Айронкестль. Гибель Земли

Глава I. Жуткая ночь

Сумрак охватывал тысячелетний лес, и страх, накопленный в памяти бесчисленных поколений, заставлял трепетать травоядных. Прошло столько тысячелетий, а лес еще почти не знал человека. В своем необъяснимом, но неустанном упорстве он продолжал порождать те формы жизни, которые существовали еще до кромлехов и пирамид. Деревья все еще продолжали царить на земле. На утренней и вечерней заре, днем и ночью, под красными солнечными лучами и в серебристом сиянии луны, непобедимые веками, преодолевая пространство, воздвигали они свое безмолвное царство.

В страшной чаще леса затрещали сучья. Какое-то волосатое существо, отделившись от баобаба, растянулось на земле, вцепившись в нее своими черными лапищами.

Оно напоминало то дикое, мрачное создание, которое когда-то высекло огонь, озарив вековечную тьму, но своим туловищем и челюстями весьма походило на льва.

После долгого оцепенения – сна, в котором пред ним проплывали смутные видения прошлого, о будущем же не грезилось совсем, раздался наконец его тихий, хриплый зов, на который прибежали четыре самки с такими же черными лицами, мускулистыми руками и загадочными желтыми глазами, горевшими во тьме. За ними, с веселой грацией, свойственной юным существам, следовали шесть детенышей.

И самец повел их на запад, туда, где в сплетениях ветвей умирало громадное красное солнце, уже не столь палящее, как днем.

Так гориллы дошли до просеки, проложенной огнем туч, среди которой еще торчали обгорелые древесные пни да кое-где оставались островки травы и папоротников. На другом конце просеки из-за лиан торчали головы четырех чудовищ, созерцавших невиданное зрелище.

Огонь! Какие-то двуногие существа бросали в него ветви и сучья. По мере того как умирало солнце, ярчайшими цветами наливалось пламя. Бледное сначала, оно постепенно стало красноватым, затем багряно-красным, и во внезапной тьме его дыхание делалось все более грозным… На львиный рев, упавший с силой метеора, самец-горилла ответил глухим ворчанием.

Львам огонь был неведом. Они никогда не видели, как он пожирает сухие травы и ветви. Им были знакомы только одни вспышки пламени – в докучную грозу. Но они инстинктивно страшились палящего жара и трепетного колебания огня.

Но самцу-горилле огонь был знаком. Трижды он встречался с ним, когда тот трещал и со страшной быстротой распространялся в девственном лесу. Смутно в его памяти проносились образы смятения и бегства: тысячи бегущих лап, мириады крыльев. На его руках и груди остались рубцы от мучительных ран…

И охваченный смутными, отрывочными воспоминаниями, он остановился, и теснее придвинулись к нему самки. Львы же, влекомые любопытством, нерешительно, тяжелыми, и в то же время легкими стопами приближались к невиданному зрелищу.

Двуногие существа следили за приближающимися хищниками.

Пятнадцать человек, черных как гориллы, походивших на них мясистыми лицами, огромными челюстями и длинными руками, стояли в огненном кольце. Семеро белых мужчин и одна женщина имели с человекоподобными только одно сходство – в строении рук. Здесь же сгрудились верблюды, козы и ослы.

Как шквал налетал первобытный страх.

– Не стреляйте! – крикнул высокий белокурый мужчина статного сложения.

Рыканье льва прозвучало как голос далеких времен. Массивные туловища самцов, их гривы и громадные плечи – все обнаруживало страшную силу.

– Не стрелять! – повторил белокурый. – Нельзя ожидать, чтоб львы могли напасть на нас, а гориллы и подавно.

– Конечно, этого нельзя ожидать, – подтвердил один из мужчин, вооруженных карабинами. – Не думаю, чтоб они решились прыгнуть через костры, а все-таки…

Он был почти такого же роста, как белокурый, но отличался от него сложением, янтарными глазами, черным цветом волос и чем-то неуловимым, изобличающим в нем человека другой расы и иной культуры.

– Два десятка ружей и «максим»! – вмешался в разговор исполин с гранитными скулами, малахитовые глаза которого горели янтарем и поблескивали медью, когда на них падал отблеск огня. Волосы его были цвета львиной гривы. Звали его Сидней Гютри. Родом он был из Балтимора.

Оба льва-самца издавали согласное рычание, стоя пред костром, пламя которого падало прямо на их головы. Человекоподобные смотрели на двуногих существ и, быть может, считали их пленниками огня.

Один из чернокожих выставил пулемет Максима. Сидней Гютри снарядил разрывными пулями свое ружье, годившееся для охоты на слонов. Уверенный в своей меткости, Филипп де Маранж намечал своей целью ближайшего льва. Ни один из этих людей, в сущности, не испытывал страха, но все трепетали от волнения.

– Когда у нас водились еще альпийские медведи, а во Франции и Германии встречались волки, – задумчиво промолвил Маранж, – они были лишь слабым отражением эры мамонтов, носорогов и бурых медведей. Здесь же еще пятьдесят или сто тысяч лет тому назад можно было встретить львов и человекоподобных вроде вот этих, наряду с хрупкими человеческими существами, вооруженных дубинами и ограждающих себя жалкими кострами.

Приближение львов заставило горилл медленно отступить.

– Жалкими, ха! – возразил Айронкестль. – Они лучше нашего умели разводить костры. Мне представляются грубые самцы, мускулистые и очень ловкие, заставляющие своими громадными кострами трепетать львов. Быть может, им приходилось переживать жуткие ночи, но наряду с ними и другие, величественные… Мой инстинкт заставляет меня предпочитать ту эпоху нашей.

– Почему? – спросил четвертый собеседник, англичанин, черты лица которого наводили на мысли о великом Шелли.

– Потому что они уже испытывали людские радости, но еще не знали дьявольского предвидения, омрачающего каждый наш день.

– Мое предвидение не причиняет мне страданий, – возразил Сидней. – Это палка, на которую я опираюсь, а не меч, зависший над моей головой.

Его слова были прерваны восклицанием Гертона, указывавшего им на молодого самца-гориллу, незаметно приблизившегося ко львам. Он щипал траву вблизи папоротниковых зарослей. Один из львов, самец, сделал трехсаженный скачок и, достигнув жертвы, одним ударом лапы свалил ее на землю, в то время как старый самец-горилла и две его самки подбегали, испуская хриплый рев.

– О, спасем его, спасем его! – воскликнула молодая девушка, белокурая и рослая, одна из тех, которые составляют гордость англо-саксонской расы.

Маранж пожал плечами. Слишком поздно: самец-горилла шел в атаку. Борьба была короткая, но дикая и страшная. Черные руки давили желтую шею хищника, в то время как последний, вытянув морду, рвал зубами грудь гориллы.

Чудовищные звери раскачивались из стороны в сторону, слышалось их прерывистое дыхание, хрип, хруст мускулов. Когти хищника вырывали клочья мяса из брюха гориллы; горилла, не выпуская добычу, всаживала зубы в шею льва, возле шейной артерии.

– Великолепно! – воскликнул Гютри.

– Ужасно! – вздохнула молодая девушка. Загипнотизированные зрелищем, увлекаемые той же страстью, какая владела римлянами в цирке, Гертон, Филипп, Сидней и сэр Джордж Фарнгем не отрываясь смотрели на ужасающие кровавые раны и прыжки колоссов. Звери тоже оставались зрителями: три льва и четыре самки-гориллы, из которых одна прижимала к груди раненого детеныша.

Лев задыхался. Зубы его разжались, и пасть широко раскрылась, когтистая лапа била наугад. Из прокушенной гориллой артерии текла на траву красная струя.

В последний раз когти впились в брюхо гориллы; вслед за тем тела зверей рухнули на землю, черные руки выпустили окровавленную глотку, оба колосса были недвижимы.

Охваченный яростью и страхом, Сидней Гютри выхватил из костра горящую ветвь и бросил ее в направлении львов. Негры завыли. Смутный страх охватил душу хищников, потрясенных гибелью вожака, они бежали с прогалины и исчезли в глубине леса.

Удивленный сам тем, что сделал, Гютри разразился смехом. Прочие оставались серьезными. Им казалось, что они только что были свидетелями борьбы не двух зверей, а льва с человеком. И словно эхо того, что шевелилось в глубине сознания, прозвучали слова Гертона:

– Почему бы нашим предкам не иметь силы этого человекоподобного?

В это время молодая девушка воскликнула:

– Горилла как будто шевелится!

– Посмотрим? – предложил сэр Джордж Фарнгем. Гютри оглядел свое ружье, годное для охоты на слонов.

– Идем!

– Не забудьте взять факелы! – спокойно прибавил Айронкестль. Они взяли факелы и вышли из кольца костров.

Самки человекоподобных стали отступать перед существами, вооруженными огнем, и остановились лишь у края просеки. Оттуда со смутной тоской обезьяны смотрели на распростертое тело самца. Оно было недвижимо. Голова лежала на брюхе льва, грива которого была вся в крови, а большие желтые глаза остекленели.

– Здесь больше нечего делать! – заметил Сидней. – Да и какая надобность в этом?

– Никакой, – ответил Маранж. – Но мне доставило бы удовольствие, если б он ожил.

– У меня такое чувство, точно это человек, – прошептала Мюриэль. Гертон вынул из кармана зеркальце и приложил его ко рту гориллы.

– А ведь наш парень все еще жив, – решил он, указывая на чуть запотевшее стекло. – Но как бы бедняга мог оправиться – ведь он потерял несколько пинт крови.

– А нельзя ли хотя бы попытаться? – робко спросила молодая девушка.

– Разумеется, Мюриэль. Это зверье невероятно живуче.

Три негра перенесли гориллу в огненное кольцо, и Айронкестль принялся дезинфицировать и перевязывать раны.

Самки тоже вернулись за ними, и в мерцании звезд раздавался какой-то необычайный вой, точно стон.

– Бедные создания! – промолвила Мюриэль.

– В памяти их все так смутно, и они быстро забудут, – сказал Маранж. – Прошлое так мало значит для них!

Айронкестль продолжал осматривать раны.

– Не исключена возможность, что он оправится, – заключил он, дивясь громадному торсу человекоподобного. – Это животное по меньшей мере дальний родич наших прапрадедов.

– Дальний родич! Я не верю, чтоб наши предки были обезьянами или человекоподобными.

Айронкестль продолжал перевязывать раны. Грудь гориллы слабо трепетала, но она оставалась в бессознательном состоянии.

– Если есть для него какие-либо шансы возвратиться к жизни среди деревьев, то только при нашем постоянном уходе. Если же покинуть его…

– Мы не покинем его! – воскликнула Мюриэль.

– Нет, милая, мы не покинем его, если только этого не потребует наша безопасность. Но все-таки это – обуза.

Его прервал короткий, глухой вскрик. Старший из негров, человек с кожей цвета грязи, указывал рукой на север просеки. Рука его дрожала.

– В чем дело, Курам? – спросил Гютри.

– Коренастые! – простонал негр.

Просека казалась пустынной. Вой зверей доносился издали с разных сторон.

– Ничего не вижу! – сказал Маранж, смотря в зрительную трубу.

– Вон там Коренастые, – твердил старый африканец.

– Нам следует бояться?

– Это люди, рожденные беспощадным лесом, хитрые и неуловимые!

– Вон они! – воскликнул сэр Джордж.

Он только что заметил двуногий силуэт среди папоротников, но тот уже скрылся из виду, и за освещенным пространством можно было разглядеть лишь черный лес да серебрящееся звездами небо.

– Бедняги, должно быть, еле вооружены, – сказал, пожимая плечами, Гютри.

– У них есть отравленные стрелы, каменные топоры, копья! Их много, они искусно расставляют ловушки и пожирают… – старый негр не решался продолжать.

– Пожирают? – нетерпеливо спросил Гютри.

– Побежденных, господин.

Костры шипели и трепетали, как живые существа; по временам слышался треск, как будто кто-то жаловался. Искры взвивались кверху, как рой светляков; лес испускал тихий вздох, полный тайной ласки и кровавой тайны.

Глава II. Коренастые

Курам рассказал легенду о Коренастых, рожденных лесом, болотом и сошедшим с туч зверем.

Может быть, это вовсе и не люди. Они видят впотьмах, и глаза их во мгле горят зеленым огнем; у них широкая грудь и короткие конечности; волосы их походят на шерсть гиен; вместо носа две черные дыры зияют над ртом; они живут кланами по меньшей мере в сто воинов; они неумело обращаются с огнем, употребляют почти сырую пищу и не знакомы с употреблением металлов; оружие у них деревянное и каменное. Они не умеют ни обрабатывать землю, ни ткать, ни обжигать глину. Питаются они мясом, орехами, молодыми побегами и листьями, кореньями и грибами. Между кланами происходит ожесточенная война, причем они съедают раненых и пленных, даже женщин, и особенно детей. Коренастые Севера, рыжеволосые, питают непримиримую ненависть к Коренастым Юга, черноволосым, и к Коренастым Запада, гордящимся заросшей голубой шерстью грудью.

Численность их не растет, а уменьшается из поколения в поколение. Они мужественно презирают смерть и не сдаются перед пытками. Лицом они походят столько же на людей, как и на буйволов. От них всегда пахнет горелым мясом.

– А ты их видел? – спросил Маранж, когда Курам кончил говорить.

– Да, господин. Едва возмужав, я попал к ним в плен. Они собирались меня сожрать. Уже готов был огонь, чтоб меня изжарить. Я попал к рыжим. Они радовались и смеялись, потому что у них были еще пленные и мертвые, раны которых до сих пор сочились кровью. Нас связали лианами. Колдуны заунывно пели, размахивая топорами и цветущими ветками… Вдруг пронесся какой-то вой, полетели острые стрелы. Пришли голубогрудые. Начался бой. Я высвободился из лиан и убежал на равнину.

Курам молчал, задумавшись. Воспоминания юности проносились перед его мысленным взором. Во взгляде Гертона, устремленном на блестящие волосы Мюриэль, видна была тревога. Маранж глубоко вздыхал, глядя на молодую девушку. Только Сидней Гютри безбоязненно и беззаботно смотрел во тьму. Его молодость, физическая сила, свойственная ему жизнерадостность набрасывали покров на его неопределенное будущее. А сэр Джордж Фарнгем в своих путешествиях по Востоку позаимствовал от арабов и монголов некоторую дозу фатализма.

– Что могут сделать эти жалкие существа? – сказал великан. – Одного пулемета достаточно, чтоб истребить целое племя, да и слоновье ружье разнесет их на куски. Маранж и Фарнгем, не уступающие в ловкости Кожаному Чулку, имеют ружья, выпускающие по двадцати пуль в минуту; Мюриэль неплохо стреляет; все наши мужчины хорошо вооружены. Мы сможем их истребить на расстоянии, в двадцать раз превышающем пределы досягаемости стрел.

– Они умеют быть невидимками, – возразил Курам. – Когда стрела поразит людей или животных, мы не будем знать, откуда она пущена.

– Но вокруг наших костров голая земля… едва пробивается трава да папоротники…

Что-то засвистело во тьме: длинная тонкая стрела пролетела над огнем и вонзилась в черную козочку, затрепетавшую от удара.

Звездная ночь стала враждебной. Гертон, Гютри, Фарнгем и Маранж всматривались во тьму, но никого не было видно, кроме самок человекоподобных, смотрящих на людей горящими во тьме глазами.

Старый Курам жалобно стонал.

– Ты ничего не видишь? – спросил Маранж.

– Я вижу только вон ту рощу папоротников, господин. – Филипп прицелился и выстрелил три раза; послышалось два хриплых вскрика. Чье-то тело подскочило и вновь упало, стало пробираться ползком в низкой траве… Пока Маранж колебался, прикончить ли раненого, тот исчез, точно провалился сквозь землю. Зловещие крики, протяжный вой волка и хихиканье гиены раздались в лесу и на просеке.

– Мы окружены, – сказал Гертон.

Затем сразу опять воцарилась тишина. Южный Крест показывал восьмой час вечера. Черная козочка, испустив жалобное блеяние, умерла. Курам, вытащив стрелу, подал ее Айронкестлю. Американец внимательно рассмотрел ее и сказал:

– Острие – гранитное. Поставь палатки, Курам.

Палатки были разбиты, из них одна была настолько просторна, что могла служить столовой или вообще вместить в себя всех членов экспедиции, если бы им захотелось устроить собрание. Все палатки были изготовлены из прочного, толстого, непромокаемого холста.

– Они не смогли бы защитить от пуль, но стрелы их не пробьют, – заметил Гертон.

Все белые собрались в большой палатке, и негры подали пареное мясо обезьяны с зернами проса. Ужин выдался не из веселых. Один только Гютри был настроен оптимистически. Он отведал жаркого с приправой из стручков красного перца и зерен проса и сказал:

– Нужно произвести расчистку.

– Расчистку? – воскликнул Маранж.

– Вокруг стана должно быть свободное пространство на расстоянии, превышающем пределы досягаемости их проклятых изделий. Главное, чтоб можно было спокойно выспаться.

Все остолбенели при этих словах.

– Но ведь выйти из лагеря – значит подвергнуть себя опасности пасть от стрел, – произнес Айронкестль.

– Почему? – спросил Гютри. – Это вовсе не обязательно.

– Ну, Сидней! Сейчас не до шуток.

– Но вы забыли, дядя Гертон, что я предвидел возможность отравленных стрел… И выписал из Нью-Йорка необходимые костюмы.

– А ведь и правда. Ты мне говорил об этом, но я совершенно забыл.

Гютри смеялся, продолжая доедать ломтик мяса жареной обезьяны.

– Курам! – крикнул он. – Подай-ка желтый чемодан.

Десять минут спустя два негра внесли довольно неказистый с виду чемодан из желтой кожи, на который устремились с жадным любопытством все взоры. Сидней не спеша отпер замок и показал стопку одеяний наподобие макинтошей.

– Из нового материала, – сказал он, – металлического, но столь же мягкого, как резина. Вот перчатки, маска, обмотки, капюшоны.

– И вы уверены, что стрела не пробьет это?

– Смотрите.

Он развернул один из макинтошей, набросил на переборки палатки и сказал Айронкестлю:

– Не хотите ли пустить стрелу? – Гертон пустил. Стрела отскочила.

– Материя осталась неповрежденной! – констатировал Маранж.

– Гранитное острие лишь слегка вдавилось в нее.

– В этом нельзя было сомневаться, – спокойно заметил американец. – Товар от Педдинга и Морлока! Единственный в своем роде торговый дом во всем мире. Коренастые только потеряют даром отраву… Но, к несчастью, остаются еще верблюды, ослы и козы. Их гибель была бы непоправимым злом. Вот почему я хочу вырубить вокруг костров все, что может служить прикрытием.

– Обрубок дерева и три-четыре папоротниковых рощицы? – заметил сэр Джордж.

Сидней надел самый широкий из плащей, закрыл лицо упругой маской, навернул обмотки от лодыжки до колен и сказал:

– Ну, идем улаживать дела!

Его примеру последовали Фарнгем, Айронкестль, Маранж, Мюриэль, Курам и двое белых служителей по имени Патрик Джефферсон и Дик Найтингейл.

– Пойдем в противоположную от зверей сторону, – предложил Айронкестль.

Красная луна на ущербе плыла над просекой и обливала тысячелетний лес неуловимыми волнами света.

– Странно, что эти животные не пустили второй стрелы, – сказал Маранж.

– Коренастые умеют выжидать, – ответил Курам. – Они поняли, что у нас есть страшное оружие, и мы подвергнемся прямому нападению с их стороны только в том случае, если вынудим их к тому. Пока они прячутся, вокруг огня небезопасно.

– Так, значит, ты думаешь, что они не оставят своего намерения?

– Они упрямее носорогов. Они пойдут за нами следом по всему лесу. Ничто их не обескуражит… И если мы станем убивать их воинов, то чем больше убьем, тем с большей злобой они обрушатся на нас.

Фарнгем, Гертон и Мюриэль, вооружившись подзорными трубами, осматривали окрестности.

– Никого не видно! – сказал Гертон.

– Никого! – подтвердил Фарнгем. – Мы можем двинуться.

Он взял с собой довольно длинный и очень острый топор, который мог заменить косу.

Мюриэль склонилась над гориллой.

Самец еще не вышел из своего оцепенения и походил на труп.

– Оправится! – прошептал Маранж.

Белокурая головка поднялась, и молодые люди взглянули друг на друга. Смутное, как ночные тени, волнение вздымало грудь Филиппа. Мюриэль была спокойна.

– Вы думаете? – несколько недоверчиво спросила она. – Сколько из него крови вытекло…

– Самое большее – половина.

Какое-то стенание заставило их обернуться. Самки были все еще здесь. Детеныши и одна мать уснули. Остальные бодрствовали.

– Они беспокоятся, – сказал Курам. – Они знают, что Коренастые окружили нас и что среди нас находится их самец.

– А не нападут они на нас? – спросил Айронкестль.

– Не думаю, господин; вы не прикончили гориллу. Они это чувствуют!

– Ну, в путь! – скомандовал Гютри.

Маленькая группа вышла из круга. Гютри направился сначала к ближайшим зарослям папоротников и срубил их в четыре маха. Затем он срезал высокую траву, срубил пенек и направился к кустарнику, по которому стрелял Маранж. После того, как они уничтожили и его, на всем пространстве, какое могла бы пролететь стрела, не оставалось ни одного укромного местечка, где могли бы спрятаться Коренастые.

– Но куда же мог деваться раненый? – спросил Филипп.

– Должно быть, в расщелину, – ответил Курам. Он шел впереди Маранжа и Гютри. – Вот он!

В два-три прыжка Гютри, Маранж и Фарнгем присоединились к нему.

Они увидели человека, лежащего без движения в расщелине.

Голова его обросла рыжей, как у лисы, шерстью; пучки такой же шерсти торчали на щеках. Голова – в форме усеченного куба, и челюсть казалась поставленной прямо на плечи. Лицо цвета торфа, плоские руки, оканчивающиеся необычайно короткой кистью, в общих чертах напоминавшей клешню краба; ступни ног еще более короткие, с зачаточными большими пальцами и покрытые как бы роговидным веществом. Широкие плечи и грузный торс оправдывали прозвище, данное местными этому страшилищу.

Лежащий был почти обнажен; на голове и на груди запеклась кровь; за пояс из невыделанной шкуры были заткнуты зеленый топор и каменный нож. Рядом лежало две стрелы.

– В него попало три пули, – заметил Курам. – Но он не убит. Прикончить его?

– Боже тебя сохрани! – испуганно воскликнул Маранж.

– Это заложник, – флегматично пояснил Гютри.

Он нагнулся и поднял Коренастого, как ребенка. Послышалось какое-то рычание и просвистело шесть или семь стрел, из которых две попали в Курама и Гютри. Гигант разразился смехом, а Курам жестами объяснял невидимым врагам, что их нападение бесплодно.

Зоркий глаз Фарнгема искал, где бы они могли укрыться. Приблизительно на расстоянии 50 метров виднелся кустарник, способный укрыть двух-трех человек.

– Что же мы предпримем? – спросил сэр Джордж.

– Необходимо внушить им страх. Нападение не должно остаться безнаказанным. Стреляем!

Гютри, вскинув к плечу свой карабин, выстрелил в темную массу, мелькнувшую в кустарнике. Раздался грохот, и вслед за ним неистовый рев; тело подскочило и упало бездыханным.

– Бедняга! – вздохнул Филипп.

– Не будем расточать сострадание, – возразил Сидней, – эти бедняги – убийцы по призванию и людоеды из принципа. Другого способа показать им нашу силу нет.

Он взял в охапку находящегося без чувств раненого и направился к стоянке. Белые слуги уничтожили все прикрытия, еще не снесенные Маранжем и Гютри. Теперь на расстоянии ста метров ни один человек не мог бы укрыться, несмотря на всю свою хитрость.

Сидней положил раненого рядом с гориллой. Гертон сделал перевязку, во время которой раненый, не приходя в сознание, несколько раз простонал.

– Он не так опасно ранен, как эта горилла, – сказал Гертон.

Курам смотрел на Коренастого со страхом и ненавистью.

– Лучше бы его убить, – сказал он. – А то все время придется его караулить.

– У нас есть веревки, – сказал Гютри, зажигая трубку. – Ночь пройдет без хлопот, а там посмотрим.

Сняв маску и металлический плащ, Мюриэль задумалась, смотря на яркий Орион, созвездие родной земли, и на Южный Крест, символ неведомой страны. Филиппа неизменно очаровывала эта девушка, подобная феям, лесным нимфам или ундинам, выплывающим из омута в ночной час. Среди зловещей тишины все его помыслы сосредоточивались на ней одной. И от этого становилось еще более жутко. Филипп бледнел при мысли, что ей угрожала еще большая опасность, чем мужчинам.

– Не можем ли мы что-нибудь сделать для этих бедняжек? – спросила она, указывая на самок-горилл.

– Они в нас не нуждаются, – ответил он, улыбаясь. – Их царство – целый лес, где произрастает в изобилии все, что составляет благополучие горилл.

– Но смотрите, ведь они не уходят! Они проявляют явную тревогу. Должно быть, они боятся рыжих Коренастых. Но ведь те на них не нападали?

В шепоте Мюриэль было что-то таинственное, и то, что она была затеряна в первобытном лесу среди тех засад, которые на заре человечества угрожали и ее прародителям, от которых сильнее, чем самые тысячелетия, отделяли ее изящество и красота, придавало девушке еще большее очарование.

– Они не напали на горилл, – ответил Филипп, – потому что должны беречь оружие.

– Для нас, – произнесла она со вздохом, повернувшись в сторону Айронкестля, оканчивающего перевязку.

С сердцем, исполненным трагического покоя, впитывал в себя Филипп звездное пространство, подернутый пеплом жар костра и эту гибкую девушку-американку, подобную девам бледного острова, где когда-то жили языческие божества, увлекавшие своими чарами святого Григория.

Глава III. Водопой

Гертону выпало сторожить последним. С ним вместе держали стражу трое черных, с помощью которых было установлено наблюдение за всей просекой.

Это была ночь, как две капли воды похожая на все ночи, проходящие в этом лесу: ночь засады и убийства, торжества и бед, урагана, рева, визга, воя, хрипа, предсмертных воплей, ночь хищников и заживо пожираемых, ночь ужаса, смертельной тоски, звериной лютости, жадности, праздник для одних, кошмар для других, муки, служащие для услады, смерть, питающая жизнь…

«Сколько смышленых и очаровательных тварей, – думал Гертон, – без пощады и передышки гибнут каждую ночь в течение тысячелетий в силу какой-то непонятной необходимости… и будут гибнуть. Как непостижима твоя воля, Судьба!»

Беловатой дымкой висел небесный свод над черным пространством леса, носились запахи – свежие, как источник, сладкие, как музыка, опьяняющие, как молодые женщины, дикие, как львы, ускользающие, как пресмыкающиеся…

Тяжелая грусть овладела американцем. Его мучило раскаяние, что он взял с собой Мюриэль, и Гертон не мог понять своей слабости.

«Нужно думать, – сказал он себе, – что для каждого человека наступает свой час, если не целый период безумия». Будучи человеком действия, решительно проводящим свои планы, он не понимал своей нерешительности перед Мюриэль. Мюриэль никогда его не покидала. Она осталась последней в его роде, после того как Гертон потерял своих двух сыновей на взорвавшемся от мины у берегов Испании корабле «Гром». С тех пор он не мог противостоять желаниям и прихотям своей дочери.

Поднявшийся к рассвету туман уничтожил четкость очертаний; свет луны, преломляясь в парах тумана, исказил облик деревьев; звезды заволоклись бледной дымкой и лишь слегка мерцали, как гаснущие лампадки.

И без всякого на то повода Айронкестль представил себе Мюриэль, похищенную Коренастыми, его стали преследовать кошмарные видения…

Три шакала остановились у костра, повернувшись в сторону огня. Гертон с какой-то непонятной симпатией смотрел на их собачьи морды, острые уши, зоркие глаза. Но они вскоре убежали и скрылись в перелеске. Все снова погрузилось в молчание.

«А все-таки враг не ушел!» – сказал себе путешественник. Однако ничто не обличало его присутствия. Лес, казалось, был населен только хищными зверями, и десятки тысяч травоядных бились у них в когтях и зубах при последнем издыхании.

Вопреки всему, на Гертона действовали смутные чары ночи – это безмолвие, прерываемое легкими шумами, треском огня, трепетным бегом животных, вздохом листьев. Туман побледнел и поднялся до звезд предрассветной мглой. Капли росы шипели, падая в костер; трое негров внимательно следили за светом нарождавшегося дня, как будто исходившим не только от неба, но и от деревьев. Пугающие предрассветные миражи рассеялись в один миг. Наступил день. В неведомой чаще воспрянули миллионы живых существ, не боящихся теперь жить, Гертон вынул карманную Библию и с сосредоточенностью людей своей нации стал читать:

Гертон сложил руки для молитвы, ибо его жизнь была разделена на две не соприкасающиеся меж собой части: одна содержала его глубочайшую веру в Науку, а другая – не менее сильную веру в Откровение.

– Загвоздка в том, – молвил он про себя, – чтобы сделать животных неуязвимыми… Можно было бы спасти козочку, прижегши ей рану.

Мелькнула чья-то тень. Еще не повернув головы, он знал, что это Мюриэль.

– Милая, – шепнул он, – я плохо сделал, исполнив твое желание.

– А ты уверен, что у себя на родине мы не подверглись бы какой-нибудь, быть может, еще большей опасности?

Взяв Библию из рук отца, она открыла книгу наугад и прочла: «…и освободит тебя из охотничьих капканов и от злой смерти избавит тебя».

– Кто знает, – со вздохом молвила она, – что происходит теперь в Америке!

Юношеский смех прервал ее слова, и рослая фигура Гютри выросла перед потухающим костром.

– А что там такое может случиться, чего бы не было до нашего отъезда? Полагаю, что тысячи кораблей наводняют гавани Соединенных Штатов, что железные дороги перевозят граждан, возвращающихся с купаний в города, что заводские гудки ревут, что земледельцы думают об озимых посевах, что добрые люди ужинают, так как теперь у них вечер, что автобусы, трамваи и кэбы шныряют по улицам Балтимора.

– Все это не подлежит сомнению, – серьезным тоном сказал Филипп, – но могут быть и крупные перевороты.

– Землетрясение? – спросил Фарнгем.

– А почему бы и нет? Разве землетрясения безусловно невозможны в Англии и Франции? Во всяком случае, Соединенным Штатам они известны. Но я разумел другое…

Яркий свет, творящий жизнь и несущий гибель, овладел лесом. Последние костры угасли. Среди ветвей леса замелькали крылья.

– Что же мы теперь собираемся делать? – спросил Гертон.

– Завтракать, – ответил Сидней. – А после завтрака будем держать военный совет.

Курам передал приказание; два негра принесли чай, кофе, консервы, варенье, сухари, копченую буйволятину, колбасу. Гютри принялся за завтрак весело и энергично, как всегда.

– Как поживает самец-горилла? – спросил он Курама.

– Он все еще не пришел в себя, господин, а Коренастый начинает просыпаться.

Филипп ухаживал за Мюриэль. Молодая девушка, грызя сухарики и запивая их чаем, озиралась кругом.

– Они все еще здесь, – прошептала она, указывая на группу человекоподобных, спавших у огня.

– Странно, – ответил Филипп. – Я думаю, Курам прав: они боятся Коренастых, но тем, конечно, не до них, когда приходится выслеживать таких опасных врагов, как мы.

Большие бирюзовые глаза Мюриэль заволоклись грезой. Филипп тихо декламировал про себя:

Гютри, справившись с копченым мясом и консервированным кофе, сказал:

– Ну, теперь прикинем план действий. Пока мы на этой стоянке, нам нечего бояться Коренастых. Чтобы напасть на нас, им придется стать у нас на виду. Но мы не можем оставаться без дров и воды. До воды целая миля пути. И топливо необходимо.

– Что мы выигрываем, сохраняя стоянку? – спросил Маранж.

– Мы выиграем в том отношении, что постараемся сделать насколько возможно неуязвимыми тех из наших негров, которым не хватает металлизированных макинтошей, и как можно лучше защитить наш скот, гибель которого была бы бедствием для нас.

– А если эти проклятые каннибалы получат подкрепление?

Гертон взглянул на Курама.

– Может ли это быть? – с тревогой спросил он.

– Может, господин. Но рыжие Коренастые редко действуют сообща… разве что против голубогрудых. Их племена живут далеко друг от друга.

– В таком случае столько же и даже более шансов, что в походе наши враги встретятся со своими сородичами.

– Значит, лагерь сохраняем? – беззаботным тоном спросил Сидней.

– Таково мое мнение.

– И мое, – поддакнул сэр Джордж.

– Как обстоит дело с запасом воды, Курам?

– Нам нечем поить верблюдов, ослов и коз. Мы рассчитывали на водопой…

– Что ж, вылазка неизбежна!

За кольцом погасших костров и голым пространством виднелись лишь бледные островки папоротников, трав и кустарников. А за ними тянулась таинственная чаща. Водопоя не было видно.

– Лагерь нужно оставить в надежных руках, – сказал Гютри. – Пулеметом лучше всего орудуете вы, дядя Гертон. Вы и останетесь с Мюриэль, Патриком Джефферсоном и большинством негров. Фарнгем, Маранж, Курам, Дик Найтингейл, два негра и я – мы сделаем вылазку, чтобы поискать водопой. Жаль, что нельзя взять с собой верблюда.

Айронкестль отрицательно покачал головой. Его томило смутное беспокойство. Он попытался оспорить необходимость вылазки.

– Можно ведь немного обождать!

– Нет, – возразил Гютри. – Если мы станем ждать, то только подвергнем себя большему риску. На вылазку нужно решаться именно теперь.

– Сидней прав, – подтвердил Филипп.

Все члены отряда надели макинтоши и металлические маски. Гютри взял свое слоновье ружье, топор и два револьвера. Таким же, за вычетом карабина, было вооружение Маранжа и Фарнгема. Дик Найтингейл прихватил еще тяжелый толстый кортик.

– Идем! – прозвучало как звонкий удар колокола. Легкая дрожь пробежала по телу молодой девушки. Лес казался еще более жестоким, огромным, подстерегающим. Филипп в последний раз запечатлел в сердце образ дочери Балтимора.

Впереди неслышно скользили негры. Курам, десяток раз подвергавшийся смертельной опасности, приобрел большой опыт. У других тоже был изощренный нюх. Втроем они составляли треугольник с широким основанием. Филипп, обладавший необычайно тонким слухом, шел за Курамом. Сидней выступал широким шагом, и его страшная сила действовала на негров еще более успокаивающе, чем слоновье ружье или не дающие промаха карабины Фарнгема и Маранжа. Остальные составляли арьергард. Они направились на восток. Антилопы разбегались перед ними, затем промчался вепрь. Коренастые не показывались. У края просеки Курам насторожился.

– Слушайте! – сказал Филипп.

Среди легкого треска и едва уловимых шорохов, казавшихся дыханием леса, ему почудилось какое-то организованное движение, удалявшееся от них и вновь начинавшееся уже позади. Показались тропинки, протоптанные с давних времен животными и людьми, испокон веков проходившими здесь на водопой. Отряд сдвинулся теснее. Во главе его продолжал оставаться Курам, за ним, вплотную, оба негра.

– Быть может, они ушли? – шепнул Гютри.

– Я явственно слышал шорох тел, прокрадывавшихся между деревьями.

– У вас волчий слух!

Курам остановился; один из негров припал к земле. Но Филипп уже услышал.

– Вон там слышны шаги, – заявил он, показывая на чащу вправо от баобаба.

– Это они, – сказал Курам, – но они и впереди нас, и слева. Они окружают нас кольцом. Они знают, что мы идем к водопою.

Незримое присутствие врага нервировало. Они попали в ловушку, гибкую, подвижную и крепкую живую ловушку, которая размыкалась лишь затем, чтоб теснее сомкнуться…

Среди зелени засеребрилась вода – мать всего живого. При приближении это оказалось небольшим озером. Исполинские кувшинки раскидали свои чашечки по воде; стая птиц вспорхнула, шелестя крыльями; встревоженный гну перестал пить.

Протянувшись меж берегами, еще более капризными, чем норвежские фьорды, покрытыми лихорадочной, зловредной растительностью, озеро не имело определенных очертаний.

Глава IV. Схватка

Экспедиция остановилась у мыса, на котором растительность была вырвана и вытоптана слонами, носорогами, львами, буйволами, вепрями и антилопами. Чистая и прохладная вода, должно быть, питалась подземным ключом.

Негры пили с жадностью. Не столь привычные к болотным бактериям белые, зачерпнув воду флягами, влили в нее по нескольку капель желтоватой влаги.

– Теперь наполним бурдюки!

Вдруг поднялся фантастический, страшный гомон, в котором тем не менее соблюдался некий ритм: вой чередовался с хрипом. Показались и вновь исчезли силуэты людей. Наступившая тишина была затишьем перед грозой.

– Их не меньше сотни, – пролепетал Курам.

Лица негров стали пепельно-свинцовыми. Фарнгем и Маранж не спускали глаз с опушки леса. Гютри, подобный Аяксу, сыну Телемона, взмахнул своим тяжелым слоновьим ружьем…

Вокруг летали стрелы, отскакивавшие от металлизированных плащей и шлепавшиеся в озеро.

– Мы все погибли бы! – невозмутимо констатировал Сидней.

– Эти стрелы могут пригодиться, – заметил сэр Джордж, подобрав стрелу, отпрянувшую от его груди. – Для них они опаснее, чем для нас.

– Да, эти выродки снабдят нас оружием.

Бурдюки поставили у воды. Отряд ждал, расположившись полукругом, имея за собой озеро. Звери все разбежались, берега были пустынны; зловещая птица пролетала, задевая воду крылом.

– Чего же они ждут? – нетерпеливо воскликнул Гютри.

– Они хотят удостовериться, пал ли кто от стрел, – ответил Курам. – Яд действует не раньше, чем они успеют отойти на тысячу шагов.

Где-то вдали задорно перекликались попугаи, да обезьяна улюлюкала на другом берегу озера. Тишина казалась бесконечной, но вот опять раздался вой, хрип, и выскочили две группы Коренастых. Их было по крайней мере шестьдесят человек, размалеванных красным, вооруженных копьями, дубинами или топорами из нефрита.

– Огонь! – скомандовал Фарнгем.

Он и Маранж выстрелили и без промаха уложили четверых, когда загрохотало слоновье ружье. Эффект получился чудовищный: руки, ноги, окровавленные кости полетели во все стороны. Одна голова повисла на волосах в ветвях баобаба. Выпавшие кишки извивались подобно змеям. С ревом ужаса Коренастые отступили и рассеялись, за исключением одной шайки, пробравшейся под прикрытием кустов и теперь ринувшейся на путешественников. Удар дубины свалил Курама. Осажденный двумя Коренастыми, пал еще один негр, и пред Филиппом предстали два врага. Раскрашенные суриком лица их казались кровавыми масками, глаза горели фосфорическим огнем, толстые короткие руки взмахивали зелеными топорами.

Маранж, парируя удары, поверг наземь одного из противников, в то время как другой, нападая сбоку, старался выбить его ружье. Но Филипп отскочил в сторону. Не рассчитав разбега, Коренастый оказался на самом берегу, тогда ударом ноги Маранж сбросил его в воду.

Гютри справлялся с троими. Они не решались нападать, приведенные в смущение его гигантским ростом. Сидней вышиб копье у одного из нападавших, схватил его за загривок, размахнулся им как дубиной и метнул на его товарищей, а подбежавший на помощь сэр Джордж оглушил ударом приклада самого кряжистого из нападавших.

Поражение было полное. Уцелевшие Коренастые бежали под защиту кустарника; раненые ползком добирались до леса, и Гютри, согласно уговору, дал три свистка, один протяжный и два отрывистых, извещая Айронкестля о миновавшей опасности.

– Надо захватить пленных, – заметил Фарнгем, поймав одного беглеца.

Гютри и Дик последовали его примеру, и четверо раненых осталось в руках победителей.

– А где Курам? – с тревогой осведомился Маранж. Курам ответил стоном, сопровождаемым ругательством.

Густота его гривы и могучие кости черепа ослабили силу удара. Второй негр тоже уже был на ногах, отделавшись вывихнутой ключицей.

Двадцать минут спустя экспедиция повернула обратно, построившись в каре, в центре которого тащились пленники. Дважды раздавался под сводами леса военный клич Коренастых, но нападения не последовало.

Услыхав ружейную пальбу, Айронкестль выставил пулемет, готовясь к бою, но поданные Гютри сигналы успокоили его. Однако с тех пор прошло столько времени, что он снова стал беспокоиться и хотел уже, вопреки условию, идти на разведку, когда увидал на восточном краю просеки возвращавшуюся экспедицию.

Караван из-за пленных двигался медленно.

– Потерь нет? – крикнул Гертон, когда Филипп и Гютри были уже на близком расстоянии.

– Нет. У одного только негра что-то повреждено в плече.

Мюриэль бессознательно обратилась к Маранжу, которого она выделяла за его характер и добросердечность.

– Много их было? – осведомилась она. Но ответ дал Гютри:

– Штук шестьдесят мерзавцев напали с фронта, да с десяток подобрались с тыла, обойдя нас кустарником. Если это все их племя, наша победа почти обеспечена.

– Нет, не все, – объявил Курам.

– Он прав, – подтвердил Филипп. – Голоса были слышны и за ними. Но когда атака оказалась неудачной, резерв решил не выступать.

– Сколько же, как ты полагаешь, у них воинов? – спросил Айронкестль старого негра.

– По крайней мере десять столько раз, сколько пальцев на руке, да два раза столько, – ответил Курам.

– Сто пятьдесят… Они не смогут овладеть нашим станом грубой силой.

– Они и пытаться не будут, – заметил Курам, – эти дикари не станут нападать гуртом, пока не заманят нас в ловушку. Теперь они знакомы с вашим оружием. И знают также, что стрелы бессильны против желтых плащей.

– А ты не думаешь, что они откажутся от преследования?

– Как свет над лесом, так они будут вокруг нас.

Айронкестль опустил голову и задумался.

– Мы не сможем приготовиться к отъезду в один день, – вмешался Маранж, беспокоившийся за Мюриэль.

– Наверняка, – подтвердил Гертон. – Только и для нас, и для скота требуется вода и припасы.

– Не думаю, что они нападут на нас опять по дороге к водопою, – заметил Сидней.

– Нет, господин, – подтвердил Курам. – Ни сегодня, ни завтра они не нападут. Они подождут, когда мы тронемся в путь. Скот может спокойно пастись под защитой ружей.

Путешественники почувствовали, как над ними нависла грозная неизвестность. Леса, пустыни, океаны пролегли между ними и их родиной; а здесь, под боком, – неведомый враг, человек-зверь, нисколько не изменившийся за сотни веков. Могущество этого врага, такого причудливого, плохо вооруженного и тем не менее наводящего страх, в его численности, изворотливости и упорстве. Несмотря на ружья, доспехи, пулемет, путешественники были в их власти.

– Как раненые? – осведомился Маранж.

Гертон указал на небольшую палатку:

– Вон там они. Человек пришел в себя, но чрезвычайно слаб. Горилла все еще без сознания.

Внимание устремилось на пленных. Ни один не был ранен опасно. С широкими лицами, размалеванными суриком, глазами, в которых застыла свирепая жажда разрушения, они производили двойственное и жуткое впечатление.

– Я нахожу, что они куда безобразнее горилл, – сказал Гютри. – Это какая-то помесь гиены и носорога!

– А меня не столько поражает их безобразие, как выражение лица, – заметил Гертон. – Как будто людское, но такое, как у отбросов рода человеческого. Что-то порочное, что встречается только у обезьян и людей, но у них это выражено в крайней степени.

– А у пантер, у тигров? – спросила Мюриэль.

– Те не злы, – возразил Гертон, – они простодушно кровожадны. Злоба – это преимущество, совершенно чуждое лютейшим хищникам. Это преимущество достигает полного своего развития только у нам подобных. Судя по лицу, этих Коренастых следует отнести к злейшим из людей.

– Ну и ладненько, – проворчал Фарнгем.

Курам, не понявший ничего из сказанного, горячо произнес:

– Не надо оставлять в живых пленных! Они опаснее змей! Они будут подавать сигналы своим. Почему не отрубить им головы?

Глава V. Пифон и вепрь

В продолжение трех дней путешественники готовились к пути. Сделав опыт над пойманной неграми антилопой, Айронкестль нашел, что немедленно произведенное прижигание уничтожает действие ядовитых стрел.

– Прекрасно! – сказал Гютри, присутствовавший при этом. – Теперь нужно проделать то же самое над одним из пленных.

– На это я не имею права, – возразил дядя.

– А для меня это обязанность, – заявил племянник. – Колебаться в выборе между сохранением жизни добрых малых или одного из этих бандитов – да это просто безумие!

Взяв стрелу, он направился к одному из пленников, содержавшихся в крепкой палатке. Это был самый кряжистый из всех дикарей: ширина его плеч достигала половины высоты роста. Круглые глаза устремились на гиганта со злобой и суеверным страхом. После минутного колебания Сидней уколол Коренастого в плечо. Тот съежился, лицо его выразило ненависть и презрение.

– Ну, дядя Гертон, грех я беру на себя, а вы будьте милосердным целителем!

Айронкестль живо прижег рану. В течение получаса никаких симптомов отравления не появилось.

– Ну вот видите, что я правильно поступил, – сказал колосс, вновь завладевая Коренастым. – Теперь мы уверены, что прижиганием можем спасти людей так же, как и животных.

Как и предсказывал Курам, нового нападения не последовало. Каждое утро экспедиция отправлялась к озеру. Водили двух верблюдов, покрытых попоной из толстого холста, предназначавшегося для ремонта палаток. Негры приносили корм для скота вдобавок к траве и молодым побегам, которые верблюды, ослы и козы щипали на просеке. Коренастые не появлялись и не подавали никаких знаков своего присутствия.

– Можно подумать, что они совсем ушли, – заметил Маранж на исходе четвертого дня, после того как долго прислушивался к окружающим шумам и легким шорохам и не уловил ничего подозрительного своим тонким, более изощренным, чем у шакала, слухом.

– Они уйдут только тогда, когда их принудят к этому, – возразил Курам. – Они всюду вокруг, но на таком расстоянии, чтобы их не могли ни услышать, ни почуять.

Пленники уже почти оправились от своих ран, кроме того, который был взят в первый вечер. Сохраняя бесстрастную позу, все время настороже, они не отвечали на знаки, с помощью которых Айронкестль и его товарищи пытались объясниться с ними. Неподвижные, точно каменные, лица казались столь тупыми, как морды гиппопотама или носорога. Но все же на их темных душах медленно сказывались два влияния: при виде Гютри их глаза расширялись от ярости, при взгляде на Мюриэль в них отражалось нечто сродни молитве.

– Нужно попытаться приручить их с помощью вас обоих, – сказал Гертон. Но этот план не понравился Маранжу: что-то во взгляде этих животных оскорбляло его чувство.

Произошло еще одно событие, к которому путешественники отнеслись с интересом: самец-горилла наконец пришел в себя. Он был до крайности слаб, его била лихорадка. Заметив присутствие людей, он обнаружил легкое волнение, по-видимому, испытав боязнь. Веки его задрожали, он сделал попытку поднять голову, но, чувствуя свое бессилие, смирился. Так как ему не делали никакого зла и так как привычка действует на животное куда сильнее, чем на человека, он быстро свыкся с их обществом и спокойно выносил визиты исследователей, если не считать нескольких приступов страха или отвращения. Приход же Айронкестля, лечившего и кормившего его, он встречал с удовольствием.

– Он, видимо, не столь необуздан, как эти скоты – Коренастые, – говорил естествоиспытатель. – Уж мы его приручим…

Наконец экспедиция тронулась в путь.

Дремучий лес не был непроходимым. Деревья, хотя зачастую и чудовищных размеров, в особенности баобабы и фиговые пальмы, редко образовывали чащу. Лес не изобиловал ни лианами, ни колючим кустарником.

– В этом лесу уютно, – заметил Сидней, шагавший во главе отряда вместе с сэром Джорджем и Курамом. – Удивляюсь, отчего здесь встречается мало людей.

– Не так уж мало! – возразил Фарнгем. – В первой полосе мы насчитали по меньшей мере три разновидности черных, что заставляет задуматься о существовании довольно многочисленных кланов. Кроме того, нас преследуют Коренастые, которыми тоже нельзя пренебрегать.

– Они-то и мешают другим племенам селиться дальше, – заметил Курам.

Хотя Фарнгем и Гютри оба воплощали тип англосаксонской расы, с примесью кельтской у американца, они были так же схожи между собой, как вода и огонь. У сэра Джорджа была такая же богатая внутренняя жизнь, как у Айронкестля, тогда как Сидней жил порывами. В часы опасности Фарнгем уходил в себя до такой степени, что казался безучастным или погруженным в грезы. Он гнал тогда всякое волнение в тайники подсознания, и на первом плане оставались лишь бдительность чувств и тонкий расчет чисто объективной мысли.

Гютри опасность, наоборот, сильно возбуждала, и во время боя его охватывало какое-то радостное безумие; это ощущение он очень любил, и оно мешало ему сохранять власть над своими решениями и управлять своими поступками.

Словом, Фарнгем был спокойно храбр, Гютри же – радостно храбр.

Так же, как характеры, были различны и их воззрения. Сидней, подобно тете Ревекке, охотно примешивал к своей вере спиритизм и оккультизм. Сэр Джордж всецело подчинялся обрядам английской церкви. И тот и другой допускали многообразие исповеданий, лишь бы они соблюдали основные заповеди Евангелия.

Два дня прошло без приключений. В молчаливом, глухом лесу только изредка пробегало какое-нибудь животное. Даже птиц не было слышно, кроме попугаев, время от времени испускавших резкий крик.

И ни одного человеческого следа… Фарнгем и Гютри стали думать, что Коренастые отстали. Даже Курам отказался от своих подозрений.

На третий день к полудню деревья расступились, образуя что-то вроде лесосаванны, в которой островки деревьев чередовались с покрытым травой пространством и пустынными местами.

Местность разделилась на два заметно отличающихся пояса: на востоке преобладала саванна; на западе продолжался лес, пересекаемый просеками. Исследователи держались на границе обоих поясов, желая выяснить преимущества того и другого. За опушкой леса по саванне пролегало болото, поросшее высоким папирусом, зонтики которого трепетали при слабом ветре, беспрестанно рождавшемся и умиравшем. Все кругом было влажно, хаотично, потрескавшаяся земля представляла убежища для пресмыкающихся. Гигантские кувшинки разбрасывали свои листья, подобные водоемам, опутанные водорослями, дающими приют болотным тварям; птицы, словно сделанные из берилла, плюща и серы, скрывались при приближении человека.

– Сделаем привал, позавтракаем, отдохнем, – предложил Гертон.

Пока слуги устраивали стан под баобабами, Мюриэль, сэр Джордж, Сидней и Филипп исследовали болотистые берега. Мюриэль остановилась у залива. Вокруг священных цветов водили легкие хороводы огромные бабочки, горящие словно огонь и подобные цветам жонкилля, и зеленовато-серые, огненно-красные и бирюзовые мушки; жаба величиной с крысу прыгнула в недвижную воду. Из воды показались мягкие, дряблые формы, раскрытые пасти, тут и там шарахались перепуганные черные рыбины – все говорило о чудовищной жизни.

Сказочное видение вывело Мюриэль из созерцательного транса. Более чем какое-либо из встреченных в тысячелетнем лесу существ представшее теперь пред ее глазами чудовище напоминало о жутком первобытном хаосе мира, о его темных силах. Это была длинная и толстая, как древесный ствол, змея с чешуйчатой шкурой. Туловище скользило с отвратительным проворством вслед за маленькой головкой со стеклянными глазами. Все, что ни есть отвратительного в дождевом черве, пиявке или гусенице, здесь было представлено в колоссальных масштабах… Змея остановилась. Нельзя было понять, видит ли она молодую девушку; ее глаза из блестящего камня не выражали ничего.

Дикое отвращение, зловещее головокружение сковали Мюриэль по рукам и ногам, и крик застыл у нее в горле. Страх перед могуществом этой гадины, вышедшей из низших областей жизни и казавшейся чудовищной нечистью, а также омерзение к ней были сильнее страха, испытываемого перед лютостью тигра или льва.

Явной угрозы здесь не было. Смутный инстинкт пифона еще не освоился с вертикальными формами – двуногими существами. Но ноги Мюриэль подкосились, она споткнулась о сухую ветвь, упала на колени и казалась меньше своего прежнего размера; возбужденный ее падением, пифон быстро скользнул, обвился огромным телом вокруг молодой девушки, и прелестное существо стало добычей гада… Она хотела было крикнуть, но страх сжимал горло; голова пифона поднялась над бледным лицом и прекрасными угасающими глазами; мускулы гигантского червя сдавливали кости, останавливали дыхание. Сознание меркло; смерть витала над ней; дух погружался во тьму…

Сэр Джордж и Филипп шагали вместе по краю болота. Травы, вода, тростник, кустарник – все кишело жизнью.

– Здесь страшная плодовитость, – заметил сэр Джордж, – взгляните-ка на насекомых.

– Насекомые – бич мира! – подхватил Филипп. – Эта противная мошкара… нет ни одного уголка, куда бы они ни проникли. Они всюду, все готовы уничтожить и пожрать. Да они нас съедят, сэр Джордж!

Не успел он произнести эти слова, как сэр Джордж, обогнувший островок папируса, испустил хриплый крик; глаза его расширились от страха.

– Какой ужас! – вскрикнул он.

В ту же секунду страх объял и Филиппа.

На узкой полоске земли, отвоеванной у воды, пифон продолжал обвивать Мюриэль, сжимая девушку своими страшными кольцами. Голова со сверкающими глазами склонилась на плечо бедняжки, страшные чары исходили от обволакивающей грации чудовища.

Филипп инстинктивно схватился за карабин, но сэр Джордж воскликнул:

– Револьвер и нож!

В один прыжок они были на мысу… Нельзя было угадать, видит ли их чудовище. Оно трепетало, извивалось, готовое немедля пожрать свою добычу. Сэр Джордж и Филипп одновременно выстрелили из револьверов, изрешетив голову животного, и принялись кромсать громадное тело. Тугие кольца подались и вскоре распались. Филипп освободил молодую девушку и опустил ее на траву. Она уже приходила в себя, растерянная улыбка блуждала на лице лесной нимфы.

– Не нужно ничего говорить моему отцу!

– Не скажем, – пообещал сэр Джордж.

Она поднялась, тихо смеясь; к радости жизни еще примешивались страх и отвращение.

– Такая смерть была бы слишком чудовищной… Вы мне вдвойне спасли жизнь!

Глаза ее упали на жуткий труп пифона, она, вздрогнув, отвратила взор.

Гютри тоже шел по берегу болота. Этот пугающий мир, неустанно претворяющий мертвую материю в живую, по-своему приводил его в восхищение. Насколько мог видеть глаз, простирались болотные растения, питаемые водой, и сказочная жизнь кишела на глубине.

– Если б всюду была вода и земля, вся планета стала бы живой, – пробурчал Гютри, – да для нее одной воды почти бы хватило… Одно Саргассовое море – этакая прорва! Я думал, нашему пароходу никогда не выбраться. И какой неведомый мир живет на глубине – все эти кашалоты, зоофиты, акулы и аргонавты! А животные дна морской бездны, скрывающиеся на глубине 5–10 тысяч метров! Поистине, если б, как говорит Библия, воды вверху и воды внизу наполняли пространство, – все пространство ожило бы. Великолепно и отвратительно!

Его разглагольствования были прерваны каким-то хрюканьем. Он только что достиг фантасмагорической бухты, заполненной растениями, кочками и твердой землей, в которой легко могли укрыться десятка два стад. Ярдах в ста вырисовывалось фантастическое животное вроде кабана: на длинных ногах, с огромной головой, толстой мордой с темным хоботком, усеянной бородавками, вооруженной выгнутыми клыками, острыми и массивными, с голой кожей и длинной гривой на спине.

«Клянусь старым Ником, это вепрь, и адски красивый в своем роде», – подумал молодой человек.

Хрюканье продолжалось. Тупое, свирепое и воинственное животное привыкло отступать лишь перед носорогом, слоном и львом. Но когда выхода не было, оно и с ними вступало в бой, и сколько львов пало в сумраке тысячелетнего леса под ударами искривленных клыков! Однако, всегда готовый принять бой, вепрь первым не нападает. Это бывает лишь в часы безумья, часы дикого упоения любовью, или когда животным овладевает бешенство, порождаемое страхом, или же для того, чтоб расчистить себе путь.

Этот красавчик испускал враждебное хрюканье, опасаясь нападения. Маленькие глазки меж пучков волос сверкали, покрытые бородавками щеки мелко дрожали.

– У нас как раз недостает провизии, – пробурчал Гютри.

Но он еще колебался, сказывалась привычка щадить хорошо сложенных животных. Этот самец в расцвете сил мог бы породить еще сотни грозных вепрей. А Гютри, как Теодор Рузвельт, ратовал за сохранение на долгие времена породистых животных, будь они красивы или чудовищны, если только они обладали большой силой, живостью и хитростью.

Пока он размышлял, второй вепрь выскочил из болота, и вслед за ним – еще десяток великолепных, страшных животных.

Охваченные беспокойством, все они издавали тревожное хрюканье и вдруг, разбежавшись, устремились на Гютри. Он отскочил влево, стадо промчалось, но бегущий первым самец слепо лез на него. Гютри не имел времени ни прицелиться, ни вытащить нож. Длинные клыки готовились его растерзать, когда страшный удар кулака со всего маху обрушился на голову животного за ушами. Вепрь покачнулся и отступил, издавая хриплый рев; глаза его метали искры… Сидней дико и весело хохотал, гордясь тем, что от его удара зашатался столь мощный зверь.

– Алло! Пора! Подходи! – кричал он.

Вепрь снова бросился на него, но янки отскочил, и его кулаки, как молотом, застучали по затылку, бокам и рылу зверя. Животное вертелось, извивалось, устремлялось вперед, задыхалось. Противники очутились у рва. Тогда Сидней внезапно схватил вепря за ногу и, толкая его в плечо, свалил в ил… Животное забилось, затем перевалилось на бок, вскочило и пошло на другую сторону. А Сидней в большем ликовании, чем Геркулес, победивший эриманфского кабана, кричал ему вслед:

– Дарую тебе пощаду, болотное чудище!

Глава VI. Пещера диких зверей

Лес становился все гуще, листва – чаще, кустарники – непроходимее. Стало трудно идти. Пришлось податься на саванну. Здесь на красноземе стелились тощие травы, чередуясь с голым скалистым пространством, лиловые змеи ускользали в расселины, голубые ящерицы грелись на скалах; там-сям всполошенный страус вышагивал по пустыне. И опять ничего, кроме скал да лишайников, из века в век пожирающих камень… Наконец показалась цепь холмов, выставляющих свои ребра и зубцы.

Гютри, забравшись на одну из вершин, закричал от восторга. Затерянное меж тысячелетним лесом, степью и пустыней, озеро простирало за ней свои неиссякающие волны.

Лес, заполняющий восточную часть открывшейся панорамы различными породами деревьев, отделялся от степи красными и бесплодными песками, в которых чахли даже устойчивые к такому климату лишайники. За кустарниками западной частью всецело овладевала степь.

В силу тесного соседства столь разнообразных областей озеро видело на своих берегах всех диковинных зверей пустыни, степных хищников и бесчисленных гостей леса. Сюда приходили страусы и жирафы, и уродливый вепрь, и колоссальный носорог, гиппопотам и кабан, леопард и пантера, шакалы, гиены, волки, антилопы, зебры, дромадеры, павианы, гориллы, геноны и резвуны, слоны и буйволы, пифоны и крокодилы, орлы и коршуны, цапли, ибисы, журавли, фламинго, макаки и дрозды-рыболовы…

– Восхитительное убежище, созданное для всех животных Ноева ковчега! – воскликнул Гютри. – Сколько тысячелетий существовало это озеро? Сколько поколений кишащих здесь зверей, которых люди истребят или покорят своей воле еще до исхода двадцатого века, видело оно?!

– Вы думаете, что истребят? – возразил Фарнгем. – Если Богу будет угодно. Я же думаю, что Он этого не допустит!

– Почему? Разве не оказывает Он явного покровительства цивилизации в течение последних трех веков – в особенности англосаксонской? Не сказано ли в Писании: «…наполняйте землю и владычествуйте над птицами небесными и рыбами морскими, и над всякими зверями и гадами, ползающими по земле»?

– Но там не написано: «Истребляйте!» А мы все истребляли, все губили без пощады, без милосердия, Сидней. Творение Божие оказывается в бренных руках человека. Нам кажется, что нужно сделать один лишь небрежный жест. Мы сделаем этот жест, и он послужит нашей гибели, а свободные создания вновь будут процветать. Я не могу допустить мысли, чтоб все виды, до австралийских двуутробок и утконосов, могли сохраняться долгие века для того только, чтобы погибнуть от руки человека. Я ясно вижу разверзающуюся бездну, вижу, как народы вновь растворяются в народностях, народности в племенах, племена в кланах… Не подлежит сомнению, Сидней, что цивилизация умрет и возродится дикая жизнь!

Гютри разразился смехом.

– А я говорю, что заводы Америки и Европы задымят по всем саваннам, переведут на топливо все леса. Но если б это оказалось не так, – я не из тех, кто исходит слезами. Я примирился бы и с реваншем зверей.

– И я с этим примиряюсь, – ответил Фарнгем, – ибо такова воля Божия.

С дикой грацией выскочили на мыс стая обезьян и несколько уродливых гну, а три высоких страуса степенно вышагивали по бесплодной равнине, удовлетворяя свойственный им инстинкт открытого пространства. Появились также буйволы, резвуны, прячущиеся в кустарнике, старый носорог, защищенный своим бороздчатым панцирем, тяжелый, страшный, неповоротливый, пребывающий в полной безопасности благодаря своей силе, которой страшатся львы и которая не уступает мощи слона.

Робкие, проворные, возвышаясь над всеми животными длинной шеей и головой с тонкими рожками, промчались жирафы.

– Какая загадка! – недоумевал сэр Джордж. – Зачем эти странные формы? Зачем безобразие этого носорога и нелепая голова страуса?

– Все они красавцы в сравнении вот с этим, – вымолвил Гютри, указывая на гиппопотама. – Каково может быть назначение этих чудовищных челюстей, этих противных глаз, этого туловища гигантской свиньи!

– Будьте уверены, что все это имеет глубокий смысл, Сидней.

– Пусть будет так! – беззаботно вымолвил колосс. – Где нам разбить лагерь?

Осматривая пейзаж, они увидели нечто, приковавшее их внимание. На опушке леса показались колоссы. Они выступали с аристократическим достоинством, страшные и миролюбивые создания. Их лапы казались стволами деревьев, туловища – скалами, а кожа – движущейся корой. Хоботы были подобны пифонам, а клыки – громадным кривым пикам… Земля дрожала под ними. Буйволы, вепри, антилопы и обезьяны спешили убраться с дороги; два черных льва укрылись в кустах; жирафы боязливо вытягивали шеи.

– Вы не находите, что слоны напоминают гигантских насекомых? – спросил Гютри.

– Правильно, – ответил сэр Джордж. – Я сравнил бы их с навозными жуками… Некоторые самки должны весить до десяти тысяч фунтов. Великолепное зрелище!

Громадное стадо слонов завладело озером. Вода забурлила; рев слонов огласил пространство; матери следили за слонятами, которые были величиной с диких ослов и беззаботно резвились, шаловливые, как щенки.

– Если б не было на земле человека, не было бы никого могущественнее слона… и это могущество не было бы зловредным, – произнес задумчиво Фарнгем.

– Но было бы признано отнюдь не всеми. Взгляните вон на того носорога, стоящего особняком на мысу. Он-то не отступил бы пред самым грозным обладателем хобота! Но не следует забывать о нашем лагере…

– Вон там, в саванне, у самого леса, я вижу голое пространство земли между тремя утесами, – не очень близко, но и не слишком далеко от озера, – сказал сэр Джордж, протягивая в названном направлении руку, а другой держа у глаз бинокль. – Там будет легко разводить и поддерживать огонь.

Гютри взглянул в ту сторону и нашел место удобным. Но после некоторого молчания добавил:

– Я бы задумался еще об одном месте вон там, оно образует в чаще кустарника полукруг. Если вы согласны, один из нас исследует это место, а другой пойдет к трем утесам.

– Не лучше ли пойти вместе?

– Я полагаю, каждый из нас соберет достаточно данных, чтобы принять решение. Издали оба места хороши. Если в конце концов окажется, что и то и другое годятся во всех отношениях, кинем жребий. Так мы выиграем время.

– Я не совсем уверен, что мы от этого выиграем, но, вероятно, ничего не потеряем. Ладно, идем, – заключил Фарнгем, – хотя я и не люблю разделяться.

– Меньше чем на час!

– Согласен! И что вы берете на себя?

– Три утеса.

Гютри, сопровождаемый Курамом и другим негром, хотя и шагал быстро, но на то, чтоб дойти до леса, ушло добрых полчаса. Наблюдаемое издали место в действительности оказалось просторнее, чем он думал, и он нашел его удобным. Две скалы были голые, с красными каменистыми склонами. Третья, гораздо большая, – покрыта неровностями и расселинами. В одной из расселин росли фиговые пальмы. В одном месте был черный провал, служивший входом в пещеру.

– Ты, Курам, – приказал колосс, – осмотришь местность отсюда до остроугольного утеса, а твой товарищ – до вон той круглой скалы. Сойдемся опять на этом месте.

– Остерегайся пещеры, господин! – заметил Курам. Гютри в ответ легкомысленно засвистел и направился к изрытому утесу.

Тот представлял собой поразительную смесь архитектурных форм: зубчатая башня, одна сторона пирамиды, словно бы наметки неких небывалых обелисков, своды, овалы, фронтоны, готические стрелки… И на всем – следы неустанной работы лишайников, стенниц и метеоров.

Это дикое место могло быть неплохим убежищем. Пещера и большие углубления намечали жилье; их можно было устроить так, чтобы они стали недоступны для диких зверей или же обратить их в неприступную для людей крепость.

– Лагерь придется разбить здесь, – подумал Гютри, но ему пришли на память слова Курама: «Остерегайся пещеры!»

Храбрость и осторожность смешались в натуре Гютри в неравных дозах. Столь же рассудительный, как Айронкестль, но более пылкий, он внезапно бросался на любой риск, влипая в случайности, ловушки, головокружительные приключения. Громадный запас энергии, требовавшей выхода, мешал ему в таких случаях обуздать свой норов, а спортивный опыт внушал ему чрезмерную уверенность в себе. В боксе ни один противник не мог устоять против него. Он шутя справился бы с самим Дэмпси! Он мог поднять коня вместе со всадником и делал гигантские прыжки, как ягуар…

Пещера была обширнее, чем он предполагал. Чьи-то крылья задели его: ночная птица таращила во тьме глаза, горящие фосфорическим светом; извивались ползучие гады… Пришлось зажечь электрический фонарь… Вокруг янки кишели подземные твари, которых свет заставил искать убежища в щелях. Грубо очерченный свод был усеян летучими мышами. Многие из них, растерянные, с тонким писком оторвались от своих насестов и принялись кружиться, судорожно взмахивая беззвучными крыльями.

Затем пошли внушающие опасения галереи, а в конце пещеры в расселины стал просачиваться мутный свет.

Путешественник вошел в одну из расселин, которая скоро стала слишком узкой. Когда он направил внутрь свет фонаря, пред ним открылось волнующее зрелище. В конце расселины, в отдалении сбоку, располагались два отверстия с обломанными краями, одно – с наклоном чуть вправо, другое – влево, которые позволяли видеть новые пещеры. Они, должно быть, открывались на западной стене утеса, которую Гютри еще не осматривал. Сюда пробивался смутный свет, на фоне которого электрические лучи чертили лиловатые конусы. В правой пещере три льва и две львицы вскочили, испуганные необычным светом. Львята лежали в темном углу. Дикая поэзия была в этих странно связанных семьях диких зверей. Самцы ничуть не уступали вымершим львам Атласских гор, а самки заставляли вспомнить о светлошерстых тигрицах.

«Как прекрасна жизнь!» – подумал Гютри.

Он засмеялся. Эти страшные звери были в его власти. Два-три выстрела из слоновьего ружья – и цари зверей вступили бы в вечную ночь. В нем воспрянула душа древних охотников. Гютри вскинул свое ружье на плечо. Но его взяло раздумье, вмешалась осторожность, потом его вдруг охватила сильная дрожь: обернувшись, он увидел вторую пещеру, с еще более страшными обитателями. Ни в одном из обширных американских зверинцев Сидней не видел львов, сродни тем, что замерли здесь в полутьме. Казалось, они явились из глубины доисторических времен, эти гиганты, подобные тигрольву, или felti spelaea шелльских раскопок.

Молния сверкнула по красному граниту. Все львы испустили согласный рев. Гютри слушал их, задыхаясь от восторга. Он прицелился еще раз, но, уступая какому-то невыразимому чувству, покачал головой и стал отступать. «Лагерь здесь разбить не удастся!» – подумал он.

Очутившись снаружи, он быстро направился к Кураму и другому негру, шагавшим по направлению к скалам, и сделал знак не ходить дальше. Они остановились, дожидаясь гиганта, который спешил, так как с минуты на минуту львы могли выйти из своего логова. Рев зверей замирал. Обладая неважным чутьем и ленивым умом, они, вероятно, продолжали еще пребывать словно бы в гипнозе перед щелью, в которую только что брызнули лучи таинственного света.

Вдруг рев рассек пространство, и появились лев с львицей. Это были не те громадные хищники, которых он видел во второй пещере, но все же их размеры поразили Курама. В их царственных позах сквозила беспечность. Еще не наступил час, в который эти властелины царства животных демонстрируют свою страшную силу. Будучи крупнее, чем тигр, вне ночной тьмы лев как бы увядает. Для войны, так же как и для любви, ему требуется бледное мерцание звезд, черный хрусталь ночей.

Лев ступал рядом с львицей, которая шла крадучись, чуть ли не ползком. Сидней зарядил ружье и щелкнул затвором. В магазине было шесть зарядов.

Новый рев прорезал пространство, и лев-великан в свою очередь вынырнул из тени скал.

– Черт возьми! – выругался Гютри. – Мы играем со смертью.

Первый лев устремился к нему, и в шесть прыжков был уже на полпути от янки, второй оставался неподвижным, во власти звериных грез, не стряхнув еще с себя покрова пещерных теней.

Теперь о бегстве нечего было и думать. Сидней повернулся к зверю и выстрелил одновременно с Курамом и его товарищем. Пуля слоновьего ружья задела череп льва и взорвалась в двухстах шагах; пули негров не причинили зверю никакого вреда.

Три громадных прыжка – и рыжее тело льва, как скала, грохнулось на то самое место, где стоял человек, но тот отскочил в сторону, и когти и зубы льва ударились об острое лезвие охотничьего ножа. Слоновье ружье грохнуло вторично – и невпопад, так как прыжки зверя и человека не давали возможности прицелиться… Одного из них ждал вечный мрак.

Негры взяли опять на прицел, но Гютри оказался перед самым зверем, и они боялись выстрелить, не доверяя своей ловкости.

Чтоб напугать льва, Гютри испустил дикий крик; лев ответил ревом. Две силы столкнулись. Лев стал на задние лапы, выпустив когти, раскрыв пасть, откуда торчали гранитные клыки… Но у человека было оружие: он нагнулся и по самую рукоятку воткнул длинный охотничий нож в грудь зверя.

Однако тот не упал; взмахнул лапой и всадил когти в бок янки, стараясь ухватить громадной пастью его голову. Сидней понял, что охотничий нож не задел сердца льва, и кулаком левой руки ударил его по ноздрям, заставив льва поднять морду.

Тогда человек, вытащив оружие, вторично нанес удар, не имея возможности прицелиться из ружья.

Задыхаясь и хрипя, два гиганта – человек и хищник – с остервенением набросились друг на друга. Поверженным оказался зверь…

В глазах у Гютри потемнело. В последнем напряжении сил он ударился головой о скалу и почти потерял сознание. А львица была от него в каких-нибудь трех прыжках, и за ней следовал черный лев. Сидней понял всю опасность своего положения и напрягся для смертельной борьбы, но прежде чем он овладел бы своими мышцами, звери растерзали бы его…

В этот критический момент появился сэр Джордж, в одно время с Филиппом, показавшимся на вершине холма.

Оба прицелились и одновременно выстрелили в львицу. Едва прозвучали выстрелы, животное завертелось и рухнуло с дважды пробитым черепом. Падая, львица ударилась о черного льва, который, остановившись, стал обнюхивать издыхающего зверя. Но прозвучали новые выстрелы, и черный лев в свою очередь распростился с лесом, степью и опьяняющими ночами.

Сбежались все. Негры выли от радости, Гютри приосанился, задрав подбородок, гордый осознанием собственной силы. Опасность миновала. Лев-великан исчез за скалами; страх, лишенный какой бы то ни было формы, заставил прочих хищников отступить.

– Еще немного и мне привелось бы узнать, что делается на том свете, – сказал Гютри, слегка побледневший, с нескрываемой радостью пожимая руки сэра Джорджа и Филиппа. – Таких стрелков, как вы, немного найдется, хотя бы и в Капштадте.

– Ну нам решительно не следует больше разбредаться поодиночке, – сказал Гертон, прибежавший вместе с Мюриэль.

– Господин правду говорит, – подтвердил Курам. – И не следует забывать о Коренастых… Курам заметил следы; Курам не удивится, если они расставят ловушку.

Глава VII. Тайное преследование

Жизнь умело заживляла раны гориллы, над которыми прежде поработала смерть. В глубине помертвевших орбит, под жесткими дугами бровей глаза вновь начинали всматриваться в мир. Горечь и недоверие упорно держались в душе животного. Он видел себя пленником каких-то подозрительных существ, чуть ли не себе подобных. По временам его лоб странно морщился: в голове мелькали образы забытых пейзажей, силуэты подруг… При приближении людей он ощетинивался, инстинктивно уклоняясь от смертельной опасности, которой можно ожидать от всякого существа.

Но присутствие одного человеческого существа ничуть его не тяготило – при появлении Гертона лесной житель поднимал свою тяжелую голову, и в зрачках его вспыхивал огонек. Он миролюбиво смотрел на это бледное лицо, на светлые волосы, на эти руки, утишавшие его боль и кормившие его. Несмотря на постоянные вспышки страха и недоверия, жесты Айронкестля от повторения становились привычными, и эта спасительная привычка внушала в его присутствии чувство безопасности. Горилла верила ему, и каждый жест этого человека действовал на животное успокоительно. Оно знало, что на свете жил кто-то, от кого оно ежедневно получало пищу, источник жизни. Постоянно возобновляясь, эти впечатления становились глубже, сознательнее. Между несходными духовными мирами происходило смутное взаимодействие.

Вскоре каждый приход Айронкестля стал восприниматься с радостью. В его присутствии животное, чувствуя себя в безопасности, подпускало к себе и других. Но как только приятное существо удалялось, горилла начинала ворчать…

Коренастых приручить оказалось невозможно. Необузданная вражда светилась в глубине их зрачков. Их непроницаемые лица или оставались странно неподвижными, или в них, как молния, сверкало убийственное отвращение. Они принимали уход и пищу без тени благодарности. Их недоверие сказывалось в бесконечных обнюхиваниях и ощупываниях, которым они подвергали всякую приносимую им пищу. Одна только Мюриэль, казалось, не возбуждала их ненависти. Они смотрели на нее неотрывно, и по временам какое-то загадочное выражение искривляло их отвисшие губы.

Чувствовалось, что они постоянно настороже. Глаза их впитывали в себя все образы, слух улавливал малейшее колебание.

После приключения со львами их бдительность еще более усилилась. Однажды утром Курам сказал:

– Их племя очень близко. Оно с ними говорит.

– Разве ты слышал голоса? – спросил Айронкестль.

– Нет, господин, не голоса, а знаки – на траве, на земле, на листьях и на воде…

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, господин, потому что пучки травы были срезаны в определенной последовательности или же сплетены; потому что на земле проведены борозды, потому что листья подняты или сорваны так, как не делают животные, а на воде плавают искусно соединенные друг с другом ветки. Я все вижу, господин!

– А ты не знаешь, что это значит?

– Нет, господин! Я не знаю их знаков, но они думают только о том, как бы сделать нам зло. И те, кого мы взяли, становятся опасными для нас. Нужно их убить или пытать.

– Зачем их пытать?

– Чтобы они раскрыли свои тайны.

Айронкестль и его товарищи слушали с изумлением.

– Но что они могут сделать?

– Они могут помочь расставить для нас ловушки.

– Нужно только лучше следить за ними и связать их.

– Не знаю, господин. Даже связанные они сумеют помочь своим.

– А если их пытать, они заговорят?

– Может быть, и заговорят… Один из них явно не так отважен, как другие. Почему не попробовать? – простодушно спросил Курам. – А потом убьем их всех.

Белые господа ничего не ответили, сознавая огромную разницу двух мировоззрений.

– Следует прислушиваться к мнению Курама, – задумчиво вымолвил Айронкестль, когда их проводник замолчал и удалился прочь. – Это очень смышленый в своем роде человек.

– Несомненно! – процедил Гютри. – Но что же нам делать? Он посоветовал нам, в сущности, сделать единственно разумный выбор: пытать, а затем убить.

– О, вы не сделаете этого, Гютри! – с ужасом воскликнула Мюриэль.

– Нет, я этого не сделаю, но это следовало бы сделать хотя бы только ради вас, Мюриэль. Это дьявольские мерзавцы, готовые на всякое злодеяние, всего лишь преступный сброд, и вы можете быть уверены, что они-то не замедлили бы изжарить и скушать нас.

– Напрасная трата слов! Убивать их мы не станем, пытать тоже, – вмешался Айронкестль. – Кроме того, они и не смогли бы нам ничего рассказать… Как бы мы их поняли?

– Курам, возможно, понимает.

– Нет, он может только угадывать. А этого недостаточно.

– Вы правы, – сказал Филипп. – Мы их не убьем. Но что же с ними делать? Оставлять их здесь опасно.

– Ответ содержится в вашем же вопросе. Освободить их, что ли?

– А нельзя ли, соединив нашу хитрость с плутнями негров, перехитрить их?

Айронкестль поднял брови и пристально посмотрел на Филиппа.

– Если говорят земля и вода, трава и листья, разве нельзя исказить эти знаки?

– Об этом я и сам подумывал, – сказал Айронкестль. – Вероятно, это можно бы сделать. Притом ничего не стоит завязывать дикарям глаза во время перехода, или же обертывать тряпками голову. Ночью их можно держать в палатке.

– Хорошо бы еще заткнуть им глотку и уши.

– Им будет очень тяжело! – вздохнула Мюриэль.

– Это ненадолго. Курам утверждает, что они не покидают своего леса дальше чем на день пути. Ведь этот лес не бесконечен.

– Позовем Курама, – сказал сэр Джордж.

Курам молча выслушал план белых.

– Хорошо! – ответил он. – Курам будет зорко смотреть, и его товарищи тоже. Но хитрость Коренастых неисчерпаема. И всегда нужно опасаться побега. Вот что я только что нашел.

Он показал пучок фиговых листьев, связанных стебельками травы; у некоторых были оторваны края, другие продырявлены с поразительной симметрией.

– Один из пленников уронил этот знак у кустарника. И это явно неспроста. Почему бы их просто не убить? – вздыхал Курам, горестно вскидывая руки к лицу.

Надзор усилился. Весь день пленных держали с закрытыми лицами. Ночью в их палатке ставили стражу, а выпуская погулять, спутывали ноги. Но, невзирая на все предосторожности, они оставались предметом постоянного беспокойства.

Сквозь маску бесстрастия Айронкестль, Филипп и Мюриэль стали улавливать мелькавшее в глазах коварство, в легком содрогании рта или ресниц читать их ненависть и их упования. Когда дикарей лишили возможности шпионить в продолжение целого дня, они явно озлобились. Позы выражали скрытую угрозу, а самый несдержанный из них бормотал какие-то слова, в которых легко было угадать ругательства…

Но затем, казалось, они покорились своей участи. При свете костров, на биваке, они сидели неподвижно, погруженные в тайные думы.

– Ну, – спросил однажды вечером Филипп Курама, – они все еще говорят со своими?

– Говорят, – серьезно ответил Курам. – Они слушают и отвечают.

– Но каким образом?

– Они узнают все что можно в вое шакалов, леопардов, гиен, в крике ворон. А отвечают посредством земли.

– Но разве вы не стираете их знаков?

– Стираем, господин, но не все, так как мы не все знаем. Коренастые хитрее нас!

Была очаровательная ночь. Легкий ветерок дул с земли к озеру. Костры пылали ярким пламенем. Из чащи леса доносился ропот тайной, скрытой во тьме жизни. Филипп смотрел на созвездие Южного Креста, трепетно отражающееся в воде… На минуту рядом с ним очутилась Мюриэль. Окутанная красным светом и голубым сумраком, она скользнула, как видение. Филипп сладостно и по временам мучительно вдыхал ее присутствие; она пробуждала в нем все, что только может быть таинственного в сердце мужчины. Вскоре ночь стала такой волшебной, что Филипп почувствовал, что никогда ее не забудет.

– Нет ничего менее похожего на ночь в Турине, – сказал он. – И однако, эта ночь напоминает мне именно одну такую туринскую ночь, ночь на берегу Лауры, у замка Шамбор. Только та была, можно сказать, успокаивающая, а эта страшная.

– Почему страшная? – спросила Мюриэль.

– Здесь все ночи страшные. В этом – мрачное обаяние природы.

– Правда! – прошептала молодая девушка, содрогнувшись при воспоминании о кольцах пифона. – Но я думаю, мы еще пожалеем об этих ночах.

– Глубоко пожалеем! Здесь пред нами раскрылась новая жизнь! И какая могучая!

– Мы видели Начало, о котором говорит Библия.

Он склонил голову, зная, что ни одним словом нельзя оскорбить верований Мюриэль, впитанных ею от поколений веровавших женщин и мужчин. Как и Гертон, она жила двумя разными жизнями: в одной заключалась ее вера, никогда не затрагиваемая разумом, в другой – свершался земной жребий, и здесь она думала свободно, применяясь к обстоятельствам.

– А кроме того, – с некоторой робостью продолжал он, – здесь разлила свой пленительный ореол ваша красота. А большей сладости и быть не может! С вами, Мюриэль, мы всегда оставались в том мире, где господствуют люди… с вами наши палатки – человеческие жилища, наши вечерние огни – домашний очаг. Вы – символ самого прекрасного и радостного в человеке! Вы – наша лучшая надежда и предмет нежнейшей нашей заботы.

Она слушала его с любопытством и трепетным вниманием, чувствуя себя любимой. Но хотя сердце ее было смущено, девушка еще не знала, предпочла ли бы она Филиппа всем другим мужчинам, и потому осторожно выбирала слова.

– Не нужно преувеличивать, – сказала она. – Не такое уж я сокровище… И чаще всего я не утешение, а обуза.

– Я не преувеличиваю, Мюриэль. Даже если б вы не были столь прекрасной, и тогда было бы несравненной милостью видеть ваше личико в грубом мужском обществе так далеко от нашей светлой родины!

– Ну для одного вечера обо мне сказано довольно много, – прошептала она. – Лучше взгляните, как очаровательно дрожат звезды на ряби озера.

Она стала напевать:

– Я вижу себя маленькой девочкой, сидящей у озера, вечером, в родной стране, и кто-то около меня напевает эту песенку…

Вдруг она остановилась, обернулась, и оба увидели пробирающегося ползком мимо костров и бросившегося в озеро Коренастого.

– Это один из наших пленников! – воскликнул Филипп.

Курам, два негра и сэр Джордж уже бежали вдогонку. Они остановились, устремив глаза на водную равнину. Там копошились пресмыкающиеся, гады, рыбы, но ни одной человеческой фигуры не было видно.

– Лодки, скорее! – приказал Гертон.

В одну минуту разборные лодки были готовы, и два отряда, одетые в свои доспехи, двинулись по озеру. Но все поиски были напрасны: пленник или скрылся, или утонул.

Было непонятно, каким путем Коренастый бежал, так как он был связан, и палатка с пленными бдительно охранялась двумя часовыми.

– Видите, господин! – сказал Курам по возвращении лодок.

– Вижу, – печально ответил Айронкестль, – что ты был прав: этот Коренастый оказался хитрее нас.

– Не только он, господин. Его освободило их племя.

– Племя? – насмешливо воскликнул Гютри.

– Племя, господин. Оно доставило орудие, чтоб разрезать веревки… и, может быть, жгучую воду.

– Что это за жгучая вода? – спросил с тревогой Гертон.

– Это вода, которая выходит из земли, господин. Она жжет траву, деревья, шерсть и кожу. Если Коренастые налили этой воды в углубление какого-нибудь камня, она могла помочь пленному.

– Посмотрим!

Но пол палатки не обнаружил никаких следов какого-либо едкого вещества.

– Курам любит рассказывать басни! – проворчал Гютри.

– Если бы, – сказал сэр Джордж, – вот здесь обрывок веревки, явно обгорелый.

– Нет! – отрицательно покачал головой Гертон, продолжавший осматривать кусок веревки. – Это сожжено не огнем.

– Тогда почему же они так медлили воспользоваться этой проклятой жидкостью?

– Потому что жгучую воду нелегко достать, господин, – ответил Курам, слышавший вопрос. – Можно идти целые недели и даже месяцы – и не встретить ее.

– Напрасно мы не взяли с собой собак, – заметил Филипп.

– Тогда нужно было бы ждать, пока их доставят с Антильских островов или из Вера-Крус, а у нас не было времени.

– Выдрессируем шакалов, – полушутя-полусерьезно предложил Гютри.

– Я предпочел бы довериться горилле, – возразил Айронкестль. – Коренастых она прямо-таки не переваривает.

– Это правда, господин, – вмешался Курам. – Бессловесный человек – враг Коренастых.

– А ты считаешь, что его можно выдрессировать?

– Тебе можно, господин, но только одному тебе!

Гертон принялся за дрессировку гориллы. В первые дни, казалось, ни одна мысль не способна была пробить этот гранитный череп. Когда гориллу сводили с Коренастыми, ее охватывало сильное возбуждение, от которого она вся дрожала; расширившиеся зеленоватые глаза метали молнии и выражали свирепую ярость. Но несколько дней спустя что-то как бы вспыхнуло в сознании животного подобно внезапно распускающемуся тропическому цветку. А еще некоторое время спустя животное, казалось, окончательно поняло, что оно должно следить за пленными.

Оно садилось на корточки перед их палаткой, тщательно принюхивалось, осматривалось кругом. И вот однажды Курам подошел к сидящему у огня Гертону и сказал:

– Господин, бессловесный человек почуял Коренастых. Они близко.

– Все на местах?

– Да, господин. Но нападения нечего бояться.

– Так чего же еще?

– Не знаю. Нужно следить за припасами, за пленными и за землей.

– За землей? Почему?

– Коренастые знают пещеры, вырытые их предками.

Гертон понял, что хотел сказать негр, и, погрузившись в свои мысли, направился к горилле. Та была страшно возбуждена, прислушивалась и принюхивалась, шерсть на макушке ее черепа вздымалась.

– Ну как дела, Сильвиус?

Гертон приласкал животное. Сильвиус ответил неопределенным движением, намеком на ласку, и глухо зарычал.

– Ступай, Сильвиус!

Животное направилось к западному концу лагеря. Здесь его возбуждение достигло высшей степени и, присев на корточки, оно принялось рыть землю.

– Вы видите, господин, – сказал подошедший Курам. – Коренастые в земле.

– Так значит, наш лагерь расположен над пещерой?

– Да, господин.

Гертон оставался в нерешительности и тревоге. Курам лег, приложив ухо к земле.

– Они там! – сказал он.

Ворчание Сильвиуса, казалось, подтверждало эти слова.

Крик ужаса вдруг прорезал тьму. Кричала женщина, и этот крик заставил затрепетать Гертона.

– Это Мюриэль! – воскликнул он.

Он бросился к палатке молодой девушки… Карауливший ее черный страж неподвижно лежал на земле. Гертон поднял полотняный занавес, закрывавший вход, и направил внутрь свет электрического фонарика.

Мюриэль не было.

Глава VIII. Мюриэль во тьме

По центру палаточного пространства виднелось овальное отверстие, в которое могли пройти двое мужчин. Рядом лежала глыба зеленого порфира.

Гертон бросился туда, призывая на помощь. Неправильные ступени уходили во тьму. Айронкестль стал спускаться, не ожидая подмоги. Дойдя до последней ступени, он увидел подземный коридор, но саженей через двенадцать дорога оказалась загражденной грудой земли и булыжника.

Прибежали Филипп, Сидней и сэр Джордж.

– Проклятье! – воскликнул Гютри, охваченный дикой яростью.

– Нужно договориться, как действовать! – заметил сэр Джордж.

Голова у Филиппа шла кругом, сердце его било тревогу. Все принялись ощупывать землю в надежде найти выход.

– Курам, – приказал сэр Джордж, – вели принести лопаты и заступы.

К Гютри после минутной растерянности вернулись его разум и хладнокровие.

– И мой бурав! – добавил он.

Готовясь к отъезду, он предусмотрел, что им может встретиться каменная или деревянная преграда, которую понадобится преодолеть. В сопровождении Дика и Патрика он отправился за снарядом. Это была хитроумная машина, смотря по обстоятельствам способная действовать механически или ручным способом. При сравнительной легкости для ее переноса достаточно было двух человек.

Десять минут спустя машина была на месте. Сидней наполнил резервуар, пустил ее, и проход был проложен в пятьдесят раз быстрее, чем это сделали бы заступы и лопаты.

Айронкестль первым устремился в освобожденный коридор. Путь освещался электрическими лампами, но никакого следа Мюриэль и Коренастых не было видно. Скоро пришлось нагибаться, затем стенки коридора так сблизились, что стало невозможно идти вдвоем.

– Я пойду вперед! – объявил решительным, почти повелительным тоном Гютри… – Нет, дядя, нет! – добавил он, оттаскивая упиравшегося Гертона. – Моя сила будет нам лучшей защитой. Я легче, чем кто другой, преодолею все препятствия и восторжествую над тем, кто осмелится вступить с нами в бой!

– Но, – возражал Гертон, – коридор может оказаться слишком узким для тебя.

– Тогда я лягу, и вы пройдете по мне.

Гютри спорил, продвигаясь вперед. Логика вещей действительно требовала, чтоб он шел первым, тем более что только он да сэр Джордж и Патрик успели надеть непроницаемые для стрел костюмы.

Коридор не становился уже, хотя нагибаться приходилось все сильнее, – казалось, еще немного – и пришлось бы пробираться ползком. Но своды неожиданно стали выше, проход расширился, и сэр Джордж издал хриплое восклицание: он нашел платок, принадлежавший Мюриэль.

Гертон взял цветную тряпицу и прижал к губам.

– По крайней мере, теперь мы уверены, что она проходила здесь! – заметил Гютри.

Слабый свет стал проникать в подземный коридор, и вскоре показалось озеро, освещенное луной.

В продолжение нескольких минут все стояли, устремив взгляд на воду, в которой трепетно мерцали созвездия Сириуса, Ориона, Девы и Южного Креста. Шакалы завывали в саванне, громадные лягушки вопили так, точно мычали буйволы…

– Ничего! – прошептал сэр Джордж.

На озере виднелось три островка, покрытых деревьями. Они-то и приковали внимание путешественников.

– Должно быть, они переправили ее туда! – жалобно воскликнул Гертон.

По его щекам текли крупные слезы. Обычно бесстрастное, лицо его перекосилось от боли; он рыдал:

– Я сделал непростительную ошибку… и тысячу раз заслужил пытки и смерть…

Отчаяние Филиппа было не меньше отчаяния несчастного отца. Безграничный ужас окутал его душу, а чувство бессилия еще более усугубляло его тоску.

Гютри со сверкающими фосфорическим блеском глазами грозил кулаками в направлении островов.

– Мы ничего не можем сделать! – властно сказал сэр Джордж. – Продолжая бесполезно рисковать жизнью, мы лишь утратим шансы к ее спасению.

Он осмотрел берег. Это был почти отвесный утес. Нечего и думать о том, чтоб вскарабкаться на него: почти наверняка можно было нарваться на Коренастых, и в один миг они уложили бы всех, на ком не было защитных одежд. Здесь, под отвесной скалой, у открытого до самых островов озера, нельзя было подкрасться к врагу неожиданно.

– Что же нам делать? – печально спросил Гертон.

Скорбя, он почувствовал потребность передать руководство более спокойному лидеру.

– Можно сделать только одно: вернуться к стоянке тем же путем, как пришли… Потом снарядить лодки и исследовать острова.