Чары Амбремера

Эпилог

Прекрасным летним днем Луи Денизар Ипполит Гриффон бодро спускался по ступеням посольства Амбремера в Париже. Свежевыбритый маг — в сером костюме и фетровой шляпе в тон, — левой рукой опираясь на трость, вел под руку Сесиль де Бресье. Последняя, элегантная и улыбчивая, выглядела полностью оправившейся от испытаний, перенесенных в последние дни. В любом случае — она выглядела гораздо лучше, чем когда мы ее оставили незадолго перед тем, как карета скорой помощи увезла ее прочь от пруда поместья Ля-Тур.

На тротуаре волшебник галантно распрощался с волшебницей, благосклонно подавшей ему руку для поцелуя, а затем севшей в фиакр. Гриффон проводил взглядом уезжающую карету, затем пересек улицу и подошел к синему «Спайкеру» с поднятым верхом. Огюст, одетый словно шофер из богатого семейства и в блестящей фуражке, ждал за рулем. Люсьен Лябриколь сидел рядом с ним, оглядываясь по привычке по сторонам.

— Итак? — произнесла Изабель де Сен-Жиль, когда Гриффон нагнулся через проем к заднему сиденью, на котором она расположилась.

— Все урегулировано, — сказал он. — Я передал Большой Рог, он вскоре пополнит Королевскую сокровищницу Амбремера. Как и ожидалось, нас очень благодарят и просят никогда ни словом не заикаться об этой достойной сожаления истории. Это маленький неприятный секрет, который должен остаться между нами и троном Амбремера. Ради всеобщего блага и сохранения мира в Ином мире, разумеется…

— Разумеется, — иронично ответила баронесса в том же ключе, что и Гриффон. — Королеве Мелиане все хорошо, что хорошо кончается, и такая жалость, что она когда-то втянула народ единорогов в войну, которая никого не касалась, кроме фей и драконов…

— Посол дал мне понять, что Амбремер связался с французским правительством от вашего лица. Органы правосудия вас не побеспокоят.

— Это уже что-то… А Темная Королева?

— О ней не упоминалось… Мать Единорогов нанесла ей жестокий удар, и не думаю, что мы с ней скоро повстречаемся в любом из Трех Миров…

— Но она вернется.

— Да.

Они обменялись долгим взглядом. Наконец баронесса кончиком зонта притронулась к плечу Огюста, и тот стал заводить автомобиль.

— Сядете, Луи? — спросила она, когда двигатель запустился.

— Нет, вы же уезжаете.

Он указал на тяжелую дорожную сумку, лежащую рядом с ней, но она настаивала, стараясь не выдать заинтересованности слишком явно:

— В это время года побережье Нормандии великолепно…

— Я знаю, но мне бы хотелось провести какое-то время дома, не выходя наружу.

— У меня сложилось впечатление, что от этой истории у вас остался горький привкус.

— Вовсе нет.

— Что же тогда?

Внезапно посерьезнев, он признался:

— Я слышал о предложении, которое вы получили.

— О котором?

— Вы прекрасно знаете, Аурелия… Вас вернули бы в милость… в обмен на последнего хрустального единорога…

Она нежно улыбнулась ему и положила руку на дверцу. Руку, которую он взял в свои ладони.

— Я представляю, что это была за жертва, — сказал он. — Ты не обязана…

— Ты говоришь глупости, Луи.

Ее захлестнули эмоции. Она убрала руку.

— До встречи, Луи.

— До встречи… И спасибо.

Она пожала плечами с притворным равнодушием.

— Жизнь — это трагедия, над которой можно посмеяться, Гриффон. И все со мной в порядке, не волнуйтесь.

Огюст понял, что пора трогать, и включил передачу. Гриффон провожал машину взглядом, пока она не скрылась за углом, на пути в Нормандию.

Внезапно оказавшись в одиночестве под палящим солнцем, он сказал себе, что давненько уже не бывал в Довиле^[31].