался сбить его с ног подсечкой. Когда попытка эта провалилась – свалить стальную колонну и то было бы проще – Царада набросился на Великого сзади и взял его в неразрывный захват, который тот мгновение спустя разорвал с величайшей легкостью.

Есть ли на свете предел отчаянию? Должно быть, то же чувствовал человек древности, когда противником его выступал необоримый миф. Цивилизации вполне по силам поколебать в умах могущество Рока, но не страшиться его – прерогатива одних лишь избранников, играющих с ним на одной стороне. Царада же узнавал судьбу из печений с предсказаниями, и жизнь его определяли не пророчества пифий, а утренние газеты, котировки акций, цены на нефть, расписания поездов и автобусов, капризы политиков и звезд эстрады. Во всей этой мешанине причин и следствий не маячило ни единого знака, что именно он разгадает загадку Сфинкса, одолеет Немейского льва.

Царада не был ни героем, ни жертвой под священным ножом. И если от удара Бессмертного Победителя он отлетел в сторону, ударился затылком о стену, и осколок камня срезал ему мочку уха, это случилось исключительно в силу физических причин, как результат движения молекул, устремившихся в определенном направлении.

Набор молекул по имени Царада потерял сознание, и два других сложных конгломерата схватили его за руки и поволокли прочь из сражения. Сделали они это без всякой надежды, но со странным доверием к силе, что минуту назад крушила их без всякой жалости. Гильтожан и Нодальо отступали, глядя на Бессмертного Победителя, и тот глядел на них, но не двигался с места, хотя догнать солдат мог во мгновение ока. От него не защищали никакие стены, но под их прикрытием, в тишине и темноте коридоров они все же почувствовали себя спокойнее.

Как же сражались те, кто противостоял Великим в чистом поле? У них не оставалось даже видимости. Пусть безопасность была иллюзией, она была тем более необходима, чем меньше защиты предоставляла в действительности.

Реальные стены были бессильны, но непобедимым в человеческом разуме оставался образ стены. Бессмертным был Победитель, но, несмотря ни на что, жила мысль, будто победить его – все же возможно.

4. Золотая Вестница

Разгромленный батальон, потерянная крепость, искалеченное ухо и кошмары наяву – для кого-то это была всего лишь история: слова из радио, строчки серых газет. Так видела эту войну и Золотая Вестница – хронист со стороны Великих, которые тоже иногда нуждались в причинах и следствиях.

Все началось просто: в какой-то момент на свет явились невиданные доселе люди. Откуда – не имеет значения: из Космоса, радиационных луж, правительственных лабораторий, по воле Божьей, в силу случайности или преступного сговора – важно то, что они летали по воздуху, точно птицы, повелевали огнем и водой, насылали дурные сны, читали мысли, питались эмоциями, поднимали небоскребы и превращались в зверей.

Они возникали во всех уголках мира, но когда страна Царады начала войну, Великие объединились, чтобы выступить против нее. По-видимому, раз столь могучие силы сочли ее своей мишенью, страна Царады была неправа. Может быть, она даже стояла на стороне зла и воплощала в себе все худшее, что только возможно. Так или иначе, методы, которыми она вела войну, не слишком отличались от вражеских. Солдаты комплектовались в полки, полки сгорали в огне, на их место прибывали новые, точно так же дело обстояло и с командирами.

Великие... Что ж, штаб полагал их оружием, могучим, но не всесильным. Так обычно и выглядит могущество Мифа, подвергнутое рациональному объяснению: банальное превосходство, проистекающее из определенных условий, гандикап, ликвидировать который можно анализом, достижениями науки, усердием и предельным напряжением сил.

Когда кадровые офицеры, ведомые этой нехитрой формулой, сгинули все до единого, ворота академий отворились и выпустили десятки тысяч людей, в этой войне годных лишь на то, чтобы всеми силами доказывать свою несостоятельность. Одним из таких людей был лейтенант Царада, твердо уверенный в том, что, если постараться как следует, получится все – и даже больше.

Царада был тщеславен: в отцовской булочной, среди пирожков, пышек и тортов с кремовыми розами он томился и жаловался на жизнь. Как всякую здоровую посредственность, его волновала слава, а не истина, пускай в лучшие свои минуты он и понимал, что первая – не более чем блестящая глупость.

Если слава была глупа, значит, он нуждался в глупости, как подчас нуждается в ней каждый. И его страна могла ему эту глупость дать, а действительность и вовсе превзошла все его ожидания: он получил чин, красивый мундир, внимание женщин, шанс отличиться. Почему ему было не служить по совести, тем паче, что такая служба вполне согласовывалась с Древней Сильной верой, и это единство целей и средств лишний раз подтверждало правильность того и другого?

Если бы ему сказали, что для Высокого двора, раздающего награды и звания, он – не более чем строчка в бесконечном армейском списке, Царада бы только хмыкнул. Ну и что, сказал бы он – для меня эти лорды и принцы, даже сам император – всего-навсего лица с конфетных оберток, профили на монетах в один реал.

Так что все честно, и мир устроен разумно и правильно.

Мне дали то, что я хочу, и я отдаю взамен то, что должен.

Таков нормальный ход вещей.

Существуют инструкции, которых я буду придерживаться.

Существуют директивы, разработанные, чтобы сокрушить любого врага.

Нужно просто приложить усилия, не бояться работы, планировать и следовать планам.

Таких принципов придерживался Царада, и если впоследствии ему предстояло задуматься о чем-то ином, мало связанном со славой, карьерным ростом и добросовестным исполнением своих обязанностей, причиной тому стала не его значительность. Царада был только Царадой, не больше и не меньше. Вопросы, которые ему в один прекрасный день пришлось себе задать, дремлют до поры до времени в каждом.

Его заслугой – сомнительной, как и все, что он пытался делать – было лишь то, что с ними Царада встретился раньше остальных.

Так говорила Золотая Вестница. Есть ли у нас основания ей не верить?

5. Изменяющий Время

Как и предсказывал Гильтожан, мертвые возвращались, один за другим, и вскоре те, что были напуганы, возмущены, сконфужены их воскрешением, оказались в меньшинстве. В прекрасном телесном здравии поднялся из могилы весь павший батальон, многих из них Царада хоронил лично и теперь стыдился собственных чувств, нелепого ощущения, что он каким-то образом обманут. В самом деле, разве не должен был он радоваться столь внезапному восстановлению боеспособности? Неужели ему так жалко стало произнесенных над гробом красивых слов, что ради них он мог возненавидеть своих возвращенных?

Как это низко с его стороны!

Как эгоистично!

И все же, пускай они уже принадлежали неведомым силам, Царада оставался их командиром, и обязанностей его никто не отменял. То и дело новоожившие бойцы растворялись в воздухе, растекались черной жижей или рассыпались, как сахар – без малейшего, впрочем, ущерба, ибо мгновение спустя появлялись на прежнем месте невредимыми. Было ли подобное несовершенство воскрешения умышленным или же случайным – Царада не знал, но для него, имеющего дело с фактом, а не с теорией, это вскоре утратило всякое значение.

Он продолжал распределять пайки, туалетную бумагу, патроны, зубную пасту, по-прежнему составлял графики патрулей, обходов, караулов и дежурств. Выполнять все это было совершенно необязательно, однако солдаты слушались своего пухлощекого лейтенанта – не потому что любили его или питали к нему особое уважение, а в силу того, что альтернативой было полное бездействие и томительное ожидание конца.

Иной раз желание сохранить хотя бы видимость порядка, иллюзию привычного мира требовало от них упрямства или даже самоотречения. Привычные, самые обыкновенные вещи превращались в подвиг, в жест, в демонстрацию.

В щель между стеной и дверью Царада наблюдал, как мерцает Мартелло, занятый чисткой баклажанов. Смертельный враг Белого Мстителя, самую свою жизнь положивший на его уничтожение, Мартелло то становился полупрозрачным и неосязаемым, то вновь обретал плоть. Нож не держался в его руке, он пытался угадать момент, когда его подведет собственное тело, и иногда угадывал, но чаще – нет. Если предчувствие оказывалось ложным, нож падал, и падала тарелка, а сам Мартелло закрывал глаза, вздыхал и терпеливо ждал возвращения телесности, после чего вновь брался за работу.

А Джалимар – какой стойкости требовали от его разжижающихся ног патрули? – и все же он держался за нормальность, словно она была спасительным якорем. Как и остальные, он увяз в бессмысленном спектакле и отвечал на него нарочитой игрой по правилам, словно пытаясь внушить сломанной действительности представления о том, какой ей – непонятно, чего ради – следовало быть.

Почему же никто не пытался сойти со сцены?

Какое-то время этот вопрос волновал и Цараду. Он удивлялся, почему его солдаты не перебегают к врагу или не пытаются пробиться с боем, полагаясь на свое непонятное бессмертие. Ответ на этот вопрос он получил, когда попытался сдаться сам. В одну из жарких лунных ночей, когда уснули все, даже часовые на посту и Летун в захваченной башне, Царада спустился к разбитым воротам крепости, отключил бессмысленную сигнализацию и вышел Великим навстречу.

Странно: со стены он отчетливо видел вражеский лагерь – море разноцветных огней, разряды молний, лиловые сферы, конусы белого льда. Но внизу его взору предстало лишь голое поле, залитое лунным светом – бескрайняя пустота, полная ветра и звезд. От ночной свежести на лбу у Царады выступила испарина, он прокричал слова сдачи, взмахнул белой тряпкой – но что, собственно, могли ответить ему небо, земля и трава?

Мир промолчал, сдаваться было некому. Какая бы сила ни стояла за всеми событиями, она не нуждалась ни в победе, ни в поражении. Чего она требовала – никто не понимал, а потому Царада и его люди предлагали ей лишь то, что у них было. И если они не могли похвастаться успехом, то все же имели право сказать, что терпят поражение сегодня или потерпели его вчера.

Но вскоре у них исчезла и такая возможность.

В один из утренних часов Царада принял ванну, переоделся, тщательно выскоблил подбородок – откуда-то на бритве взялись засохшие остатки пены – обошел посты, выслушал положенные отчеты, сел за одинокий завтрак и понял вдруг, что во всем повторил вчерашний день. Сперва открытие это не показалось ему значительным: рутина их жизни была такова, что дни оказывались похожи – и все-таки, когда он вспомнил сказанные слова и пройденные маршруты, выяснилось: он действительно вчера говорил именно это и ходил именно туда.

Царада расспросил солдат, и они подтвердили его опасения. Вчера повторялось – как же так? Сутки походили друг на друга, и все же Царада всегда стремился к разнообразию, и спасительный его ежедневник содержал в себе множество вариаций на тему стандартного дня. Неразличимы они были лишь в общих чертах, распорядком постов и побудок, но пути, препятствия, задачи конкретных минут – эти вещи всякий раз назначались заново.

До этого раза.

В панике лейтенант решил пересчитать запасы пищи: если сегодня – именно сегодня, их должно остаться меньше, но нет, их оказалось больше, ровно столько, сколько хранилось на складе вчера.

День продублировался, теперь Царада видел это отчетливо. Кто-то повторил его, замкнул в петлю и даже не позаботился стереть людям память. Один за другим солдаты повторяли старые разговоры и спотыкались посередине от осознания, что эти слова уже были сказаны и теперь, словно записи, проигрываются опять.

За ответом Царада обратился к Гильтожану, не то во второй раз, не то даже в третий – он уже был не уверен, сколько раз в действительности повторился этот вторник, ибо память услужливо подбрасывала ему такие странные эпизоды из недавнего прошлого, которые можно было объяснить только искажением времени.

Часы и годы – сказал Гильтожан. Среди них есть тот, кто вертит им, как хочет. Изменяющий Время – так его зовут. Говорящее имя, в лучших традициях Великих. Но вы ведь уже спрашивали – почему бы вам не записывать, господин лейтенант?

Царада записал, но на следующий день записи исчезли, ибо наступило прошлое воскресенье, и все перепуталось снова. Воскресенье Царада помнил, поскольку в тот день устраивал для батальона купание посреди главного двора. Вновь был надут бассейн, распределены по группам бойцы, расчерчен график соревнования – и Царада повторил речь о здоровом теле, которому непременно положен здоровый дух.

Пока что все повторялось более или менее порядочно, но вскоре начались зловещие несуразицы. Изменяющий Время словно бы своевольничал: произвольно тасуя мгновения, он не заботился о полной сохранности континуума. Безобразнее всего Великий обращался с вещами: если в пятницу галстук Царады висел на стуле, там ему и следовало оставаться при очередном провале из понедельника. Но где там – при всем пятничном повторении галстука на положенном месте не было, как не было и стула, и стола!

Куда же они подевались? Конечно же, мигрировали в среду, когда Царада спешил на звук сирены, и под ногами у него не следовало мешаться мебели! А ручки, а оружие, а нитки с иголками, зубная паста, которую из-за микроскачков приходилось намазывать на щетку по несколько раз? Пока дни оставались целыми, Царада боролся со временем при помощи ежедневника. Десятки страниц занимали в нем графики прошедших и будущих дней, а также схемы расположения тех или иных предметов.

Безумию он пытался противопоставить систему. Даже если из понедельника Царада попадал обратно в воскресенье, день этот он пытался прожить как запланированный вторник, совершая вопреки происходящему те поступки, что требовало от него правильное, уже несуществующее время. На собрании, где он прежде уже выступал с докладом на тему, утратившую актуальность, лейтенант говорил о новой теме, еще неизвестной и не нужной, поскольку события, которые она затрагивала, еще не случились. Аналогичным образом он тасовал караулы, очереди в душ, выходные – и все это требовалось сочетать с временными смертями, исчезновениями, квантовыми телепортациями, атаками Летуна, возможными диверсиями и множеством подобных ситуаций.

Требовалось – не значит делалось так, как надо. Ежедневник был скорее паллиативом, способом делать хоть что-нибудь, и рано или поздно он обречен был проиграть войну – хотя бы в силу конечности своих страниц. «Бедная моя книжка! – вздыхал лейтенант. – Для такого ты не предназначена!». Здесь, впрочем, Изменяющий время невольно пошел Цараде навстречу, ибо дни начали дробиться на отдельные эпизоды, и ситуации тасовались, словно карты, перечеркивая сделанное или вываливая на неподготовленных людей то, что они еще не совершили. Для лейтенанта это означало, что отдельные его записи в ежедневнике будут автоматически стираться при попадании в прошлое, а, значит, в чистых листах у него почти не будет нужды.

Здесь, впрочем, его подстерегали свои сюрпризы. Сегодняшний человек не подразумевает о хитроумии себя завтрашнего, и Царада изрядно удивился, когда получил из будущего дня послание, зашифрованное тем кодом, который собирался выучить в следующем месяце. Что оставалось ему в таком положении, кроме как досадовать на самого себя, звать на голову будущего Царады все мыслимые и немыслимые парадоксы времени, которыми он был обязан такому нонсенсу?

О, парадоксы – они должны были похоронить лейтенанта вместе с бойцами и крепостью, но подлинно ли мир был собран так, чтобы их не допускать? Не создавали ли они какие-то правомерные побочные времена, между которыми Цараду перекидывало, словно иглу от пластинки к пластинке? Был ли мир изначально цельным, или Великие просто выявляли заложенные в нем противоречия?

Какая система могла помочь в этом хаосе? Но Царада задавал вопрос иначе: а какая бы не могла? Всякие построения прежде всего демонстрировали неутраченную возможность эти построения строить, а это в свою очередь свидетельствовало, что голова у Царады остается на плечах, мозг его действует, сердце бьется, желудок работает исправно, он – это только он, живое и человеческое существо, а значит – еще не все потеряно.

6. Один-во-Всех

На среду метеостанция обещала легкую облачность, но время скакнуло назад, в грозовой понедельник, и крепость, как выразился Цинциллер, вновь обратилась в огромный писсуар. Вода просачивалась всюду, она текла ручьями по полу, струилась из каждой щели. Цараде казалось, что он плесневеет и покрывается мхом, но отсыревший ежедневник бредил солнцем, молил: борись до конца, не забывай систему!

Чего же требовала система, этот последний оплот здравомыслия, всплывающий якорь и проколотый спасательный круг? Соответствия расписанию, спортивного праздника посреди светлой погоды. В среду ежедневник предписывал волейбол, и вот Царада, похватав всех встречных солдат, повел их играть в веселье и щуриться на окутанный тучами солнечный диск.

Странное то было шествие: по дороге к спортивной площадке Царада потерял людей больше, чем под артиллерийским обстрелом. Кто не рассыпался мокрыми листьями, не испарился в холодной вспышке, не провалился в собственную тень, тот дезертировал под ударами дождя, и когда лейтенант, наконец, подошел к волейбольной сетке, то обнаружил, что за спиной у него никого нет.

Один человек – не команда, но система была милосердна, в ней содержался какой-никакой, но ответ. Царада обязан был приложить максимум усилий, и все же она извиняла слабость, если ее причина лежала за пределами человеческих сил. Система допускала замену невозможного символическим, немыслимого – достижимым здесь и сейчас.

Еще оставалась сетка.

Еще оставался мяч.

И, утопая в грязи, Царада забивал голы и записывал результат.

Со стороны его действия выглядели безумными, но все же они хоть как-то напоминали о действительности, о том, что мир когда-то был нормален. Это была почти панихида, почти ритуал. Когда же Царада положенное число раз перекинул мяч через сетку за ту и за другую команды, на ум ему пришло другое слово: прощание.

Стих дождь, очистился горизонт, с привычным криком оторвался от башни Летун. Матч кончился со счетом двадцать один – десять. Победили, справедливости ради, совсем не те, на кого Царада ставил дневной паек. Что ж, они оставались всего лишь самими собой и раз не играли вовсе, то и лучше играть никак не могли.

Был собой и Царада – покончив со спортом, он грелся в ржавой ванне, и живот его возвышался над теплой водой, словно поросший шерстью необитаемый остров. Из трещины в потолке на лоб ему капала вода, кончик большого пальца ноги оседлала муха, над опушенной лысиной веял сквозняк. Все эти чувства принадлежали только Цараде, и он радовался тем редким минутам, когда для блаженства человеку достаточно сознавать, что он – это просто он, плотно закрытый сосуд, хранящий посреди беспокойного мира груз драгоценного вина.

Он вытянул руку, сквозь пальцы полился свет лампочки – но что за странное чувство: подушечками Царада явственно ощутил шершавую штукатурку, хотя перед ним была пустота. И эта усталость, и кровоточащая мозоль, и узкий ремень, и лямка каски, натирающая подбородок – откуда взялись эти ощущения у человека, лежащего в воде? Ах, милая Петси, мне стоять еще два часа, а потом меня сменит Кандзалия, если, конечно, исчезнет рой голубых пчел…

Что за чепуха, помотал головой Царада, но мозг его словно обратился в воронку, куда устремились со свистом десятки и сотни людей. Чувствительность обострилась до предела: он ощущал, что в одно и то же мгновение лежит в ванне и на кровати, упругость воды мешалась с жесткостью простыни, колючестью щетины, он заслонялся от лампочки и подставлял лицо ветру, голыми ногами ступал по холодному полу и забинтовывал палец, отбитый о притолоку. Текстуры, температуры, напряжения и расслабления – они сменяли друг друга, словно картинки из калейдоскопа, и было неописуемо одними и теми же глазами видеть небо и стену, двигаться и пребывать в покое, идти в разных направлениях, падать и стоять на месте, говорить и молчать, дышать полной грудью и задыхаться от гнили. Сводил с ума вкус соевого мяса: оно было во рту у Гильтожана, но Царада потратил добрых полчаса, пытаясь извлечь волоконце, якобы застрявшее у него в дупле зуба.

Одновременно он:

мочился

плевал в потолок

целовал черно-белую фотографию

разгадывал кроссворд

начищал винтовку

пытался собрать в баночку из-под гуаши солнечный луч

царапал на стене силуэт женщины с огромным задом

писал письмо домой

жонглировал четырьмя мячами

стоял в карауле

чистил репу

пересчитывал патроны

заполнял прошение о летнем обмундировании

чинил сапоги

начищал пуговицы

мастурбировал под одеялом

доедал молочные консервы

разглядывал плакаты

пел песню о далеком доме

стрелял по мишени

лежал на кровати с пистолетом во рту

играл в карты, и ему не везло

делал гимнастику

грыз леденцы

вырезал статуи Великих

вышивал крестиком зеленого петуха

бежал по крепостной стене

бил посуду

решал интегральные уравнения

выжигал прыщи на левой щеке

раскачивался на табуретке

играл на аккордеоне

расписывал пульку в преферанс

отхаркивал мокроту

сортировал бруски сливочного масла

прокалывал мочку уха

подбрасывал в воздух ключи

танцевал

отжимался от пола

подтягивался

поливал цветы

– и за каждым этим действием, словно исходящая от человека тень, таился Некто. Он влез Цараде в мозги, он стал всеми и каждым. Один-во-Всех – таково было его имя, неназванное, но известное поневоле.

С единством чувств пришло и единство мыслей. Все оказались открыты друг перед другом, обнажены до последних глубин. Абсолютная прозрачность, абсолютная честность, абсолютная чистота. Сдернут был покров земного чувства, разбито мутное стекло.

И что за скопищем грехов предводительствовал Царада! На всем белом свете не нашлось бы мерзости, что не мелькнула хоть раз в умах его солдат, как минувшее действие или мимолетная греза. Обдуманная гнусность, бессознательное влечение – все это предстало перед ним телесно и зримо, безбрежным океаном мочи, великим котлованом гноя и нечистот.

Здесь не было никакого навета, никакой лжи. Неведомы оставались намерения Одного-во-Всех, но компромат его на ветхого Адама был правдив, пускай и немилосерден. Вся подлость мыслей, все убожество чувств проистекали лишь из природы солдат Царады, опирались лишь на бурлящую в их человеческих сосудах жизнь. И хотя они неспособны были выпрыгнуть из собственных тел, вины за обладание этими телами с них никто не снимал.

Рука об руку с насмешкой шел соблазн. Проникнуть в чужой разум, переделать его по своему разумению… Прежде человек был непроницаем, мог скрывать движения своего рассудка, и страх наказания удерживал нарушителей границ. Человек мог заслоняться, притворяться небеззащитным, опасным, способным ударить в ответ. Но в мире правды, в мире открытости, единения, известной цены всех и каждого – кто еще мог лгать и выдавать себя за большее?

О, здесь были те, за чье уничтожение мир отнюдь не предусматривал кары! Здесь были слабые люди, люди, израненные внутри, легкая добыча для психической экспансии. В мозгу Царады, разодранном на сотни тел, они пульсировали, словно алые провалы в космосе, полном мерцающих силуэтов, отражений, бесформенных бледных огней. Одним из них был Аннейль, его словно вывернуло наизнанку, гнилые потроха его ума прорвали защитную кожу и переплелись в пульсирующий багровый шар, огромный и бесконечно уязвимый. Здесь были оскорбления – незабытые, расчесанные до костей – трофические язвы сожалений, зарубцевавшиеся ожоги стыда. Шар манил к себе жалкой и жаркой тайной чужой души, обещанием абсолютной власти, возможностью впервые исчерпать до дна другого, не себя. Притяжение было страшным, оно походило на хватку мертвой звезды – Царада устремился к ней, не в силах противиться, ярость завоевателя владела им, но перед самым падением в недра он натолкнулся на барьер и отпрянул в недоумении.

Кто посмел помешать ему? Разве Один-Во-Всех не дозволил это вторжение? Разве не укладывалось оно наилучшим образом в Древнюю Сильную веру, обещавшую когда-то наивысшее единение, взаимопонимание, любовь? Если Царада завладеет разумом Аннейля, он, конечно, направит его в верную сторону. Он отнесется к нему со всем уважением, он возлюбит его как самого себя. Он и будет Аннейлем – и Аннейлем он будет лучшим, нежели сам Аннейль!

Но что за нелепая реакция коллективного разума – они вели себя так старомодно, так низко, так примитивно-телесно! Его солдаты были не умнее безмозглых лейкоцитов, толпящихся у смертельной раны. Животность действий ужасала: незримый и вечный человеческий закон, выжженный в этих беспомощных клетках эволюцией – этим стечением обстоятельств, замаскированным под судьбу – сквозь все жестокие чудеса он по-прежнему лепетал о самосохранении. Слабые были провалами, из которых вытекала жизнь, и те, у кого еще осталась воля, инстинктивно встали на страже, окружили их мысленным кольцом.

Изорванные силуэты, искаженные грехом – они были не более полезны, чем щиты, установленные в надежде спастись от Летуна. Но Царада не был Великим, и отчаяния было достаточно, чтобы держать его на расстоянии. Он ударился о барьер раз, другой – и остановился в удивлении. Эти лица – и скорбные, и тревожные, усталые лица, плывущие в серебристых облаках – они удивили его, Царада заглянул в них, как в зеркало, и застыл в недоуменном молчании.

Он был вполне человечно тщеславен, он воображал, что задает событиям тон, и если остальные поддерживают некий свод правил, напоминающий реальность, то делаютэто потому, что единственную такую систему изобрел он, Царада. Даже если солдаты и демонстрировали временами некую самостоятельность – например, незыблемое, несмотря на исчезновения, упорство в чистке картошки, несении караула, штопке носков, все это казалось Цараде лишь подражанием, отблеском его путеводного света.

Какое разочарование – и какая внезапная ясность! Все это время они вели свою борьбу, они были подобны ему, едины, но иначе, нежели выворачивал это Один-во-Всех. То, что было в них общего, не зависело от капризов Великих – ненадежное, но ищущее надежды, оно было заложено в них изначально и опиралось на источники силы, таящиеся в неведомой глубине их существа.

Этот огонь всегда оставался отдельным и неуничтожимым, даже если весь безумный мир грозил его поглотить. Нерушимость диктовала поступок: там, где дар Одного-во-Всех сливался с упованиями Древней Сильной Веры, Цараде, если он еще желал следовать этим полузабытым правилам, следовало самым невозможным образом идти против них.

Слезы – его или кого-то другого? – они потекли по лицу Царады, словно мировая сушь разразилась дождем. Он стоял среди мерцающих огней, среди тысячи чувств, грехов и проклятий. И там, где чужая воля диктовала ему поглощать и повелевать, он склонился перед никчемной стойкостью и присоединился к своим людям – уродливым, но исполненным достоинства.

7. Царада

Что дальше? Дробление реальности, прорывы в параллельные измерения, где люди превращаются в слизней, резиновые покрышки, парусные корабли? Может быть, в этих антимирах все встанет с ног на голову, и пятьсот лейтенантов со своими потрепанными ежедневниками примутся муштровать одного единственного рядового, надеясь сберечь его бестолковые представления о действительности?

Но все оказалось проще, и – стоило ли удивляться? – совсем не так, как предполагал Царада.

В одно из перепутанных мгновений неведомая сила вырвала крепость из земли, расколола ее на части и развесила в воздухе, словно игрушки на невидимой елке. Почему Великие не сделали этого раньше? Не хотели, не думали, не было нужды.

Когда Царада в очередной раз открыл дверь своей комнаты, в лицо ему ударил холодный ветер, и он увидел огрызок ступеней, под ними – далекую землю, тонущую в разноцветных огнях, а вокруг – парящие башни, обломки крепостной стены, изувеченные жилые блоки, горы кирпича и бетона, поросшие мхом. Затем чужими глазами он взглянул на себя – бледного, перепуганного, ничтожного на фоне исполинских развалин. Где-то в своих пространствах швырял вниз камни Пфлегель, прятался под кроватью Нуадан, баюкал сломанную руку Цинциллер, блевал, свесившись через парапет, Фу Ди. Мысли и чувства их доносились до Царады, словно эхо – близко, но все же издали.

О прежнем выстраданном единстве не было и речи, от него осталась слабая тень. И дар, и проклятие – ничто уже не задерживалось надолго.

И некуда было и отступать: путь вел лишь вниз, в падение, и свободной оставалась только мысль – одинокая мысль в охваченной ветром башне.

Когда Царада задумывался о природе Великих, он чувствовал, что угодил в невидимую ловушку, стены которой упираются в горизонт и отдаляются по мере того, как он пытается их достигнуть. Великих напрасно было понимать, но и не пытаться их понять тоже было невозможно. Иной раз они казались проявлениями Господней воли, а в следующее мгновение – изощренными орудиями Дьявола. Имел ли право Царада сопротивляться им? И чем в этой ситуации было его сопротивление – стремлением к спасению или слепым упрямством, противостоящим великому благу?

Как много вопросов – и вот они возникают еще и еще. Да полно, применимы ли к этому клубку противоречий понятия блага и истины? Ведь эти слова рассчитаны на обычный мир, где у каждой вещи есть свое место, а за А всегда следует Б. И если мир стал таков, что пространство и время в нем – понятия сугубо отвлеченные; что вещи занимают то одно место, то другое, и причинно-следственные связи то действуют с жестокой неумолимостью, то просто-напросто не существуют; что нет абсолютно никакого способа предсказать их поведение – что толку здесь от этих громких слов?

Но странное дело: когда Царада понял, что толку от них никакого нет, то неожиданно осознал, что понятия эти никуда не исчезли, и он, несмотря на всю их бессмысленность, по-прежнему должен ими руководствоваться – просто потому, что находится в человеческом теле, со всеми присущими его чувствами и мозгом, устроенным определенным образом.

Это была совершенно банальная мысль, но никогда прежде он не ощущал ее так остро. Внутри него словно включился механизм, требующий не только отличить истинное от фальшивого, но и выработать обязательный курс действий в необходимой борьбе.

В эти минуты Царада походил на человека, брошенного в воду, чей выбор сводится к тому, утонуть или научиться плавать – с той только разницей, что окружала его не вода, а ожившая философия, скопище противоречий, что некогда было предметом сугубо теоретических изысканий, а ныне обратилось в проблему наивысшей важности, решить которую требовалось безотлагательно.

Что есть в сложившихся обстоятельствах реальность? Что осталось в ней настоящего, правдивого, достойного доверия? Как надлежит ее воспринимать, как действовать в условиях ее постоянного искажения, когда все привычные категории рушатся прямо на глазах? Конечно, Царада мог ничего и не делать, но для этого ему пришлось бы обратиться в соляной столп, в камни, из которых состояла его крепость. Но Царада был тем, кем был, и потому действовать был обязан – и именно так, как подсказывало ему все, чем он являлся.

Способом, абсурдным в действующей реальности, непротиворечивым лишь внутренне, субъективно.

Чем-то это походило на попытки воссоздать привычный мир в чьем-то кошмаре, не предполагающем ни системы, ни правил.

Применительно к мысли о сне Царада все чаще и чаще обдумывал статью, читанную им в юности, когда в отцовской пекарне он упаковывал в старые газеты новорожденные пирожки. Статья рассказывала о душевнобольной женщине, и, как это часто бывает, случайно прочитанное запомнилось навсегда.

Женщина страдала тяжелой формой шизофрении, ей всюду мерещились повешенные – распухшие, с высунутыми языками, уже мертвые или еще живые, болтающиеся в петле. Видения были столь реальны, что она пыталась спасать этих несчастных людей и чувствовала при этом тяжесть их тел, предсмертные судороги, слышала хрипы и последние удары сердец.

Наконец, она обратилась в больницу, где и узнала свой диагноз.

И она осознала, что больна, но видения не исчезли от одного лишь осознания, ибо были манифестацией болезни, заключенной в ее мозгу, и прекратиться могли лишь с окончательным излечением. Снова и снова ее взору представали повешенные, чья сознаваемая иллюзорность отнюдь не делала это зрелище менее жутким, эти страдания – менее ощутимыми.

В какой-то момент больная обнаружила, что противиться желанию помочь этим жертвам неведомой силы гораздо мучительнее, чем резать несуществующие веревки, делать искусственное дыхание несуществующим ртам. Она мечтала о дне, когда увидит мир нормальным, но, существуя пока что в искаженном пространстве, не могла не испытывать сострадания к кошмарам собственного разума и потому предпочла действие бездействию, бессмысленную внешне доброту – осмысленному и логичному отстранению.

Такова была ее реакция на мир, и Царада спрашивал себя, не находится ли он в похожей ситуации. Конечно, он не считал происходящее с собой сном, а своих солдат – созданиями этого сна. С безумной женщиной он сходился лишь в мечте о возвращении нормального мира, и если бы Цараду спросили, какие требования он предъявляет к Великим и странам, которые поддерживают Великие, претензии эти, донельзя банальные, звучали бы примерно так:

1. Чтобы он, Царада, оставался самим собой, а не кем-либо еще.

2. Чтобы день был днем, а ночь – ночью.

3. Чтобы сегодня было именно сегодня, а не завтра или вчера.

4. Чтобы живые оставались живыми, а мертвые – мертвыми

– и далее в том же духе.

Разумеется, исполнить эти требования никакое государство не могло, а Великие, которым это было под силу, стояли выше любых требований. И потому медленно, но верно безнадежная борьба за победу – ибо в словаре Царады все еще упорно держалось это слово: «победа» – превращалась в безнадежную борьбу за истину.

Чем отличалось одно от другого? Ничем, кроме понимания. Что бы ни делал Царада, он оставался в своих пределах, жестко очерченных, как и у всех подобных ему. Он выполнял свои бессмысленные обязанности, поскольку ему больше нечего было выполнять, но если раньше он поступал так, ведомый лишь интуицией, инстинктом, неясным желанием продолжать человеческую жизнь, ныне ему предстояло делать все то же самое осознанно, перед лицом не то величайшей неопределенности, не то совершеннейшей пустоты.

Неизвестно, в какой момент Царада решился дать Великим последний бой, и все же, когда это решение созрело, он понял, что к этому все и шло с самого начала, и что будущий его противник в последнем круге давно уже известен и предрешен.

Сражаться было бессмысленно, но необходимо. Только сражением Царада еще мог утвердить хоть какие-то привычные для себя категории. Два живых существа из плоти и крови, два существа в круге смерти – что может быть верней и древней, что больше апеллирует к основам? Царада отдавал себе отчет, что, скорее всего, погибнет – и даже не скорее всего, а с вероятностью в сто процентов – что Великим ничего не стоит переиграть все события заново, и все его сопротивление укладывается в единственную секунду их времени – и все же напоследок желал установить хоть какую-то истину, недоступную разрушению, изменению, отрицанию – и не столько даже установить, сколько хотя бы высказать.

Пусть даже этой истиной будет смерть.

Но почему Бессмертный Победитель? На этот вопрос Царада отвечал себе так:

Во-первых, однажды я уже встречался с ним и потерпел поражение, а человеку свойственно помнить обиду, искать мести, стремиться к справедливости.

Во-вторых, это один из тех Великих, кого я могу хотя бы попытаться ударить – он не бесплотен, не летает по воздуху, не лепит из мира химеры усилием мысли. Бой с ним пусть отдаленно, но похож будет на бой – а чего еще желать в моей ситуации, как не близости к реальности, пусть и весьма условной?

В конце концов, правда и есть та точка, где пересекаются Великий непостижимой силы и безвестный ваятель пирожков и пышек.

Но – никаких приглашений на казнь, кому осталось дело до затянувшейся секунды? Нуждаешься в гибели – ищи ее сам. Царада мерил шагами свою комнату: пять – налево, пять – направо, и опять, и опять. Когда же время настало – его собственное, глубоко личное время, недостижимое все же ни для какого врага – он подпоясался ремнем, превращенным в очковую змею, вооружился пистолетом, превращенным в черепаху, встал на пороге узилища и, зажмурившись, шагнул вперед.

Воздух подхватил его, как подхватывал всякого – упруго, сноровисто, но ненадежно. Он еще оставался прежним (кое-что, по-видимому, разрушить нельзя), но мир, который был им наполнен – о, с этим миром игра шла совсем не на шутку! Едва Царада открыл глаза, он увидел реальность разрезанной на сотни времен, словно гигантский пирог на веселой пирушке. Вдалеке, освещенные солнцем триаса, толпились рощи гингко, и кружились в юрских небесах складчатокрылые рамфоринхи. Серебрилась луна на руинах мавританского замка, и ядерный пепел укрывал башни из сверхнапряженного бетона. В падении эпохи мелькали перед Царадой подобно калейдоскопу, раскладываясь и складываясь карточными домиками. Свой мир человек строил на перегное, земля под ним была набита костьми, в какой-то момент все обратилось в черную гниль, питательную субстанцию жизни, и, пройдя через этот временной слой, Царада рухнул на заснеженную равнину, в море ледяных фонарей.

Он не разбился – неведомая сила остановила его у самой земли, не столько дружественно, сколько бесцеремонно. Несколько раз она перевернула его прямо в воздухе, словно удостоверяясь, не осталось ли в карманах у Царады чего-либо ценного. Он потерял последнюю мелочь и даже командирский свисток, у него забрали черепаху, у него забрали змею. И когда Царада нагнулся за оружием и нащупал в сугробе не то камень, не то кусок льда, он обнаружил, что Великие стоят прямо перед ним, словно стояли так всегда. Это были странные лица, удивительные лица, лица чарующие и ужасные, вдохновенные и навевающие тоску. И один из Великих вышел Цараде навстречу и сказал:

– Мгновение, как и ожидалось. Но что это у вас – мертвая крыса?

Царада разжал кулак и увидел, что Великий прав. Это действительно была мертвая крыса, и она вмерзла в кусок льда так, что снаружи торчал лишь хвост.

– Он сломан, – снова сказал Великий, и снова Царада признал его правоту. Хвост действительно был сломан, это был сломанный крысиный хвост, принадлежащий крысе, и ледяной постольку, поскольку торчал из куска льда. Это тоже была истина, одна из ее частей.

– Не стоит беспокоиться, – сказал Великий в третий раз. – Мы прочли ваши мысли, все уже готово для поединка. Но, право слово, почему вы отказываетесь от воскрешения? Если вам так хочется драться – деритесь, мы охотно разыграем для вас этот маленький спектакль, но зачем же умирать навсегда? Возвращайтесь, взрослейте, посмейтесь с нами над недоразумениями прошлого.

– Таковы мои категории, – в первый и последний раз ответил Царада, Штепан Царада, сын булочника, лейтенант, мечтавший о славе. – Все, что я делал до этого, все, что я намерен делать и дальше – все исходит из факта, что человек смертен. Я защищал своих людей потому, что они существуют один только раз. Я заботился о них потому, что они уязвимы, чувствуют боль, боятся не существовать. И даже мир вокруг меня сошел с ума, это еще не значит, что и я должен последовать его примеру. Пусть прошлое мешается с будущим, люди мечут молнии, рождают чудовищ из воздуха, пусть пространство двоится, троится и трещит по швам – пускай, для вас это всего лишь игрушки, и вы, конечно же, правы. Но скажите мне: если даже смерть уже не имеет значения, откуда тогда взяться истине? Нет, если уж мне и суждено воскреснуть, то не по вашей воле. Поэтому обещайте, что не будете меня возвращать.

– Мы не даем обещаний, – пожал плечами Великий. – Мы делаем то, что можем. И вы вернетесь, если это будет необходимо.

Но Царада его не дослушал. Вооруженный подтаявшей крысой, он прошел мимо Великих, способных метать огонь, мимо созданий, повелевающих камнем, не обратил никакого внимания на телепатов, владык глубин и молний, протолкался через ряды сверхбыстрых, сверхсильных, ядовитых, невидимых, ледяных – он миновал их всех и, пригладив напоследок взъерошенные волосы, ступил в сияющий круг, где его уже ждал Бессмертный Победитель.

Конец

Загрузка...