Миху Драгомир Человек-комета

ДРАГОМИР МИХУ

ЧЕЛОВЕК-КОМЕТА

Когда космолет миновал Юпитер и выходил из Солнечной системы, направляясь к Тау Кита, мы с Магдой опять поссорились. Я сидел и читал. Вдруг Магда вскочила и выбежала из салона, хлопнув дверью, точь-в-точь как дома, на Земле. В таких случаях я ее ни о чем не расспрашивал, но, очевидно, именно мое молчание усиливало ее обиду. Я заранее знал все, что она скажет-что я не обращаю на нее никакого внимания, вечно сижу, уткнувшись носом в книгу, всегда угрюм и молчалив и вообще стал каким-то чужим и далеким. Кое в чем, пожалуй, она была права, но меня отчаянно раздражали ее попытки навязать мне свою точку зрения.

Через минуту Магда вернулась и резко сказала:

- На этот раз, видимо, ты поймешь - я больше не могу. Разве я для того полетела с тобой, чтобы любоваться, как ты сидишь и читаешь? Хватит, сыта по горло!

Я постарался ответить ей мягко, не повышая тона, ровным, спокойным голосом, хотя, как всегда в подобных случаях, считал себя несправедливо обиженным. Я даже улыбался, но чувствовал, что улыбка получается неестественной, и это еще больше меня злило.

- Дорогая, почему ты не займешься спортом, как все остальные? (Я прекрасно понимал, что это предложение просто нелепо.) Почему ты не слушаешь музыку? (Говоря по правде, Магда очень любила слушать музыку вместе со мной...) Сейчас у нас обоих слишком много свободного времени. Я же обязан учиться. Ты ведь знаешь, что по возвращении на Землю мне нужно сдать экзамены по крайней мере еще по одной специальности. Не могу же я всю жизнь оставаться только врачом. Да пойми ты это наконец, черт возьми!

Не удивительно, что после этого спор сразу же обострился и стал чисто риторическим, так как немедленно начались взаимные упреки и язвительные реплики. Я просто похолодел. Неужели мне не будет покоя даже здесь, в космосе? А ведь экспедиция продлится добрых восемь земных лет...

На сей раз ссора была ожесточеннее, чем обычно, и в конце концов я ушел. Я тоже хлопнул дверью, и это меня немного успокоило. Некоторое время я бесцельно бродил по коридорам, потом машинально зашел в амбулаторию. У нас до сих пор не было ни одного пациента, и мы с Магдой занимались только тем, что каждое утро проверяли медицинскую аппаратуру и инструменты. Магда прозвала амбулаторию "белой гостиной", расставила по всем уголкам вазы с цветами и шутливо утверждала, что будет пускать сюда только экскурсантов, которые захотят ознакомиться с "местом, где в древности лечили тех, кто соглашался заболеть". В эту же "белую гостиную" она собиралась приглашать друзей на каждую годовщину нашей свадьбы.

Я вспомнил все это, и наша очередная сцена, хотя я, казалось бы, давно уже должен был к ним привыкнуть, вдруг причинила мне острую боль. Конечно, Магда очень волевой и энергичный человек, но ведь это-то мне в ней и понравилось когда-то...

Я сидел на диванчике, закрыв лицо руками, и чувствовал, как мной постепенно овладевает апатия. Здесь царила абсолютная тишина, так как амбулатория была тщательно изолирована от внешних шумов; в ней всегда было тихо, даже когда работали одновременно все двигатели космолета. Мягко поблескивали кварцевые плафоны. Все здесь было расставлено нашими руками. Я окинул взглядом аппаратуру - новенькую, блестящую, ни разу не использованную. Хотя космонавты обладали завидным здоровьем, амбулатория была оборудована всем необходимым даже для самых сложных операций. Но пока наши обязанности сводились лишь к тщательному периодическому медицинскому осмотру всех без исключения членов экипажа - и тех, кто работал, и тех, кто был погружен в длительный сон. Как же мы проведем завтрашний осмотр? Ведь все поймут, что между мной и Магдой произошла серьезная размолвка! При одной мысли об этом у меня перехватило дыхание. Люди покорили космос, научились строить мощные комфортабельные космолеты - настоящие небольшие планеты, где есть все, что необходимо для жизни,- но никак не могут отучиться от древней привычки совать нос не в свое дело! И Магда, наверное, думает сейчас о том же...

- Неужели даже здесь я не могу хоть минутку побыть одна?

Магда стояла на пороге, всем своим видом приглашая меня убраться.

- Магда, все наши перепалки просто нелепы, я хочу...

- А я хочу, чтобы ты оставил меня одну! Можешь готовиться к своим экзаменам, ты, вечный студент!..

Что оставалось делать? Я вышел и в бешенстве зашагал по пустынным коридорам. В эти часы весь экипаж, кроме пилотов, спал. Куда же деваться? Я не сомневался, что, хотя Магда и потребовала оставить ее одну, она пробудет в "белой гостиной" не больше четверти часа, а потом все равно начнет меня разыскивать, чтобы выговориться. Это я знал твердо - ведь мы ссорились не впервые.

Вот почему я решил уйти в хвостовую часть корабля, надеясь, что там Магда меня искать не будет. Мне хотелось спрятаться от нее хотя бы на час, пока она не успокоится.

Я спустился на лифте в нижнюю часть корабля, зашел в один из отсеков, тщательно запер за собой дверь и присел на какой-то ящик.

Отсек был залит тем же ровным белым светом, что и коридор. В нем хранились всевозможные запасы. Он не казался особенно вместительным, хотя и имел в длину метров десять. Не знаю, как долго я просидел неподвижно, стараясь не вспоминать о наших раздорах с Магдой. О чем я думал? Не помню - видимо, я задремал.

Проснулся я внезапно, словно от сильного толчка. Спина одеревенела, почему-то закружилась голова, и я на миг опять закрыл глаза, но тут же пришел в себя. Взглянув на часы, я обнаружил, что провел в отсеке почти пять часов. Наверное, Магда уже испугалась и ищет меня повсюду.

Как глупо было ссориться из-за таких пустяков! Я бы прекрасно мог бросить учебники на часок-другой и пойти с Магдой в бассейн или просто погулять с ней по маленькому парку в центральном отсеке космолета... Ведь она совершенно права - я уделяю ей непозволительно мало внимания! Теперь я вспомнил, что как раз перед этой ссорой она просила меня найти в фонотеке песни наших студенческих лет, чтобы послушать их вместе со мной хотя бы полчаса. А я так углубился в свою книгу, что даже не ответил ей! Мало того - почти тут же, как идиот, посоветовал ей для успокоения нервов послушать музыку. Да, конечно, я вел себя безобразно. Надо сейчас же найти ее и помириться...

Я хотел выйти, но бронированная дверь не повиновалась, как самая простая дверь между двумя обыкновенными комнатами, запертая на ключ. Я дернул ее сильнее - никакого результата. Тогда я начал по очереди нажимать все кнопки и дергать все рычаги, но тоже без всякого толка. Я нашел кнопку сигнала тревоги и нажал ее. Отсек сразу заполнился резким свистом. Я нажал кнопку еще раз и стал ждать, думая о том, как будут потешаться надо мной пилоты. А начальник экспедиции, вероятно, заставит еще раз сдать экзамен по технике безопасности... Хуже того - найдя меня здесь запертым, все поймут, что я снова повздорил с Магдой. Эта мысль привела меня в бешенство. Нет, надо объясниться раз и навсегда. Мы не имеем права выставлять свои чувства на всеобщее посмешище.

Я прождал часа полтора, но ничего не произошло. По-видимому, сигнала тревоги никто не услышал. Я снова включил его, охваченный вполне понятным беспокойством. Потом открыл иллюминаторы и посмотрел наружу. За окнами из прозрачного материала висел непроглядный мрак, в котором горела россыпь ярких точек - обычное зрелище, открывающееся перед космонавтами. Я бил кулаками по двери, кричал, снова и снова нажимал на сигнал тревоги, хотя уже прекрасно понимал, что никто меня не услышит. И действительно, все мои призывы оставались без ответа. Тогда я открыл остальные иллюминаторы и, осмотревшись, понял наконец ужасную правду. Случилось непоправимое: отсек каким-то образом отделился от космолета, и теперь я остался один в бесконечном пространстве.

Как произошла эта катастрофа, я так и не понял. Вероятно, пытаясь открыть дверь, я включил какой-то механизм, который отделил мой отсек от корабля. Хвостовой отсек, да и многие другие части космолета в случае необходимости всегда можно было отделить от основного корпуса. Но не все ли равно, как это случилось? Я был теперь совершенно один, запертый в каком-то подобии тюремной камеры (я читал о тюрьмах в старых, еще докосмических романах). И по чьей бы вине это ни произошло, надо искать какой-то путь к спасению! Однако после первой волны страха я несколько успокоился. "Ведь не случилось ничего страшного,- сказал я себе.- Отделившийся отсек должен покорно следовать за космолетом, как крошечный спутник. Это известно даже детям еще со времен Жюля Верна... Значит, для беспокойства нет никаких оснований". Я знал, что в каждом отсеке имелся по меньшей мере один скафандр для выхода в космическое пространство. И действительно, я быстро нашел такой скафандр, надел его и через узкий герметический тамбур вышел наружу.

Космолета не было.

Я возвратился в отсек, стараясь не поддаваться панике. Итак, я остался один!.. И вдруг невыносимое ощущение полного одиночества обрушилось на меня всей своей страшной реальностью. Бесконечность не вызывает у нас никакой тревоги, когда это абстракция, обозначенная значком "оо" . Но ведь даже маршруты космолетов, даже путь света от галактики к галактике конечны. А как может чувствовать себя человек, обыкновенный человек, которого слепой случай поставил лицом к лицу с бесконечностью Вселенной?.. Мои мысли были прикованы к космолету, который теперь с чудовищной скоростью удалялся от меня. А я... я с той же скоростью удалялся от него, словно стремясь побыстрее скрыться от тех единственных людей, которые еще были сравнительно недалеко от меня в этом мертвом мире бескрайней пустоты. Я вспомнил, что хвостовой отсек, как и некоторые другие отсеки космолета, был оборудован ракетами обратного действия, так что он не просто отделился, он был запущен в направлении, противоположном курсу космического корабля. И кто знает, когда заметят мое отсутствие?

Да и что они смогут предпринять? Скафандр защищал меня от космического холода, и все же мне казалось, что я уже чувствую характерные симптомы замерзания, когда отчаяние постепенно угасает вместе с сознанием. Нечеловеческим усилием воли я стряхнул гнетущее оцепенение.

Хотя я был осужден на гибель, разум и инстинкт заставляли меня бороться, искать спасения. Пока я еще жив и защищен от беспощадной враждебности космоса, я должен сопротивляться смерти, какой бы неравной ни была схватка, в которую ввергнул меня случай. Но сколько я еще смогу выдержать в узком, неуютном помещении, залитом белым, равнодушным светом? Да и стоит ли вообще бороться? Имеет ли мое сопротивление хоть какой-нибудь смысл?

Я стал машинально перебирать хранящиеся в отсеке запасы. Увы, среди них не было почти ничего, что могло бы мне пригодиться. Человек, очутившийся на необитаемом острове, все-таки видит растительность, пусть даже скудную, он может собирать ракушки или ловить рыбу и уж, во всяком случае, может вволю дышать воздухом, тем самым воздухом, который у меня скоро кончится. Правда, я обнаружил несколько банок твердого кислорода, предназначавшегося для нашей больничной палаты, но для меня он был совершенно бесполезен: дышать им можно было только с помощью аппарата, а аппарат находился в амбулатории... Итак, у меня имелся лишь обычный регенератор воздуха с весьма ограниченным запасом энергии. Пищи оказалось и того меньше. Но хуже всего было отсутствие какой-либо радиоаппаратуры, с помощью которой я мог бы связаться с космолетом. Каждое новое открытие причиняло мне острую, буквально физическую боль. Я пытался собраться с мыслями, но они были одна безнадежнее другой, и в конце концов я впал в совершенное отчаяние. Чтобы ни о чем больше не думать, я проглотил две таблетки снотворного.

Проснувшись, я машинально посмотрел на часы, но оказалось, что они стоят. Я завел их, но какую пользу могли они принести здесь, в вечном и непроницаемом мраке космоса?! Разве для меня еще продолжало существовать время в обычном смысле слова? А пространство? Обычные понятия о времени и пространстве исчезли, слившись в единое чудовище, пожирающее мои последние минуты.

Я помнил, что вошел в хвостовой отсек, когда космолет, пролетев недалеко от Юпитера, покидал нашу Солнечную систему. Но сколько часов - или дней протекло с тех пор? И куда я мчался на своем крошечном обломке ракеты?

Как ни странно, в эти минуты отчаяния мне в голову приходили самые нелепые мысли: например, я вспоминал старинную историю о Робинзоне Крузо, выброшенном океаном на необитаемый остров... Я бы отдал все что угодно, лишь бы ощутить под ногами хоть клочок земли, лишь бы избавиться от давящей бесконечности космоса. В течение многих веков имя Робинзона Крузо было символом победы человека над жестокими законами одиночества, символом торжествующей воли к жизни. Но он-то был одинок на земле, среди природы, живой и дарующей ему жизнь. Нет, он, собственно, вовсе и не был одинок: он просто находился далеко от остальных людей. Мое же одиночество было абсолютным, поистине космическим, полным отчуждением от всего человеческого.

Чтобы не потерять власти над собой, я обязательно должен был принять какое-либо решение - все равно какое, лишь бы что-нибудь делать. А ведь так просто избавиться от этого кошмара: открыть тяжелые люки герметического тамбура и впустить в эту крохотную ракушку космический вакуум. И все... Но я еще был жив, и все мое существо мучительно жаждало спасенья.

Я вновь принялся перебирать запасы, хранившиеся в отсеке. Отобрав все, что могло в крайнем случае заменить пищу, я принял большую дозу тонизирующего средства, которым мы обычно пользовались при операциях. Эта доза давала мне возможность в течение двух суток не заботиться о еде. Затем я наткнулся на довольно внушительный запас совершенно ненужных мне солнечных зеркал и большой набор красок. Вид его вызвал у меня горькую улыбку.

В те времена во многих космических экспедициях принимали участие художники - любители и профессионалы, нередко даже известные мастера. Тогда только-только начиналась эпоха космического искусства, и художники были готовы путешествовать целые месяцы и даже годы, лишь бы увидеть собственными глазами пейзажи Венеры и Меркурия или, временно поселившись на каком-нибудь спутнике, писать фантастические хороводы облаков на Юпитере. Кстати, одна из таких картин и заставила нас с Магдой стать врачами-космонавтами. Мы еще не решили, кем быть, и, собственно говоря, даже не думали о подобной возможности, когда неожиданно увидели пейзаж единственной планеты Тау Кита - фиолетовое море, берег, затененный огромными синими деревьями, и небо, по которому плыли три луны. Эта картина, известная на всем земном шаре, была написана выдающимся художником и производила на всех потрясающее впечатление. Она принесла нам образ иного, неведомого мира, который был так похож на наш, но цвета которого обладали столь фантастической яркостью, что перед ними блекли все земные краски. Мы с Магдой тогда как раз получили дипломы врачей.

- Еще две недели поваляемся на пляже,- говорили мы друг другу,- а потом решим, чем заниматься.

Нам уже предложили два места в полярном санатории в Антарктике, и было очень приятно мечтать, как мы будем жить и работать среди ледяных торосов, в стеклянном, залитом искусственным солнцем городе. Были и другие предложения, но, я думаю, в конце концов мы поехали бы туда, на полюс, если бы случайно не зашли на выставку современной живописи, открывшуюся на курорте, где мы проводили отпуск. Когда Магда увидела эту картину, она ахнула, а потом долго молчала.

- Мы должны, обязательно должны увидеть все это собственными глазами!..наконец прошептала она.

В эту минуту решилась наша дальнейшая судьба. Мы поступили на курсы специализации для врачей-космонавтов и через год отправились в первое космическое путешествие. В течение земного месяца мы кружили вокруг Меркурия, стараясь разгадать тайны его литосферы. Через год я вернулся на Землю глубоко разочарованным.

До первого полета я думал, что любая экспедиция в космос - это настоящее путешествие в мир сказок, где мы ежедневно будем восхищаться неведомыми чудесами, легко, как пушинка, опускаться на другие планеты, обнаруживать новые миры и величественные следы иных звездных цивилизаций, а потом, вернувшись на Землю, изумлять человечество своими потрясающими открытиями. Эти фантазии заворожили нас, космическая романтика овладела нами безраздельно, и мы добровольно покорились ее деспотизму, сулящему так много неизведанного и прекрасного.

Однако первая же экспедиция развеяла эти мечты, показав нам трудную и скучную действительность: однообразные дни в космолете, одно и то же неизменное расписание дня, а главное - сплошная, вечная ночь вокруг. Зрелище уплывающей вдаль Земли восхищает только в самом начале. Позже по Земле только тоскуешь. Хотя вокруг простирается необъятность бесконечного пространства, летишь словно по туннелю, окруженный со всех сторон кромешной, непроглядной тьмой. За все время полета мы не совершили ни одной посадки. Да, первая же экспедиция значительно умерила нашу восторженность. Я уже был готов отказаться от должности врача-космонавта и остаться на Земле, но Магда даже слушать об этом не хотела. Первая неудача только раззадорила ее- и именно потому, что не удалось пережить ничего необыкновенного.

- Мы обязаны продолжать, обязаны!- твердила она.- Я должна во что бы то ни стало увидеть Тау Кита!

Копия этой картины висела в нашей каюте, сверкая всеми своими необыкновенными красками, с непреодолимой силой увлекая нас в глубины космоса.

Наша каюта!.. Я тупо уставился на тюбики с красками и вдруг в отчаянии стал топтать их ногами.

Надеяться на встречу с людьми можно повсюду, но только не в вечной ночи космоса. Шансы на встречу столь ничтожно малы, что практически она полностью исключается. Но заведомо понимая всю нелепость надежды, я все-таки заставлял себя думать о спасении, и это немного успокаивало меня, хотя такое успокоение граничило с сумасшествием. Собственно, я даже не искал выхода, а просто пытался отогнать мысль о неизбежной гибели.

Как долго я сидел в мрачном отупении? Не знаю. В конце концов я решился на осмысленное действие, единственно возможное в моем положении. Я надел скафандр и выбрался наружу. Лечу ли я или неподвижно повис в безвоздушном пространстве? Вокруг черная пустота. Я - единственное живое существо во всей этой необъятности, слабый, беспомощный человек, превратившийся в одинокую комету, потерянный для всех своих спутников и ожидающий полного исчезновения. Где я нахожусь, над своим отсеком или под ним? Низ, верх - эти понятия исчезли. Единственным механизмом, который все еще пытался как-то измерять время, была моя кровь - она судорожно пульсировала, словно крича: "Жив!"

И я написал это большими буквами на боковых стенах отсека, использовав все тюбики с белой краской. "Я жив!"- было начертано на одной стороне отсека. "Я жив!"- кричали буквы на другой. Последняя соломинка, за которую я еще мог цепляться. Призрачная и ничтожная надежда! Для моего спасения требовалось, чтобы какой-нибудь космический корабль пролетел поблизости (а что значит "по близости" в космосе?), чтобы у него были включены прожекторы (а это случалось лишь в тех случаях, когда космонавты специально что-то искали) и, наконец, чтобы в их лучи попала та крохотная песчинка, в которой ютился я. Лишь в этом случае в немом равнодушии космоса раздался бы крик: "Я жив!"

Несмотря на всю неискушенность в математических расчетах, я прекрасно сознавал, что шансы на спасение равны нулю... Теперь оставалось только ждать. Как долго? Возможно, вечность. А что мне делать в моей затерянной в пространстве тюремной камере? Хотя время для меня уже остановилось, я все-таки ощущал его в нетерпеливом биении своего сердца. Сперва я решил регулярно принимать тонизирующие средства и просто лежать, думая о чем попало. Но в мыслях таилась смертельная опасность. Все они были населены людьми и здесь, в плену мертвой бесконечности, становились настоящей пыткой. Значит, необходимо было помешать им. Для этого я располагал большим запасом снотворного и мог бы себя усыпить, но я боялся тех страшных минут пробуждения, которые вновь и вновь будут убеждать меня в том, что не произошло никаких перемен, боялся, что не смогу в такое мгновение побороть не только свои мысли, но и подсознательные стремления. Я уже ловил себя на том, что машинально тянусь к рычагам, чтобы открыть люки и раствориться в пустоте.., Но ведь я еще мог сопротивляться и, значит, должен был бороться до конца! Я упрямо надеялся, что какая-нибудь перемена обязательно произойдет еще до того, как иссякнут мои последние силы. Мне оставалось только надеяться - и ждать.

Значит, главной задачей стало обезвредить своих непосредственных врагов собственные мысли и порывы. А для этого необходимо было погрузиться в сон и спать как можно дольше. Это было вполне осуществимо. Космические скафандры снабжены автономной системой жизнеобеспечения, терморегулятором и прибором для регенерации кислорода. Я снова принял большую дозу тонизирующего и надел скафандр. Регенерационное устройство работало безотказно. А если даже оно испортится после того, как я усну, я все равно ничего не почувствую. Не торопясь, постепенно, точь-в-точь как в операционной при гипотермической анестезии, я начал понижать температуру внутри скафандра. Когда температура моего тела дошла до 35 градусов, перед моими глазами поплыл туман, принявший смутные очертания Магды... Я вытянул руки вдоль тела, оставив терморегулятор включенным. Я знал, что температура тела постепенно понизится до 5 градусов, затем понижение прекратится и я останусь лежать в скафандре, погруженный в глубокий сон без сновидений. Только сердце будет биться, медленно и слабо, поддерживая еще теплящуюся жизнь. Я сам себя усыпил и, возможно, навсегда. Теперь мое положение может измениться, только если кто-то проникнет в этот склеп либо метеорное тело разобьет его вдребезги.

Сперва у меня появилось такое ощущение, словно пальцы моих ног погрузились в теплую воду. Затем постепенно чувствительность кожи полностью восстановилась, и тяжесть, давившая на веки, исчезла. Я осторожно открыл глаза.

Я лежал в большой полутемной комнате. Постель заливал нежно-голубой свет зарождающегося дня. Сквозь плававший перед глазами туман мне улыбалась Магда.

- Ты...- с трудом выдохнул я.

Она приложила палец к губам и улыбнулась так, как умела улыбаться только она одна.

- Где я, Магда?

- Ты со мной. Но тебе нужно спать. Она наклонилась, мягко провела ладонью по моему лбу, а затем обрызгала из пульверизатора мое лицо наркотическим раствором с хорошо знакомым мне хвойным запахом. Засыпая, я почему-то упорно думал об одном: где мой скафандр?

Не знаю, долго ли я еще спал, но проснулся уже со свежей головой. Магда все еще сидела рядом и смотрела на меня. Лишь тогда я понял, что лежу в "белой гостиной" нашего космолета. Значит, меня спасли? Или все это было просто галлюцинацией?

- Сейчас тебе уже можно сесть. Она погасила свет и открыла иллюминаторы. Снаружи чуть колыхался, словно спокойно дыша, ярко-синий небосвод, на котором сияли три огромные красные луны; Внизу тянулся пляж и море с лениво переливающимися фиолетовыми волнами. Высокие, синие деревья отбрасывали на пляж свои тени.

- Морской берег на Тау Кита...

- Да, любимый... Видишь, картина нас не обманула. Только ее краски были бледнее, чем в действительности.

Теперь, записывая по просьбе музея первых десятилетий космических полетов это происшествие, я невольно улыбаюсь. Как мог я хоть на секунду подумать, что друзья бросят меня в космосе и не сделают все возможное и невозможное для моего спасения? Почему мне взбрело в голову, что Магда покорится космосу? Ведь она всегда добивалась того, к чему стремилась, и добралась даже до морского берега на Тау Кита.

Правда, я был из рук вон плохо подготовлен в области техники. После случая, о котором я вам рассказал, было решено, что все участники любой экспедиции независимо от их основной специальности должны твердо усвоить принципы конструирования и вождения звездных кораблей. Так что мой горький опыт имел и положительный результат...

Тогда меня больше всего ужаснула мысль, что космолет и этот проклятый отсек стремительно удаляются друг от друга, причем отсек летит по никому не известной траектории и разыскать его в необъятном космосе можно только случайно. Если бы мне были известны, хотя бы поверхностно, принципы движения расходящихся ракет, я бы знал, что подобная ракета, запущенная с космического корабля, имеет точно рассчитанную скорость и траекторию, и, следовательно, космолет, с которого она начала свой путь, может при необходимости легко ее догнать. Нам известны орбиты сотен и тысяч крохотных астероидов, и было бы просто нелепо запускать ракеты, не имея возможности следить за ними. Сегодня это знает любой школьник. Вот почему мне так смешно собственное невежество тех лет...

Сейчас я вижу перед собой тот самый отсек, в котором я провел... Сколько я провел в нем времени на самом деле? Мне даже не хочется этого знать, хотя товарищи по экспедиции утверждали, что мое "приключение" длилось всего лишь несколько дней. Но понятие дня имеет какой-то смысл, когда дни отсчитываются на планете или хотя бы на космолете. Там же, в моем отсеке, это слово не значило ничего. Каждый день был вечностью, и это не метафора, а истина. Отсек стоит сейчас передо мной и кричит всеми своими грубо намалеванными белой краской буквами: "Я жив!". Директор музея попросил меня записать всю эту историю на пленку. Ему уже надоело снова и снова повторять рассказ о давнем случае из жизни врача, который не имел ни малейшего понятия о законах движения ракет. Собственно говоря, вся история рассказана двумя скупыми словами: "Я жив!", написанными на стенках отсека. О ней рассказывает и улыбка Магды, которая обязательно хочет, чтобы на сей раз мы пригласили друзей отпраздновать годовщину нашей свадьбы на Тау Кита, на берегу фиолетового моря.

Загрузка...