Американская фантастика

Зеркала надежд и тревоги

Научная фантастика в США — явление серьезное, и ее влияние на общественное мнение исключительно велико. Книги — полторы тысячи названий ежегодно, десятки фильмов, реклама и многомиллионный сувенирный бизнес. Компьютерные игры на всех континентах и компьютерные программы, располагающие обширнейшим банком информации. Видеокассеты, диски, космический и выставочный дизайн. Не случайно курсы научной фантастики читаются во всех высших учебных заведениях и колледжах. Есть даже специальные учебники, предназначенные для университетов и школ. Кроме того — и это, очевидно, главное, — фантастика сумела завоевать признание как уникальный инструмент разведки будущего, причем в самых разнообразных сферах. Зачастую именно на нее опираются в своих футурологических прогнозах ученые и политологи. Особенно в таких традиционных областях, как освоение космоса или новые виды энергии.

Не удивительно, что фантастика, совершенно затмив обанкротившуюся футурологию, по точности прогнозов стала и стратегическим оружием тотальной пропаганды. Кстати, первыми это поняли и со всей трезвостью оценили научные эксперты «Лукас-фильм», тесно связанные с могущественными электронными корпорациями. Название квазифантастической киносказки «Звездные войны» стало синонимом пресловутой «Стратегической оборонной инициативы».

Куприн писал, что Конан Дойль, заполнивший весь земной шар детективными рассказами, все-таки умещается вместе со своим Шерлоком Холмсом, как в футляр, в небольшое гениальное произведение Эдгара По «Убийство на улице Морг».

Примерно так же можно было сказать и о научной фантастике до Уэллса. Научно-фантастическая новелла, созданная По, долгое время оставалась непревзойденным эталоном.

Однако же по странной иронии судьбы творцом американской фантастики считается не По, а Хьюго Гернсбек, создавший в 1911 году роман «„Ральф“ 124СА41+». Лет двадцать назад эта вещь была издана у нас. Советский читатель мог познакомиться с тем миром 2660 года, который рисовался в 1911 году Гернсбеку. Смешно теперь читать о летающем среди небоскребов злодее, похищающем невест, и о «невероятных» достижениях науки, которые выглядят сейчас предельно наивными. Художественный уровень романа ниже всякой критики. Только то, что сам Гернсбек много сделал для развития американской фантастики, спасло его произведение от полного забвения.

Французская фантастика восходит к Жюлю Верну, английская — к Уэллсу, американская же почему-то к Гернсбеку. А ведь и Жюля Верна можно «уместить в футляр» антарктического путешествия Гордона Пима. Он сам писал, что «Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфалля» вдохновило его написать «Пять недель на воздушном шаре». Уэллсовский «Остров доктора Моро» обнаруживает влияние По, «Кольцо Тота» Конан Дойля прямо навеяно этим трагическим гением.

Но даже если бы не было По, у современной американской фантастики были более достойные «отцы», чем Гернсбек. Эдвард Хейл в рассказе «Кирпичная Луна» писал об искусственном спутнике, Джон Эстор в «Путешествии к другим мирам» — о высадке на Юпитере и Сатурне, о переделке климата земли 2000 года, об антигравитации. Этот выпущенный в 1894 году роман отвечает всем канонам научной фантастики.

А разве «Янки при дворе короля Артура» Марка Твена не фантастика? В наши дни Джон Бойнтон Пристли написал прелестную повесть «31 июня» почти на сюжет этого романа.

Подлинным фантастом был и Амброз Бирс, создавший «Настоящее чудовище», «Случай на мосту через Совиный ручей» — остроумные и едкие политические гротески. Здесь и релятивизм мышления, и относительность времени человеческой жизни, и робот, играющий в шахматы, который убивает своего создателя.

Наконец, «Железная пята», «Алая чума», «Враг всего мира», «Тень и блеск», «Смирительная рубашка» Джека Лондона — все это шедевры фантастики. Изумительный рассказ «Красное божество», которым Лондон как бы раздвинул традиционные темы фантастики до горизонтов совершенно необъятных, вернул ей терпкий аромат экзотических лесов, напряжение борьбы, тоску и горечь поражения — все то, чего не знала она после Эдгара По.

Даже Эдгар Берроуз больше подходит для роли родоначальника, чем Гернсбек. По крайней мере он получил мировую известность своим романом «Тарзан среди обезьян» и «тарзаньим» циклом из 23 книг. Собственно, он и явился зачинателем той самой литературы космоковбоев, или, как ее называют, «космической оперы», полной чудовищ, атомных пистолетов, межпланетных пиратств, блондинок в скафандрах, краж кислородных запасов и так далее, которой переполнен англо-американский фантастический рынок. Ее антуража не избежали и многие талантливые писатели, такие, как, скажем, Азимов. Тот самый, кто еще на заре эры компьютеров сформулировал ставшие хрестоматийными три закона робототехники. Напомню первый из них: «Робот не должен причинять вред человеческому существу или своим бездействием допускать, чтобы ему вредили».

Прекраснодушные мечты о технотронной эпохе всеобщего благоденствия! В каком вопиющем противоречии пребывают они с идеей витающего в космосе электронного мозга, выискивающего подходящее место, чтобы взорваться с максимальным человекоубойным эффектом.

Фантастика чужда абсурду. Она не утрирует действительность. Подобно линзе, фокусирующей солнечные лучи, она лишь собирает воедино реалии своего века — краеугольные элементы мира.

Промышленные революции, как и революции социальные, не возникают мгновенно. Они подготавливаются всем ходом исторического развития. Наступление новой атомной эры чуткие нервы художника ощутили задолго до того, как это стало ясно даже самим ученым. Пожалуй, ни в какой другой области не проявилось столь полно присущее научной фантастике свойство улавливать тревоги и ожидания общества, как в атомной проблеме.

Летом сорок четвертого года в редакцию журнала научной фантастики «Эстаундинг сайенс фикшн» («Удивительная научная фантастика»), который издавал знаменитый Джон Кемпбелл, нанесли визит агенты ФБР. Они не скрывали своего крайнего беспокойства по поводу только что опубликованного рассказа малоизвестного в то время фантаста К. Картмилла. Речь шла не более не менее как о разглашении сведений высочайшей категории секретности, затрагивающих суть «Манхэттенского проекта». Картмилл ухитрился «выболтать» самые страшные тайны, причем такие, о которых еще не могли знать до конца даже самые лучшие умы Лос-Аламоса. В своем рассказе он раскрыл возможный (фантасту он представлялся уже вполне реальным) тротиловый эквивалент, силу ударной волны, радиус теплового и радиационного поражения. Короче говоря, все факторы атомного взрыва.

«К описываемому моменту, — так и ложатся сюда слова Лесли Гровса, хоть атомный генерал произнес их по иному поводу, — мы были уверены, что сможем испытать „Толстяка“ — бомбу взрывного типа — примерно в середине июля. Планирование операции по испытанию „Толстяка“, получившей кодовое название „Троица“, началось весной 1944 года, после того как мы с Оппенгеймером решили, что с точки зрения проверки сложной теории взрывной бомбы, правильности ее конструкции, изготовления и сборки, в общем ее действенности, такое испытание весьма целесообразно».

Ученые особенно любят и ценят фантастику. И взрыв, произведенный рассказом Картмилла «Крайняя черта», или, если дословно, «Линия смерти», в тиши секретных лабораторий был воистину подобен атомному. Ярости секретной службы, во всяком случае, не было предела. Напрасно издатель лепетал насчет веяния времени и характерной для фантастов привычки забегать вперед. Факт чудовищного нарушения атомного моратория представлялся бесспорным, хотя ни сам Кемпбелл, ни агенты ФБР не догадывались, что «пророчество» Картмилла сбудется уже через месяцы.

Строжайшее расследование, однако, показало, что писатель не имел ни малейшего касательства к проекту, который возглавляли доктор Оппенгеймер и генерал Гровс. В своих прогнозах он пользовался лишь открытыми научными сообщениями довоенных времен. Представил доказательства собственного «алиби» и сам Кемпбелл. Он не только показал агентам рассказ Хайнлайна «Неудовлетворительное решение», датированный еще сорок первым годом и повествующий об атомной войне и послевоенной гонке вооружений (!), но и сослался на «Освобожденный мир» Уэллса. Этот роман, вышедший в 1914 году, уже никак нельзя было заподозрить в причастности к «Манхэттенскому проекту». В год начала первой мировой войны прославленный фантаст писал о войне атомной, о тотальном истреблении сотен тысяч людей и разрушении городов. Это был в полном смысле слова роман-предупреждение, заглянувший в будущее на целых три десятилетия.

«Дело» против Кемпбелла и Картмилла, таким образом, не состоялось, хотя опасения, что даже такая, казалось бы, невинная публикация, как научно-фантастический рассказ, может о многом поведать противной стороне, остались. К счастью, физиков третьего рейха, застрявших на самых начальных ступенях «уранового проекта» (это вскоре выяснила специальная разведывательная миссия «Алсос»), фантастика не интересовала. К тому же журнал «Удивительная научная фантастика», кроме действительно «поразительных» эмоций, едва ли мог им что-нибудь дать. Не было уже в мире силы, способной спасти гитлеризм от заслуженной кары.

Как выразился Гровс, «к описываемому моменту» наша победоносная армия громила захватчиков на территориях сопредельных стран, освобождала народы Европы от нацистской чумы.

Зловещий отсвет атомного взрыва лег сначала на физиков, потом на ученых вообще. Событие это позволило Сноу в одной из своих речей сказать: «Весь остальной мир напуган как их достижениями — научными открытиями и изобретениями, — так и возможными последствиями их открытий. В результате люди начинают страшиться самих ученых, почитая их существенно отличными от всех остальных людей».

Бездна непонимания, молчание моря стоит между Барнхаузом и генералом Баркером (рассказ «Эффект Барнхауза» К. Воннегута), между полковником Уиндермиром и Хорном («Вот именно…» Ф. Пола). Два полюса, две цивилизации. Их постоянное противоборство рождает в обществе скепсис и пустоту. Все становится здесь опасным, даже эликсир бессмертия («Что случилось с капралом Куку?» Дж. Керша). Он в лучшем случае бесполезен, неприятен своей назойливой соблазнительностью. Настолько далеко зашел процесс отчуждения и нелюбопытства, настолько сильно недоверие к выдумкам «яйцеголовых».

Вот истоки и последствия недоверчивого отношения к науке и ученым. История давно сказала свое веское слово по поводу событий, связанных с атомной бомбой. Те, кто, как это принято говорить на Западе, первыми нажали атомную кнопку, стремились опередить Гитлера. Они же — речь в основном идет о таких ученых, как Эйнштейн и Сциллард, — сделали все, что было в человеческих силах, чтобы не допустить бомбардировки японских городов. Это общеизвестно. Колючую проволоку придумали, чтобы защитить посевы от диких животных, динамит был создан для ускорения земляных работ, синтезированные в Германии фосфорорганические вещества предназначались для вредителей сельского хозяйства. Попав в руки вермахта, они были засекречены и стали основой для производства табуна и зарина. Это тоже общеизвестно. С другой стороны, теплотехники фирмы «Топф и сыновья» спроектировали специальные печи для Освенцима, химики из «ИГ фарбениндустри» изготовили «циклон Б», а гонимый распространяющимся по Европе фашизмом эмигрант по фамилии Теллер, который, как и Сциллард, принимал участие в «Манхэттенском проекте», стал впоследствии печально известен как «отец водородной бомбы» и оголтелый милитарист.

Очевидно, ученые мало чем отличаются от других людей. Они, во всяком случае, не хуже их. Право, нет никаких оснований доверять ученым больше или меньше, чем, скажем, юристам, которые становятся министрами, сенаторами и конгрессменами. Вот и получается, что на самом деле в основе столь распространенного на Западе недоверия к науке лежит недоверие к обществу. Об этом блестяще свидетельствует Шерред в своей великолепной «Попытке». Здесь действительно до конца соблюден принцип гомеостаза. Новое ворвалось в жизнь, пришло с ней в столкновение и, достигнув равновесия, утвердилось. Такова, во всяком случае, схема кибернетической игры. Математика с трудом описывает явления скрытые. Она обходит и то, что на время изолировано, как бы исключено из обращения. Новый элемент в том, что такой мир уже обречен. Он неизбежно взорвется. Если в обществе начинают говорить: «Нечего нам копаться в старой грязи…», «Подобные вещи лучше всего простить и забыть…», «Ничего подобного никогда не происходило, а если происходило, то напоминающие — все равно отпетые лгуны и клеветники», значит, оно начинает бороться не за будущее, а за свое, очевидно, не совсем блистательное прошлое. Такая борьба ведет к неизбежному проигрышу именно завтрашнего дня, то есть к полному поражению. Мир Шерреда не принял гениальное изобретение, способное восстановить любую историческую истину, ибо вообще не хотел никакой истины. «На психологию слишком долго воздействовало извращение истины». Это звучит как афоризм.

Рассказ как бы окутан дымкой второго, не написанного, но продуманного автором плана. Поэтому трудно отказаться от впечатления, что победа реакционных сил той Америки, о которой пишет Шерред, только временная. Однажды произнесенное слово истины не исчезает, но тлеет подспудно, сжигая все рогатки и препоны, пока не вспыхнет всеочистительным пламенем.

Однако сегодня у творцов нового, провозвестников истины лишь одна альтернатива: либо смерть, либо бегство. Бежит от лап Пентагона профессор Барнхауз, бежит и доктор Хорн. Оба рассказа совершенно идентичны по фабуле. И в том и в другом случае новый элемент мира вместо блага грозит обернуться страшным злом для всего человечества, и в том и в другом случае творец вынужден бежать, спасая себя и свое открытие. Особенно знаменательно то, что и Барнхауз и Хорн не просто бегут, а вступают на путь активной борьбы, сопротивления. В этом рассказы тесно смыкаются с «Попыткой».

Научная фантастика — это не только литература, но и открытый полигон испытания моральных проблем. Полигон, на котором могут присутствовать сотни миллионов зачастую очень далеких от науки людей. Отсюда особая ответственность, с которой подходят такие ученые, как Сциллард или Винер, к литературе.

Мне выпало счастье встретиться с Норбертом Винером. И когда я читал его рассказ «Голова», то мысленно видел всепонимающие, чудовищно увеличенные круглыми многодиоптрийными очками его глаза…

Вот врач, насильно приведенный гангстерами, обрил череп бандюги, погубившего его семью, выпилил кусок кости, обнажил мозг…

Мне казалось, что это рассказывает сам Винер, что он тот самый хирург, который дал когда-то знаменитую клятву Гиппократа и думает теперь над вековым гамлетовским вопросом. И с волнением ждал я, как решит его великий творец кибернетики, мудрый и очень добрый человек. Может быть, и для самого Винера это было своего рода внутренним монологом. Необходимо быть добрыми, но нельзя быть добренькими. После Освенцима и Биркенау, после Хиросимы. Едва ли принципы демократии требуют равной свободы и для фашистов, чьи партии колониями ядовитых грибов взрастают в уютных теплицах «благополучных» стран, и для маньяков, одержимых манией убийства. Если человек сам отделяет себя от людей стеной ненависти, он теряет право быть человеком.

Неуловимые движения скальпеля, и перерезана незаметная нить. Бандюга будет жить. Внешне не произойдет никаких изменений. Но… обычно он хорошо продумывал свои дерзкие операции, а вот теперь план разработки почему-то примитивен, и огонь полицейских автоматов уничтожает всю шайку.

И я рад, что Винер именно так разрешил гамлетовскую проблему. Впрочем, иного я и не ожидал от него. В своей автобиографической книге он писал:

«Между экспериментальным взрывом в Лос-Аламосе и решением использовать атомную бомбу в военных целях прошло так мало времени, что никто не имел возможности как следует подумать. Сомнения ученых, знавших о смертоносном действии бомбы, больше других и лучше других представляющих себе разрушительную силу будущих бомб, попросту не были приняты во внимание, а предложение пригласить японские власти на испытание атомной бомбы встретило категорический отказ.

За всем этим угадывалась рука человека-машины, стремления которого ограничены желанием видеть, что механизм пущен в ход. Больше того, сама идея войны, которую можно вести, нажимая кнопки, — страшное искушение для всех, кто верит в силу своей технической изобретательности и питает глубокое недоверие к человеку. Я встречал таких людей и хорошо знаю, что за моторчик стучит у них в груди. Война и нескладный мир, наступивший вслед за ней, вынесли их на поверхность, и во многих отношениях это было несчастьем для нас всех.

Примерно такие и многие другие мысли проносились у меня в голове в день Хиросимы».[1]

К сходному эмоциональному итогу приходим мы и после чтения великолепного рассказа Джеймса Макконнелла «Теория обучения». С аналитической беспощадностью и внешней бесстрастностью Макконнелл предпринимает исследование проблемы, которая и не нова, и вроде бы не очень важна, и, уж во всяком случае, не вызывает у большинства людей особенно сильных эмоций. Действительно, сколько на протяжении веков говорилось о наших «младших братьях», «четвероногих друзьях» и т. п. И всякий раз звучали призывы одуматься, снизойти, прислушаться… Тщетные потуги. Даже дельфиний промысел не везде прекращен.

Но вот человек сам оказывается в положении подопытного животного и с горечью, юмором, болью, отчаянием, наконец, вынужден регистрировать каждый этап унизительных и абсурдных испытаний. Он стал подопытным животным для внеземного психолога. Причем создалась парадоксальная ситуация. Испытатель проводит свою жертву через все круги экспериментального ада (точно те же, через которые жертва проводила в свое время лабораторных крыс): коробку Скиннера, Т-образный лабиринт, прыжковый стенд.

«Нет, наверное, это все-таки ад, и приговор Лорда Верховного Палача гласил: „Пусть кара будет достойна преступления!“»

И подопытному совершенно ясна психология испытателя (еще бы, это почти зеркальное отражение!), который с тупой настойчивостью ставит эксперимент за экспериментом, не давая себе труда задуматься. Он целиком во власти догмы: животные — homo sapiens для ученых его планеты животное — не наделены сознанием. А подопытный бьется о железные стенки дурацких ловушек, которые по самой природе своей не позволяют ему проявить интеллект. Любое отклонение от статистического распределения расценивается либо как сложный инстинкт, либо как патология. В последнем случае следует закономерный вывод. Главный экспериментатор межгалактической космолаборатории ПСИХО-145 возвращает «подопытный образец в исходную колонию» (обратно на Землю), которую предлагает уничтожить. Разве не так поступают в том случае, когда заболевают животные в исследуемом ареале? Разница только в масштабах!

Макконнелл взял старую проблему. Он произвел «только» простую инверсию, прибег к доказательству от противного. Испытанный научный прием, который вдруг озарил обыденность неземным беспощадным светом.

«Наша техника — это мы сами, — не устает напоминать Брэдбери. — Техника, вернее, то, как мы пользуемся ею, есть воплощение нашей фантазии. Если фантазия добра, будет хороша и порожденная ею техника. Уэллс, например, был убежден, что изобретение атомной бомбы знаменует конец человечества. Однако мы живы. Появление бомбы было как голос свыше, сказавший нам: „Подумайте, подсчитайте все хорошенько и найдите способ жить в мире и согласии друг с другом“. Этот голос мы теперь ясно слышим».[2]

Нет, Брэдбери не отрешенный от реальности сказочник, как его пытались изобразить иные, не прекраснодушный мечтатель, но мыслитель, наделенный редким аналитическим даром провидец. Таким, собственно, и надлежит быть фантасту, исследующему на скрещении прошлого и настоящего наиболее острые проблемы сегодняшнего дня.

Брэдбери и здесь не оставил места для кривотолков.

«Научная фантастика — это не наука о будущем, она связана лишь с настоящим. Но то, чем занимаются фантасты сегодня, способно изменить будущее».

Грани магического кристалла, в котором за спектральной расцветкой возникает синтетический облик.

Себя самого, вполне серьезно, но со свойственной ему мягкой иронией Брэдбери нарек волшебником.

«Пожалуй, прежде всего я занимаюсь волшебством. Словно фокусник, я манипулирую наукой и техникой и заставляю поверить в невозможное».

Так кто же он, этот удивительный человек, сотканный из мнимых противоречий, в ком причудливо смешалась кровь вещих друидов, романтических трубадуров, отважных викингов и грубоватых пионеров, устремившихся осваивать Новый Свет? Не в генетическом, разумеется, смысле, но в нравственном, возвышенно-поэтическом… Впрочем, быть может, и в генетическом тоже, ибо, как говаривал автор «Мастера и Маргариты», причудливо тасуется колода. Кто знает, искры каких древних костров ожили и засверкали в сердце поэта — создателя миров. Для меня Брэдбери прежде всего великий мастер, творец миров, навечно влюбленный в недостижимые звезды. Скорее теург, чем манипулирующий блескучими научно-техническими штуковинами цирковой маг. Волшебник звезд…

Он одухотворяет космос, пробуждает живое языческое начало природы. Планеты и те сбиваются с вековечных орбит от веселого хмеля его зеленоватого вина, сваренного из одуванчика — цветка Солнца. И все преображается, обретает непривычный, иногда пугающий лик. На дне заброшенного колодца, как символ праведной мести, пробуждается дух марсиан. Истребительный ветер — первозданная, осознавшая самое себя стихия выдувает из каменных стен дерзкого человека, выдувает вон душу из ребер его. Последний на земле динозавр, разбуженный штормовым тифоном, в безысходной тоске о себе подобных льнет к каменной башне одинокого маяка… Как осязаемо веет астральным хмелем, как грозно дыхание затаившейся жизни. «Золотое яблоко солнца» и зеленый росток, ожививший планету.

«Если тебе дадут линованную бумагу — пиши поперек». Эти слова принадлежат Хуану Хименесу. Рэй Брэдбери взял их эпиграфом к повести «451° по Фаренгейту». К Брэдбери меньше всего применимо определение «научный фантаст». Как когда-то для Гофмана тайные советники, занимающиеся алхимическими опытами в темных башнях, и ужасные волшебники-спектроскописты были олицетворением чернокнижного зла, так для Брэдбери «технотронная» бездуховность стала абстрактным символом, тупо и беспощадно противостоящим человеку и природе. Суперурбанизация, бешеные скорости, сладкий яд, днем и ночью льющийся с телеэкранов, транквилизаторы и галлюциногены — вот та страшная стена, которая навеки разлучила человека и с природой, и с самим собой. Газоны и парки среди стальных и стеклянных громад небоскребов, «родственники», говорящие с вами со всех четырех стен комнаты, космические пейзажи, мелькающие на экранах неподвижно стоящей где-то в огороде ракеты. Действительность подменяется механическим эрзацем. Чувства, привязанности… Все меркнет, претерпевает жесточайшую инфляцию. Это один план брэдбериевской фантастики, один, может быть доминантный, мотив его поэтики. Но он откликается сложной аранжировкой инструментов. Распад общества, отчуждение отцов и детей, угроза тотальной термоядерной войны, гибель цивилизации…

Однако Брэдбери слишком зорок, чтобы видеть корень всех зол в технике, порожденной «недоброй» фантазией. Она для него лишь олицетворение той отравы, которую днем и ночью готовят «люди осени». Именно они — Норберт Винер называл их людьми с моторчиками вместо сердца — объявили чтение книг государственным преступлением, одинокую прогулку по ночному городу — крамолой, улыбку Моны Лизы — угрозой общественному спокойствию. Они пускают по следу механических псов, готовых вонзить в беглеца ядовитую иглу, они превратили пожарных в поджигателей, они несут гибель всему человеческому роду. Фантазия писателя — не игра мрачного и изнуренного ума. «Люди осени» бродят по дорогам его страны, носятся по ночам в открытых «кадиллаках», и яростный ветер врывается в прорези ку-клукс-клановских балахонов. Одни называют Брэдбери «надеждой и славой Америки», другие бросают в его почтовый ящик угрожающие анонимки. Дом писателя подвергался нападению фашистских громил.

Брэдбери опубликовал несколько фантастических сборников, утопический роман и удивительную поэтическую повесть о детстве «Вино из одуванчиков». Первая его книга — «Черный карнавал» — не принесла ему особого успеха. Зато вторая — «Марсианские хроники» — стала бестселлером. Она переведена на многие языки, ее по праву считают шедевром фантастической литературы.

«Отдельные, слабо связанные между собой новеллы повествуют об этапах освоения человеком Марса». Так часто пишут в издательских аннотациях. Это и верно, и не верно. Хроники глухо перекликаются между собой, порой противоречат друг другу, Марс Брэдбери не таков, каким выглядит он в свете современной науки. Он то обитаем, то безнадежно мертв, по знаменитым его каналам либо журчит живительная вода, либо сухо скрипит горючий песок. Брэдбери совершенно не интересуют данные, как говорили в прошлом веке, «индуктивных наук». Его Марс — не столько ближайшая к нам планета Солнечной системы, сколько глубоко символический испытательный полигон. Все, что волнует писателя на Земле, он переносит на Марс, в идеальные, свободные от всяких осложняющих помех условия. Он подвергает исследованию человеческую нетерпимость и человеческое упорство, ненависть и самопожертвование, благородство и тупость. И в зависимости от поставленной задачи он меняет не только марсианские декорации, но и свои беллетристические средства. Блистательный изобразительный диапазон! От прозрачно-радостной, как первый, просвечивающий в утреннем солнце клейкий листочек, хроники «Зеленое утро» до жуткой и беспощадной «Третьей экспедиции».

«Научная фантастика, — сказал как-то Брэдбери, — удивительный молот, я намерен и впредь использовать его в меру надобности, ударяя им по некоторым головам, которые никак не хотят оставить в покое себе подобных».

Сто лет назад эти «головы» затравили и обрекли на голодную смерть величайшего поэта Америки Эдгара Аллана По — основателя научной фантастики. И Брэдбери обрушивает свой молот на их достославных потомков, которые — такова логика истории — ничему не научились.

Таков Брэдбери — поэт, тонкий созерцатель и мудрый философ, знаток потаенных струн человеческой души. Трагедия и грусть, как сплетенные в ручье водяные струи, пронизывают все его творчество. Но никогда не вливаются они в темные стоячие омуты безнадежного отчаяния. Брэдбери не просто верит в светлое будущее людей, он живет ради этого будущего. «Фантастика воздействует на детей, — как-то заметил Брэдбери. — Став взрослыми, они проникаются стремлением изменить мир… Когда мне было десять лет, я узнал Марс по книгам Эдгара Райтса, Берроуза и Джона Картера. Когда мне было пятнадцать лет, я прочитал у Уэллса о полетах в космос. Я решил: когда вырасту, буду участвовать в создании такого мира.»

И, словно в перекличке поколений, творцу фантастических миров вторит один из космических первопроходцев, дважды Герой Советского Союза Георгий Гречко:

«Меня и многих моих коллег в космос позвала фантастика. Без этой литературы мы, возможно, тоже стали бы инженерами. Но к созданию космической техники мы не обратились бы. Не возникло бы такого охваченного общим устремлением коллектива».

«Десятилетие, в котором начались космические полеты, — писал влиятельный западногерманский журнал „Шпигель“, — и впервые человеку было пересажено чужое сердце; десятилетие, когда был разгадан механизм человеческой наследственности и создана армия электронно-вычислительных рабов, все же не было таким уж золотым, если к его концу самая могущественная индустриальная страна земного шара сотрясается до основания от волнений и насилия; миллионы юношей и девушек участвуют в акциях протеста или пытаются „забыться“ в снах, навеваемых гашишем и марихуаной».

Весьма симптоматичное признание. Оно подводит своеобразный итог несбывшимся надеждам и крикливым предсказаниям лжепровозвестников грядущей эры технотронного просперити. В отличие от промышленных переворотов прошлого нынешняя научно-техническая революция предстала в неразрывном единстве с коренными социальными преобразованиями, круто изменившими облик нашего мира. Наивные чаяния, что научно-технический прогресс, подобно чудодейственному компасу, проведет старый добрый корабль капитализма через все рифы и мели, развеялись. Успехи программы «Аполло» не отразились на войне в Индокитае, синтез первого гена не снял проблему бедности, электронные вычислительные машины третьего поколения не уберегли валютную систему капиталистического мира от потрясений. Одним словом, победы науки и торжество техники не излечили социальные язвы. Скорее напротив — еще сильнее растравили их. На фоне блистательных побед человеческого разума яснее и обнаженнее предстали противоречия между трудом и капиталом. Недаром журналист Р. Винтер назвал свою нашумевшую книгу о современной американской действительности «Кошмары Америки».

Именно эти кошмары средь бела дня, именно эти трагические коллизии повседневности заставили многих западных футурологов пересмотреть свои прогнозы, отбросить ставшие традиционными представления о «неограниченном прогрессе», «научно-техническом чуде» и даже о «безбрежной свободе личности».

Так, американский футуролог Герман Кан приходит к выводу, что инфраструктура высокоорганизованного общества 2000 года приведет к роковым переменам. В частности, они выразятся в том, что личная свобода будет ограничена все более жесткими рамками. Благо прогресс техники дает правительству для этого весьма широкие возможности. Ведь уже сейчас электроника практически свела на нет частную жизнь. «Радиомаслина» в коктейле, «стрелка-передатчик», бесшумно впившаяся в оконную раму, ЭВМ, подслушивающие телефонные разговоры, — все это уже давно перестало быть атрибутом антиутопий. Страх, страх разлит в обществе — в один голос говорят нам романы, киноленты и телепередачи, как бы перефразируя апокалипсическое название картины Эдварда Мунка «Крик, крик разлит в природе».

В самом деле, если еще каких-нибудь десять лет назад мессии постиндустриализма слагали панегирик научному прогрессу, то теперь им чудится в машинном гуле цоканье копыт Коня бледа[3]. Что провидят они в грядущем? Прежде всего, технологический конвейер, с которого «сходят» младенцы, чьи гены несут искусственно запрограммированную информацию: пол, характер, внешность, интеллектуальный уровень. С одной ленты в руки счастливых (?) родителей (?) поступают будущие «сверхлюди», призванные управлять, возглавлять, пролагать пути, с другой — «недочеловеки», способные лишь к решению «ограниченных» задач. И это, увы, не фантастика, не пересказ модного экзерсиса в жанре «романа-предупреждения». Так пишет в своей книге «Шок будущего» известный социолог Э. Тоффлер. Любопытно, что в отличие от троянской Кассандры некоторые футурологи приветствуют грядущий ужас. Они не жалеют красок, расписывая неизбежное сращение человека с машиной. И какое сращение! Рисующиеся их воображению «киборги» лишь в принципе напоминают симбиоз машины и мозга, о котором писали Станислав Лем и Артур Кларк. Подавляющему большинству «недочеловеков» с конвейера младенцев уготовлена незавидная участь стать слепыми, легко заменяемыми придатками постиндустриальной сверхкибернетики.

Смутные кошмары, которые лишь мерещились Брэдбери в 60-х годах, обернулись реальностью 70-х. Пожарные-поджигатели, ставшие символом присущего капитализму отчуждения, уже плохо вписывались в реально подступающий мир сплошной кибернетизации. К тому же призрак надвигающейся военно-промышленной олигархии и несвободы стал приобретать все более конкретные и осязаемые черты. Поэтому и появилась «Система» — страшная технократическая организация, механическую бесчеловечность которой показали нам такие разные писатели, как Гарри Гаррисон или Курт Воннегут.

Так творилось предвидимое будущее социологии и фантастики. Два его лика. Буржуазные социологи воспевали технотронный тоталитаризм и вуалировали при этом неразрешимые в рамках капиталистических отношений социальные противоречия, а прогрессивные литераторы, бескомпромиссно отрицая социологические «модели», искали выхода из кризисных ситуаций и часто запутывались в этих поисках. Тем не менее американским фантастам удалось создать некий совокупный мир, и они показали, какие страшные всходы могут дать зерна реальной сегодняшней угрозы.

Лучшую научную фантастику, по словам Брэдбери, душат в конечном счете те, кто чем-то недоволен в современном мире и выражает свое недовольство немедленно и яростно.

Американский публицист Олвин Тоффлер, обобщая прогнозы некоторых ученых, пишет: «Мы сможем выращивать детей со зрением или слухом гораздо выше нормы, с необычной способностью к различению запахов, повышенной мускульной силой или музыкальным талантом. Мы сможем создавать сексуальных суператлетов, девушек с макси-бюстом, с большим или меньшим количеством грудей…» Ему вторит писатель Уильям Тенн: «Стили человеческого тела, подобно стилям одежды, будут входить в моду и выходить из моды вместе со своими творцами, которые… уподобятся портным».

Эти «смелые» прогнозы социолога и научного фантаста вытекают не только из реальных достижений генной инженерии, но и из того совокупного фона, к которому подготовила общественное мнение научная фантастика.

В принципе люди последней четверти двадцатого века готовы и не к таким чудесам. Герою фантастики подвластно все: время, пространство, живая и неживая природа. Он может усилием мысли двигать предметы и проникать в тайны чужого сознания или вообще перенести собственную индивидуальность в постороннее тело. Выбор брачного партнера объективно и безошибочно совершит за него электронный прибор. Но если он влюблен в себя, как Нарцисс, то ничего не стоит размножить собственную персону в любом числе абсолютно идентичных копий. Более того, его можно «издать» в виде целого биологического клона, учитывающего все богатства полового диморфизма. Такое умножение личности и сознания абсолютно необходимо, чтобы поспеть всюду. Даже вечности не хватит, чтобы побывать во всех эпохах, посетить далекие миры и перепробовать все человеческие занятия. Тем более что это не потребует особых затрат энергии. Временной экран раздвинет стены жилища, а новой профессией можно овладеть во сне. Ничего не стоит также обзавестись настоящим живым бронтозавром, птеродактилем, диплодоком. Ведь доступно все, абсолютно все! Даже житие во встречном времени — можно пятиться навстречу прошедшей молодости как угодно долго и далеко, прокручивая в обратном порядке картины прожитого. А если наскучит, можно неощутимой тенью просочиться сквозь толщу земли и раскаленные недра солнца. Посмотреть, как там, внутри…

Когда же надоест и настоящее, и будущее, и полеты в пространствах, отчего бы не поэкспериментировать. Не просто углубиться в прошлое, но изменить его. По своему капризу отменить грядущее или же зачеркнуть любую историческую эпоху. Я лишь перечисляю ходячие сюжеты фантастики. Впрочем, возможны и варианты: упразднить любовь, красоту, убить человеческое в человеке («Феномен исчезновения» А. Бестера). Герой его романа «Уничтоженный человек» бросает весьма примечательную сентенцию: «Скажи, какая тебе нужна канава, и ты получишь ее. Золотую… бриллиантовую? Может быть, от Земли до Марса? Пожалуйста. Или ты хочешь, чтобы я превратил в сточную канаву всю Солнечную систему? Сделаем. Пустяк! Захочешь, я Галактику в помойку превращу… Хочешь взглянуть на бога? Вот он перед тобой». И это не пустое бахвальство. Это откровение «от капитала», победная песня взбесившегося буржуа.

Но странное это всемогущество порабощенных.

Только одного не может гарантировать фирма «Совокупное будущее американской НФ» — счастья. И потому остается от всего этого всемогущества горький осадок тоски и протеста.

Очередная война за «Американскую мечту» благополучно покончила с поэтами, поэзией, искусством вообще («Феномен исчезновения»). Уход от борьбы, бегство, как это всегда бывает в истории, никого не спасают («Как хорошо в вашем обществе…» Р. Силверберга).

Всегда и везде за успех приходилось расплачиваться самым дорогим. «Шагреневая кожа» не ведает снисхождений. Она неумолима и бескомпромиссна, как мойра. «Кое-что задаром», саркастически иронизирует Роберт Шекли, лучше, чем совсем ничего — ведь даром ничто не дается: ни жалкие блага мирские, ни информация — самый прибыльный товар нашего века («Информафия» П. Дж. Уайла).

Впрочем, порой плата за вторжение в жесткий каркас причинно-следственных связей представляется воистину непомерной.

Милый, добрый, но слабоумный Чарли Гордон (Д. Киз «Цветы для Элджернона»), словно наглотавшись уэллсовского волшебного ускорителя, совершает головокружительный полет в гениальность, а затем, не удержавшись в зените, соскальзывает в изначальную мглу. Воистину жестокая игра, ставка в которой больше чем жизнь.

Невольно вспоминаются волшебные строки Фета:

Не жизни жаль с томительным дыханьем,

Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет, и плачет уходя.

Фантастика — литература глобальных проблем, системного мышления. Прежнее благоговение перед разумом, будь то человеческий или машинный, давно уступило место холодному анализу, приправленному ощутимой дозой сарказма. Не избежал подобной переоценки ценностей и Айзек Азимов, создатель супермозга «Мультивак» и расы андроидов. В рассказе «Чувство силы» эта прелюбопытнейшая тенденция достигает ярко выраженного пика. Элементарная арифметика, которую вновь «открывает» для себя общество сплошной компьютеризации, становится некой символической точкой, превращающей геометрическую окружность в замкнутый, а значит, и порочный круг.

Если задуматься над тем, что сегодняшние первоклашки с мини-калькуляторами в ранцах практически освобождены от зазубривания таблицы умножения, то можно прийти к весьма неоднозначному выводу, идущему значительно дальше камерных рамок рассказа. Он явно затронул струну, способную пробудить необычайно глубокий общественный резонанс, намного более значимый, чем это прямо следует из контекста.

Любопытно отметить, что «Уровень шума» Р. Джоунса выступает как своеобразная антитеза модели Азимова. Причем общая для обоих рассказов гуманистическая и антивоенная направленность лишь облегчает сравнение, как бы приводя логические фигуры к единой точке отсчета. Если в первом случае затерянный в дебрях сверхсекретной базы математик открывает напрочь забытое старое, то героям Джоунса, тоже собранным за колючей проволокой пентагоновской фирмы, предстоит открыть не только абсолютно новое, но и идущее вразрез с известными законами природы. Причем — и это, пожалуй наиболее интересно — открытие может состояться лишь при условии, что именно эти законы, эти запреты, эти математические табу будут предварительно опровергнуты. Пусть даже ценой хитроумной инсценировки, обмана. Мозговая атака, достигающая цели путем взлома охранных запоров здравого смысла. Ложь во спасение, обман в качестве антитезы. И это не единичный прием. Для предельного обострения ситуации, для подрыва краеугольных камней очевидности в ход идет и хитроумный трюк с подменой инопланетного гостя, вернее — с его имитацией («Скальпель Оккама» Т. Старджона).

Не удивительно, что известный футуролог Роберт Юнг в разработке прогнозов отдает пальму первенства не логическому мышлению и, уж конечно, не скрупулезному анализу имеющихся фактов, а творческому воображению. «Оно характеризует эпоху, — отмечает он в работе „Роль воображения в исследовании будущего“, — и очень часто выводит ум за пределы противоречий, которые… представлялись неразрешимыми».

Блестящим примером подобной игры ума, свободной, наполненной изящными парадоксами, может служить широко известная повесть Гарри Гаррисона «Фантастическая сага». В ней писатель бросает вызов не только закону причинности, на что со времен «Машины времени» так или иначе покушался всякий уважающий себя фантаст, но и самой фантастике как методу исследования эпохи.

Герои «Фантастической саги» не только вламываются в прошлое с присущей Голливуду бесцеремонностью, но и безалаберно перекраивают его на свой лад, что, разумеется, оказывает свое влияние на все последующее течение событий. Поскольку таких прыжков совершается много, причем перемещения в далекое вчера сопряжены со столь же нахрапистыми возвратами в настоящее время и визитами в самое близкое завтра, возникает невообразимая сумятица, карнавальная суматоха, вобравшая в себя весь блеск и всю нелепость истории. При этом писатель даже в малом не отступает от логического анализа и скрупулезно тянет нити мировых линий, сплетая сложнейший клубок.

Алгебра дисгармонии, логика абсурда, хронология анахронизмов. Оказывается, научная фантастика способна и на такое. Причудливые петли в четырехмерном континууме пространства-времени соединяют несопоставимые исторические пласты. Как очень верно заметил по этому поводу тонкий знаток фантастики Е. Брандис, «…голливудская киноэкспедиция, отправившись в эпоху викингов, инсценирует, или, лучше сказать, воспроизводит по имеющимся историческим данным, открытие древними скандинавами Америки, и это подстроенное событие в дальнейшем отражается в сагах».[4]

Осип Мандельштам словно провидел нечто подобное:

И не одно сокровище, быть может,

Минуя внуков, к правнукам уйдет.

И снова скальд чужую песню сложит

И как свою ее произнесет.

В центре научной фантастики всегда стоит человек, его могучий Разум, посредством которого мироздание осознало само себя.

Природе понадобились миллиарды лет, чтобы создать мыслящее существо, нарекшее себя «homo sapiens», или «человек разумный». Для полного уничтожения, возможно, единственного во Вселенной очага разума сегодня достаточно нескольких десятков минут.

Ядерное оружие, средства его доставки, а также искусственный мозг, без которого невозможно даже представить себе космические полеты, — все это впервые появилось на страницах научной фантастики. Как, впрочем, и спутники-убийцы, и лунные базы, и сама идея пресловутой «звездной войны».

Вот почему первостепенная обязанность всех авторов научно-фантастических книг, кино- и телефильмов заключается в том, чтобы всеми доступными способами донести до сознания многомиллионной аудитории простую мысль о неизбежном поражении землян в самоубийственной междоусобице. И сделать это нужно уже сегодня, сейчас, чтобы сберечь величайшую ценность — завтрашний день человечества.

Есть веские основания полагать, что эту мысль разделяют и представленные здесь авторы американской научной фантастики. Одних я знаю как заинтересованный читатель, с другими постоянно встречаюсь на конгрессах международных писательских организаций, наконец, со многими меня связывают узы многолетней дружбы. Впрочем, лучше всего может сказать о человеке созданное им произведение. Нет более строгого и неподкупного зеркала.

Еремей Парнов

Загрузка...